Дженнифер Е. Смит

Непотопляемая Грета Джеймс

Посвящается Сьюзан Кэмил, которая верила в эту книгу задолго до того, как я написала первое слово.

Мы на пути к крушению.

Дж. М. Барри «Мальчики, потерпевшие крушение у острова Блэк-Лэйк»

Jennifer E. Smith The Unsinkable Greta James

Copyright © 2022 by Jennifer E. Smith Inc.

Перевод с английского О. Солнцевой

В коллаже на обложке использованы иллюстрации: © Anatolii Frolov, vkulieva / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru; © creativica_xeravin / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© О. Солнцева, перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Об авторе

Дженнифер Е. Смит – американская писательница, автор бестселлеров The New York Times. Популярность ей принесли работы «Статистическая вероятность любви с первого взгляда» и «Здравствуй, прощай и всё, что было в промежутке», которые были адаптированы для кино. Она получила степень магистра писательского мастерства в Сент-Эндрюсском университете в Шотландии, а ее книги переведены на тридцать три языка.

До

Глава 1

Грета стоит у окна отеля в Западном Голливуде, когда ее брат звонит ей в третий раз за день. На другой стороне улицы установлен билборд с изображением скользящей по бирюзовой воде изящной белой яхты, рекламирующий новый сорт пива, и благодаря чему-то такому в нем – наверное, чувству неприкаянности – ей проще сказать нет в наконец-то поднесенный к уху телефон.

– Да ладно тебе, – уговаривает ее Эшер, – это же всего на неделю.

– Целую неделю на лодке.

– На корабле, – поправляет он.

– Сейчас мне это нужно меньше всего, – говорит Грета, отворачиваясь от окна, свет за которым романтичен и розов.

Она только что вернулась с фотосъемки для обложки ее второго альбома, его выпуск состоится в июле. Грета с радостью отодвинула бы релиз на более позднее время, но, судя по всему, выбора у нее нет. Ее уже пригласили в Лос-Анджелес, где она проведет три дня в помещении бывшего склада в окружении камер со вспышками и хмурых боссов студии в костюмах и кроссовках, а также со стремлением не облажаться на лицах.

Последний раз она выступала два месяца тому назад, тогда со смерти матери не прошло и недели, и, находясь на сцене, чувствовала себя так, будто распадается на куски, но все продолжало идти своим чередом, хотя она почти не принимала участия в текущих делах.

На столе стоит тарелка с шоколадом и запиской отельного менеджера: «Мы счастливы, что вы с нами». И Грета думает о своей маме, которой больше нет и чье отсутствие так невероятно бесповоротно, что сердце у нее сжимается.

– А почему бы не поехать тебе? – предлагает она Эшеру, пытаясь представить, как будет проводить время с папой на лодке.

Круиз по Аляске – это идея ее матери. Она говорила только о нем почти год до самого марта, когда в голове у нее порвалась артерия и время, казалось, остановилось.

Теперь до круиза остался всего месяц. И ее папа все еще планирует поехать в него.

– Мы не можем отпустить его одного, – игнорирует ее вопрос Эшер. – Он затоскует.

– Он будет не один, – отвечает Грета, входя в ванную комнату, – с ним поедут Фостеры и Блумы. Они позаботятся о нем.

Она смотрит на свое отражение в зеркале, на ее лице все еще макияж для фотосъемки: красные губы, белая кожа, зеленые, подведенные угольным карандашом глаза. Темные волосы, обычно необузданные, прилизаны и укрощены. Она кладет телефон на край раковины, переключает его на громкую связь, затем открывает кран и начинает убирать с лица косметику.

– Он окажется пятым колесом, – настаивает Эшер, его голос разносится по ванной комнате, – а это угнетает. Кто-то из нас должен поехать с ним.

– Верно, – говорит Грета, – ты.

– Я не могу.

Грета выпрямляется. Ее кожа стала розовой, и теперь Грета больше похожа на себя, а это всегда приятно. Она берет полотенце и хлопает им себя по лицу.

– Дело в том, – объясняет она, снова беря телефон и возвращаясь в комнату, где плюхается на кровать, – что ты его любимчик.

– Грета, – на этот раз нетерпеливо возражает он, – сама знаешь, что я не могу никуда поехать.

И она, конечно же, знает это. У Эшера жена и три девочки, которым нет еще и пяти лет. У него работа с девяти до пяти, начальник отдела кадров и определенное число выходных, которые он обычно берет, когда дети болеют. Он уже много лет не летал самолетом. Грета же за прошедшую неделю делала это три раза.

Она вздыхает:

– И когда нужно ехать?

– В конце мая – начале июня.

– Пятого я должна быть на Губернаторском балу, – радуется она, что у нее есть законный предлог для отказа, неважно, как сильно она боится этого бала. Но ее ответ не обескураживает Эшера.

– Тебе везет, – говорит он, – все заканчивается четвертого.

– Ты же понимаешь, что это не просто очередной концерт, а очень важное событие.

– Важнее, чем папа?

– Это нечестно.

– Я не то чтобы призываю тебя сделать выбор. Но ты окажешься в Нью-Йорке как раз вовремя. А я слышал, что Аляска в это время года прекрасна. Может, там еще немного холодно, но папа копил деньги…

– Эшер?

– Да?

– Не думаю, что я в состоянии сделать это.

– Конечно в состоянии. Ты любишь воду. Помнишь, как мы плавали на каноэ?

– Ты знаешь, о чем я.

Он ненадолго замолкает, а потом говорит:

– Это же ради него, сама понимаешь.

И эти его слова наконец убеждают ее.

Суббота

Глава 2

Грета стоит в обширной тени огромного теплохода и удивляется, что такая махина способна плавать. Это управляемый с помощью руля отель, положенный набок небоскреб, монолит, дикий зверь. И ее неожиданный дом на предстоящие восемь дней.

Название судна написано на его широком белом боку: «Спасение» – и это единственное, из-за чего ей в данный момент хочется рассмеяться.

Вокруг нее сотни людей с навороченными камерами на груди, и все стремятся поскорее оказаться на борту и пуститься в аляскинское приключение. Слева большой город Ванкувер исчезает в серебристом сейчас, но грозящем дождем небе. Грета однажды выступала здесь, но ее впечатления от города, как и от многих других мест, где она побывала, ограничивались музыкальной тусовкой.

– У него одиннадцать палуб, – говорит папа, подходя к ней с планом теплохода в руке. На нем слишком тонкая ветровка и бейсболка, подаренная ему при открытии счета в банке. Со дня смерти его жены и матери Греты прошло три месяца, и впервые в жизни он выглядит на все свои семьдесят лет. – И восемь ресторанов. В четырех из них шведские столы.

Будь мама здесь, она непременно сказала бы: «Вау! Обязательно побываю во всех». Она сжала бы его руку и с сияющей улыбкой окинула бы взглядом все одиннадцать палуб.

Но Хелен здесь нет. Здесь только Грета, до сих пор неспособная поверить в то, что Эшеру удалось втянуть ее в это предприятие.

– Клево, – отзывается она, пытаясь изобразить энтузиазм, но ее усилия пропадают втуне, потому что папа бросает на нее отсутствующий взгляд и возвращается к плану.

Предполагалось, что это будет праздник, путешествие в честь сороковой годовщины свадьбы; они планировали отправиться в него почти что год, а копили деньги еще того дольше. На последнее Рождество – с тех пор прошло пять месяцев – Хелен подарила Конраду календарь с фотографиями ледников, а он ей – новую флисовую куртку взамен старой, пообтрепавшейся и вытершейся после многих лет работы в саду. Они купили один на двоих бинокль, тяжесть которого основательно ощущается на шее, и каждый раз, когда в газетах появлялась статья об Аляске, Хелен вырезала ее, клала в конверт, наклеивала марку и отправляла – действительно отправляла по почте! – Грете с пометкой «Обрати внимание», словно она тоже поедет с ними.

Эта новая куртка – голубая и невероятно мягкая – лежит теперь в сумке Греты, которую только что занесли на борт. Ее мать так ни разу и не надела ее – берегла для путешествия.

Теплоход дает гудок, и очередь на посадку продвигается вперед. Позади Греты еще четверо взрослых – даже в свои тридцать шесть она не может не думать о них именно так – уже строят планы, спорят о том, куда пойдут в первый вечер путешествия: в казино или на мюзикл. Это давние друзья ее родителей, и у каждой из пар имеются свои причины на то, чтобы быть здесь: Фостеры недавно вышли на пенсию, а Блумам скоро исполнится по семьдесят. Но все знают, что подлинной движущей силой задуманного была Хелен, чье воодушевление по поводу путешествия было таким заразительным, что она так или иначе уговорила их принять в нем участие.

Мимо проходит стюард, и Грета видит, как он останавливается, а потом, повернув обратно, направляется к ней. Он показывает на ее гитару в футляре, которую она повесила на плечо, как только они вышли из такси.

– Хотите, чтобы я помог вам с этим, мэм? – спрашивает он, и она старается не вздрогнуть при слове «мэм». На ней короткое черное платье, кеды и очки от солнца. Волосы стянуты в небрежный пучок на макушке, а через свободную руку переброшена кожаная куртка. Она не из тех, кто привык к обращению «мэм».

– Все хорошо, – отвечает она, – я оставлю это при себе.

Ее папа хмыкает:

– Вы не сможете забрать у нее эту вещь, даже если ее владелица упадет за борт.

– И я ее в этом не виню, – говорит Дэвис Фостер, подходя к ним сзади; над лысой головой он держит карту Ванкувера, спасаясь от начинающего накрапывать дождя. – Было бы невероятно жалко потерять ее.

Грета знает Фостеров с двенадцати лет, с тех пор как они поселились по соседству. Первая черная семья в их квартале. Грета немедленно влюбилась в их младшего сына Джейсона, учившегося на два класса старше ее. Ничего особенного между ними не происходило до гораздо более позднего времени. Оба оказались в Нью-Йорке, но и тогда их отношения не стали сколько-нибудь серьезными – в основном они сходились в отсутствие постоянного партнера. Родители ничего об этом не знали, иначе, вероятно, стали бы планировать свадьбу, чего Грета и Джейсон совершенно не хотели.

Дэвис кивком показывает на футляр с гитарой.

– Держу пари, на eBay это будет стоить целое состояние, – шутит он, и его жена Мэри довольно сильно толкает его в грудь. Он, притворяясь, что ему больно, сгибается пополам. – Я же пошутил.

Мэри – женщина высокая и стройная, у нее темно-коричневая кожа и короткая стрижка, делающая ее большие глаза просто огромными. Сейчас они внимательно смотрят на Грету.

– Мы знаем, что в твоих руках она бесценна, – говорит она, и в ее взгляде читается нечто покровительственное.

Мэри и Хелен быстро подружились, и Дэвис любил шутить, что короткую дорожку через сад между их домами следовало бы назвать черной дырой, поскольку, стоило кому-то из них ступить на нее – с бутылкой вина в руке, и они оказывались потерянными для остального мира. По крайней мере, на несколько часов.

И теперь Грета почти физически ощущает, что Мэри полна решимости заботиться о ней. И это успокаивает, будто ее мама душой все еще с ними.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? – спрашивает Элеанор Блум с присущим ей легким ирландским акцентом, просияв от посетившей ее мысли. На ней дизайнерский плащ, ее длинные серебристые волосы лежат идеально, как и всегда, хотя воздух сейчас влажный. – Ты должна дать небольшой концерт в море. Это будет потрясающе – увидеть, как ты выступаешь.

– Не знаю… – тянет Грета, хотя, конечно же, она знает: не может быть и речи, чтобы она играла на круизном теплоходе. Если честно, это невозможно в принципе и в особенности теперь.

– Я видела, что в последний вечер состоится большой концерт, – гнет свое Элеанор. – В нем может принять участие кто угодно. И я уверена: все будут просто ошеломлены, если выступит профессионал.

– Все выступающие здесь – профессионалы, солнышко, – говорит ее муж Тодд, как всегда тихо и мягко. Главная страсть Тодда – птицы, и он обычно проводит выходные на болоте, высматривая белых цапель и водоплавающих птиц. Раз в год его орнитологический клуб совершает путешествие в какое-нибудь отдаленное место, которое он видит исключительно в бинокль, но на Аляске он еще не был, и справочник птиц штата все утро зажат у него под мышкой, и в нем уже много загнутых страниц. – На таких теплоходах обычно путешествуют очень интересные люди, – обращается он к Элеанор. – Комики, фокусники, бродвейские танцоры.

– Но не рок-звезды, – замечает Элеанор. – Все они в подметки не годятся Грете Джеймс.

Она произносит это так, словно Грета не стоит прямо перед ней, вежливо улыбаясь, а имеет в виду кого-то еще: Грету Джеймс – гитаристку, культовую инди-певицу и автора песен, а вовсе не Грету Джеймс – дочь Конрада и Хелен, которая научилась играть на гитаре в гараже в окружении полок с инструментами и в присутствии изгнанных из дома из-за неприятного запаха песчанок Эшера и которая опять чувствует себя ребенком, отправляясь в странное семейное путешествие, будучи неадекватной заменой самого важного члена их группы.

Грета обращает внимание на мужчину, стоящего в конце соседней очереди. Он выделяется среди пожилых пар и молодых семей. У него аккуратная борода и квадратная челюсть, и он носит очки, какие могут принадлежать как нерду, так и хипстеру, трудно сказать, что из этого верно. Он держит старомодную пишущую машинку, пристроив ее под мышкой, как футбольный мяч. Грета внимательно рассматривает его, но потом замечает, что он смотрит на ее футляр с гитарой, и им ничего не остается, как обменяться глуповатыми улыбками, после чего он исчезает в толпе.

– Просто подумай об этом, – говорит Элеанор, и Грета снова обращается к ней:

– Спасибо, но…

– Это для нее слишком мелко, – приподняв бровь, вступает в разговор папа, и его слова не кажутся ей комплиментом.

Наступает непродолжительное молчание, а потом Элеанор, пытаясь сделать вид, что не побеждена, произносит:

– Думаю, вы правы. Почему-то мне в голову пришла такая мысль.

– Ничего страшного, – качает головой Грета, – я просто… у меня не так много свободного времени, и потому…

Она замолкает, осознавая, что свободного времени у нее сейчас навалом.

Мэри смотрит на Грету с восхищением:

– Помню, как ты по вечерам играла на гитаре в гараже…

Дэвис раскатисто смеется:

– И ты, ребенок, делала это отвратительно. Но была очень упорной. Этого у тебя не отнять.

– Так оно и есть. – Элеонор снова поворачивается к Конраду: – Много ли людей, повзрослев, занимаются тем, о чем мечтали, будучи молодыми? Ты должен гордиться дочерью.

Конрад переводит взгляд на Грету, и они долго смотрят друг на друга. И наконец он кивает:

– Да, мы и гордимся.

И это двойная ложь. Он не делает этого. И никакого мы больше нет.

Глава 3

Каюта такая крошечная, что Грета, сидя на краю кровати, может дотронуться до стены. Но она не имеет ничего против этого. Последние четырнадцать лет она провела в Нью-Йорке, где пространство – роскошь, и потому преуспела в искусстве жить компактно. Большей проблемой для нее является отсутствие окон. Когда она заказывала себе место на теплоходе, там оставались только внутренние каюты. В каюте Конрада были большие стеклянные двери, выходящие на веранду, а обитель Греты больше походила на тюрьму с минимальной охраной: маленькая, в бежевых тонах и едва пригодная для проживания.

Семь ночей, думает она, всего семь ночей.

Она кладет гитару на кровать рядом с толстой черной папкой. Внутри папки расписанный по дням маршрут путешествия. Сегодня и завтра они будут плыть по морю, по Внутреннему Проходу (она понятия не имеет, внутри чего он находится), а потом посетят Джуно, Глейшер-Бэй, Хейнс, Айси-Стрейт-Пойнт, после чего проведут еще целый день в море, возвращаясь в Ванкувер.

Каждому порту захода посвящено по нескольку ламинированных страниц со списками рекомендуемых экскурсий, ресторанов, походов и достопримечательностей. Имеется здесь и весьма интересная информация о теплоходе: планы помещений и меню ресторанов, инструкции, как получить спа-процедуры, детальные описания всех клубов и баров, лекций и вечеров игр. Можно целую неделю решать, как провести неделю на теплоходе.

Грета захлопывает папку. Совсем скоро теплоход отчалит, и ей не хочется сидеть внутри него, подобно кроту, когда это произойдет. Если она действительно отправляется в круиз – а на настоящий момент, кажется, так оно и есть, – то нужно, по крайней мере, стать свидетельницей его начала. В конце-то концов, именно так поступила бы ее мама.

Снаружи несколько человек приросли к шезлонгам под низким ванкуверским небом, но большинство собрались на краю палубы и смотрят либо на город, либо на ссутулившиеся горы, нависающие над водой. Грета находит свободное место между пожилой парой и группой женщин средних лет в одинаковых розовых толстовках с надписью «В пятьдесят лет секс только начинается». Они смеются и передают друг другу фляжку.

Грета опирается об ограждение и делает глубокий вдох. Гавань пахнет морской солью и рыбой, а далеко внизу десятки крошечных фигур бешено машут отъезжающим, словно те пускаются в опасный путь, а не в восьмидневный круиз по программе «Все включено» с четырьмя шведскими столами и водной горкой.

В небе кружат птицы, а ветер тяжел от соли. Грета на минуту закрывает глаза, а когда снова открывает их, чувствует, что на нее кто-то смотрит. Она поворачивается и видит девочку не старше, наверное, двенадцати-тринадцати лет, стоящую у ограждения в нескольких футах от нее. У нее светло-коричневая кожа и черные волосы, и она взирает на Грету очень уж пристально.

– Привет, – говорит Грета, и глаза девочки расширяются, а сама она оказывается застигнутой в состоянии между восхищением и смущением. На ней розовые кеды и обтягивающие джинсы с дырками на коленях.

– Вы… Грета Джеймс? – неуверенно спрашивает она.

Грета весело приподнимает брови:

– Да.

– Так я и знала. – Девочка удивленно смеется. – Вау! Это так прикольно. И так странно. Не могу поверить, что вы плывете на этом теплоходе.

– Если честно, – отвечает Грета, – я тоже.

– Я балдею от вашего альбома. А в прошлом году в Беркли была на вашем концерте, – говорит она, и слова быстро слетают с ее губ. – Блин, вы способны порвать всех. Никогда прежде я не слышала, чтобы девушка так играла.

Эти слова вызывают у Греты улыбку. Она не ожидала, что участники круиза по Аляске и слушатели ее концертов могут пересекаться. Она выступает на больших площадках, ее песни звучат по радио, ее фанаты живут по всему миру, ее фотографии были даже на обложках нескольких музыкальных журналов. Но Грету редко узнают на улице за пределами Нью-Йорка или Лос-Анджелеса, особенно такая вот молодежь.

– А ты играешь? – спрашивает она девочку, и та энергично кивает. И в этом нет застенчивости или ложной скромности, просто подтверждение: она играет.

Грета вспоминает себя в ее возрасте, она уже была полна уверенности в себе, поскольку начала осознавать, что гитара – это гораздо больше, чем игрушка, и даже больше, чем музыкальный инструмент. Она уже знала, что это открытая дверь и благодаря ее таланту дорога за этой дверью может привести к чему-то существенному.

Первую гитару купил папа. Грете было всего восемь, инструмент предназначался Эшеру, которому было двенадцать, но даже тогда он мало интересовался чем-либо, кроме футбола. Гитара была акустической, и подержанной, и слишком уж большой – пройдет несколько лет, прежде чем она дорастет до нее. Иногда по вечерам Конрад, вернувшись с работы, стоял у открытого гаража, и в темноте был виден огонек его сигареты. Он смотрел, как Грета пытается разобрать ноты, словно головоломку. И если у нее получалось, он аплодировал, зажав сигарету в губах.

Тогда ему нравилось, что она играет. А музыка не являлась предметом спора. Каждый вечер после ужина он ставил старый альбом Билли Джоэла, и они мыли посуду, напевая под аккомпанемент крана Piano Man, и Хелен смеялась, а Эшер закатывал глаза.

Девочка трогает шелушащуюся краску на ограждении.

– Я пыталась сыграть «Песню птицы», правда, – говорит она, упоминая не слишком популярный трек из альбома Греты, и этот ребенок начинает нравиться ей еще больше.

– Это сложная вещь.

– Знаю, – соглашается девочка, – гораздо сложнее, чем «Я же говорила».

Грета улыбается. «Я же говорила» – первый сингл из ее дебютного альбома, вышедший пару лет тому назад, и на сегодняшний день самый популярный ее трек – он достиг такого уровня успеха, что его знают даже люди, никогда не слышавшие о Грете Джеймс.

– Не нравится тебе мейнстрим? – спрашивает она, и девочка важно кивает.

– Я предпочитаю более серьезные вещи.

Грета смеется:

– Это правильно.

Теплоход дает один гудок, потом два, и все на палубе замирают и переглядываются. Двигатели начинают работать, и вода бурлит от их вибрации. Где-то оживает невидимый громкоговоритель.

– Добрый день, пассажиры, – раздается чей-то слегка приглушенный голос, – это капитан Эдвард Уинсдор. Приветствую вас на борту нашего теплохода и хочу сообщить, что, прежде чем мы покинем порт, вам дадут краткую информацию о правилах безопасности. Будьте добры, возьмите спасательные жилеты и подойдите к местам сбора.

Девочка смотрит на редеющую толпу.

– Наверное, мне нужно найти моих родителей. Но так здорово, что я с вами встретилась. Может, мы еще увидимся?

Грета кивает:

– Как тебя зовут?

– Прити.

– Рада была познакомиться с тобой, Прити. Я найду тебя, когда мне захочется поговорить о наших с тобой делах, хорошо?

Лицо Прити светлеет, она машет на прощание рукой и быстро уходит.

К тому времени как Грета, взяв из каюты спасательный жилет, приходит на инструктаж, ее маленькая команда уже в сборе. Конрад хмурится при виде ее наброшенного на одно плечо жилета. Во время войны во Вьетнаме он был морским офицером, служил на патрульном катере в западной части Тихого океана и привык серьезно относиться к подобным вещам.

Вокруг нее целое ярко-оранжевое море: все надели спасательные жилеты, даже Дэвис Фостер, рост которого шесть футов семь дюймов, а плечи такие широкие, что кажется, будто на шее у него надувная детская игрушка. Грета натягивает жилет через голову и застегивает его, надеясь, что поблизости нет других ее поклонников. Ей не хотелось бы, чтобы кто-то сфотографировал ее в таком виде.

– И хотя очень сомнительно, что вас поджидает подлинная опасность, очень важно быть готовыми к ней, – говорит мужчина, назвавшийся капитаном их группы.

За его спиной Грета видит прикрепленные к борту спасательные шлюпки, похожие на украшения на дереве. Мужчина ровным голосом излагает наихудшие варианты развития событий, перечисляет опасности, которые могут – хотя это вряд ли – подстерегать их в этом плавающем городе. Точно так доктор разговаривал с Гретой после обнаружения аневризмы у ее матери. Тогда Грета, застрявшая в аэропорту Берлина, где выступала перед десятками тысяч человек, настояла на разговоре. Ее мама к тому времени впала в кому, и контраст между ужасными вещами, о которых он говорил, с его спокойным тоном был настолько ошеломительным, что ей захотелось швырнуть телефон через всю зону выхода на посадку.

– Если вы увидите, что кто-то упал за борт, – продолжал мужчина почти что радостным голосом, – пожалуйста, бросьте ему спасательный круг, затем крикните: «Человек за бортом!» и проинформируйте об этом члена команды, который окажется поблизости.

Легкая волна смеха пробегает по толпе, когда пассажиры шепотом строят предположения о том, кто первым из них окажется в воде. Дэвис так внезапно хватает Мэри за плечи, что она вскрикивает. Элеанор берет Тодда за руку, словно желает приковать его к себе, но он занят тем, что смотрит на маленькую радужную птичку, видную на кусочке неба между палубами.

– Пурпурная лесная ласточка, – взволнованно шепчет он, настраивая бинокль. Но тот запутался в его спасательном жилете, и когда Тодд наконец подносит его к глазам, птица уже улетела.

Грета подтягивает лямки своего жилета, смотрит вокруг и замечает неподалеку парня, которого недавно видела с пишущей машинкой. Он фотографирует на телефон собравшихся на инструктаж людей, а потом печатает сообщение. И Грета гадает, кому он отправит фотографию. После чего гадает, почему она гадает об этом.

– Ты не слушаешь, – говорит папа себе под нос и легонько толкает ее, инструктор тем временем смотрит в их сторону, и под его взглядом Грета чувствует себя двенадцатилетней девочкой. Но он лишь улыбается ей и продолжает детально живописать все опасности, в которых они могут оказаться в последующие восемь дней.

Глава 4

Несмотря на разговоры о шведском столе, папа заказывает в их первый вечер на теплоходе столик в самом что ни на есть чопорном ресторане, где скудно освещенное море белых скатертей окружает танцпол. За окнами сыро и туманно. Солнце заходит здесь в девять часов, и сумерки постепенно берут свое – оранжевый свет переходит в розовый и серый.

– Итак, Грета, – говорит Элеанор Блум, когда им приносят напитки. На ней элегантный черный брючный костюм, и она уже успела уложить волосы в салоне. Грете всегда казалось, что Элеанор слишком гламурна для Колумбуса, штат Огайо. Она познакомилась с Тоддом десятки лет тому назад во время путешествия в Нью-Йорк в компании подруг из Дублина. А он был там на конференции по страхованию, Элеанор же осматривала достопримечательности, оба оказались на Таймс-сквер во время проливного дождя. Грета всегда удивлялась, что такой человек, как Тодд: невероятно добрый, но невыносимо скучный, – смог воодушевить Элеанор на то, чтобы она перебралась ради него через океан. Но, видимо, ее первый муж был просто чудовищем, а Тодд обеспечил ей стабильность, и она обрела пространство для того, чтобы блистать. Что она и делала. – Как у тебя с твоим очаровательным бойфрендом?

Грета делает большой глоток вина, пытаясь решить, что ответить. Они расстались почти три месяца тому назад, сразу после смерти ее матери, но все же слово «бойфренд» выводит ее из равновесия, равно как и слово «очаровательный». Люка можно описать по-разному: он блестящий и нервный, сексуальный и приводящий в бешенство, но только не очаровательный.

– На самом деле мы… – начинает она, но сразу же замолкает и делает еще один быстрый глоток вина. – Мы вроде как решили…

– Они расстались, – с неестественной радостью сообщает Конрад. – Разве вы, ребята, не получили мое письмо?

Грета чувствует, как к ее щекам приливает жар. Она не понимала прежде, что ее отец огорчен этим. Разрыв с Люком последовал почти сразу за похоронами, и никто из них не был в состоянии разговаривать о чем-либо. Но ей хотелось, чтобы отец узнал о случившемся от нее, а не от Эшера. И она отправила ему коротенькое письмо. Он не ответил ей, и они никогда об этом не говорили.

– Мне очень жаль, – сокрушается Мэри и, звеня браслетами, берет с тарелки булочку. Мэри Фостер – единственный знакомый Грете человек, который способен так много выразить при помощи бровей, а теперь они у нее взметнулись выше некуда. – Я знаю, он действительно нравился твоей маме.

Это совершенно не так, но Грета не возражает ей. Ее родители общались с Люком всего два раза. Впервые – на торжественном обеде в Нью-Йорке по случаю выхода ее дебютного альбома, она тогда струсила и представила его лишь как своего продюсера – боялась, узнай они, что он значит для нее гораздо больше, и возненавидят его по тысяче разных причин: за заткнутую за ухо сигарету и за сплошные тату на обеих руках, за тягучий австралийский акцент и за то, как он презрительно усмехался, когда кто-то из тех, кого он считал ниже себя, заговаривал об их группе.

– Мы столько слышали о вас, – сказала тем вечером ее мама и, храбро улыбаясь, пожала ему руку. – И альбом просто чудесный. Вы вместе создаете прекрасную музыку.

Люк не смог сдержаться и разразился хохотом. И Грета до сих пор помнит, какое при этом было лицо у Конрада – на нем читалось зарождающееся разочарование от понимания, как обстоят дела на самом деле.

Когда они встретились второй раз, у них с Люком все было уже гораздо серьезнее, и она привезла его домой в Колумбус на Четвертое июля. И целых два дня он все делал правильно: собирал с ее племянницами конфеты во время городского парада, помогал маме украшать капкейки американскими флажками (добавив для разнообразия один австралийский), подарил папе бутылку его любимого виски. Он даже расспрашивал Конрада о его работе по продаже рекламы в телефонном справочнике, не намекая на то, что такая работа больше не востребована.

В последнее утро Грета обнаружила его во внутреннем дворике, где он пытался починить сломанный мангал. Она смотрела на Люка, склонившегося над ним, словно над звуковым пультом в студии – он корректировал ее песни до тех пор, пока они не начинали почти что совпадать с тем, что звучало у нее в голове, – и удивлялась, что нечто столь обыденное может быть и столь привлекательным.

Но потом, когда они ждали самолет, чтобы улететь в Нью-Йорк, он обнял ее за плечи.

– Не могу дождаться, когда наконец окажусь дома, – сказал он, она пробормотала что-то в знак согласия, и он со вздохом откинул голову назад: – Если бы я жил так, то застрелился бы.

Именно эта мысль посещала Грету каждый раз, когда она возвращалась домой. Именно эта мысль заставляла ее по вечерам браться за гитару в промерзшем гараже, когда она была моложе, и побудила уехать учиться в колледже в Западной Калифорнии в двух тысячах миль от дома, а потом катапультироваться на противоположном побережье океана.

Вот что управляло ею все эти годы – страх закостенеть, остановиться, быть заурядной. Именно это помогало ей идти вперед, невзирая на стену, которая выросла между ней и ее папой, кирпичами в которой становился каждый шаг в ее нетипичной жизни, каждое ее решение, уводящее все дальше от Огайо, от работы с девяти до пяти, и ипотеки, и белого забора, от жизни, которую ведет ее брат и которую ведет подавляющее большинство: поначалу стабильная работа, затем вступление в брак, затем дети, – то есть от всего надежного и предсказуемого.

Но услышать такие слова от Люка – Люка, который пьет только из обычных банок и носит вязаную шапочку даже летом, который может зажечь сигарету на ветру и знает слова всех ее песен, – это было слишком.

– Не так уж это и плохо, – сказала она, глядя на появившийся в окне их самолет, медленно продвигающийся к похожему на аккордеон трапу. Ее всегда поражало, что расстояние между Колумбусом и Нью-Йорком можно преодолеть всего за пару коротких часов, и это при том, что два этих города, казалось ей, находятся в совершенно разных вселенных. Сидящий рядом с ней Люк выпрямился.

– Не может быть, что ты это серьезно, – сказал он, его акцент усилился, как бывало, когда он говорил что-то язвительное. – Не могу даже представить, как ты жила там, будучи ребенком. Впрочем, не бери в голову.

– Я не говорю, что хотела бы жить там, просто это действительно не так уж и плохо.

– Что именно тебе нравится? Жизнь в пригороде?

– Нет, – отвечает она, – мне нравится возвращаться домой.

– Между мной и моими родителями, – усмехается он, – пятнадцать тысяч километров – и этого явно недостаточно.

Тогда она не поняла сказанного, но этот разговор оказался первым шагом к их расставанию.

Мэри, сидящая напротив Греты, все еще выжидательно смотрит на нее.

– Нам не суждено быть вместе, – говорит ей Грета.

– Может, и так, – произносит ее папа, – или же вы не хотели этого.

– Конрад, – укоряет его Мэри точно таким тоном, к какому прибегла бы Хелен, и Грета благодарно улыбается ей. Но в словах отца нет ничего удивительного и нового для нее.

Она поворачивается к нему и видит мятый воротник его рубашки, ведь рядом с ним нет мамы, которая погладила бы его. Он же смотрит на нее так, как и все последние двадцать лет: словно она математическая задача, которую ему не под силу решить.

– Что? – отзывается он, словно не хочет в тысячный раз спорить на заезженную тему. Дело не в Люке. И даже не в том, что она не собирается устраивать свою жизнь, хотя это и является частью проблемы. Просто жизнь, какую он желает для нее, кардинально отличается от той, какую хочет для себя она, а музыка – это лодка, увозящая ее все дальше от исполнения его желаний.

– Он тебе даже не нравился, – говорит Грета, и хотя голос у нее беззаботный, в нем звучат явственные металлические нотки.

– Но тебе-то нравился, – подчеркивает Конрад, – и я не очень понял, что произошло.

Произошло то, хочет сказать она, что ее мама умерла. То, что Хелен впала в кому, и мир для Греты перевернулся. Но это, разумеется, далеко не все. Это только причина.

А вот следствие: Грета отыграла половину своего шестидесятиминутного выступления на музыкальном фестивале в Берлине, а ее брат тем временем звонил и звонил ей, и Люк ответил ему. И закончив играть, Грета узнала, что он уже заказал ей билет на самолет до Колумбуса.

– Мне одной? – спросила Грета, шокированная этим обстоятельством. Она стояла с ним за кулисами, все еще потная и взвинченная после концерта, и старалась вникнуть в только что преподнесенную ей новость. Его, казалось, удивил ее вопрос, и это показалось ей странным. Они к тому времени были вместе два года, и это, полагала она, означало, что она могла рассчитывать на его поддержку.

– Ну, – сказал он, запустив руку в волосы. На сцену вышла другая группа, и они услышали глухой рев приветствий и аплодисментов. – Мне кажется, это семейное дело, верно? Я не был уверен, что ты захочешь, чтобы я находился там с тобой.

Она уставилась на него:

– Значит, ты просто вернешься в Нью-Йорк?

– Нет, – ответил он. По крайнем мере, у него хватило здравого смысла на то, чтобы выглядеть смущенным. – Думаю, раз уж я здесь, останусь в Берлине до конца фестиваля.

Вот что, хочется сказать ей, произошло. Или же это стало началом конца. Люк зажег спичку, но именно Грета сожгла все до основания неделей позже. Но она не может рассказать об этом своему папе. И говорит только:

– Все сложно.

Конрад приподнимает брови:

– На самом-то деле нет. Такое случается сплошь и рядом. Ты некоторое время встречаешься с кем-то, а потом тебе становится скучно, и ты порываешь с этим человеком.

– Все непросто, папа.

– А я уверен, это не так.

Грета болтает вином в бокале, осознавая, что их слушают четыре человека, и каждому из них становится все неудобнее.

– Жизнь иногда вмешивается в наши решения.

– Это потому, что твоя жизнь не располагает к длительным отношениям. – Отец берет меню и изучает список закусок. – Они не возникают сами по себе. Для них нужно освободить место.

Грета стискивает зубы.

– Мне нравится моя жизнь, какая она есть.

– И это правильно, – говорит Дэвис с другого конца стола, а когда все поворачиваются к нему, пожимает плечами: – Жизнь у нее просто обалденная.

Когда Дэвису было за двадцать, он играл на пианино в джазовом трио, и у него имелся миллион историй о старых добрых днях в Чикаго, о ночах с друзьями, наполненных виски и музыкой. Грета знает, что ему нравится его теперешняя жизнь – у него жена, которую он обожает, и трое выросших детей, которые просто чудесны, и еще несколько недель назад, до выхода на пенсию, он был любимым почтальоном местных жителей. Но когда речь заходит о карьере Греты, в его взгляде скользят, с одной стороны, зависть, а с другой – тоска.

К ним подходит официант, они делают заказы и отдают меню, и Грета думает, что разговор окончен. Но тут Конрад, который все это время смотрел в свой бокал с виски, снова поворачивается к ней.

– Ты знаешь, что я хочу для тебя только самого лучшего, верно? – спрашивает он и выглядит при этом таким старым, таким несчастным, что Грета готова ответить ему: «Верно». Но обнаруживает, что не способна сделать это.

– Нет. Ты хочешь, чтобы моя жизнь была похожа на жизнь Эшера.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Ты хочешь, чтобы я остепенилась, – стоит на своем она, – а это разные вещи.

Мэри отодвигает свой стул и кладет салфетку на стол.

– Знаете что? Думаю, нам следует немного покрутиться на танцполе.

– До ужина? – хмурится Дэвис.

– Да, – твердо отвечает она, и Блумы тоже встают со своих мест.

– Мы с вами. – Элеанор берет Тодда за руку. – Сейчас самое время потанцевать.

– Да это вальс, – говорит тот, но послушно следует за ней на танцпол, и Грета с Конрадом остаются одни.

Какую-то секунду они просто смотрят друг на друга, затем на стол – на разбросанные по нему салфетки, на заляпанные губной помадой бокалы – и Грета, кажется ей, вот-вот рассмеется. Но вместо этого она прочищает горло и говорит:

– Послушай, я знаю, ты хочешь, чтобы я больше походила на Эшера, но…

– Это не…

– Да ладно тебе, – произносит она теперь более мягко. – Мамы с нами больше нет, и играть роль рефери некому. Меньшее, что мы можем сделать, так это быть честными друг с другом.

Он вздыхает:

– Ты хочешь, чтобы я был честен с тобой?

– Да, – с некоторым трудом выговаривает Грета.

– О’кей. – Он разворачивается, чтобы лучше видеть ее. Свет за его спиной мягкий и расплывчатый, и Грета замечает в окне отражение Дэвиса, кружащего в вальсе Мэри. Она заставляет себя снова перевести взгляд на Конрада, у которого, как и у нее, зеленые глаза, загадочный, как и у нее, взгляд. – Сама знаешь, твоя мама была твоим главным чирлидером…

– Папа, – говорит Грета охрипшим голосом, потому что, хотя именно мама вырастила и воспитала ее, ей кажется, что он немного жульничает, ссылаясь на нее теперь. – Не надо.

Он выглядит удивленным:

– Не надо что?

– Мы говорим не о ней. А о тебе и обо мне.

– Вот что я хочу сказать, – качает он головой, – знаю, она понимала музыку лучше, чем я, но все же беспокоилась о тебе.

Грета изо всех сил старается сохранить бесстрастное выражение лица. Не хочет, чтобы он увидел, как сильно ужалили ее его слова. Она в каком-то смысле давно махнула на него рукой, приняла тот факт, что он не слишком считается с ее мечтами. Но мама считалась. И Грете было довольно этого.

– Сам не знаешь, о чем говоришь.

– Она была самым большим твоим фанатом, – продолжает он, и взгляд у него неожиданно становится совершенно отсутствующим. – Но она волновалась за тебя. Беспокоилась, что ты одна, что так много ездишь по свету, что пытаешься удержаться на плаву, работая в очень нестабильной индустрии. Может, ей удавалось скрывать это лучше, чем мне, но страх за тебя присущ – был присущ – не только мне, но и ей тоже.

Грета сидит совершенно неподвижно и позволяет его словам пройти мимо ее сознания. Спустя несколько секунд Конрад наклоняется к ней, и его взгляд становится другим.

– Прости, – произносит он, – я не хотел…

– Все хорошо.

Песня заканчивается, и посетители ресторана вяло аплодируют. Конрад откашливается:

– Без нее нам не слишком-то хорошо, да?

– Да, – соглашается она, – не слишком.

– И чем дальше, тем тяжелее.

Она кивает, удивляясь, как быстро на ее глаза наворачиваются слезы. Но он прав: теперь им приходится труднее.

– Но я рад, что ты поехала в это путешествие, – говорит он, и, сама того не желая, Грета смеется. Конрад наклоняет голову: – Что такое?

– А я только что подумала, что не стоило мне ехать.

– Ну, – пожимает он плечами, – я рад, что ты сделала это.

– Правда? – спрашивает она, внимательно глядя на него, но тут к столу возвращаются Фостеры и Блумы, смеющиеся, полные впечатлений о своих приключениях на танцполе, и официант приносит салаты, и небо за окном, темнея, приобретает другой оттенок, и теплоход плывет в ночи, и только потом Грета осознает, что он так и не ответил на ее вопрос.

Глава 5

После ужина Грета идет к себе в каюту и усаживается по-турецки на кровать, гитара лежит у нее на коленях. Остальные пошли попытать счастья в казино, но под конец такого дня ей не хочется иметь дело с шумными игровыми автоматами.

Зажав в губах медиатор, она наигрывает на старом деревянном «мартине». Грета редко путешествует с ним; он больше, чем компактные электрические гитары, с которыми она обычно выступает. Но эта гитара у нее уже целую вечность, и ей хорошо с ней, как с потрепанной книгой, зачитанной и любимой. Она купила ее, когда училась в колледже, накопив чаевые, полученные во время работы официанткой в местном «Олив гарден», и каждая корзиночка с сухариками приближала ее к цели. И хотя сейчас у нее есть буквально дюжины гитар – большей частью изящных, и элегантных, и сверкающих, и мощных, – Грета до сих пор часто играет на этой, и каждая взятая на ней нота отдается воспоминаниями.

Она берет одинокий аккорд, и звук у него яркий, как свет спички в небольшом пространстве хижины. Затем следуют еще аккорды, и она понимает, что играет начало «Астрономии». Грета резко поднимает руки, словно притронулась к чему-то горячему, и, как прилив, в каюту стремительно возвращается тишина.

Это пока скорее идея, а не полноценная песня. Она начала писать ее во время полета из Германии, все еще пребывая в шоке от известия об аневризме у мамы. Она пыталась заснуть, но не смогла. Попыталась напиться, но руки у нее отчаянно тряслись. Небо за иллюминатором было совершенно черным, и отсутствие звезд на нем казалось зловещим. Ее мутило.

Она закрыла глаза и подумала о сияющих в темноте звездах на потолке спальни у себя дома, о том, как ее мама показывала на них, прочитав ей на ночь какую-нибудь сказку. Воспоминание об этом вселило в нее некоторую надежду, и она достала блокнот и начала писать, стараясь каждой строчкой прогнать темноту, это было ее молитвой.

К тому времени как Атлантика оказалась позади, несколько страниц было исписано стихами и призраком мелодии. Это была песня о том, как наметить курс, выйти на дорогу, но, как и все песни, о чем-то гораздо более личном, чем о том, как она, маленькая, лежала с мамой в кровати, разговаривала с ней, и мечтала, и слушала сказки под сияющими в темноте звездами.

Песня была не закончена, но она казалась началом чего-то нового. Вот только Грета не знала, чего именно. Сейчас она играет более осознанно. Берет первые ноты «Пролога» – первого сингла к будущему альбому, песни, премьеру которой она намеревается устроить на Губернаторском балу в следующие выходные. Это совершенно другая мелодия – динамичная и зажигательная, и даже исполняемая на акустической гитаре она заполняет всю каюту.

Она знает, что эта песня – дорога домой, шанс на искупление и спасение. Но она звучит как нечто прожитое, что-то написанное в совсем другой жизни, когда ее мама была жива и Грета была полна уверенности в себе.

Стучат в стену слева от нее, и она перестает играть. Выжидает несколько секунд и снова касается струн, на этот раз стараясь, чтобы гитара звучала тихо. Но стук повторяется, и на этот раз он более настойчивый. Грета со вздохом кладет гитару рядом с собой на кровать, снимает с вешалки на двери флисовую куртку матери и выходит в коридор, внезапно ощущая нехватку свежего воздуха.

Снаружи царят сумерки, серые и туманные. Грета идет по прогулочной палубе, пока не находит тихое местечко. Она облокачивается на ограждение, ее глаза слезятся от ветра. Далеко внизу теплоход взбивает белую пену, и вздымаемые им волны теряются в тумане. Завтра они проведут на борту целый день и только на следующее утро доберутся до Джуно. Кажется, ждать этого придется ужасно долго.

– А я все время думаю о «Титанике», – доносится до нее чей-то голос, и она, оглядевшись, видит все того же владельца пишущей машинки. На нем непромокаемая куртка, зеленая, с капюшоном, его темные волосы растрепал ветер.

– О пароходе или о фильме?

– А это имеет какое-то значение? – с улыбкой спрашивает он. – Конец в любом случае был не из лучших.

Они оба какое-то время молчат, вглядываясь в глубокое небо. Грета уже готова оторваться от ограждения и направиться в каюту, когда он снова смотрит на нее.

– Все это странно, верно?

– Что именно?

– Не знаю. Быть здесь. На корабле. Ночью. Посреди воды. От этого становится одиноко.

– Правда? – спрашивает она и по какой-то непонятной причине вспоминает, как в двадцать с чем-то лет тяжело болела гриппом и мама прилетела на самолете, чтобы ухаживать за ней. Три дня Хелен варила суп на раздолбанной плите в крошечной квартирке Греты, и они сидели на диване в пижамах и смотрели фильмы, батарея шипела, и за окном шел снег. Как-то днем, думая, что Грета спит, Хелен позвонила Конраду, чтобы справиться, как у него дела, и в туманном, тяжелом состоянии между сном и явью Грета слышала, как она очень тихо разговаривала с ним:

– Знаю. В таких случаях я хочу, чтобы у нее тоже кто-то был.

До этого самого момента Грета никогда не чувствовала себя одинокой.

Она только что вернулась после семимесячного турне, в котором играла на разогреве у группы, вызывавшей у нее восхищение с ее шестнадцати лет, – ее давняя мечта обернулась реальностью. За время, проведенное в путешествии, она избавилась от всех своих обыденных привычек: от регулярных звонков родителям, переписки с друзьями и даже от романчика с Джейсоном Фостером. Когда она вернулась, ее мозг продолжал лихорадочно работать, перегруженный месяцами, заполненными фанатами и безумием, и она провела несколько недель в одних и тех же худи и легинсах, обращаясь то к своему блокноту, то к компьютеру, то к гитаре. И она была счастлива как никогда.

Но неожиданно она взглянула на вещи глазами мамы: она вернулась в пустую квартиру, и о ней некому было позаботиться, когда она заболела. Не имело никакого значения, что на самом-то деле Грета не просила Хелен приезжать – она справилась бы сама: заказывала бы суп в ресторанчике внизу и отдыхала до тех пор, пока ей не стало бы лучше. Неважным было и то, что теперь она могла позволить себе большую квартиру, если бы захотела, но это место, где она прожила столько лет, воспринималось ею как дом. Она вела такую жизнь не в силу привычки, а потому что она ей нравилась.

Она повернулась к парню, дрожа от холода. Его взгляд был по-прежнему прикован к воде.

– Я в последнее время много читал о Германе Мелвилле… – Он замолкает и неуверенно смотрит на Грету: – Мелвилл был…

– «Барлтлби, писец», – говорит она, и его глаза загораются.

– Вау! Большинство знает только «Моби Дика».

Она кивает, глядя на воду:

– Это понятно.

– Как бы то ни было, – продолжает он, довольный, – я читал о том, как Мелвилл впервые вышел в море. Ему едва исполнилось девятнадцать, то есть с нынешней точки зрения он был очень молод, и он оказался на торговом судне, которое следовало из Нью-Йорка в… А вообще-то, знаете что? – смеется он. – Тут, как говорит мой шестилетний ребенок, я должен перестроить маршрут.

– Маршрут?

– Как на навигаторе, – сконфуженно поясняет он. – Когда ты едешь не по той дороге, и он начинает перестраивать маршрут. Я обычно выбираю длинный путь.

– Это не всегда плохо, – замечает она, и он приглаживает бороду – она у него аккуратно подстрижена и седая по краям. Он красив какой-то подлинной красотой, опрятен и серьезен, и хотя он не может быть намного старше ее, все же кажется очень взрослым – человеком, знающим, как жить. Он похож на парней с отпускных фотографий друзей по колледжу, с которыми она большей частью потеряла связь, потому что они ведут жизнь, совершенно отличную от ее жизни.

Он подходит ближе к ней и протягивает руку:

– Я Бен, кстати говоря. Бен Уайлдер. Как Лаура Ингаллс.

И Грета неожиданно для себя смеется:

– У вас должны быть сестры.

– Дочери, – улыбается он, и она непроизвольно переводит взгляд на его руку. Обручального кольца нет. – А вы?

– Грета. – Она недолго молчит, думая, стоит ли называть фамилию, затем решает, что это неважно. Он ее не знает. Одного взгляда на него достаточно, чтобы понять: он слушает большей частью Дэйва Мэтьюса и Боба Дилана. Может, в колледже – Фиша: – Джеймс, – наконец произносит она.

– Как Бонд, – говорит он с понимающим кивком.

– Как Бонд, – соглашается она.

Фонари над ними загораются. Слышны голоса из одного из многочисленных баров теплохода.

– Знаете, – говорит Бен, – моряки Британского королевского военно-морского флота каждый день в море получали ром. Он был безопаснее, чем вода, и поднимал боевой дух.

– Не сомневаюсь.

– Думаю, надо пойти за своей порцией. Приглашаю вас присоединиться ко мне.

Она колеблется, но всего лишь секунду.

– А я, пожалуй, вернусь к себе.

– О’кей, – улыбается он. – Тогда пока, Бонд.

– Хорошего вечера, Лаура Ингаллс.

Воскресенье

Глава 6

Грета просыпается в темноте. Светятся только красные цифры на будильнике – 3:08. Она привыкла к такому моменту неопределенности: проснувшись, первые несколько секунд она с трудом вспоминает, где, в каком отеле и в каком часовом поясе находится. Но отсутствие окон и шум моторов внизу дезориентируют ее больше обычного. Прошло двенадцать часов со времени посадки на теплоход, но она впервые действительно чувствует, что вокруг море.

Она берет телефон и щурится на загоревшийся экран. Пришло сообщение от Люка: «Забрал свою куртку. Оставил ключ».

Так-то вот. Ни тебе «до свидания», ни подписи. Просто конец.

Впрочем, она не ставит ему это в вину. У нее ушло несколько недель на то, чтобы ответить на просьбу Люка передать его любимую кожаную куртку, которую он забыл, когда паковал вещи, и которую, как она втайне надеялась, он оставит ей. Какое-то время она ходила в ней по квартире. Куртка все еще пахла его сигаретами.

А теперь она смотрит на его имя на экране телефона, раздумывая, стоит ли удалить его из избранных контактов. Но не делает этого. А переключается обратно и позволяет своему пальцу зависнуть над строкой «Джейсон Фостер».

Она ничего не слышала о нем со дня похорон. Тогда, промчавшись мимо поминающих маму гостей внизу, она обнаружила его в своей спальне, перебирающего струны ее первой гитары, которую папа купил ей столько лет тому назад. Они не виделись долгое время, почти два года, и Грета не знала, что он приехал на похороны. Она смотрела, как его темные пальцы касаются изгиба инструмента, медленно передвигаясь по красному дереву, и по ее рукам побежали мурашки. Казалось, он трогает не гитару, а ее саму.

Мама Греты умерла за двадцать четыре минуты до того, как самолет коснулся земли. Прослушав голосовое сообщение от Эшера, Грета села и прижалась головой к прохладному иллюминатору, ее сердце сжималось в груди, как кулак. Она просидела так до тех пор, пока бортпроводник не положил осторожно руку на ее плечо, и она поняла, что в самолете не осталось пассажиров, кроме нее.

В это время Люк по-прежнему был в Германии. Он попытался улететь, когда Грета сказала ему о маме, но, как только улетела она, разразился мощный ураган и многие трансатлантические рейсы были отменены. Он пропустил похороны – ее отец настоял на том, чтобы они состоялись как можно скорее, и становилось очевидным, что он вообще не сможет побыть с ней. И не имело никакого значения, что он казался подавленным, когда звонил, чтобы сообщить эту новость. Она даже не слишком расстроилась по этому поводу. Люка можно было упрекнуть много в чем, но она знала, что никогда не простит ему именно этого.

А теперь в ее комнате сидел Джейсон Фостер – первый мальчик, которого она полюбила, и мужчина, к которому она возвращалась после очередных распавшихся отношений.

У них сложились на этот счет определенные правила. Они никогда не встречались «официально» и не использовали друг друга как прикрытие. Они не брали на себя никаких обязательств и не испытывали никаких ожиданий по отношению друг к другу. Им было хорошо и весело вместе – ничего больше. И это срабатывало: Грета постоянно путешествовала и, казалось, никогда не привяжется к кому-то надолго, а Джейсон очень много работал и никогда не хотел ничего постоянного.

Но сейчас ее бойфренд застрял за океаном, а ее мать только что умерла, и вся ее жизнь обернулась кошмаром.

Джейсон был здесь, а Люк нет. Они пошли навстречу друг другу, не сказав ни единого слова, но Грета помнит: в тумане горя, измождения и шока ей подумалось, что это совершенно неизбежно. В какой-то момент она могла сказать ему о Люке, а потом этот момент остался в прошлом, руки Джейсона обнимали ее, и с этим ничего нельзя было поделать.

Потом они лежали на ее кровати и смотрели на сияющие в темноте звезды. Джейсон уронил голову на подушку и разглядывал полку с детскими книжками. Затем взял одну из них, зачитанную, в мягкой обложке, и она положила руку ему на плечо.

– Что? – повернулся он к ней с ленивой улыбкой. – Боишься, что я обнаружу твой дневник? Держу пари, он называется «Все о Грете Фостер».

Ее глаза стали круглыми.

– А тебе хотелось бы этого?

– Да ладно, – поддразнил ее он. Он высветлил волосы по бокам, это делало его моложе, и то, что она видела его в своей детской кровати – с самоуверенной улыбкой и ямочками на щеках, вызывающими у нее дрожь, – заставило ее почувствовать, что время эластично и все ее подростковые фантазии неожиданно обернулись реальностью. Он пощекотал ее бедро, и она опять задрожала. В его голосе звучал смех, когда он прошептал ей на ухо: – Ты захотела выйти за меня замуж в тот день, когда грузовик подкатил к дому. Признайся!

Грета покачала головой:

– Ничего подобного.

– Признайся.

– Ну хорошо, – с улыбкой сказала она, сдаваясь, – если только чуть-чуть. Но потом я выросла.

Он снова положил голову на подушку и задумчиво посмотрел на звезды.

– А ты когда-нибудь думала, а что было бы…

– Что?

– …Если бы мы и в самом деле поженились?

Грета посмотрела на него, слишком удивленная, чтобы ответить.

– И остались бы здесь, – продолжил он.

– В Колумбусе? – возмутилась она. – Ни за что на свете.

Он улыбнулся:

– Не знаю. Иногда я вижу это: небольшой дом по соседству; дети, дотемна играющие в салки, как это делали мы; семейные застолья, барбекю и все такое.

Она знала, что он всего лишь прикалывается, что в эти выходные воздух как никогда пропитан ностальгией, но ей было неприятно слышать это. Джейсон – единственный знакомый Грете человек, который, как и она, стремился вырваться из этого места, из здешнего образа жизни. В старшей школе он с головой погрузился в учебу, что в конце концов привело его в Колумбийский университет, там он удвоил усилия и закончил курс лучшим учеником выпуска. Позже он стал первым черным финансовым директором в хедж-фонде, и, чтобы занять эту должность, ему пришлось работать вдвое больше коллег, всех этих самодовольных белых парней, чьи отцы являлись клиентами или играли в гольф с теми, кто были ими. Но для него это не просто работа, а Нью-Йорк – не просто место, где он жил. Это его мечты, которые он лелеял, сидя на крыльце маленького желтого дома, соседнего с тем, где они лежали сейчас в кровати. Он уехал и воплотил их в жизнь.

– Ты же никогда не покинешь Нью-Йорк, – сказала Грета, все еще пытаясь осмыслить его слова. – Верно?

Его карие глаза внимательно смотрели в ее глаза.

– Может, при определенных обстоятельствах и покину. А ты?

– Не знаю, – ответила она, не понимая, о чем, собственно, они говорят – о географии или о чем-то большем. В голове у нее все перепуталось. Внизу продолжались поминки, а наверху горели пластиковые звезды. Ей хотелось поцеловать его и в то же самое время убежать прочь. Хотелось заплакать и спастись бегством. Она не могла разобраться в своих чувствах. Ей это вообще почти никогда не удавалось.

– Нам, наверное, нужно вернуться к гостям, – наконец сказала она, он выглядел разочарованным, но все же приподнялся на локтях.

– Пожалуй, ты права, – кивнул он.

Они по одному спустились вниз, после того как разгладили рубашки, поправили прически и привели в порядок все, что привели в беспорядок. Только Грета вошла в кухню, как папа взмахом руки подозвал ее к себе. Он уже разговаривал с Джейсоном, который улыбнулся ей заговорщической улыбкой.

– Смотри, кто пришел, – сказал Конрад, хлопая Джейсона по плечу. Прошло всего несколько дней со смерти мамы, а он уже выглядел по-другому – бледный и седой, но Грета видела, что он прилагает усилия, чтобы играть роль, какую обычно играла Хелен, когда к ним приходили гости. – Так мило с твоей стороны, что ты приехал на похороны, сынок. Для нее это значило бы очень много.

– Я не мог не приехать, – серьезно кивнул Джейсон. – Она из тех людей, которые дороги мне.

– Ты все еще работаешь в банке? Знаю, вы двое вращаетесь в совершенно разных кругах, но все же иногда видитесь в Нью-Йорке?

– Нет, – сказал Джейсон в тот самый момент, как Грета сказала: – Иногда.

– Я недостаточно клевый парень, чтобы регулярно общаться с рок-звездой, – продолжил Джейсон – сплошное обаяние и ямочки на щеках. – Как я понимаю, на твоих концертах бывает мало людей в деловых костюмах.

Грета приподняла брови:

– Ты бы знал это наверняка, если бы пришел хоть на одно мое выступление.

– На них не достать билеты, – улыбнулся он.

– Тебе повезло – ты можешь получить их по знакомству.

Их взгляды скрестились, и Грета почти забыла, что рядом стоит папа, но тут он поднял бутылку с пивом.

– О, – вздохнул он, повернувшись к ней, – не так давно звонил Люк. Ему наконец удалось сесть на самолет, так что завтра утром он будет здесь.

Грета опустила глаза в пол, но чувствовала, что Джейсон смотрит на нее.

– Прекрасно, – очень тихо сказала она, а потом ее папа пошел помогать Эшеру с едой, и они снова остались наедине. Она приготовилась к любым его словам, но он всего лишь – с чрезмерно официальным видом – взял ее за руку.

– Мне действительно очень жаль твою маму, – сказал он, крепко сжав ее пальцы, а затем развернулся и пошел в соседнюю комнату, оставив ее на кухне одну.

Они разговаривали тогда в последний раз. Весь остаток дня он избегал ее, а к тому времени, как на следующее утро объявился Люк, уставший от длинного перелета, Джейсон уже улетел в Нью-Йорк.

Грета кладет телефон, потом снова берет его. В Огайо седьмой час вечера, а это значит, что ее брат сейчас с детьми. Она начинает набирать его номер, но затем вспоминает, что связь в море ограничена, и вместо этого печатает сообщение: «SOS. Двенадцать часов прошли. Миллион остался».

Его ответ приходит через несколько секунд: «Четверо из нас пяти с ангиной. Хочешь поменяться?»

Грета пишет: «Трудно быть любимчиком». Она говорит так каждый раз, когда он жалуется на свою жизнь, на ту самую жизнь, какую папа так отчаянно хочет для нее. Но она не слишком сочувствует брату, потому что, честно говоря, ангина лишь немного хуже той ситуации, в которой она оказалась.

Приходит еще одно сообщение: «Как папа?» – «Как обычно». – «Я рад, что ты с ним». – «Я тоже», – пишет Грета, но тут же удаляет написанное. Дело в том, что она рада, что папа не один, но подозревает, что им обоим хотелось бы, чтобы на ее месте был другой человек. «Надеюсь вы, ребята, скоро поправитесь», – пишет она.

Он заканчивает переписку пожеланием «Bon voyage!» Грета спускает ноги с кровати. Она несколько минут сидит в темноте, прислушиваясь к звукам теплохода, а затем берет гитару, надеясь, что соседи уже спят.

Она начинает играть, очень тихо, ее пальцы быстро перебирают струны. Когда она была моложе, ее учителя все время пытались добиться от нее, чтобы она следовала мелодии, она же отклонялась от курса, не осознавая при этом, что для нее весь смысл заключался как раз в экспериментировании. И даже теперь критики часто спорят о том, к какому направлению можно отнести ее музыку: к инди, року, попу или фолку. По правде говоря, в ее музыке есть всего по чуть-чуть и в то же время нет ничего похожего на это. Она играет нечто свое.

Ее веки снова становятся тяжелыми. «Колыбельная», – думает она, прижимая ладонь к все еще вибрирующим струнам, и мелодия заканчивается протяжным глухим звуком. Грета осторожно убирает гитару в футляр и заползает под одеяло.

Когда она снова просыпается, часы показывают 9:21 утра. Грета должна была встретиться с папой в одном из ресторанов двадцать минут тому назад. Она собирает волосы в небрежный пучок на макушке и торопливо одевается – натягивает легинсы, черные ботинки и джинсовую куртку поверх майки с изображением Pink Floyd, в которой спала. Прежде чем покинуть каюту, она по привычке хватает солнцезащитные очки и, выходя в коридор, надевает их.

Она едет на лифте с парой стариков, таких древних, что им приходится держаться за золотой поручень. Женщина – маленькая и сгорбленная, с коричневой кожей и глубокими морщинами, с хилым ореолом серебристых волос – смотрит на Грету тяжелым взглядом, а затем пальцем показывает на ее лицо.

– Ты очень бледная, – хмуро говорит она.

Грета кивает, потому что так оно и есть. Она пошла в мать, чьи родители были из Шотландии. У нее такие же русые волосы, как и у Хелен, такие же веснушки на переносице и такой же бледный цвет лица, который во многих журналах называют фарфоровым, ее брат шутит, что люди должны думать, что по крайней мере один из их предков был унитазом.

– Обязательно пользуйся солнцезащитными средствами, – продолжает женщина, – если небо серое, это не значит, что оно не может навредить тебе.

– Буду пользоваться, – соглашается Грета, когда лифт останавливается на пляжной палубе и старики начинают выбираться из него.

– Ты же не хочешь выглядеть как я, когда тебе будет восемьдесят девять, – бросает женщина через плечо, и Грета улыбается:

– Я буду счастлива дожить до такого возраста.

В ресторане она видит папу и остальных членов их команды. Они сидят за угловым столиком под картиной, изображающей гризли, их тарелки уже пусты. Папа, увидев ее, поднимает бокал с шампанским, а Тодд протягивает ей такой же, когда она выдвигает стул. У него на шее уже висит бинокль, значит, он готов к предстоящему дню. Грета, нахмурившись, смотрит на бокал.

– А не рано ли?

– А я-то думал, ты рок-звезда, – дразнит ее Дэвис, и Грета, делая глоток, чувствует пузырьки в горле.

– По какому поводу пьем? – интересуется она.

– Ну, – просияв, отвечает Мэри, – сегодня утром мы получили письмо от Джейсона.

– А это сам по себе повод, – шутит Дэвис.

Мэри так взволнованна, что даже не закатывает глаза при этих его словах. А радостно смеется:

– У них вчера вечером состоялась помолвка! – говорит она, и, когда становится ясно, что Грета не понимает, что происходит, Мэри делает большие глаза: – Джейсон и Оливия.

Какое-то мгновение Грета смотрит на нее. Она никогда не слышала об Оливии и чувствует, как в ее пустом желудке плещется шампанское. Ей нужно как следует сосредоточиться, чтобы оно не вышло наружу.

– Вау, – наконец выдавливает из себя она, стараясь изобразить некое подобие улыбки, – это… вау. Поздравляю вас обоих.

– Мать и отец жениха! – Мэри улыбается Дэвису, который отвечает ей тем же. – Звучит.

– Кстати, – вступает в разговор Элеанор, и ее лицо светлеет от пришедшей ей в голову мысли, – они прислали фото колец?

– Я не смогла загрузить его, – отвечает Мэри. – Но, думаю, он купил его на блошином рынке, так что, кто знает…

– Ну она сказала да, – говорит Конрад, – а это очень важно.

Мэри счастливо вздыхает:

– Это правда.

– Как долго они вместе? – спрашивает Грета, стараясь говорить как слегка заинтересованная подруга детства, а не как женщина, которая время от времени спала с их сыном последние десять лет.

– Наверное, год, – отвечает Дэвис. – Она милая девочка и понравится тебе.

– Я просто счастлива, что он наконец устроил свою жизнь, – радуется Мэри, и Грету впервые не заботит обращенный на нее взгляд Конрада, в котором ясно читается, что ей следует подумать о том, чтобы сделать то же самое. Она слишком занята осознанием происходящего: Джейсон Фостер женится.

Все годы ее подростковой тоски по нему и той химии, которую они обнаружили в своих отношениях позже, она не могла представить себя с ним в таком вот качестве. Это было нереально. Джейсон работает на сорок втором этаже огромного международного банка. Он каждый день ходит в костюме и ездит в офис на черных машинах и предпочитает находиться у себя дома, а не в разъездах, и его гламурная квартира вся блестит, и белое ковровое покрытие в ней так безупречно, что Грета боялась пить там красное вино. Ее жизнь – маленькая захламленная квартира с увядшими растениями, постоянные разъезды и поздние вечера в барах с едва знакомыми музыкантами, ночи, когда она просыпается с мелодией в голове и пытается осветить комнату экраном мобильника, – не для него. У них ничего не получилось бы.

И все же мысль о том, что он женится на ком-то еще, подобна для нее удару в живот. Ей приходит в голову, что если они вместе уже год, значит, он наверняка был с Оливией в тот день, когда Грета обнаружила его в своей прежней спальне. Она понимает, что и ее есть в чем упрекнуть – она тоже была с другим человеком. Но у них все шло к концу, неважно, понимал это Люк или нет. Джейсон же продвигался к предложению руки и сердца. И разве он не занял более высокое, чем она, место в конкурсе на самого ужасного человека в мире?

Это особенно странный вид потери, когда что-то, чего ты вроде бы и не хочешь, забирают у тебя. И тупая боль поднимается в ней откуда-то изнутри, из такого места, о существовании которого она даже не подозревала. Она думает, что, может быть, это печаль, слабая разновидность горя. Но, если уж начистоту, то такое чувство ближе к смятению или даже к ревности, хотя она не знает толком, к чему или к кому. Она не хочет жить подобной жизнью. Только не сейчас. И не с ним. Но почему ее так сильно расстроила эта новость?

Ее папа что-то говорит ей, и она моргает, глядя на него:

– Что?

– Мы идем в спа, – повторяет он, – записались на десять часов.

– Зачем? – удивляется она.

Ее папа любит пиво, рыбалку, любит посмотреть бейсбол. Грета никогда в жизни не слышала, что он посещает спа; и вообще, он, облаченный в пушистый халат, – это так же странно, как если бы он появился к завтраку в костюме клоуна.

– На какой-то массаж, – отвечает он, глядя на Тодда, на голове у которого новехонькая шляпа с логотипом круизного теплохода. – Так ведь? Это идея ребят. Я понятия не имею, на что подписался.

– Тебе понравится, – заверяет его Элеанор, роясь в сумочке в поисках вишневой помады. – Тебе нужно расслабиться и отвлечься.

Улыбка Конрада кажется немного замороженной, но он кивает:

– Надеюсь, у меня станет меньше болеть спина.

– А ты пойдешь? – спрашивает Мэри Грету. – Мы не были уверены, что ты захочешь. Может, ты предпочитаешь отдохнуть от всех нас, старперов.

– Спасибо, нет. Сейчас я быстренько позавтракаю и присоединюсь к вам позже.

– Держи, – говорит Конрад, протягивая ей лист бумаги. Это список сегодняшних мероприятий, и он обводит синей ручкой несколько пунктов. – У нас в десять спа, днем обед в «Адмирале», в два лекция и лотерея в три…

– Лотерея? – скептически приподнимает бровь Грета.

Он игнорирует ее замечание.

– Затем в шесть мы, как предполагается, сможем посмотреть на морских львов. Надо будет выйти на прогулочную палубу, чтобы не пропустить это зрелище.

– А еще, если повезет, мы увидим морских птиц, – с энтузиазмом добавляет Тодд, – их часто видят в этих местах.

– И если повезет, мы увидим морских птиц, – спокойно соглашается Конрад. Все эти годы они были друзьями, но Тодд мало преуспел в том, чтобы обратить в свою веру других и заставить их заинтересоваться птицами. – Затем ужин в «Портсайде» и фортепианный бар на ночь.

– Вау, – изучает список Грета, – вот это план.

– Ты можешь принять участие в чем захочешь, – говорит он, вставая из-за стола. – Это на твое усмотрение.

– Держи! – Мэри вручает ей рекламный проспект с расписанием на день. – Посмотри, что тебя заинтересует, и присоединяйся к нам, о’кей?

Грета кивает:

– Конечно. Желаю хорошо провести время в спа.

Они уходят, и Грета сидит одна за столом с чашечкой кофе и смотрит на гризли. Его огромная лапа прижимает к камню серебристую рыбу, их обтекает река. У рыбы дикий взгляд и понятно, что она лихорадочно бьется о камень, хотя изображение, разумеется, неподвижно. И Грету снова начинает тошнить. Она заставляет себя отвести взгляд от медведя.

Буклет, лежащий на столе, довольно толстый. Она вяло просматривает фотографии и описания разных событий – жонглеры и фокусники, гипнотизеры и мимы, лекторы и историки, до тех пор пока не натыкается на знакомое лицо. На одиннадцатой странице помещена фотография Бенджамина Уайлдера – автора бестселлера и преподавателя истории в Колумбийском университете.

И это почему-то смешит ее. На фото он так серьезен, так похож на профессора – у него очки с толстой оправой и невероятно сосредоточенное выражение лица. Под фотографией – его биография, где говорится в основном о его нашумевшем романе «Дикая песня», в котором, видимо, излагается вымышленная версия жизни Джека Лондона, автора «Зова предков» и «Белого клыка», а также много чего еще. Грета смотрит на список мероприятий, который дал ей папа. И видит, что назначенная на два часа лекция называется «Джек Лондон: образы Аляски».

Со старшим поколением Грета собирается лишь посмотреть на морских львов. Но когда она встает, чтобы подойти к шведскому столу, все же засовывает буклет в карман куртки. Так, на всякий случай.

Глава 7

Если отец Греты и удивляется, заметив ее у входа в зал, то вида не подает. У него розовое после спа лицо, глубокая морщина между бровями – она появилась там после смерти мамы – практически разгладилась.

– И как оно было? – спрашивает Грета, когда он подходит к ней. – Расслабился?

– В общем-то, да, – потягивается он. На нем застегнутая на молнию темно-синяя куртка для игры в гольф, а его полуседые волосы влажные после душа. Ее взгляд притягивает, как и всегда, крючкообразный шрам у него на подбородке, полученный в драке в то время, когда он работал в баре. Маленькая Грета часто проводила по нему пальцем. А теперь она замечает, как много на его лице других линий. – Спина у меня в полном порядке, – говорит он, опуская руки. – А что ты здесь делаешь?

Она протягивает ему буклет:

– Ты сам дал мне это расписание.

– Знаю. – Он смотрит на толпу перед входом в зал. Рядом с ним постер с названием лекции и фотографией книги Бена, на обложке которой заснеженный ландшафт и упряжка ездовых собак вдалеке. – Но ты не имеешь обыкновения ходить на лекции.

– Я избегаю только твоих лекций, – поддразнивает она его, и, к ее удивлению, он смеется. – Кроме того, мы на теплоходе весь божий день. И что прикажешь мне делать?

– Но мы же не на яхте. Здесь есть все что угодно. Почему бы тебе не попытать счастья в казино? Или не прошвырнуться по магазинам в атриуме?

– Ты считаешь, мне нравится проводить время именно так?

– Понятия не имею, что тебе нравится. Кроме игры на гитаре.

– Ну я уже пыталась поиграть, но мои соседи остались не слишком довольны.

Он округляет глаза:

– Пожалуйся, постарайся, чтобы тебя не скинули с корабля, о’кей?

– А что они могут сделать? Посадить меня на шлюпку и отправить восвояси?

– Не знаю, но лучше не выяснять.

Через плечо она видит Блумов и Фостеров, одинаково свеженьких, и, когда дверь открывается, они вваливаются в зал вслед за довольно значительной толпой людей, которым по большей части за семьдесят.

Они занимают места, и Мэри шепчет Грете на ухо:

– А ты читала ее? – Она жестом показывает на книгу Бена, проецируемую на экран в глубине сцены. – Мы обсуждали ее на собрании книжного клуба. Она прекрасна.

– А я даже не читала «Зов предков».

Глаза Греты шарят по залу, заполненному больше чем наполовину. Именно здесь по вечерам проходят большие концерты – танцоры, комедианты и фокусники собирают обширную публику, так что явка на лекцию оказалась вполне высокой, хотя какой-то старикашка уже храпит за ее спиной. Его храп напоминает звуки, издаваемые бензопилой, но его компаньоны то ли не слышат его, то ли им до лампочки.

Тут ей приходит в голову одна мысль, и она поворачивается к Мэри:

– Когда? – спрашивает она более требовательно, чем намеревалась. – Когда вы обсуждали ее в книжном клубе?

Поначалу Мэри не понимает сути вопроса. Но потом до нее доходит, и она сочувственно похлопывает Грету по руке.

– Твоя мама тоже любила ее, – с улыбкой говорит она.

На сцене появляется Бен, и Грета подается вперед. На нем твидовый блейзер и рубашка в сине-белую клетку, он раскидывает руки в стороны и улыбается собравшимся.

– Вау! – произносит он, довольный числом собравшихся на его лекцию людей. – Как я понимаю, на нашем теплоходе собралось немало почитателей Джека Лондона, верно?

В зале хихикают.

– Кто из вас читал «Зов предков»? – спрашивает Бен, и многие поднимают руки. Он обводит глазами зал и, заметив Грету, на секунду останавливает на ней взгляд, вид у него при этом удивленный. Она поднимает руку наполовину, решив, что, скорее всего, видела фильм. Мэри искоса смотрит на нее, и Грета пожимает плечами.

– А как насчет «Белого клыка»? – Бен отрывает от нее взгляд, и Грета опускает руку в то время, как руки поднимают еще несколько человек. – О’кей, прекрасно. Но мне кажется, я должен поставить вас в тупик. Кто читал «Путешествие на «Ослепительном»?

По залу прокатывается волна смеха, все вертят головами и видят, что руку не поднял ни один человек. Бен взирает на аудиторию с притворным изумлением.

– Да ну вас, ребята! Это один из его первых романов. «Путешествие на «Ослепительном» очень важно для нас сегодня, поскольку всем следует знать, что я собираюсь блистать и ослеплять во время нашего круиза.

Сидящая по другую сторону от Греты Элеанор фыркает.

– Немного пошло, но мило, – шепчет она, наклонившись к Грете. – Как раз мой тип.

Бен представляется, но не излагает содержание своего романа, а рассказывает о злосчастном путешествии Джека Лондона по Аляске в разгар золотой лихорадки на Клондайке и о тех произведениях, что были написаны в долгие зимние месяцы на Юконе. Грета ожидала, что будет довольно скучно слушать, как он говорит о значимости этих историй в историческом контексте и о проблемных их аспектах в контексте современном, но оказалась не права. Он не Билли Джоэл в Гардене и не Спрингстин в Эсбери-парке. Но Бен – хороший рассказчик, и ему удается завладеть вниманием слушателей. А это далеко не просто, учитывая, что многие из них в это время обычно погружаются в послеобеденный сон.

Когда приходит время задавать вопросы, он обращается к женщине в первом ряду, которая так отчаянно машет рукой, словно пытается подозвать такси.

– Как долго вы писали свою книгу? – спрашивает она, а затем, довольная, садится на свое место.

– О, – спокойно отвечает Бен, поправляя очки и улыбаясь ей, – ну, можно сказать, что большую часть моей жизни, поскольку я думал о Джеке Лондоне с самого детства. Но писал я, наверное, года два. Проделал основательную исследовательскую работу, просто потому, что интересовался этой темой всю жизнь.

– Но это же вымышленная история, – говорит мужчина, сидящий через несколько рядов от женщины. – Так что вам, вероятно, трудно пришлось. Нужно было сделать вашу историю захватывающей.

Грету удивляет, что многие вопросы о его творчестве совпадают с теми, что снова и снова задают ей во время интервью, и она понимает, что его ответы, как и ее, заготовлены заранее. Но его слушают с подлинным интересом, ждут, что он скажет, и ей приходит в голову, что присутствующие здесь действительно прочитали его книгу. И это оказывается для нее сюрпризом. Когда встреча заканчивается, папа быстро пробирается к выходу с Фостерами и Блумами.

– Не хочу опоздать на лотерею, – объясняет Мэри. – А ты идешь?

Грета смотрит на отца, пытаясь понять, хочет он этого от нее или нет, но, к ее облегчению, он уже уходит с Дэвисом и Тоддом.

– Не волнуйся, – успокаивает ее Мэри, – мы за ним приглядим.

Она готова последовать за ними к выходу, гадая, как ей провести остаток дня, но тут замечает, что Бен по-прежнему стоит рядом со сценой и беседует с небольшой группой людей, задающих ему еще какие-то вопросы. Он снял пиджак и закатал рукава рубашки и выглядит совершенно довольным тем, что может поговорить на излюбленную тему. Грете приходит в голову, что он единственный, кроме нее, человек на теплоходе, который не собирается участвовать в лотерее и не направляется прямо сейчас в детский бассейн, и потому она остается в зале и пристраивает ноги на спинку сиденья впереди себя.

Когда зал покидает последний слушатель, Бен собирает свои бумаги и вешает на плечо большую сумку. Он находится на полпути к выходу и тут замечает Грету, все еще сидящую в последних рядах, и его лицо светлеет.

– Привет, – здоровается он и садится через одно сиденье от нее.

Она улыбается:

– Ваше выступление удалось.

– Это было не первое мое родео, – говорит он, выглядя польщенным. – Вы остались здесь, чтобы задать какие-нибудь каверзные вопросы? Не уверен, что могу причислить вас к фанатам Джека Лондона.

– Не надо меня причислять, – отвечает она так быстро, что он смеется.

– Пока еще.

– Я, наверное, была единственным человеком в зале, который не читал вашу книгу.

Он с улыбкой отмахивается:

– Она очень переоценена.

– Уверена, это не так.

– Ну тогда вы, определенно, еще и единственный человек, не читавший отклик на нее в «Таймс», – говорит он, и его карие глаза весело блестят. – Ее называют раздутой и самовлюбленной.

Грета смеется:

– Поверьте, я слышала отклики и похуже.

– Как и Джек Лондон.

– Вы, должно быть, действительно любите этого парня, иначе не провели бы с ним столько времени.

Он кивает:

– Всегда думал, что напишу еще одну его биографию, но эта тема, в общем-то, исчерпана, и я понял, что факты интересуют меня меньше, чем выдумки. Вот я и решил написать роман. – Он оглядывает зал: – Хотя такого я не ожидал.

– А как такое можно ожидать? – с чувством произносит Грета. – Может, вы и надеялись на успех, но шансы на него всегда очень малы. Это все равно что выиграть в лотерею.

– Точно, – соглашается он, явно чувствуя облегчение оттого, что его понимают. – Я посвятил этой книге два года, в основном потому, что хотел развлечь себя. Закончив, я показал ее другу с кафедры английской литературы, и он передал ее своему агенту, и с тех пор все пошло как по маслу. Вся эта суета – нечто странное для меня. Интервью, книжные турне, фестивали…

– Круизные теплоходы.

– Нет. На них я как раз рассчитывал. А иначе зачем было писать? – Он улыбается и качает головой. – Мне не следует так шутить. На самом деле я взволнован и смущен тем, что оказался здесь. Я никогда прежде не был на Аляске.

– Правда? Даже в экспедициях?

– Нет. Я каждое утро вставал в четыре утра, чтобы писать, и работал до тех пор, пока не просыпались мои дети. На экспедиции у меня не было времени. И денег. Но теперь я наконец на пути туда. – Он замолкает и искоса смотрит на нее: – А вы?

– Что я? – спрашивает она, уставившись в потолок.

– Чем занимаетесь вы, если не путешествуете?

– Я музыкант.

– Не может быть, – приподнимает он брови. – И на чем вы играете?

– Большей частью на гитаре.

– Ах да! Я вспомнил. – Он изображает, будто несет на плече футляр, и она осознает, что всего лишь вчера видела его с пишущей машинкой. – И вы делаете это по-настоящему?

Она понимает, о чем он спрашивает: это ее работа или хобби? Такой вопрос интересует многих. Это имело для нее значение, когда она была моложе и ее беспокоил собственный официальный статус. Но теперь от таких вопросов она испытывает особое удовлетворение – после долгих лет работы, и надежды, и борьбы, после выступлений перед одиннадцатью посетителями бара в подвале и игры на разогреве у групп, гораздо менее талантливых и имеющих при этом куда больше фанатов, чем она. Она, конечно, имела иногда успех на этом пути и чувствовала, что набирает скорость, но подлинный прорыв она осуществила всего несколько лет тому назад, когда ей было уже за тридцать и за плечами осталось более десяти лет упорных усилий. А это уже совсем другой расклад. И потому ее заставляют ощущать себя состоявшейся не альбомы, не толпы поклонников и не деньги, а возможность сказать – ясно и прямо, без сносок и оговорок, – что она действительно делает это. Она музыкант. Вот так.

Прошли годы, прежде чем она научилась снисходительно отвечать на задаваемые вопросы: «Я бы с радостью играла на гитаре все дни напролет», «Чувак, разве не приятно заниматься чем-то веселым вместо скучной работы?» и «Вау, вы действительно можете обеспечить себя, занимаясь этим?». Фанаты, разумеется, это нечто иное, и их с каждым днем становится все больше. Но она никогда до конца не понимала, почему наиболее частой первой реакцией на ее заявление оказывается скептицизм. Может, люди ей просто завидуют. Или это некое более глубинное чувство: своего рода обида на то, что кто-то имеет наглость жить в соответствии со своей мечтой, в то время как собственные мечты эти люди оставили далеко в прошлом.

Но когда она отвечает Бену, вид у того становится несколько благоговейным.

– Да, – говорит он, – это… самая клевая вещь, которую я когда-либо слышал.

Грета улыбается его словам. А через несколько секунд понимает вдруг, что они так и продолжают сидеть в зале, будто ждут кого-то.

Наконец он прочищает горло:

– Итак, вы не ушли, потому что у вас есть вопросы?

– Да, – говорит Грета, вставая. – А не хотите ли вы теперь выпить?

Глава 8

Когда они выходят из зала, Бен останавливается, чтобы сфотографировать великолепную винтовую лестницу, по которой можно попасть на более низкий уровень. Минутой позже он снова притормаживает и делает снимок скульптурного изображения калана.

Грета искоса смотрит на него:

– Вам поручено сфотографировать всю нашу лодку?

Он смеется:

– Это для моих детей. Я предпочел бы посылать им открытки, но они слишком нетерпеливы для этого. – Теперь он запечатлевает вид из окна – полосу синей воды и ели за ней. После чего убирает телефон в карман. – И к тому же это корабль.

– Это одно и то же.

– Не скажите. У кораблей минимум две палубы выше ватерлинии. А у этого одиннадцать. И весит он более пятисот тонн. И тяга осуществляется исключительно…

Она скептически смотрит на него.

– Простите, я, конечно же, нерд, – произносит он в то же самое время, как она говорит:

– Вы такой нерд.

Они пересекают пляжную палубу, там сильно пахнет хлоркой, и через запотевшие окна ничего не видно. Сейчас здесь проходит занятие аэробикой, десятки купальных шапочек подпрыгивают над бирюзовой водой. Когда они входят в атриум – оживленную зону со множеством магазинов и ресторанов, им кажется, что они не в море, а скорее в каком-то загородном торговом центре.

Прити, вчерашняя девочка, выходит из художественной галереи. При виде Греты ее лицо светлеет, она вытаскивает из ушей наушники и спешит к ней.

– Привет, – говорит она, бросая беглый взгляд на Бена, а потом снова поворачивается к Грете: – Я написала моей подруге Каролине, что встретила вас, но она мне не верит. Можно я сделаю с вами селфи и отошлю ей как доказательство?

– Конечно, – соглашается Грета, глядя на Бена, которого, естественно, озадачивает происходящее.

Он кивает на телефон в руке Прити:

– Хотите я подержу его?

– Э, спасибо, нет, – щурит она глаза. – Мы же будем делать селфи, и потому…

– …Он нам нужен, – продолжает Грета, стараясь не рассмеяться, глядя на его лицо.

Прити нажимает на несколько кнопок и вытягивает руку с телефоном. Грета наклоняется к ней, так что их головы почти соприкасаются. Улыбнувшись заученной улыбкой, она дожидается вспышки, а потом выпрямляется.

– Вот и доказательство. – Она изучает фото. На свету ее глаза кажутся зеленее обычного, а темные волосы распущены и лежат волнами. Она не накрашена, и лицо у нее бледное. Прити улыбается и удовлетворенно вздыхает.

– Я все время пыталась заставить ее послушать вас, – говорит Прити, отсылая фотографию, – но она предпочитает Тэйлор Свифт – это нормально, каждому свое, но после того как то ваше видео завирусилось, она наконец… – Она резко замолкает и, оторвав глаза от телефона, смотрит на Грету с немного паническим выражением лица: – Простите, я не хотела…

– Все хорошо, – беззаботно отвечает Грета, хотя ее лицу становится жарко. Она не должна думать, что все всё забыли. Даже если она сейчас посреди пустынного моря, это не означает, будто что-то изменилось, что о ней не судачат. Но впервые кто-то незнакомый – не принадлежащий к ее команде – говорит об этом с ней. Вот тебе пожалуйста. Прямо при всех.

Глаза Прити по-прежнему широко распахнуты.

– Я не…

– Знаю. – Грета старается не смотреть ни на кого из них: на пребывающую в ужасе Прити и на совершенно растерянного Бена. – Говорю же, все хорошо. Не волнуйся.

– О’кей, – выдавливает из себя Прити мгновение спустя. Кажется, ей хочется сказать что-то еще, но она лишь теребит в руках телефон. – Ну спасибо за селфи.

– Не за что, – слишком уж радостно отвечает Грета. – Увидимся, о’кей?

Когда Прити уходит, Грета идет по палубе, и Бен трусцой догоняет ее.

– И что это было?

– Ничего, – качает головой она. – В какой бар вы хотите пойти?

Он продолжает смотреть на нее:

– Да вы, похоже, знаменитость.

– Не надо слишком уж сильно впечатляться. Уверена, она одна такая на всем теплоходе.

– Ага, но у вас есть фанаты.

— У вас тоже, – парирует Грета, направляясь к первому попавшемуся на глаза бару, который – неожиданно – оказывается оформленным в стиле тропического острова. Из него доносится песня Джимми Баффетта, а вход украшают искусственные пальмы. Грета собирается войти в него, но, поняв, что Бен не следует за ней, останавливается: – В чем дело?

– Да кто вы такая на самом деле?

– Я же говорила, музыкант.

– Поп-звезда или кто-то в этом роде?

Она хмурится:

– Я кажусь вам поп-звездой?

– Нет.

– Повторю, я играю на гитаре, – пожимает она плечами, но после встречи с Прити ее слегка пошатывает.

Она думает о Губернаторском бале, который состоится в следующие выходные, и ее рука сжимает лежащий в кармане телефон. Ей внезапно хочется позвонить своему менеджеру Хоуи и сказать, чтобы он забил на это дело. Она еще не готова. И значит, возвращаться пока рискованно.

Но она даже не сообщила ему, что отправляется в путешествие. Она не сказала об этом никому: ни пиарщику, ни лейблу, ни агенту, ни даже своей лучшей подруге Яре, клавишнице, которая сейчас в турне с Брюсом Спрингстином и которая поняла бы лучше, чем кто-либо, почему она избегает их всех.

Вот уже несколько дней ее бомбардируют электронными письмами и эсэмэсками о фестивале и презентации нового сингла. В них содержатся просьбы о выступлении на местном радио и встречах с музыкальными журналистами. Предложения, как подать то, что случилось в марте, и «восстановить ее имидж». Предлагаются темы для разговоров и сроки.

Грета ни к чему этому не готова.

Это так не похоже на нее. Обычно она не ведет себя подобно стереотипной рок-звезде, каковой, по мнению ее папы, она является, то есть не поглощена своим образом жизни в ущерб предоставленному другим деловому аспекту. Она много что делает сама: пишет треки и занимается лицензиями, рано приходит на саунд-чеки и проводит долгие часы в студии. Но на сцене она должна выглядеть не прилагающей ни к чему этому каких-либо усилий. И это касается не только игры – мощных гитарных риффов и волнующих крещендо, но и того, какой она предстает перед публикой: сильной, провоцирующей, пленительной. На самом деле так оно и есть, но эти ее качества подпитываются неизменными трудолюбием и упорным стремлением стать лучше, продолжать писать музыку, сделать так, чтобы ее слушали, приходили на концерты и покупали альбомы.

А теперь все это, конечно же, пошло псу под хвост – и имидж, и трудолюбие.

Теперь все, что ей нужно, так это выпить и сделать вид, что ничего плохого в ее жизни не было.

Войдя в бар, они отыскивают свободные места. Повсюду яркие цветы, а на барменах гавайские рубашки. К стене прислонена синяя доска для серфинга.

– Совсем как на Аляске, – говорит Бен, после того как они заказывают напитки: маргариту для него и клубничный дайкири для нее. А что еще можно заказать в подобном месте?

– Ага, – поддакивает Грета, оглядываясь вокруг, – после такого хочется оказаться в ледяной тундре.

Бен удивляется:

– Это трудно назвать тундрой. Мы едем любоваться самыми интересными пейзажами Аляски. Они одни из самых красивых в мире, правда.

Приносят коктейли, и она вынимает из своего бокала маленький бумажный зонтик.

– Вы хорошо сделали домашнюю работу.

– А вы нет?

– Я решила ехать в самую последнюю минуту.

– Как так?

Грета с секунду сомневается, размышляя, стоит ли ей быть откровенной с ним, а потом говорит:

– Должна была поехать моя мама – с папой и их друзьями, а не я. – Она делает глоток дайкири, который оказывается слишком сладким. Подняв глаза, она видит, что улыбка Бена погасла. – Все о’кей, – быстро произносит она, хотя на самом деле это не так. Далеко не так. – Это случилось несколько месяцев тому назад.

– Не так уж и давно.

– Да, – соглашается она, – это верно.

Он постукивает пальцем по бокалу. Грета видит светлую полоску там, где когда-то было обручальное кольцо.

– Хорошо, что вы можете побыть с папой, – говорит он, и она кивает:

– Они собирались в это путешествие целую вечность, и он все же захотел поехать. Вот мой брат и попросил меня составить ему компанию.

– Почему именно вас?

Она пожимает плечами:

– Потому что у него трое детей и работа от звонка до звонка.

– А вы…

– У меня не слишком много каждодневных обязанностей и зиллион бесплатных миль. – Она делает большой глоток. – Все хорошо. Я даже не стала бы особенно возражать, если бы только мне не пришлось провести целую неделю с папой.

– Вы с ним не ладите?

– Не очень.

– Почему?

– Потому что у меня нет троих детей и работы от звонка до звонка.

Он смотрит на нее:

– Вы это серьезно?

– Это лишь часть наших разногласий.

– А другая часть?

– Можно просто сказать, что я не являюсь его любимицей.

Бен открывает рот, чтобы сказать что-то, но потом закрывает его.

– Что?

– Ничего, – отвечает он, – я просто… У меня к вам так много вопросов. Не могу сообразить, какой задать первым. Мне не хочется грузить вас.

Грета улыбается:

– Это не так просто сделать.

– О’кей. Значит, ваш папа…

– Подождите! – Она поднимает свой, уже пустой, бокал. – Сначала я хочу еще выпить. Мне может понадобиться несколько порций.

– Это правильно.

Она поворачивается к нему, чтобы лучше видеть его лицо. Их колени почти соприкасаются.

– У вас есть сегодня еще одна лекция? – спрашивает она, и он отрицательно качает головой. – Значит, вам не нужно быть где-то еще?

– Не нужно. А что?

– Тогда, думаю, нам следует напиться.

Бен смеется:

– Я так не считаю.

– Почему нет?

– Я здесь работаю. – Он оглядывается, желая выяснить, не может ли кто подслушать их. – Представляю Колумбию.

– И вы боитесь, что кто-то может подойти к вам и задать вопрос о «Зове предков», а вы не сможете ответить?

Выражение его лица меняется, он наклоняется к ней, его глаза блестят.

– Слушайте. Я могу выпить ящик пива, но все равно буду в состоянии поведать вам о каждой детали жизни Джека Лондона.

– Докажите это, – говорит она.

Глава 9

Где-то после третьего или четвертого коктейля Грета идет в туалет, а когда она возвращается, Бен смотрит на нее с каким-то странным выражением лица.

– В чем дело? – спрашивает она, и он показывает на свой телефон:

– Я гуглил вас.

– О-ох, – весело говорит она, хотя все мышцы ее тела напрягаются, – это звучит зловеще.

Она ищет на его лице следы жалости – признак того, что он видел то видео, но на нем одно лишь удивление.

– Вы, оказывается, крутая особа. – Он протягивает ей телефон, словно она нуждается в доказательствах. На экране ее фотография в «Роллинг Стоун», сделанная после выхода первого альбома. На ней блестящее черное платье, русые волосы уложены в высокую прическу, и то ли из-за освещения, то ли из-за макияжа она выглядит так, будто вся состоит из углов. Глаза огромные, зеленее, чем в жизни, и в них читается вызов.

Очевидно, он не слишком продвинулся в своих изысканиях. Это ее фото наиболее часто встречается в интернете, выскакивает сразу, когда кто-то ищет ее там. Но, глядя на снимок теперь, Грета видит, как нервничала она тогда, как сильно потела от жара софитов, замечает легкое раздражение, прячущееся в уголках рта, – результат многочисленных просьб фотографа посмотреть на него, не глядя на него, что бы это ни значило.

– Вы тоже человек непростой, – говорит она, снова усаживаясь на стул рядом с ним.

Бен качает головой:

– Это разные вещи.

– Вот уж нет. Вы автор бестселлера. И вы занимаетесь любимым делом.

– Это не мое любимое дело, – пожимает плечами он. – Во всяком случае, не так, как у вас.

Она приподнимает брови:

– Откуда вы знаете? Мы только что познакомились.

– Я видел, как вы играете, – признается он, кивая на телефон, который лежит на столе между ними. И даже борода не скрывает того, что он покраснел.

– Правда?

– Ага, всего несколько секунд. Но это действительно хорошо.

Она отмахивается от него, как делает это обычно, словно все это не стоит выеденного яйца и не имеет большого значения. Но потом, передумав, кивает:

– Спасибо.

Бармен возвращается, и они заказывают еще по коктейлю и какие-то закуски. Уже почти пять часов, и бар полон народу. И пугающе легко забыть о том, что они сейчас на теплоходе у побережья Аляски, и это обстоятельство кажется ей все более и более странным каждый раз, когда она вспоминает о нем.

– А как вы начинали? – интересуется Бен, облокачиваясь на стойку бара. – Вы всегда хотели заниматься этим? А на других инструментах вы играете?

– Бен, – говорит она.

– Да?

– Вы не обязаны брать у меня интервью.

– А если я хочу? – Он слегка улыбается, глядя ей в глаза.

Она делает еще один большой глоток.

– Вам не нравится это? Правда?

– Что?

– Писать.

Он качает головой.

– Я не из тех людей, которые придумывают истории с раннего детства. А вроде как въехал в это дело задним ходом.

– Будучи профессором?

– Будучи большим нердом.

Она смеется:

– А это не одно и то же?

– Очень смешно, – щурит он глаза.

– Но вы продолжите писать?

Он пожимает плечами:

– Я заключил контракт еще на одну книгу, но никак не могу начать.

– А о чем она должна быть?

– О Германе Мелвилле.

– Понятно, – говорит она, – о китах.

– В том числе и о них.

– И в чем проблема? Просто он не Джек Лондон?

Она ждет, что он снова рассмеется, но он, напротив, становится мрачным.

– Не знаю. Может быть. Я получил первый в своей жизни экземпляр «Зова предков» на распродаже, когда мне было десять. Родители покупали кресло-качалку, а когда продавец обнаружил меня в углу, читающего эту книгу, то разрешил оставить ее. Я прочитал ее, должно быть, раз сто. И так полюбил, что написал о Джеке Лондоне вступительное эссе в колледж, о том, как мне хотелось бы обладать его жаждой приключений, о том, что никогда не оказывался дальше чем в пятидесяти милях от нашей фермы, о том, что готов идти по жизни собственным путем. И это оказалось билетом в мою последующую жизнь. – Он приглаживает бороду, его взгляд прикован к окну, за которым над водой поднимается легкий туман. – Когда речь заходит о том, что книги способны формировать личность, мне становится смешно, потому что это само собой разумеется. Но в моем случае это вовсе не метафора. Моя жизнь в буквальном смысле была бы совершенно иной, если бы я не нашел пути к этой книге. Или же если бы эта книга не нашла пути ко мне.

Грета улыбается:

– Первая любовь не забывается.

– Ну это длилось куда дольше, чем моя действительная первая любовь, – печально говорит он, но потом принужденно улыбается. – Простите, для меня это до сих пор внове. Наше расставание. Хотя, думаю, одно каким-то образом связано с другим. Я начал работать над «Дикой песней» сразу после свадьбы и закончил ее около шести месяцев тому назад, как раз когда все рухнуло. – Он смотрит в свой бокал. – Но, как бы то ни было, та история подошла к концу, и пришло время начать еще одну. Просто мне трудно перевернуть страницу.

Грета не очень хорошо понимает, о чем они говорят: то ли о его книге, то ли о браке.

– Бывает трудно идти вперед, – соглашается она. – Вы вложили в это столько себя, а затем приходится все начинать сначала, как-то так. Не зря говорят, что вторые прокляты.

Он смотрит на нее пустым взглядом.

– Вы же, наверное, знаете о кризисе второго альбома: о том, что многие музыканты блестяще дебютируют, а следующая их попытка с треском проваливается.

– И с вами так было?

Она вертит в руке бокал:

– Посмотрим. Он выходит в июле.

– Я уверен, что он великолепен.

Грета кивает, борясь с желанием рассказать ему все. В последние три месяца она совершала немыслимые акробатические кульбиты, пытаясь избежать этой темы. Но в разговоре с совершенно посторонним человеком, которого она никогда больше не увидит после того, как эта неделя закончится, есть нечто такое, что ей почти хочется открыться ему. Почти.

– Иногда, – говорит он, трогая подставку под бокал, – я сомневаюсь, что способен написать еще одну книгу.

Она хмурится:

– Вы готовы отступить? Вот так просто?

– Я люблю учить. И находиться на людях. Быть писателем – значит быть одиноким. Это не то что играть.

– Музыка тоже может сделать одиноким, – признается она. – Я на пути к этому.

– Да, но у вас есть группа.

– Не постоянная. Музыканты приходят и уходят. И в каждом турне я играю с другим составом.

– Но у вас есть фанаты.

– Как и у вас. От одиночества это не спасает.

Они долго смотрят друг на друга. Пол под ней качается, и Грета не понимает, что тому причиной – алкоголь или теплоход. Звучит новая песня, и она поднимает глаза к потолку, ища глазами колонки. Когда она снова переводит взгляд на Бена, он все еще смотрит на нее.

– Можно задать вам один вопрос? – спрашивает он, но не дожидается ее ответа. – Вам нужны все эти вещи? То, чего хочет от вас папа?

Грета меняет позу. Прошло немало времени с того, как кто-то спрашивал ее об этом, с того, как она впустила кого-то в эту часть своей жизни.

– Не знаю, – наконец отвечает она, – иногда мне кажется, что, может, и нужны. Время проходит. Но мне нравится моя жизнь. Нравится свобода. И нравится быть эгоисткой. Понимаю, как это звучит, но мне нравится, что я все выходные могу проработать над новой песней, если хочу этого. Нравится быть в дороге двести дней в году. И возможность побросать в сумку какие-то вещи и выйти за дверь, и никто не станет изводить меня вопросами о том, куда я еду и когда вернусь. Иногда приятно не иметь слишком много привязанностей. – Она пристально смотрит на него: – Я понимаю, как выгляжу в ваших глазах. И знаю, что большинство так не думает и не чувствует. Большинство хочет стабильности. Чтобы у них кто-то был. Партнер.

– А вы этого не хотите?

– Не знаю, – повторяет она, – не то чтобы у меня не было отношений. И иногда они оказывались просто прекрасными. Но я не против того, чтобы быть одной. Иногда мне это очень даже нравится.

Бен кивает:

– В этом нет ничего плохого.

Она гоняет по бокалу маленький бумажный зонтик.

– Не знаю, изменю ли я свое мнение на этот счет позже, когда будет слишком поздно начинать другую жизнь. Но сейчас я этого не хочу. – Она тяжело смотрит на него, словно он собирается отстаивать иную точку зрения. – Но я ненавижу гадать, будет ли будущая Грета злиться на нынешнюю Грету за то, что та вовремя не разобралась со своей жизнью, понимаете меня?

Он смеется:

– А я все еще злюсь на прошлого Бена за некоторые его поступки, чтобы слишком уж волноваться за будущего Бена.

– Вам не хватает всего этого?

– Чего?

– Семьи, партнера, дома.

– Мне не хватает моих девочек.

– Расскажите мне о них.

Выражение его лица становится таким искренним, таким нежным и серьезным, что Грете кажется, она понимает, какой он отец, прежде чем он успевает произнести хоть слово.

– Эйвери шесть лет, а Ханне четыре, – говорит он и тянется к телефону, видимо, желая показать фотографии. Но потом, передумав, убирает руку. – Эйвери без ума от единорогов, и книг, и ниндзя, а Ханна от всего, от чего без ума Эйвери.

– Похоже, у них хороший вкус.

– Так оно и есть, – улыбается он. – Они совершенно потрясающие. Но не поймите меня неправильно – они могут и достать. Но они обе такие забавные, смешные, удивительные человечки. – Он пожимает плечами: – Все это очень прикольно.

– А их мама?

Грета старается сохранять бесстрастное выражение лица, спрашивая об этом. Хотя не понимает почему. Не может такого быть, что она заинтересовалась Беном, ведь все в нем прямо противоположно тому, что она ищет в парнях. Он стереотипная версия человека, с которым она рано или поздно сошлась бы, если ее жизнь шла бы по обычной колее: с ним хорошо строить совместное будущее, где есть место обручальным кольцам и ипотечным декларациям, летним отпускам и тестам на беременность, спискам подарков младенцу и детским садам – всем тем вещам, что заставляют Грету потеть и страдать от клаустрофобии.

Но есть в нем и что-то неоспоримо очаровательное, и Грета осознает, что тратит много энергии, гадая, почему все еще разговаривает с ним, хотя обычно в таких ситуациях находит предлог, чтобы уйти.

– Она… – начинает Бен, глядя куда-то в сторону. Все в нем напряжено – от плеч до челюсти. – Мы не… Я не знаю. Мы официально расстались около полугода тому назад. Она осталась с девочками в Нью-Джерси, а я переехал обратно в город. Но все у нас разладилось задолго до этого. – Он поглаживает бороду и сильно выдыхает. – Мы встретились, когда учились в старших классах.

– А, – произносит Грета так, будто это все объясняет.

– А потом, учась в колледже, разбежались на пару лет, так что она не единственная… – Он замолкает и качает головой, а затем говорит: – Когда ты знаешь кого-то так долго, вы словно прикипаете друг к другу. И у тебя остается мало возможностей для того, чтобы меняться. А потом появляются дети, и это в некотором смысле лучшее из того, что может произойти, но в то же самое время и самое трудное, потому что все твои проблемы выходят наружу – вещи, которые было гораздо проще игнорировать до того, как у вас образовалась пара маленьких человечков, зависящих от вас, и мысли о том, что можно разрушить семью только потому, что ты не так счастлив, как, по твоему мнению, мог бы быть, разбивают твое сердце, вот ты и держишься за то, что имеешь. Но потом оказывается, что есть другие способы пустить твою жизнь под откос, более медленные… – Он смотрит на Грету: – Боже, простите! Я не собираюсь относиться к вам как к психотерапевту.

– А вы и не делаете этого. Все хорошо.

– Как бы то ни было, теперь мы врозь. И все стало лучше, но и труднее.

– Ваше расставание – пролог к разводу? – спрашивает она. – Или своего рода перерыв в отношениях?

– Честно? Понятия не имею.

Грета кивает:

– А вам как хотелось бы?

– Честно? – снова говорит Бен, устало улыбаясь ей. – Понятия не имею.

По громкоговорителю объявляют, что теплоход приближается к колонии морских львов, и они быстро допивают коктейли и идут по нему, слегка пошатываясь. Когда они проходят мимо открытой двери в джаз-клуб, Бен внезапно останавливается.

– Смотрите. – Он входит в него и обозревает пустые стулья и сцену. Разноцветные электрические гитары висят поверх остального оборудования, и Грета с вожделением смотрит на них – это все равно что увидеть старого друга в море незнакомых лиц. – Вы должны что-нибудь сыграть.

Она мотает головой:

– Я не могу вот так просто взять одну из них.

– Да ладно вам, – настаивает он, – вы же рок-н-ролльщица.

– Похоже, я не слишком настроена на рок-н-ролл в эти дни, – печально улыбается она.

Они выходят на палубу на правом борту, где оба начинают моргать и щуриться на ярком свету. Утром все было бледным, затянутым туманом, и, насколько хватало глаз, простиралась серебристая вода. Но теперь они видят другой пейзаж: неподвижную синюю воду частично окаймляют массивные серые горы, а вода испещрена маленькими плавающими льдинами. Царит пугающая тишина, звук ветра напоминает радиопомехи.

И Грета чувствует, что совершенно трезва. Она оглядывается, ища папу и остальных членов их группы. Но не видит никого из них в толпе около ограждения.

– Вау, – тихо, почти благоговейно произносит Бен, и она следит за его взглядом.

Впереди виднеется скопление сгорбленных скал, и, когда теплоход подходит достаточно близко к ним, раздается приглушенный шум голосов собравшихся на палубе пассажиров. Поначалу морские львы кажутся лишь неясными коричневыми пятнами, их здесь несколько десятков, а то и больше. Но скоро каждого из них, их заостренные носы и мощные ласты, можно увидеть отчетливо. Большинство спит или, по крайней мере, сидит, расслабившись, их тела кажутся на фоне скал запятыми и закорючками. Другие зевают или ревут, а некоторые с плеском ныряют в воду.

Грета смотрит на Бена, на его лице написано восхищение. Ей кажется, он смотрел бы на этих животных точно так же, даже будучи трезвым, но для нее происходящее имеет несколько сюрреалистический оттенок.

– В прошлом году я выступал в Сан-Франциско, – говорит он, – и мы решили взять с собой детей. Я все спланировал: мост «Золотые ворота», Ломбард-стрит, Алькатрас, работа. Но мои планы пошли прахом, когда мы оказались на Пирсе 39. Они увидели морских львов и отказались уходить оттуда. Они были поражены. Мы пробыли там несколько часов, просто глядя на то, как львы спят на солнце. Это был хороший день.

Грета улыбается, вспоминая собственные детские каникулы, которые проводила большей частью в походах по Мичигану. Эшер жаловался на мошек и букашек, а Грета на то, что у нее тяжелый рюкзак; Хелен, в детстве много путешествовавшая по Европе, морщила нос при виде котелка с бобами на портативной плите; а Конрад ворчал, пытаясь в одиночку поставить палатку. Но позже все они сидели у костра, и их руки были липкими от печенья и зефира, их лица светились в темноте. И все это было пронизано теплотой, которую Грета приносила с собой в старую залатанную палатку, где все четверо спали в ряд – они с Эшером посередине, а родители по краям. Иногда Конрад, протянув руку поверх их голов, дотрагивался до руки Хелен, и Грета засыпала под короной их рук, а ветер грохотал, ударяясь о стены палатки.

Морские львы начинают исчезать из виду, их рев слышен уже не так хорошо. Толпа устремляется обратно в помещения. Но Грета и Бен остаются у ограждения и смотрят на горы, не в силах оторвать от них взгляд.

– Нужно уходить, – наконец произносит он, и она осознает, что вся дрожит. – Хотите выпить еще один коктейль, чтобы согреться?

Не успевает она ответить, как замечает идущего к ним папу, на нем шерстяная шапка, натянутая на лоб. Грета тут же невольно выпрямляется, словно подросток, в ожидании, что ее застукают за тем, что она пьет в разгар дня.

– Привет, – говорит она преувеличенно радостно, и Конрад бросает на нее подозрительный взгляд. Он смотрит мимо нее на Бена, и Грета качает головой: – Прошу прощения, это Бен Уайлдер.

– Да, я знаю, – кивает Конрад, – я был на его лекции. С тобой.

– Верно. Я захотела узнать что-то еще и потому…

– Вы шлифуете свои знания о Джеке Лондоне. – Его глаза останавливаются на Бене, в них читается легкое недоумение. – Думаю, это не худший способ провести время.

– Мои студенты так не считают, – жизнерадостно отвечает Бен.

Конрад снова поворачивается к Грете:

– Ты видела морских львов?

– Ага. Они замечательные.

– А чем еще занималась?

Она пожимает плечами:

– Мы обследовали один из баров.

– Вижу. – В его голосе слышится насмешливое изумление, и это так неожиданно, что Грета смеется.

– Ром хорош для поднятия боевого духа, когда ты в лодке, – просвещает она его, и стоящий рядом с ней Бен по-профессорски кивает. – Так мне сказали.

– С этим не поспоришь. Хотя это не лодка – это корабль.

– Видите, – Бен с улыбкой поворачивается к Грете, – я же говорил.

На какое-то время эти слова повисают в воздухе, безобидные и обыденные. А потом Грета с Беном замечают, что лицо Конрада затуманивается. Черт, думает Грета, глядя на него. Это продолжается всего секунду – он смотрит на палубу, и его плечи напрягаются. Если не знаешь, что к чему, то можно подумать, будто у него просто плохое настроение. Когда он снова поднимает глаза, в них уже нет теплоты и он кажется человеком непредсказуемым.

Но Грета знает, в чем тут дело.

Ее голова по-прежнему тормозит, но сердце набирает обороты.

– Так чем ты будешь заниматься остаток дня? – спрашивает она отца, безуспешно стараясь говорить самым обычным тоном и обойти молчанием то, что произошло, подобно ученице средних классов, чьи друзья сердятся на нее и которая отчаянно пытается исправить положение.

Его голос звучит холодно:

– Я же дал тебе расписание.

– Да, – быстро моргая, соглашается Грета, – не уверена, что присоединюсь к вам во время ужина, так что давай встретимся завтра за завтраком.

Лицо Конрада сохраняет каменное выражение.

– Как тебе угодно, – говорит он, а затем, уже уходя, добавляет: – Мы либо увидим тебя, либо нет.

Когда он скрывается из виду, Бен тихонько присвистывает:

– Значит, это ваш папа?

Грета с трудом кивает.

– Теперь вы, должно быть, готовы выпить.

Но она не готова, потому что неожиданно чувствует себя изможденной, и ей хочется остаться одной.

– Думаю, я вернусь к себе, – говорит она Бену, уже направляясь к деревянным дверям.

– Разумеется, – следует он за ней. – Я, наверное, сделаю то же самое. Мне нужно выставить отметки за выпускные эссе. – Она скептически смотрит на него, и он смеется: – После нескольких чашек кофе.

Оказавшись внутри, они проходят мимо пары, которую Грета видела утром в лифте, женщина маленькими шажками шаркает по коридору.

– Ты не сгорела, – с довольным видом говорит она.

– Не сгорела, – отзывается Грета.

Бен с удивлением смотрит на нее:

– Еще одна ваша фанатка?

– Вроде того, – отвечает она.

Перед лифтом собралось много народу, все взволнованно обмениваются впечатлениями о морских львах. Не сговариваясь, Грета и Бен разворачиваются и идут по устланной красным ковром лестнице.

– Могу я спросить, – говорит Бен, искоса глядя на нее, – что это было?

Грета вздыхает:

– Знаете игру «Табу», в которой нельзя произносить некоторые слова или фразы?

– Да.

– Ну так вы нарушили правила.

– Я? – удивляется он. – И что я такого сказал?

– Вы сказали: «Я же говорил».

Он хмурится:

– Вы просили меня не произносить этого?

– Дело в самой фразе.

– Ничего не понимаю.

– Это название одной из моих песен, – говорит она, слегка запыхавшись от подъема по лестнице, – первого моего хита.

– А, – начинает понимать он, – и она о вашем папе.

– Да.

– Это вряд ли признание в любви.

– Не совсем.

Он кивает:

– Это было так плохо?

– Вы о песне или о последствиях?

– О последствиях. Полагаю, песня замечательная.

– Так оно и есть, – улыбается она, желая прекратить разговор на эту тему.

Когда они добираются до площадки седьмого этажа, она останавливается. Бен тоже.

– Мне сюда, – говорит она, кивая в сторону коридора с бесчисленными дверьми.

Они поворачиваются друг к другу, и она замечает, какой он высокий, и, не намереваясь сделать нечто подобное, задумывается о том, а как же с ним целоваться. Достаточно ли встать на цыпочки, или же ему придется наклониться к ней? Дело в том, что с каждым новым коктейлем он становился все привлекательнее – непринужденная улыбка, теплый взгляд, то, как он подавался вперед, когда она что-то говорила, словно не просто слушал, а впитывал ее слова, – но все это не имеет никакого значения, потому что он до сих пор официально женат, а она все еще официально в раздрае, и единственная причина, по которой ей пришла в голову такая мысль, это то, что они оба напились и остались наедине посреди ничто и нигде. В реальном же мире, на суше, при свете дня они совершенно не подходят друг другу.

Она смотрит на его губы и обнаруживает, что думает о Джейсоне, потом о Люке, а потом о жене Бена, оставшейся дома с двумя дочерьми. Лодка наклоняется под ее ногами, и трудно сказать, причина того алкоголь или океан, что реально, а что нет. Она касается рукой стены, чтобы приобрести устойчивость, и это ее движение, похоже, пугает Бена. Какая-то искра мелькает в его глазах, но она не понимает, что это. Он прочищает горло.

– Думаю, – медленно произносит он, – что будущий Бен страшно разозлился бы на настоящего Бена, если бы тот не спросил, а не можем ли мы продолжить наше общение.

Грета чувствует облегчение, а затем, не успевает она осознать, что происходит, радость. И, как в тумане, кивает ему:

– Я здесь рядом.

– Хорошо, – говорит он, отступая на несколько шагов. – Я вас найду.

– Спасибо, – кивает Грета, уже идя по коридору, и хотя она знает, что это неправильный ответ, что ее реакция не соответствует его заявлению, в то же самое время это правда. Ей очень хочется, чтобы ее нашли.

Воскресенье

Глава 10

Где-то после полуночи звонит телефон. Грета спросонья решает, что это будильник, и сбрасывает его на пол. Красные цифры гаснут, и в безоконной каюте становится совершенно темно. Звонки прекращаются.

Спустя несколько секунд они возобновляются, и на этот раз она берет телефон в руки.

– Я на карантине, – слышит она чей-то голос, и у нее не сразу получается задать вопрос:

– Что?

– На карантине. – Это отец. – У себя в каюте.

– Почему? Что случилось?

Папа тяжело вздыхает.

– У меня что-то не то с желудком, и поэтому я позвонил и спросил, можно ли мне вернуть деньги за завтрашнюю экскурсию на консервный завод, и, видимо, обслуживающий персонал паникует, когда пассажирам плохо…

– Консервный?..

– В Джуно, – нетерпеливо поясняет отец. – Мы же должны… А знаешь что? Не бери в голову. Главное – меня посадили на карантин.

Теплоход покачивается с боку на бок, и Грета крепко зажмуривает глаза, думая, что не надо было так перебирать вчера.

– Ты заболел? – спрашивает она, ее саму немного тошнит.

Конрад фыркает:

– Я в порядке. Стоит пару раз метнуть харчи, как они считают тебя разносчиком заразы. И плевать, что корабль качает так, будто мы очутились в Бермудском треугольнике. Клянусь, я…

– Значит, тебе не разрешают выходить из каюты?

– Да.

– Как долго это продлится?

– По крайней мере, еще восемнадцать часов.

– Черт!

– Ну да.

Они оба на какое-то время замолкают, а потом Грета заставляет себя спросить:

– Хочешь я приду?

– Это тоже нельзя, – отвечает он, не пытаясь скрыть своего раздражения, – карантин.

Она пытается говорить так, чтобы он не почувствовал облегчения в ее голосе:

– О’кей, тебе нужно что-нибудь?

– Со мной все будет хорошо, – отвечает он. – Можешь сказать остальным, что я завтра не буду на экскурсии? Если хочешь, отправляйся на нее вместо меня. Посещение консервного завода, а потом поездка по канатной дороге.

– О! – Голос Греты взлетает на целую октаву. – Да. Может, я…

– Ты не обязана делать это, – сухо говорит он.

Снова повисает пауза. В комнате так черно, что Грете почти кажется, будто она парит в пространстве. Она крепче сжимает в руке телефон и вспоминает, как выползала во двор за домом после их ссор и сидела на старых детских качелях до наступления темноты. Тогда они ссорились из-за всего на свете: из-за ее отметок, отлучек из дома, из-за того, что музыка интересовала ее куда больше, чем математика и естественные науки, больше, чем что-либо еще.

Даже тогда она скучала по тем дням, когда Конрад стоял у входа в гараж и смотрел, как она играет, и его силуэт четко вырисовывался на фоне закатного неба. Но она не была больше восьмилетним ребенком со слишком большой для нее гитарой и высунутым от усердия языком. Ей исполнилось двенадцать, потом тринадцать, четырнадцать, она все время носила фланелевую одежду и мятые кеды, и ее уже угнетала великая несправедливость того, что она взрослеет в пригороде Колумбуса, где никогда ничего не происходит. К тому времени ее отец уже понимал, что он проиграет соревнование с музыкой, что она предпочтет ее всему остальному, и переключил свое внимание на Эшера, который был нападающим в футбольной команде старшеклассников и усиленно занимался математикой, носил толстовку с эмблемой университета Огайо и мечтал точно о том, о чем в свое время мечтал Конрад и чего у него никогда не было: о колледже, перспективах, возможности преуспеть.

В то лето, когда ей исполнилось пятнадцать, Грета увидела объявление, что требуется гитарист в магазин грампластинок, где она тусовалась после работы в продуктовом магазине, и когда она пришла на прослушивание, оказалось, что все остальные кандидаты старше – им было по восемнадцать, девятнадцать и двадцать лет. Они посматривали на нее со снисходительными усмешками – до тех пор, пока она не начала играть. Ей тут же предложили место, на которое она рассчитывала. Репетиции проходили каждый вечер и начинались в девять часов – это был ее комендантский час по будням, так что пришлось в совершенстве освоить искусство незаметно уходить из дома и возвращаться. Но иногда ее заставали на месте преступления, и тогда вспыхивала очередная ссора, одна из многих, столь многих, что они стали безразличны ей. Грете стало трудно обращать внимание на то, чего от нее хочет папа.

Когда она стала одиннадцатиклассницей, остальные участники группы уехали учиться в колледжи, и это было хорошо. Они никогда не выступали с концертами, а просто репетировали в подвале дома парня по имени Тофер, и Грета играла лучше всех. Она по-прежнему втайне выбиралась из дома. Все еще прятала сигареты в спальне. Ездила на попутках в центр города, когда там выступали группы, которые нравились ей. И ссоры не прекращались. Хелен изо всех сил пыталась быть судьей в них, пыталась впитать в себя или как-то отвести ту горечь, которую они изливали друг на друга, но все же Грета порой оказывалась на холодном дворе и садилась на качели – иногда взвинченная, иногда плачущая, а иногда старающаяся представить, каково было бы жить другой жизнью в другом месте и с другим отцом.

Время от времени он выходил из дома и присоединялся к ней. Он никогда не извинялся и не пускался в объяснения, хотя Грета подозревала, что мама посылала его к ней именно для этого. Он был слишком упрям, равно как и она. Он просто садился рядом, и над ними скрипела качельная перекладина, они подолгу сидели в темноте и смотрели на звезды.

Молчание всегда удавалось им лучше, чем что-то еще.

– Мне очень жаль, – наконец говорит Грета, – что ты не увидишь Джуно.

Голос Конрада становится мягче:

– Мне тоже.

– Проведаю тебя, когда вернусь.

– Ты не можешь…

– Карантин. Знаю. Я хотела сказать, что позвоню или еще что-нибудь придумаю.

– О’кей.

И она чувствует, что кивает в непроглядной темноте. Отец вешает трубку.

Она тут же снова засыпает тяжелым, без сновидений, сном, каким обычно спит после концертов. Проснувшись, нашаривает на столе телефон и видит, что уже почти девять часов.

Ресторан со шведским столом расположен на пляжной палубе, и в нем полно народа. Двое детишек пробегают мимо нее с пончиками, обсыпанными сахарной пудрой и надетыми у них на пальцы, подобно кольцам, а стюард толкает перед собой инвалидное кресло с сидящим в нем стариком, пытаясь миновать очередь за кофе. Столы стоят под окнами по периметру теплохода, и Грета замечает Мэри и Элеанор за одним из них, они склонились над телефоном.

Она на секунду останавливается и думает, что с ними должна быть ее мама. Эти женщины – такие же члены семьи Хелен, как и Грета, Эшер и Конрад. Они обменивались всяческими садоводческими секретами и советами о том, как попросить прибавку к зарплате, готовили, когда кто-то из них заболевал, и устраивали вечеринки по любому поводу. Они проводили летнее время во дворах за домами, а зимы – за кухонными столами друг у друга. Они были подругами, лучшими подругами, но еще и одной семьей. А теперь их осталось только двое.

Грета подходит к столу, и Элеанор обращает на нее сияющий взгляд.

– Мэри показывала мне фотографии, сделанные во время предложения руки и сердца, – говорит она, поворачивая телефон экраном к Грете. У той нет времени подготовиться; и она вот так запросто смотрит на фото Джейсона, стоящего на одном колене и улыбающегося прекрасной азиатке, выглядящей так, будто только что сошла со страниц каталога J. Crew.

– Он сделал его в Центральном парке, – с гордостью говорит Мэри. – Она была потрясена.

А кто не потрясен, хочется сказать Грете, но она молчит.

Много лет тому назад они с Джейсоном сидели в баре в Ист-Виллидже, и какой-то парень, применив ловкость рук или, может, какие-то технические навыки, сделал так, что из прорези для монет автомата для мини-боулинга появилось кольцо. И прямо там же, на залитом пивом полу, он упал на одно колено, и девушка расплакалась. Джейсон повернулся к Грете, вытаращив глаза.

– Что? – спросила она. – А ты как это сделал бы?

– Я этого не сделаю, – просто ответил он.

В этом они были схожи – в нежелании брать на себя обязательства, связывать свою жизнь с кем-то еще. Когда она оставалась у него, он демонстративно возвращал тюбик с зубной пастой на место, после того как она почистила зубы. Когда они просыпались утром, он начинал заниматься своими делами, будто ее не было рядом. И Грета не имела ничего против, она делала то же самое в тех редких случаях, когда он ночевал у нее. Два свободных человека, которым нужно, чтобы кто-то был с ними в постели ночью и выметался из нее утром.

Но, видимо, теперь дело обстояло иначе.

– Вау, – говорит Грета, вглядываясь в фотографию и стараясь обнаружить признаки недовольства у Джейсона, подобно агенту ФБР, изучающему видео с заложниками. Но ничего такого не увидела. Казалось, он вне себя от счастья оттого, что взгромоздился на камень в Центральном парке и делает предложение женщине, которую, вероятно, любит. – А чем она занимается? – слышит она свой голос.

– Она вет, – отвечает Мэри, все еще глядя на фото и улыбаясь.

– О, – удивляется Грета. – Это замечательно. И где она служила?

Обе женщины смеются.

– Нет-нет, – говорит Мэри, – она ветеринар. Лечила его щенка, так они и познакомились.

– У него есть щенок? – Грета представляет белые ковры в его элегантной квартире в высотном доме. – С каких это пор?

Мэри задумывается:

– Он у него уже год или около того.

– Вы с ним совсем не видитесь? – интересуется Элеанор. – Большое Яблоко не может быть таким большим.

– Оно больше, чем вы думаете, – угрюмо говорит Грета.

Тут возвращаются Дэвис и Тодд с тарелками, полными блинчиков. Они образуют странную пару: Тодд худой и бледный и так соответствует стереотипному представлению о страховом агенте, что кажется странным, что он им и является, и Дэвис – широкоплечий и спортивный, чей масштаб личности даже превосходит его статус.

– Привет, ребенок, – говорит Дэвис, неуклюже пристраиваясь на слишком маленький для него стул. – Слышала, что твой папа провел ночь, знакомясь с санузлом?

– Вы разговаривали с ним?

Он кивает, поливая блинчик сиропом:

– Плохо ему.

– Ночью он не показался мне слишком уж больным. Просто раздраженным.

– Ну и это тоже, – соглашается Дэвис. – Но все с ним будет хорошо.

– Мы решили, что это не пищевое отравление, – говорит Элеанор, внимательно наблюдая за тем, как Тодд засовывает в рот вилку с яичницей, – раз мы все в порядке.

– Он, наверное, подхватил какой-то вирус еще на суше, – соглашается Мэри. – Надеюсь, это у него скоро пройдет.

Грета под столом посылает отцу сообщение: «Ты как?» Саркастичный ответ Конрада приходит незамедлительно: «Супер».

– Сегодня ты вместо него? – спрашивает Дэвис, и Грета отрывает взгляд от телефона. – Будем смотреть, как лосося засовывают в консервную банку.

– А потом нас закинут на гору Робертс, – спешит добавить Тодд, подталкивая лежащий на столе буклет к Грете. Там имеется фотография красной кабинки, висящей на тросе и поднимающейся на поросшую деревьями гору. – Надеюсь, мы увидим там сажистого тетерева.

– Похоже на название алкогольного напитка, – замечает Элеанор, – какого-нибудь зимнего коктейля.

– Кажется, есть какое-то птичье виски, – вспоминает Дэвис.

Мэри качает головой:

– Виски называется «Знаменитая куропатка».

– А кто сказал, что сажистый тетерев не знаменит? – улыбается Элеанор, и Тодд таращит глаза на всех них.

– Знаменит, – подтверждает он, – по крайней мере, на Береговых хребтах.

Грета рассматривает фотографию канатной дороги. Она не может решить, способна ли провести с ними целый день. Не только потому, что Дэвис задаст экскурсоводу тысячу вопросов, Мэри будет стараться подключить ее к происходящему, Элеанор заставит их фотографироваться на вершине, а Тодд будет слоняться поблизости и кричать, подражая птичьим голосам.

А потому, что все это они должны были проделывать вместе с ее мамой.

Мэри будто читает ее мысли:

– Никто никого ни к чему не принуждает, – говорит она. – У нас есть свободное место, если тебя это заинтересует. – Она подталкивает к ней еще один буклет. – Но даже если и нет, то тебе вряд ли будет скучно в Джуно.

– Спасибо, – благодарно улыбается ей Грета и, взяв буклет, направляется к шведскому столу.

Стоя в очереди за омлетом, она листает его и изучает другие предложения, среди которых: наблюдение за китами, вертолетная экскурсия и катание на собачьих упряжках. Добравшись до фотографии ледника Менденхолл, белого, скалистого и массивного, она вспоминает, что уже видела ее: в календаре матери, в Огайо. Она смотрит на нее, и ее сердце бьется неровно.

Оконные стекла над головами посетителей ресторана испещрены дождевыми струями, все за ними затянуто легким туманом. Грета возвращается к фотографии. По ней невозможно определить, какого размера ледник. Она понимает, что он должен быть огромным, но на фотографии выглядит всего лишь снежным пятном между двумя горами. И внезапно ей становится трудно смотреть на него.

Глава 11

Даже когда Грета стоит на дощатом настиле на берегу, ей продолжает казаться, что под ногами у нее волны. Впервые за два дня она оказалась на твердой земле. В воздухе пахнет влажными сосновыми иголками и обещанием дождя. Над портом Джуно висит низкий туман, за кучкой ярких деревянных магазинчиков и ресторанов возвышается окутанная туманом крутая гора. Грета застегивает водонепроницаемую куртку, также взятую из маминого шкафа. Конрад бесцеремонно отдал ей обе куртки, когда он и Грета встретились в аэропорту Ванкувера в то первое утро, предположив – правильно, – что она не смогла должным образом собраться в такое путешествие.

Она оглядывается, стараясь понять, что делать дальше. Другие пассажиры вокруг нее знают, куда им идти, они сжимают в руках билеты и планы маршрутов, и им не терпится пуститься в долгожданные приключения. Грета замечает ряд маленьких деревянных домиков, на каждом из которых обозначено какое-нибудь мероприятие: катание на горном велосипеде, полеты на вертолетах, гидросамолеты. На одном из домиков написано «ЛЕДНИК МЕНДЕНХОЛЛ», и Грета направляется к нему. Парень в окошке – со светлыми дредами и скучающим выражением лица – отрывает взгляд от телефона:

– Велосипед, собачьи упряжки или каяк?

Она мотает головой:

– Я просто хочу увидеть ледник.

– Понятно, – медленно произносит он. – Вы поедете на велосипеде, собаках или на каяке?

Она непонимающе моргает:

– А не могу я просто… пойти туда пешком?

– Слишком далеко, – отвечает он и снова берется за телефон.

– Нет, я имела в виду, когда доберусь до него.

Он высовывает из окошка палец и показывает налево:

– Вот там остановка городского автобуса. Он довезет вас до туристического центра. Следующий автобус вот-вот будет здесь.

Она поворачивается и видит Бена.

– Привет, – робко улыбаясь, говорит он.

– Привет, – отзывается она и показывает через плечо на окошко: – Менденхолл?

– Длина тринадцать целых шесть десятых мили. Отступил на одну и семьдесят пять сотых мили с 1929 года. Есть озеро с собственной экосистемой. – Он замолкает, увидев выражение ее лица. – Вы спрашивали не об этом.

– Да. Я просто поинтересовалась, а не едете ли вы туда.

– О! – Его брови приподнимаются над очками. Он смотрит на парня с дредами, который теперь чистит ногти уголком кредитной карты, а потом снова на Грету. – Ага, еду.

– На велосипеде, собаках или каяке?

Вид у него становится озадаченным:

– Что?

– Не берите в голову. Вон там автобусная остановка.

Они покупают билеты в выглядящем древним автомате и ждут под моросящим дождем автобуса. Внутри него пахнет плесенью, и Грета ожидает увидеть на потолке комки жевательной резинки, как в тех школьных автобусах, на которых она ездила, будучи ребенком. Оливкового цвета сиденья почти все заняты, и им ничего не остается, кроме как вместе усесться на единственное свободное место. Сначала садится Грета, потом Бен, ему приходится выставить свои длинные ноги в проход.

Подпрыгивая на ухабах, автобус едет по центру Джуно, а потом выезжает на шоссе, тянущееся вдоль воды, и на поворотах они не могут не прислоняться друг к другу.

– Прошу прощения, – бормочет Грета на одном из них, ухватившись за спинку сиденья перед ними, но потом автобус резко поворачивает налево, и теперь приходится извиняться Бену, так что спустя какое-то время все это начинает казаться им немного забавным.

Они высаживаются на гравийной парковке гостевого центра около объявления о различных способах добраться до ледника. Дождь усиливается, и, хотя на них непромокаемые куртки, зонт им не помешал бы. Капли дождя стекают с ресниц и кончика носа Греты, а ее ботинки уже промокли.

Бен – на нем, конечно же, туристические ботинки – достает из кармана путеводитель. И внимательно читает его, хотя страницы становятся все более и более влажными.

– У туристического центра есть смотровая площадка, или же можно спуститься к реке, чтобы рассмотреть его поближе, или… – Он поднимает глаза на Грету, и одно неловкое мгновение они смотрят друг на друга, пытаясь понять, идут они к леднику вместе или нет. Поднимается ветер, дождь становится косым, и Грета смотрит на начало ведущей к леднику тропы.

– Пошли, – говорит она, уже идя вперед, и Бен, пытаясь скрыть удивление, припускает вслед за ней, убирая путеводитель в карман.

Довольно скоро они видят ледник и останавливаются. Издалека его можно принять за толстый пласт снега, змеящийся между двумя горами, подобно широкой замершей реке. Но они уже достаточно близко от него и видят щербины, где лед откололся, и тронутые потусторонним оттенком синего цвета края. Грета чувствует, как что-то внутри замирает при виде этого. Ледник предстает перед ними точно таким, как на мамином календаре.

Они долго смотрят на него под дождем и плывущими по небу облаками, их обтекает поток людей, делающих снимки и позирующих для селфи. Грета, следуя внезапному импульсу, достает было свой телефон, но потом решает не фотографировать. Фотография не может передать сути того, что перед ними.

– Вау, – произносит Бен, поворачиваясь к ней. Его мокрые волосы прилипли к голове, и он начинает дрожать, но глаза у него горят. – Мы на Аляске.

Грета не может не улыбнуться звучащему в его голосе удивлению:

– Мы на Аляске.

Они идут дальше по грязной дороге к отделяющему их от ледника озеру, дождь барабанит по их курткам. Они видят, как вдалеке ярко-оранжевый каяк прорезает туман, а над головами у них медленными кругами летают два ястреба.

– Итак, – говорит Бен, когда они не спеша спускаются по пологому склону, их ботинки – идеально практичные у Бена и совершенно неподходящие у Греты – скользят по грязи. – Другие члены вашей команды не сподобились пойти сюда?

– Папа плохо себя чувствует, – отвечает она, – а остальные отправились на консервный завод.

– Это звучит… – он подыскивает подходящее слово, – противно.

Грета останавливается, чтобы выдернуть из грязи ботинок.

– В отличие от нашего предприятия.

– Они все друзья семьи?

– Да. Я знаю их с раннего детства. Родители познакомились с Элеанор и Тоддом после того, как их дочь побила моего брата в детском саду, а Мэри и Дэвис – наши соседи с тех времен, когда я училась в средней школе. – Она отодвигает ветку дерева, окатывающую их водой, но они успели уже так промокнуть, что не обращают на это никакого внимания. – Моя мама действительно очень любила их. Это путешествие было ее идеей. Она вечно придумывала какие-нибудь занятия: боулинг, сбор яблок, кубки кубков и всякое такое. На каждое Рождество она собирала всех и отправляла петь гимны соседям.

– Даже вашего папу?

– Даже его, – улыбается Грета. – Он всегда ворчал по этому поводу, но, думаю, втайне ему это нравилось. Или, может, он просто любил маму. – Ее голос звучит глухо, но Бен, похоже, ничего не замечает. – Не будь ее, он просто сидел бы дома и смотрел бейсбол.

Бен глядит на нее, и Грета закусывает губу, поняв, что сказала.

Не будь ее.

Снова становится виден ледник, узкая его полоска между деревьями. Бен подается назад и идет в ногу с ней, ткань их курток посвистывает, когда их плечи соприкасаются.

– Как он справляется со всем этим?

– Наверное, нормально. – Она пропускает вперед других туристов. А когда те минуют их, говорит: – Я увидела его впервые после похорон.

Бен поворачивается к ней и смотрит с удивлением:

– Вы не виделись целых три месяца?

– Я говорила уже: мы с ним не слишком близки.

– Да, но… он, должно быть, очень грустит.

– Я тоже. – Она произносит это с большей горечью, чем хотела.

– Но он одинок.

– У него есть мой брат.

– А вы не пробовали поговорить с ним? – спрашивает Бен не в силах понять, что у них за отношения.

– Он не из таких пап.

– Откуда вам знать, если вы не пытались сделать это?

– Да ладно вам, – криво улыбается она. – Я была ребенком, постоянно имеющим при себе блокнот с ужасными текстами песен. И вы думаете, я не изливала душу родителям, как только у меня появлялась такая возможность?

Он смеется:

– Логично.

– Когда мы ссорились, я писала до смешного длинные письма, в которых старалась объяснить, что чувствую, – поверьте, я накатала немало таких писем и подсовывала под дверь их спальни. Вы не знаете, что такое мелодрама, если не видели написанное от руки послание двенадцатилетней девочки, в котором она возражает родителям, решившим не пускать ее на первую вечеринку с мальчиками, устраиваемую Кейси Хонг.

– Я внезапно начал бояться этого возраста, – улыбается он.

– Мои письма всегда оказывали нужное впечатление на маму. Она приходила ко мне, забиралась в мою кровать, и мы с ней проговаривали все это. Но папа не давал себе труда читать их.

Бен выглядит шокированным:

– Правда?

Грета качает головой:

– Однажды он открыл дверь их спальни, как раз когда я совала под нее конверт. Мама была внизу, так что мы оказались с ним наедине, и, должна сказать, он был все еще страшно зол на меня. Я позаимствовала у них кредитную карту, чтобы купить диск…

– Какой?

– Новый диск Sleater-Kinney, ясное дело.

Он смеется:

– Действительно, ясное.

– Как бы то ни было, он спросил, пришла я извиниться или зачем-то еще, а я ответила, что написала в письме все, что хочу сказать им. А я, разумеется, писала о том, что они должны давать мне больше карманных денег, чтобы я сама могла покупать диски. Но он просто поднял письмо с пола и порвал на мелкие кусочки.

– Это ужасно, – с чувством говорит Бен, – и нет ничего удивительного в том, что вы написали ту песню.

– Что вы хотите сказать?

Он пожимает плечами:

– Вам пришлось найти другой способ заставить его услышать вас.

Грета останавливается и пристально смотрит на него, удивленная тем, что ее вот так просто поняли. Над ними щебечут птицы, сквозь деревья проглядывают солнечные лучи. Ледник, частично скрытый таинственным туманом, кажется отсюда невероятно огромным. Они на какое-то время поворачиваются к нему, а потом идут дальше.

– Знаете, – говорит следующий за ней Бен, его ботинки хлюпают в грязи, – когда Эмили впервые забеременела, я действительно испугался. Я только что закончил диссертацию и работал на полную ставку, да еще писал книгу и был бы более чем счастлив, если бы все продолжалось как есть. Не сомневаюсь, вы поймете это лучше большинства людей, но мне хотелось уйти в работу с головой и забыть обо всем остальном.

Идущая впереди Грета наклоняет голову, давая понять, что внимательно слушает его.

– Мы оказались помолвлены только потому, что тем летом присутствовали на девяти свадьбах и крупно поссорились по дороге домой после последней из них, потому что были вместе дольше, чем все эти пары, а я так и не сподобился сделать предложение.

– Почему? – спрашивает она, позволяя ему догнать ее.

– Честно? Это никогда не приходило мне в голову.

Грета улыбается:

– И сколько времени вам понадобилось на это?

– Я сделал это прямо тогда, – смеется он. – Мы напились и застряли в пробке, возвращаясь от Хэмптонсов. Она приткнулась к обочине и заставила меня хотя бы выйти из машины и опуститься на одно колено.

– И сказала да?

– И сказала да. Но дети… Это было для меня чем-то другим – более значительным, более пугающим. Мы даже не пытались добиться чего-то такого, и ее слова застали меня врасплох. В тот день, когда выяснилось, что она беременна, я составил список качеств, необходимых мне как отцу. Я должен был стать честным, участливым, добрым… А затем на свет появилась Эйвери, и это означало постоянный плач, и испачканные пеленки, и кормления посреди ночи, и не было никакой возможности и времени думать о прилагательных, когда тебя всего обрыгали. – Он смотрит на нее: – Дело в том, что быть отцом или матерью – это значит реагировать на происходящее. Иногда у тебя это получается, а иногда нет. Ты отдаешь то, что можешь отдать. Но в конце концов от тебя требуется просто быть рядом.

Грета открывает рот, чтобы сказать, что думает по этому поводу, но Бен торопливо продолжает:

– Послушайте, я понимаю, что мы только что познакомились и я мало что знаю о вашем отце. Очень вероятно, что он самый большой козел в мире. Но он также вполне может быть парнем, который всю свою жизнь старался сделать как лучше, а у него далеко не всегда это получалось. Важно то, что, похоже, сейчас он хочет быть здесь. И определенно хочет, чтобы вы были с ним.

– Вот только это мой брат предложил мне поехать с ним.

Бен улыбается, как адвокат, не сомневающийся в своей правоте:

– Но если ваш отец не захотел бы, чтобы вы оказались на этом теплоходе, то я сомневаюсь, что вы отправились бы в это путешествие.

Такая мысль никогда не приходила Грете в голову. Когда она наконец позвонила Конраду с предложением присоединиться к нему – спустя несколько дней после того, как пообещала Эшеру сделать это, – он быстро отмахнулся от ее слов. «Мне не нужна нянька», – к большому ее облегчению, сказал он, и ее вялая настойчивость мало способствовала тому, чтобы он переменил свое мнение на этот счет.

Но на следующий день она проснулась с чувством вины, потому что его голос, когда он разговаривал с ней по телефону, был не таким неприветливым, как обычно, а будто бы печальным. Она заглянула на сайт круиза посмотреть, есть ли еще на теплоходе свободные каюты, и, узнав, что есть, тяжело вздохнула. Когда ее отец ответил на ее звонок во второй раз, она ни о чем его не спросила. «Я заказала билет», – сказала она, и он, помолчав, произнес: «О’кей».

Они с Беном идут дальше, ни слова не говоря, и Грета углубляется в свои мысли. Они взбираются по склону, ведущему обратно к туристическому центру. Скоро снова начинается дождь – на этот раз не моросящий, а довольно сильный, и Бен смотрит на нее виновато.

– Нам следовало уйти оттуда раньше, – говорит он, косясь на небо. – Простите.

– Все о’кей, – отвечает она. – Я не против того, чтобы пройтись.

– И я. Я брожу по городу часами.

– Я тоже. Особенно когда пишу. Это помогает думать.

– Согласен. Где вы живете?

– В Ист-Виллидже.

Он кивает, словно ожидал услышать именно такой ответ.

– Могу поспорить, вы из тех людей, которые никогда не бывают севернее Четырнадцатой улицы.

– Зависит от того, что там находится, – говорит она, и он улыбается. – Помните тот ужасный февральский ураган? Когда закрыли метро? Я тогда проделала пешком весь путь до Центрального парка. Это заняло у меня целую вечность. К тому времени как я добралась туда, намело полтора фута снега и мне пришлось взять такси, чтобы вернуться домой, потому что я не чувствовала пальцев ног. Но в тот день я написала песню от начала до конца.

Бен смотрит на нее как-то странно:

– Я тоже.

Она хмурится:

– Написали песню?

– Шел по Центральному парку во время урагана.

– Правда?

Он кивает:

– Люблю ходить пешком, когда идет снег.

– Я тоже, – говорит она, – улицы становятся такими тихими.

– И создается ощущение, что весь город твой.

Она качает головой:

– Не могу поверить, что вы тоже там были.

– Это было довольно сюрреалистичное зрелище.

Взгляд у него становится отсутствующим, и она точно знает, что он имеет в виду: вихревой снегопад, как только стемнело, начал стихать, и после нескольких часов, шумных и ветреных, во всем мире будто выключили звук. Фонарные столбы были белыми от снега, и их свет казался каким-то потусторонним, немногие встречавшиеся ей прохожие медленно, словно во сне, вышагивали по большим сугробам. Как странно, что одним из них мог быть Бен.

– Представьте только, что мы могли наткнуться друг на друга, – говорит он, будто читает ее мысли.

– Ну не знаю. Парк довольно большой.

– Ага, но для Нью-Йорка характерно сводить людей в самые неожиданные моменты. Это составная часть его волшебства. Однажды я встретил посреди Большого газона моего лучшего во втором классе друга.

Она улыбается:

– Я все время шла по южной части Центрального парка.

– А я по северной, – пожимает плечами он, – можно сказать, корабли в ночи.

– Корабли в ночи, – соглашается она.

Глава 12

Промокшие под дождем, они доезжают на автобусе до Джуно, а потом стоят на дощатом настиле и смотрят, как гавань покидают гидросамолеты. Сейчас всего пять часов, а это значит, что у них остается еще четыре часа до отправления теплохода. Бен пытается снова листать путеводитель, но его страницы так пропитались водой, что их практически невозможно переворачивать. Дождь становится все сильнее, и им ничего не остается, кроме как сдаться.

– Давайте найдем какой-нибудь бар, – говорит он, и они идут по одной из главных улиц города.

Они минуют первые два попавшиеся им на глаза бара, потому что в них полно туристов. В третьем оказывается посвободнее, и выглядит он заведением из старого вестерна, чему способствуют камин в углу и обшитые деревянными панелями стены, антикварные зеркала с мутными стеклами и бармен с такими длинными усами, что концы их закручиваются.

Они заказывают пиво и несут его к столику в углу. Столик маленький и слегка шатается, но расположен довольно близко от огня в камине, и Грета чувствует, как тепло проникает в ее тело – сначала в пальцы, а потом в руки и ноги.

– Чем вы обычно занимаетесь по понедельникам днем? – спрашивает Бен, тем временем входная в бар дверь открывается, и в него, принося с собой запах дождя и громкий смех, вваливается большая группа мужчин, одетых для рыбалки.

– У меня нет расписания, – с улыбкой отвечает она, – и это самое хорошее.

– О’кей, но… А что, если бы вы сейчас оказались в Нью-Йорке?

Грета обдумывает вопрос.

– Там сейчас тоже пять часов?

Бен машет рукой:

– Конечно.

– Наверное, я писала бы, сидя дома. Или же перекусывала бы где-то, если бы у меня вечером был концерт. А может, находилась бы в студии – это зависело от того, как далеко я продвинулась в работе.

– У вас есть студия?

– Я арендую ее, когда не в отъезде. – Она отпивает пиво и лукаво наклоняет голову. – А вы что делали бы в понедельник в пять часов в Нью-Йорке?

Он поднимает глаза к жестяному потолку, к ржавым конструкциям, которые относятся, похоже, к XIX веку.

– Ну, – тянет он, – шесть месяцев тому назад я торопливо завершал бы семинар по европейской истории, чтобы успеть на поезд, отходящий от Пен-стейшн в пять тридцать две, и попасть домой к ужину с девочками.

– А сейчас?

– Сейчас, – грустно улыбается он, – я обычно привожу в бешенство студентов, затягивая такие семинары на четверть часа, а потом возвращаюсь в депрессивно пустую факультетскую квартиру и выпиваю какое-то количество виски, пытаясь написать что-то хоть наполовину такое же хорошее, как моя последняя книга.

– Виски помогает?

– В написании книги? – смеется он. – Или во всем остальном?

Она смотрит на него долгим взглядом:

– Знаете, когда я одержима песней, то это обычно имеет отношение скорее к моей жизни, чем к творческому процессу.

– Моя жизнь сейчас – это такой бардак, что мне, думаю, надо перестать винить Германа Мелвилла.

– Уверена, он заслуживает этого. Я хочу сказать, что парень охотился на китов, верно?

– У всех свои недостатки, – с сардонической улыбкой говорит Бен, – и у меня, естественно, тоже.

Грета изучающе смотрит на него поверх бокала.

– Вы кажетесь мне вполне приличным человеком.

– Тогда вам следует поговорить с моей женой. Ей, наверное, есть что сказать по этому поводу.

– Тут я пас, – отвечает Грета, но он и не думает улыбаться. Она смотрит, как он медленно описывает бокалом круг на поцарапанном деревянном столе. – А что она думает о вашем путешествии на Аляску?

Он пожимает плечами:

– Теперь она привыкла к моим путешествиям. Когда вышла книга, предполагалось, что я отправлюсь в поездку лишь на пять дней. Но потом книга стала популярной, и это означало больше городов и больше выступлений.

– И она не возражала?

– Возражала, – отвечает он, и его плечи напрягаются. – Считала, что именно из-за таких поездок у нас возникли проблемы, хотя они начались задолго до этого. Мы стали отдаляться друг от друга несколько лет тому назад, с рождения детей. Но иногда это труднее разглядеть вблизи.

– И легче, когда вы в дороге.

Он кивает:

– Это похоже на то, как выходишь из самолета после длинного перелета и делаешь первый глоток свежего воздуха. Тебе было хорошо на борту. Тебе вполне хорошо дышалось там. И, если нужно, ты можешь выносить это довольно долгое время. Но если уж ты снова оказался на земле, то понимаешь, что не хотел бы жить так постоянно, если у тебя есть выбор. И, думаю, мои отлучки научили меня этому. Помогли понять, что я не дышал по-настоящему очень длительное время.

– Понимаю, – говорит Грета, – я тоже через это проходила.

– Разве?

– Я говорю не о браке. Но многие парни, с которыми я встречалась, поначалу считали, что это клево, когда я уезжаю. Они работали в рекламе или в технологическом секторе, или же занимались чем-то таким, о чем я, честно говоря, ничего не помню, потому что все это ужасно скучно. Но у них вроде как было нормальное расписание, нормальная жизнь. И спустя какое-то время им надоедало, что я вечно в движении. При такой жизни ты много чего пропускаешь: свадьбы, дни рождения, годовщины. И отношения начинают тормозить, равно как и дружба. Большинство моих подруг с годами исчезли из моей жизни. Моя подруга Яра – тоже музыкант, так что с ней у нас все хорошо. Но с другими… – Она умолкает и пьет пиво. – Вот почему теперь я стараюсь иметь дело с людьми, которые занимаются тем же, что и я.

Бен приподнимает брови:

– О, вы сейчас?..

– Нет, – отвечает она. – Сейчас нет.

– Понятно. – Он пытается не показать, что доволен, но у него это не получается.

Неожиданно Грета чувствует, что ее лицу жарко от огня в камине. Она берет свой бокал, но, оказывается, он пуст. Бен вскакивает на ноги, поспешно отодвигая стул.

– Повторим? – спрашивает он и уходит, не дожидаясь ответа.

Она видит, как он облокачивается на стойку, чтобы сделать заказ, а потом замечает гигантскую голову медведя-гризли на стене и достает телефон, чтобы сфотографироваться с ней. Грета думает о том, что это, должно быть, самый дурацкий поступок из всех, свидетельницей которых она была, и тут он поднимает указательный палец и делает еще одно селфи, притворяясь, что ковыряет у медведя в носу.

Она закрывает глаза и трет лицо, гадая, видел ли он уже видео или нет. Что ты первым делом предпринимаешь, когда встречаешь незнакомого тебе человека? Пытаешься нарыть информацию о нем, не правда ли? Пятнадцать минут в интернете, и Грета уже знала второе имя Бена (Роберт), его родной город (Макколл), его альма-матер (Колгейт). Она нашла его фотографию с женой, сделанную во время факультетского ужина; жена – высокая, красивая блондинка, может, только немного заурядная блондинка. Кроме того, она прочитала несколько интервью с ним, взятых после выхода книги, в которых он говорит большей частью о Джеке Лондоне, но упоминает и о том, что очень любит Дэйва Мэтьюса (так она и знала!) и что в детстве хотел стать исследователем и путешественником. Самым большим связанным с ним скандалом оказался розыгрыш с плавательным бассейном и парой лебедей, который он устроил на последнем курсе в колледже.

Аналогичный поиск сведений о Грете быстро дал бы представление о ее провале – этому были посвящены не только видео, но и десятки статей, – и она взвешивает шансы на то, что Бен может оказаться человеком, с предубеждением относящимся к «Гуглу», когда приходит сообщение от ее менеджера Хоуи: «Где ты, черт побери?» Она какое-то время смотрит на экран телефона, а потом пишет: «Аляска». – «Я серьезно». – «Я тоже». – «Ты на Аляске?»

Она делает селфи, так что на фото видны бар, и медведь, и полдесятка мужчин в клетчатых рубашках на заднем плане, и отсылает ему.

«Похоже на Бруклин», – отвечает он. «Поверь, это Джуно». – «Пожалуйста, напиши, что завтра будешь в Нью-Йорке». Она морщится и пишет: «В субботу». – «Ты меня убиваешь».

«Прости. Это медленная лодка».

«Ты в лодке?»

«Вообще-то, на корабле. Это долгая история. Я с папой».

«О! Вау».

«Ага».

«О’кей, но учти, здесь все будут в панике».

Грета закусывает губу.

«Знаю, ты все уладишь». – «Попробую. Но пообещай, что объявишься в воскресенье». – «Обещаю». – «И не просто объявишься. Тебе нужно всех на хрен порвать».

Ее желудок делает небольшой кульбит. Но не успевает она ответить, как от Хоуи приходит еще одно сообщение:

«И оплати качественный Wi-Fi, потому что, может, нам придется взять у тебя интервью». – «Спасибо, Хоуи», – отвечает она, но ее сердце начинает биться быстрее. Внезапно ей кажется, что воскресенье невероятно близко.

По столу скользит бутылка с пивом, и она, подняв глаза, видит, что напротив нее снова сидит Бен.

– Вы в порядке? – нахмурившись, спрашивает он, и она кивает, убирая телефон в карман куртки. – Это хорошо.

За спиной у нее мужчины разговаривают о походе на каяках и громко хохочут, вспоминая, как кто-то из них умудрился три раза перевернуться.

– Не поймите меня неправильно, – говорит она Бену, – но вы кажетесь человеком, который наверняка что-то запланировал на сегодня.

– А почему я должен понять это неправильно?

– Не знаю. Вы кажетесь таким…

– Скучным? Нормальным?

Грета качает головой:

– Я этого не говорила.

– А от вас этого и не требовалось, – говорит он. – Послушайте, может, я и не играю в какой-нибудь группе, не хожу на прикольные вечеринки и не укуриваюсь марихуаной. – Последнее слово он произносит так нарочито отчетливо, что Грете трудно сохранить серьезное выражение лица. – Я же папа, разве вы не знаете? И профессор. Я люблю читать. Помешан на истории и собираю случайные факты, как другие собирают… ну, не знаю, может, банки из-под пива. Спортивные реликвии? Что там собирают другие? И я люблю стирать. Обозначаю условными цветами все дни в календаре и завожу будильник, даже когда не должен работать… – Он, нахмурившись, замолкает. – И я не знаю толком, почему говорю вам все это, просто, наверное, вы вызываете у меня чувство неуверенности в себе.

– Почему? – интересуется она.

– Потому что мне кажется, я один из тех нормальных парней с нормальной жизнью, о которых вы говорили, и иногда мне хочется, чтобы я таким не был. И потому, что вы намного круче, чем я. Вот я и разговариваю с вами как старшеклассник, но все дело в том, что это вы заставляете меня чувствовать себя им. Словно я редактор ежегодного альбома выпускников, а вы девушка из гранж-группы, играющая на всех тех вечеринках, на которые меня никогда не приглашают.

Грета смеется:

– Можно я скажу вам одну вещь?

– Ага.

– Я тоже завожу будильник.

Он приподнимает брови:

– Правда?

– Иначе я ничего и не сделаю.

Он делает глоток пива, но она видит, что уголки его губ растягиваются в улыбке:

– У меня действительно были планы. Я собирался отправиться на рыбалку. Я подписался на это дело два месяца тому назад.

– Неужели?

Он кивает:

– Да, как только приобрел билет на круиз. Лосось начинает идти на нерест в это время года, и я хотел быть уверенным в том, что для меня останется место.

Грета пристально смотрит на него:

– А почему вы мне об этом не сказали?

– Потому что, – пожимает плечами он, – я решил, что лучше посмотрю на ледник вместе с вами.

Она улыбается ему, а он улыбается ей, и она чувствует себя немного потерянной оттого, что сидит здесь, в этом баре, на краю земли, на краю Аляски, в миллионе миль от того, чем обычно занимается в пять вечера по понедельникам в Нью-Йорке. В противоположном углу трое стариков в фланелевых рубашках взяли в руки два банджо и тамбурин и начали играть. И все это словно одурманивает ее – яркий звук инструментов и дрожащий огонь в камине, запах слякоти и хмеля, и смех, и голоса вокруг. Грета откидывается на стуле и закрывает глаза, слушая музыку, а когда она снова открывает их, то видит, что Бен смотрит на нее – теперь с более серьезным выражением лица. И у нее почему-то кружится голова.

Когда они наконец уходят – их стол уставлен пустыми бутылками и тарелками, жирными от рыбы и жареной картошки, которые они заказывали, то воздух снаружи кажется им почти целебным. Все, что было в тумане, неожиданно ярко проступает на фоне неба, и они стоят под старой деревянной вывеской, словно два ныряльщика, только что оказавшиеся на поверхности воды.

Уже девятый час, но сумерки только начинают проступать по краям неба. На улицах по-прежнему много народа, спешат к теплоходу туристы с пакетами сувениров. Несколько местных детей курят сигареты, сидя на скамейке, а мужчина запирает дверь деревянного магазинчика, где продают крабов.

Грета и Бен, слегка пошатываясь, идут по пирсу.

Он искоса смотрит на нее:

– Это было весело.

– Да, – соглашается она.

– Действительно весело. – Он останавливается и чешет подбородок. И сейчас он кажется красивым без каких-либо оговорок, даже в своих невероятно практичных походных ботинках и с торчащим из кармана куртки путеводителем, разбухшим от воды. – Давно я так не веселился, хотя это, должно быть, звучит жалко.

Она улыбается:

– Я тоже хорошо провела время.

– Сейчас всего восемь пятнадцать, – говорит он, глядя на часы, – вечер только начинается.

Она кивает в сторону пристани:

– Нам нужно успеть на последнюю моторную лодку.

Бен запрокидывает голову и вглядывается в небо.

– «Люби меня нежно, – выводит он немного громче, чем нужно, и немного пьяно, – люби меня, милая».

Пожилая пара с упреком смотрит на них, но Бен этого не замечает. Он продолжает фальшиво петь, делая неровный круг по земле, и, когда останавливается, оказывается всего в нескольких дюймах от Греты. И часть ее готова закатить глаза, в то время как другая – которую она не способна контролировать, потому что пьяна, – очень хочет поцеловать его.

Он щурит глаза, у него уходит несколько секунд на то, чтобы сфокусировать взгляд.

– Привет, – говорит он с невнятной улыбкой.

Она смеется:

– Привет.

Воздух тяжел от соли, и Бен смотрит на Грету так, что ее голова становится легкой. Он хмурится и подходит к ней еще на один шаг.

– Привет, – снова произносит он, только на этот раз его лицо серьезно.

– Привет, – отвечает она, и ее сердце начинает биться слишком быстро.

В волосах у него лепесток какого-то цветка, маленький, розовый и загадочный, но только она протягивает к нему руку, а он наклоняется к ней, как их обоих пугает кряканье утки. Они отшатываются друг от друга и одинаково озадаченно оглядываются вокруг, а потом что-то меняется в лице Бена, и он издает смешок.

Грета в замешательстве смотрит, как он достает из кармана телефон.

– Это ваш рингтон?

– А вы что-то имеете против уток? – улыбается он. Кряканье прекратилось, но он смотрит на экран, и его лицо мрачнеет. – Черт! – Его голос звучит так, будто он стремительно протрезвел.

– Что такое?

– Это моя жена… моя бывшая жена… – Теперь он выглядит совершенно потерянным. – Может, мне следует… ну вы понимаете…

– Конечно, – говорит Грета, глядя, как он нажимает на кнопку. На экране вместо блондинки, чью фотографию она видела в интернете, появляется маленькая круглая мордашка. И Грета сразу же видит, что девочка похожа на Бена: пытливые карие глаза и слегка вздернутый нос. Вид у нее встревоженный, она трясет телефон, ее волосы лохматые после сна.

– Папочка, – улыбается она, так что становится виден большой промежуток между зубами. – Угадай, что случилось.

Бен смеется:

– Поверить не могу, – говорит он, слегка отворачиваясь от Греты. – Ты основательно загрузила работой зубную фею.

Грета немного отходит от него по дощатому настилу, чтобы дать ему возможность хоть немного уединиться. Она проверяет собственный телефон и видит сообщение от Эшера:

«Вы еще не убили друг друга?» – «Не убили, – пишет она в ответ, – но только потому, что он заперт в каюте». Она немного медлит, а потом добавляет: «(Клянусь, это не я)». – «Ну да, – отвечает Эшер. – Он разбудил меня в 4 утра, чтобы рассказать это, после того как я всю ночь просидел с близнецами». – «Трудно быть любимчиком», – язвит она, и он присылает ей эмоджи с выпученными глазами.

Кроме того, есть в телефоне и отправленная несколько часов тому назад эсэмэска от Мэри, в которой почти начисто отсутствует пунктуация, и потому Грета не сразу понимает, о чем она пишет: «вернулись на корабль будем в столовой в 7 присоединяйся если хочешь надеюсь хорошо провела день!!!»

Грета поднимает глаза и видит, что Бен в одиночестве стоит на настиле и смотрит не на телефон, а на воду – с непроницаемым выражением лица.

– Все хорошо? – спрашивает она, подходя к нему.

Он кивает, но вид у него отсутствующий.

– У Эйвери посреди ночи выпал зуб, и она захотела рассказать мне об этом.

– Как это мило, – говорит Грета, а Бен окидывает ее таким взглядом, словно на какое-то время забыл о том, что она рядом.

– Мне невыносимо пропускать такие вещи, – тихо произносит он. – Теперь подобное случается гораздо чаще, и иногда я не знаю… – Он замолкает и качает головой. – Простите. Вы не должны выслушивать все это.

– Я не против, – отвечает Грета, и он слабо улыбается. Но она чувствует, что ей не хватает воздуха.

Они довольно долго молчат и смотрят на теплоход в бухте. Мгновение назад он сверкал огнями в вечернем тумане. Но туман усилился, и теперь все вокруг кажется скучным и далеким.

– Пора возвращаться, – наконец говорит Грета, и Бен кивает.

Они идут на некотором расстоянии друг от друга, приносят неловкое молчание с собой на моторную лодку, оно сопровождает их, когда они пересекают узкую полосу темнеющей воды, идут по трапу и едут в лифте до шестого этажа, где Бен выходит первым и – перед тем как исчезнуть – произносит только тихое, разочаровывающе официальное «Спокойной ночи».

Глава 13

Грета ждет несколько минут, наконец дверь открывается, и она оказывается нос к носу с такой версией своего отца, какую ей никогда прежде не доводилось видеть.

Она смотрит на него:

– Ты как, хорошо?

– А я хорошо выгляжу? – смотрит на нее он.

Нет, не хорошо. У него бледное лицо, волосы жирные, на нем мятая серая пижама. Даже в коридоре чувствуется, что в каюте влажно и душно и пахнет чем-то кислым. Грета видит, что шторы наглухо задернуты.

– Почему ты не откроешь дверь, чтобы немного проветрить помещение?

Конрад удостаивает ее раздраженным взглядом:

– У меня нет сил стоять здесь и объяснять тебе, почему у меня нет сил на что-то, кроме как перемещаться между туалетом и кроватью.

– Я сделаю это, – говорит она, быстро проходя мимо него в каюту.

Стараясь не подать вида, что сдерживает дыхание, отдергивает шторы и распахивает дверь на веранду. Ночной воздух врывается в каюту, принося вожделенную прохладу. Грета, все еще немного пьяная, какое-то время вдыхает его, а затем поворачивается и видит, как ее папа снова забирается в постель.

– Вот так-то лучше, – произносит она, начиная приводить в порядок каюту. Повсюду разбросаны полотенца, а на маленьком столике рядом с диваном стоят три пустые банки из-под имбирного эля.

– Ты не должна быть здесь, – с закрытыми глазами говорит Конрад. – Ничего не трогай.

– К тебе кто-нибудь приходит?

– Уборщики, – бормочет он, – и медсестра.

– И?

– Никто больше не заболел. Значит, дело не в еде.

– Это хорошо, – говорит она и, когда он открывает один глаз, пожимает плечами: – Ну, по крайней мере, для остальных.

Он стонет и натягивает одеяло до шеи:

– Тебе нужно уйти. Я все еще на карантине.

– Надолго? – Она выдвигает из-под стола стул и садится рядом с его кроватью.

– Должно пройти двадцать четыре часа с того времени, как я в последний раз… Ну сама понимаешь.

– Понимаю. А сколько ты уже держишься?

Он с трудом высвобождает руку из простыней и смотрит на часы.

– Два часа.

– Значит, еще двадцать два часа?

– Не зря я потратил столько денег на твоего репетитора по математике. – Он елозит под одеялом и вздыхает: – Это ужасно.

– Завтра мы будем в море.

– Поверь мне, хуже желудочного гриппа может быть только желудочный грипп на корабле. Эти волны убивают меня.

– Я всего лишь имела в виду, что ты не пропустишь еще одну остановку.

– Это будет Глейшер-Бэй, – с болью в голосе говорит он. – Знаешь, как долго… – Он резко замолкает и, сглотнув, продолжает: – Знаешь, как долго я мечтал побывать там?

– Наихудший вариант развития событий. – Она переходит к окну. – Но у тебя хотя бы есть балкон.

Он снова закрывает глаза.

– Это не одно и то же. Я хотел пойти на смотровую площадку и полюбоваться видами. Хотел послушать геологов и натуралистов. Хотел сфотографироваться там с Дэвисом и Мэри и с Тоддом и Элеанор.

– Папа, – ласково говорит Грета, – но ты же увидишь ледники.

– А ты даже не знаешь, что это за ледники. Готов поспорить, ты ничего не читала о них.

– Я люблю сюрпризы, – отвечает она, расстегивая куртку. Конрад с тревогой смотрит, как она устраивается у него в каюте. Он открывает рот, но, прежде чем успевает сказать «карантин», она качает головой и произносит: – Все хорошо. У меня крепкий организм.

Он фыркает:

– У тебя организм диккенсовской сироты.

– Еще чего, – возражает она, но не может не рассмеяться. – У меня твои гены.

– Я тут ни при чем. Обычно я не такой бледный. Ты вся в мать.

Грета замечает, что он дрожит, и идет закрывать балкон. Уже десятый час, и двигатели теплохода снова оживают. Горы вдалеке начинают превращаться в темные силуэты. Она оставляет дверь немного открытой, не в силах совсем распрощаться со свежим воздухом.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает она. – Они дают тебе лекарства? Какую-то легкую еду?

– Никакой еды, – бормочет он в подушку. – Пожалуйста, не произноси это слово.

Грета снова садится:

– Хочешь почитать книгу? Или посмотреть фильм?

– Нет-нет. Я просто… просто мне очень не хватает твоей мамы.

– Знаю, – тихо говорит она.

Корабль качается на волнах, и она откидывается на стуле и оглядывает каюту, залитую желтым светом. На стене висит картина, на которой изображена бревенчатая хижина, засыпанная снегом. Дыхание Конрада становится ровным, таким ровным, что трудно сказать, спит он или нет.

– А что бы она сейчас сделала? – начинает Грета гадать спустя минуту, не зная толком, к кому обращается: к нему или к самой себе. Она не ожидает ответа на свой вопрос, но отец поворачивается под одеялом, и из-под него появляется его голова.

– Велела бы тебе уйти, чтобы ты тоже не заболела.

– Нет, я имела в виду…

– Знаю, что ты имела в виду. – Его голос становится хриплым. – Но ее здесь нет, так что толку думать об этом?

При этих его словах Грета чувствует легкую боль в сердце. Она закрывает глаза, пытаясь представить мать, и видит Хелен, сидящую в первом ряду на одном из своих концертов – с горящими глазами, гибкую и улыбающуюся. За последние десять лет Конрад был всего на одном выступлении Греты: на вечеринке, посвященной выпуску ее альбома, на которую пришел вопреки собственному желанию, не в восторге от того, что пропускает рабочую конференцию. Потом, когда она спросила, понравилось ли ему, он пожал плечами: «Это было довольно хорошо. Насколько возможно».

Но Хелен… Она не просто любила смотреть, как выступает ее дочь, но обожала шоу как таковые. Еще учась в средней школе, она всегда ходила на шоу талантов и концерты в местных ресторанчиках. Первое настоящее представление, на которое она попала, состоялось много лет тому назад, еще до мини-альбома, до первого альбома, до всего на свете, когда Грета пригласила ее прилететь в Сиэтл на свое короткое выступление в маленьком, но восторженном зале. В то время Хелен все еще была школьной медсестрой и с удовольствием рассказывала всем – водителям такси и официантам, гостиничным клеркам и другим музыкантам, что у нее весенние каникулы. Грета встретила ее в аэропорту и предложила пройтись по магазинам, чтобы подобрать для нее что-то более подходящее для концерта, чтобы она не выделялась среди публики. Но Хелен, конечно же, настояла на том, что наденет свои любимые брюки цвета хаки, кардиган и мокасины.

«Я не против того, чтобы выделяться, солнышко, – жизнерадостно сказала она. – Так ты всегда найдешь меня».

В тот вечер народу на концерте было не слишком много, может, человек двести. Но стоило Грете выйти на сцену, как она увидела, что ее мама была права. Вот она, сидит в первом ряду – в очках в тонкой оправе, с короткими седыми волосами и удобных туфлях – и сияет улыбкой посреди моря учеников колледжей и хипстеров, одетых преимущественно в черное. Когда их взгляды встретились, Хелен улыбнулась и подняла какую-то маленькую белую табличку. Грета исполняла в этот момент сложную импровизацию, но когда песня закончилась, она сделала несколько шагов вперед и, прищурившись, попыталась прочитать, что на ней написано.

«МАМА ГРЕТЫ» – было выведено на табличке заглавными буквами.

Она рассмеялась, ее настроение сразу улучшилось. Она подошла к микрофону: «Леди и джентльмены, – сказала она, – сегодня здесь моя мама. Вы легко узнаете ее. У нее в руке табличка».

Хелен просияла, а довольные фанаты захлопали и начали фотографировать ее, один из снимков стал на следующее утро популярен в твиттере: миниатюрная женщина в вязаном свитере в битком набитом клубе гордо сжимает в руке табличку и радостно улыбается стоящей на сцене дочери. Снимок понравился интернету, и неделю спустя Хоуи пришлось отвечать на удивительно большое число просьб об интервью с «мамой рок-звезды». Хелен отклонила их, потому что «должна была дочитать книгу для собрания читательского клуба», и Хоуи послал Грете снимок ее ответа с подписью: «Твоя мама – просто улет».

После чего это стало традицией. Если у Хелен, у которой еще не было обязанностей бабушки, выдавалось свободное от работы в школе время, Грета организовывала ей поездки на свои концерты, и Хелен неизменно появлялась на них с самодельной табличкой. Она побывала в Миннеаполисе и Орландо, Денвере и Лос-Анджелесе, Хьюстоне и Нашвилле. В Кливленде кто-то пролил на табличку пиво, и Хелен сделала новую, на этот раз ламинированную. Фанатам не наскучивало это.

В марте, когда Грета приземлилась в Колумбусе и обнаружила, что опоздала: ее мама умерла, когда она была в воздухе, – она сразу поехала домой. Конрад и Эшер еще были в больнице и разбирались с документами – смерть оказалась хлопотным делом, и потому дом был пуст. Поднявшись на второй этаж, она включила свет в маленькой гардеробной и закрыла дверь. Потом легла на пол и свернулась в клубочек, как делала это ребенком, когда мир слишком уж доставал ее.

Она не плакала – для этого она чувствовала себя слишком опустошенной, оцепеневшей от затылка до кончиков пальцев на ногах. А просто прижалась лицом к деревянному полу, и стук сердца отдавался у нее в ушах. В этой комнатке ее мама была повсюду – в аккуратно сложенных свитерах и шарфах, которые папа Греты дарил ей на Рождество. Здесь все еще пахло ее духами, Грета перевернулась на спину и стала вдыхать и выдыхать этот запах, а ее взгляд блуждал по сторонам, пока не наткнулся на высокую полку, на корешок книги, которую она никогда прежде не замечала.

Грета оторвала себя от пола, взяла ее и увидела, что это альбом, полный фотографий и пожелтевших газетных вырезок. Открыв его наугад, она увидела статью из «Роллинг Стоун» с первым упоминанием о себе, затем пролистала несколько страниц назад и оказалась нос к носу с фотографией, сделанной во время шоу талантов восьмого класса, на ней она была ужасно лохматой, а ее рука казалась размытым пятном.

Она снова села на пол и положила альбом на колени. Здесь было все: заметка в «Виллидж Войс» о ее первом выступлении в Нью-Йорке, фотография их двоих за сценой перед концертом в Чикаго и даже ее первый гитарный медиатор, прикрепленный к странице двумя полосками скотча, и небольшая, сделанная от руки подпись к нему, словно это был музейный экспонат. Здесь были вырезки и билеты, фотографии и статьи, весь тот мусор и балласт, который мама собирала в течение многих лет; вся карьера Греты помещалась в этой книге. А еще здесь – в самом конце альбома, готовая к следующему концерту, – лежала между страницами та самая табличка.

«МАМА ГРЕТЫ».

И она долго сидела с ней в руках, удивленная тем, что простой клочок ламинированной бумаги оказался способен так сильно потрясти ее. Затем дверь внизу открыли, и дом наполнили голоса, Грета снова положила табличку между страницами альбома и встала с пола.

Теперь внизу под ними, качаясь с боку на бок, стонет корабль. Грета встает и идет к приоткрытой двери – в комнате снова неожиданно стало слишком тепло. Она делает глубокий вдох и впервые за какое-то время хочет закурить.

– Ее здесь не хватает, – говорит она, пристально глядя на чернильную воду. – Она заботилась обо всех. А у меня это не слишком хорошо получается.

Конрад поднимает голову и смотрит на нее лихорадочными глазами:

– У меня тоже.

– Знаю. Помнишь, как Эшер сломал кисть, играя в хоккей, а ты ему не поверил?

– Я бы не стал так говорить об этом.

– Ты посоветовал ему забыть о ней, – напоминает она, возвращаясь к стулу у кровати. – И только спустя некоторое время отвез его к доктору, потому что мама заставила тебя.

– Это был всего лишь стрессовый перелом.

– Он говорит, она до сих пор болит, когда идет дождь.

– Хорошо, что на его месте не была ты.

– Почему?

Он смотрит на нее так, будто это совершенно очевидно.

– А ты смогла бы играть с поврежденной кистью?

Грета моргает – она не привыкла к этой ипостаси отца.

– Что? – хмурится он.

– Ничего. Просто… это прозвучало почти как комплимент.

Он слегка хмыкает:

– Ты знаешь, как ты хороша.

– Я-то знаю, – улыбается она, – просто никогда не слышала этого от тебя.

– Это неправда. Помнишь шоу талантов в восьмом классе?

– Ты обрадуешься, узнав, что с тех пор я стала играть немного лучше.

Он ложится на спину и устремляет глаза в потолок.

– Никогда не понимал, как ты можешь так быстро двигать руками. Это у тебя не от меня.

– Эй, я видела, как ты режешь лук, – шутит она, но он выглядит задумчивым.

– Я умел показывать карточные фокусы, сама знаешь.

Грета настолько не ожидала услышать от него такое, что не может удержаться от смеха. Но его лицо тут же мрачнеет, и она сжимает губы.

– Я серьезно, – говорит он, словно несерьезен всегда. – Я знал множество таких фокусов, когда был моложе. Но руки мои не были приспособлены к этому делу. – И он поднимает одну руку и изучает морщины и вены на ней. – Я мог хорошо тасовать. Но ловкость рук – это не мое.

– Может, тебе следовало заняться кроликом и шляпой.

– Да я и занялся бы, будь у меня деньги. Мне это действительно нравилось.

Она качает головой:

– Не могу поверить, что ты не проговорился об этом раньше.

– Да, в детстве у меня было такое хобби, – говорит он, пытливо глядя на нее, – но я его перерос, как и большинство.

Последние его слова ранят именно так, как он намеревался ранить ее, и Грета не может не подивиться тому, что, даже будучи таким больным, он способен бить так метко. Не успевает она что-то сказать ему в ответ, как отец наклоняется к мусорной корзине, и его рвет в нее, затем он вытирает рот полотенцем. Когда он снова ложится, лицо у него бледное и немного потное. Грета хватает со стола бутылку с водой и протягивает ему. У него далеко не сразу получается отвинтить крышку.

– Папа, – начинает она, глядя, как кадык ходит вверх-вниз, когда он пьет. Немного воды стекает ему на пижаму. – Может, тебе стоит…

– А я когда-нибудь рассказывал тебе, как положил глаз на твою мать?

Конечно, хочется сказать ей, всего около миллиона раз.

Но ей тут же становится жалко его. Она думает о том парне, который отказывался читать ее письма и который позже был вынужден слушать ее стихи, он никогда не сможет выбросить их из головы, и отец кажется ей совершенно иным человеком, чем тот, кто отчаянно скучает по своей жене, пал духом и чувствует себя одиноким и к тому же не может отойти от своей кровати во время путешествия, в которое они собирались поехать вместе.

И она слышит, как говорит ему:

– Расскажи еще раз.

– Я стриг траву рядом с домом ее родителей, – слабо улыбаясь, начинает он. – У них был огромный дом, а двор – еще того больше. И я часами занимался этим делом. И, конечно же, то и дело видел их дочь. Она была на пару лет моложе меня – ей тогда было, наверное, шестнадцать, и она была красива, самая красивая девушка из всех, что я встречал. Мне во всех отношениях было далеко до нее.

Но это оказалось не так, всегда говорила ее мать, когда он доходил до этого места истории, и отсутствие этой ее ремарки так очевидно сейчас, словно в пьесе пропущена строчка, а в песне не хватает ноты, что Грета чуть было не произносит ее сама.

– Я всегда думал, а что скажу, если осмелюсь заговорить с ней, – наконец продолжает он, – и это при том, что я был всего-навсего бедным парнем с ужасной стрижкой, живущим в бедном районе города, потным и покрытым обрезками травы. А потом однажды это все-таки произошло, и знаешь, какую изумительную вещь я сказал ей, когда мне представилась такая грандиозная возможность?

Грета улыбается:

– Ты чихнул.

– Да, – смеется он. – А потом добавил: «Пыльца». Так-то вот просто… «Пыльца».

– Это было удачное начало, – поддразнивает его Грета, – как потом оказалось.

Но его улыбка меркнет, и на смену ей приходит серьезное выражение лица, он снова наклоняется над корзиной для мусора. Несколько секунд он держит ее перед собой. Но на этот раз ничего не происходит. Он с облегчением ставит корзину на место и откидывается на подушки.

– Может, тебе стоит отдохнуть, – предлагает Грета, но он игнорирует ее слова.

– А потом я несколько лет не видел ее, – продолжает он. – Она поехала учиться в Вандербильт, а я ушел воевать и, когда вернулся, пошел работать барменом в заведении под названием…

– …«Жирная сова», – подсказывает Грета.

Конрад кивает:

– Ну вот. Однажды вечером она входит туда со своим бойфрендом, каким-то стильным парнем, с которым познакомилась еще в школе. Я приношу им напитки, они сидят, и он начинает объяснять ей бейсбольные правила, весь из себя такой заносчивый, такой покровительственный, а она тем временем рисует что-то на салфетке, и я думаю: «И это ее парень? Серьезно?»

– А потом она идет в туалет… – подсказывает Грета, потому что на этот раз у него уходит больше времени на то, чтобы поведать эту историю, и ее глаза начинают смыкаться.

– Я протираю барную стойку, а она все еще рисует на салфетке и, даже не подняв глаз, выдает: «Сегодня пыльца не беспокоит?» И я просто выпадаю в осадок. Вот как на меня это подействовало. Наши глаза встретились. Я спросил, что она там нарисовала, и она показала мне изображение пингвина, и я сказал, что могу нарисовать получше. – Он крепко зажмуривает глаза и хрипло смеется. – Не знаю, что на меня нашло, но я дал ей мой номер телефона.

– Смело.

– Да, – с довольным видом соглашается он, и, когда их взгляды скрещиваются, между ними возникает подлинная теплота. Грете напоминают, что у них есть нечто общее: они оба любили ее мать больше, чем что-то еще. Он скребет подбородок, его глаза полны изумления. – И это сработало. Спустя несколько недель она опять пришла в бар, на этот раз одна.

– А остальное всем известно, – говорит Грета в надежде, что он улыбнется, но ее слова имеют обратный эффект. Его лицо становится каким-то обмякшим.

– Ага, все это теперь принадлежит истории, – бормочет он, и, к ужасу Греты, в уголках его глаз появляются слезы. – Мы должны были сыграть эту роль вместе.

– Какую роль?

– Мы должны были вместе угаснуть.

– Папа, бог с тобой! Тебе всего семьдесят.

Похоже, от этой фразы ему становится только хуже, и она знает, что он думает о тех одиноких годах, которые ему предстоит прожить. Он с силой проводит по лицу рукой, а затем демонстративно поправляет подушки и натягивает на себя одеяло.

– Тебе пора идти.

– Папа.

– Со мной все хорошо.

Она кусает губы:

– Ты уверен, что не…

– Ты не должна быть здесь, – говорит он с такой решимостью, что Грете ничего не остается, кроме как поставить стул на место. Какую-то секунду она стоит над ним, и он кажется ей старым, но в то же самое время и очень юным, пижама немного велика ему, волосы стоят торчком. Она помнит, как, когда она была ребенком, он просовывал голову в гараж и говорил, что пора ужинать. Иногда его голос доносился до нее сквозь звуки гитары, и она, подняв глаза, видела, что он стоит неподалеку, серьезный и неподвижный, заполняя весь дверной проем.

Грета надевает куртку и идет к двери.

– Выключить свет или не надо? – спрашивает она, положив руку на выключатель, и он бормочет в ответ что-то неразборчивое. Она выключает свет и несколько секунд медлит, прислушиваясь к его дыханию. Потом открывает дверь, и в каюту падает флуоресцентный свет из коридора.

Она уже готова уйти, когда слышит, как он произносит:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – говорит она, закрывая за собой дверь.

Вторник

Глава 14

Утром небо ярко-голубое, такое солнечное и ослепительное, что за завтраком пассажиры говорят почти только о нем.

– Идеальная погода для ледников, – вещает по громкоговорителю руководитель круиза.

– Ни единого облачка, – дивится Тодд, глядя в окно.

– Как жаль, что твой папа пропустит это зрелище, – сочувствует Мэри, припрятывая для него банан.

– Не забудь крем от загара, – беспокоится старая леди, проходя мимо Греты, стоящей у кофеварки.

– Ни за что не забуду, – отзывается Грета.

Они доберутся до Глейшер-Бэй только через несколько часов, но все на теплоходе уже предвкушают это событие. За едой Дэвис и Тодд с удовольствием обсуждают консервное производство, обмениваясь статистическими данными, словно говорят о бейсболе. Элеанор тем временем подсовывает Грете анонс заключительного концерта.

– Это на случай, если ты передумаешь, – подмигивает она ей. – Мы с Тоддом будем исполнять бальные танцы. Последние два года мы брали уроки.

– Вау, – говорит Грета, гадая, а не устают ли Фостеры от общения со столькими белыми людьми. Она с улыбкой поворачивается к Мэри: – А вы, ребята, тоже будете танцевать?

– Мои ноги никогда уже не станут прежними, – отвечает Мэри, кивая через стол на Дэвиса. – Но мы тоже что-нибудь изобразим, уверена в этом.

– Нам очень хотелось бы послушать тебя. – Элеанор с надеждой смотрит на Грету. – И это может стать хорошей возможностью…

– Нет, спасибо. – Грета старается сказать это беззаботно, хотя ее несколько раздражает настойчивость Элеанор. Она подталкивает рекламу обратно к ней. – Лучше буду подбадривать вас.

За соседним столом начинают петь «С днем рожденья тебя». Они поворачиваются и видят маленького сутулого испанца в окружении большой семьи, все члены которой сияют улыбками, глядя, как он задувает свечу, воткнутую в панкейк. К его стулу привязана большая связка ярких воздушных шариков, и Мэри с улыбкой говорит Грете:

– Твой папа часто дарил их твоей маме. – Грета, наморщив лоб, пытается вспомнить какие-нибудь воздушные шарики у них дома, но тут Мэри добавляет: – В школе.

Много лет тому назад Мэри была учительницей третьего класса в той же самой начальной школе, в которой Хелен работала медсестрой. А потом закончила магистратуру и стала директором школы в соседнем районе. Но некоторое время обе они работали в одном и том же маленьком здании и вместе пользовались по утрам и днем одним и тем же автомобилем, вместе обедали и обменивались сплетнями.

– А ты этого не знала? – спрашивает Мэри. – Каждый ее день рождения он появлялся в дверях ее кабинета с шариками. Детям это нравилось.

– А я и понятия не имела, – отвечает Грета, хотя это для нее не такой уж большой сюрприз. Она помнит, как при свете электрической гирлянды во дворе за домом смотрела на танец родителей на вечеринке по случаю пятнадцатой годовщины их семейной жизни. «Фу», – сказал тогда Эшер, скорчив гримасу при виде их поцелуя. Ему было одиннадцать, и он очень не одобрял такие проявления чувств. Но Грета не могла оторвать глаз от них, от обращенных друг на друга взглядов. Каждый из них считал, что именно ему повезло больше, чем другому.

– А еще он по пятницам приезжал обедать с ней, – продолжает Мэри. – Они встречались в кафе, и дети делали вид, будто целуют кого-то, и говорили: «У миссис Джеймс есть бойфренд». А твой папа просто улыбался им и говорил: «Конечно, есть».

Грета недоверчиво качает головой:

– Каждую пятницу?

– Каждую пятницу. Ему приходилось ехать через весь город, и он мог оставаться с ней всего пятнадцать или двадцать минут. Но он ни разу не пропустил такой обед. Ни разу за все эти годы.

– Они никогда не рассказывали об этом.

– Они называли это романтическими вечерами, – вступает в разговор Дэвис. – Я всегда говорил ему, что он может провести день получше, а не есть пиццу в компании второклассников, но это делало твою маму такой счастливой.

Все замолкают. Мэри пожимает руку Дэвису. Тодд одной рукой обнимает Элеанор, и она приникает к нему. Грета сидит одна по другую сторону стола, перебирая в уме истории и воспоминания, маленькие радости и ритуалы их совместной жизни.

Спустя мгновение Дэвис отодвигает свой стул.

– Не стоит опаздывать на викторину, – говорит он, беря поднос. – Нужно защищать наш вчерашний титул.

– Пойдем с нами, – говорит Элеанор Грете, – будет весело.

– Призы замечательные, – подхватывает Тодд, доставая из кармана ручку с изображением маленького круизного теплохода.

Грета улыбается:

– Как-нибудь в другой раз.

– Уверена? – спрашивает Дэвис. – Ты помогла бы нам с музыкальными вопросами.

Это не совсем верно. Дэвис сам знает все, что касается музыки. И она понимает, что они пытаются вести себя так, чтобы она чувствовала себя членом их команды, и это очень мило с их стороны.

– Если не знаете, что отвечать, отвечайте: The Rolling Stones.

Выходя из ресторана, она видит Бена с уставленным причудливыми мисками и чашками подносом в руках. Завидев ее, он резко останавливается и стоит как вкопанный посреди суеты вокруг шведского стола. Затем, словно смутившись, отворачивается и спешит в другом направлении.

Грета моргает. Какая-то часть ее не может не чувствовать себя немного уязвленной. Но другая – испытывает что-то вроде недоумения. Все это немного смешно, не правда ли? Ну что ей было делать с книжным профессором колледжа? С парнем, который носит старомодные джинсы и который сколько-то там последних лет провел в пригородах Нью-Джерси?

И какое-то мимолетное мгновение она думает, каково это было бы – впустить его в свою жизнь с ее ночными бдениями, написанием музыки, долгими месяцами в дороге, с интервью с энергичными журналистами в местных кафе и требующими полной отдачи выступлениями, не оставляющими сил на что-то еще. Его даже трудно представить на одном из ее концертов в свете стробоскопа и посреди грохота басов и потной, раскачивающейся, кричащей толпы. Все равно что принести щенка в мош-пит.

Все произошедшее можно списать на овладевшую ею скуку. В конце-то концов она застряла на этом корабле посреди нигде вместе с тысячами седовласых туристов и кричащими детьми. Ее папа отсиживается в своей каюте и отвечает на ее сообщения предельно коротко: «Как ты себя чувствуешь?» – «Прекрасно». – «Тебе что-нибудь нужно?» – «Нет». А связь здесь весьма прерывистая, чтобы позвонить кому-то еще, и к тому же единственный человек, которому ей хочется сейчас позвонить, мертв.

Есть что-то исключительно ужасное в том, чтобы чувствовать себя такой одинокой, когда она, находясь в западне на теплоходе, окружена большим количеством людей. Грета проходит между ними, как плывущий вверх по течению лосось, мимо помещения для шаффлборда и пустого тако-бара, мимо толпы, собравшейся у входа в зал, чтобы послушать лекцию о дикой природе, с чувством терзающего ее беспокойства.

Но спасения нет – только не сегодня, и потому она направляется в свою каюту и берет блокнот и ручку. А потом отыскивает деревянный шезлонг на прогулочной палубе и, устроившись на нем, смотрит на горы, каждая из которых больше и заснеженнее предыдущей. Сняв с ручки колпачок, она смотрит на чистую страницу. Берет колючий клетчатый плед и укрывает им ноги. Щурится на солнце, тяжелом и ярком в кристальном воздухе. Мимо нее проходят две женщины в дутых жилетах, затем спустя несколько минут они делают это еще раз, потом еще. И каждый раз они прерывают свой разговор, чтобы улыбнуться ей, и Грета кивает им в ответ. Чистая страница смотрит на нее. Не то чтобы это когда-либо было просто. Но она никогда прежде не сомневалась в себе так, как в последние месяцы.

Она пытается вспомнить, когда ей в последний раз писалось хорошо, а потом понимает, что это было в феврале, за несколько недель до поездки в Германию. Они с Люком сняли на длинные выходные старый домик в деревне на севере штата. Они ездили по маленьким городкам вдоль Гудзона, копались в магазинах поношенной одежды и ходили пешком к полузамерзшим водопадам. В последний вечер они приготовили роскошный ужин в обветшалой кухне, состоявший из жареного цыпленка от торговца мясом, свежих овощей из универсального магазина и бутыли пива с местной пивоварни. А потом стали смотреть какой-то фильм, свернувшись клубочками у огня, но Грета поняла, что не может как следует сосредоточиться

– Ну давай же, – сказал ей Люк, глядя, как она ерзает, стучит пальцами по пульту и дергает ногой.

– Ты о чем? – спросила она, и он рассмеялся.

– Я знаю, что тебе хочется работать.

Она не стала отрицать этого, а просто поцеловала его в щеку и поднялась по лестнице. Было что-то такое в уюте дома, в морозе в полях за окнами, в удовольствии от хорошо проведенных выходных, от чего она не расслабилась, а, наоборот, почувствовала желание творить.

Позже, когда к ней пришел Люк, он лег рядом с ней на скрипучую кровать, опустил подбородок на ее плечо и стал читать, что же такое она написала.

– Прекрасная, – пробормотал он, его глаза встретились с ее глазами, и она не поняла, говорит он о ней или о песне, но это не имело никакого значения, потому что он поцеловал ее, они откинулись на подушки, и блокнот с глухим стуком упал на пол.

Звякает ее телефон, и она кладет ручку, благодарная за то, что ее отвлекли. Приходит сообщение от Хоуи: «Я дал тебе свободную неделю. Но взамен тебе нужно будет поговорить с «Таймс» после выступления. И они захотят спросить, что произошло. Пора покончить с этим. О’кей?» Немного посомневавшись, она пишет: «О’кей». – «И еще. Клео говорит, что они хотят согласовать сет-лист».

Грета хмурится, глядя на телефон. Клео – ее менеджер на студии, это миниатюрная, но грозная чернокожая женщина из Квебека, имеющая обыкновение переходить на французский язык, когда раздражена или расстроена чем-то. Хотя это и не она открыла Грету во время ее выступления в баре в Ред-Хук одним снежным вечером, но все же Грета причисляла ее к самым важным людям в своей жизни. Но за все то время, что они работали вместе, Клео никогда не просила о чем-то подобном.

Хоуи отвечает на ее вопрос, прежде чем она успевает задать его: «Будет прямая трансляция, помнишь об этом?» – «Да, но почему?» – спрашивает Грета. «Потому что», – пишет он, и это, разумеется, значит: потому что ты в течение нескольких месяцев откладывала выход альбома, потому что тебя несколько недель было не видно и не слышно. Такое было принято решение. Прямая трансляция ее возвращения на сцену. Способ представить новый сингл. И возвращение на круги своя при условии, что все пройдет блестяще.

«Нет, – отвечает она. – Зачем им это согласовывать?» – «Думаю, они боятся, что ты опять замахнешься на «Астрономию». – Несколько секунд ничего не происходит, а потом он добавляет: – Не вели казнить».

Грета на секунду закрывает глаза. Ей и в голову не приходило снова исполнять эту песню. Слишком многое поставлено на кон. Она знает это, и совершенно очевидно, что это хорошо знают и все остальные члены ее команды. Они хотят, чтобы она двигалась дальше и потому придерживалась заранее обговоренной программы. И Грета не имеет ничего против. Ей так же хочется оставить все в прошлом, как и всем им.

«Хорошо, – пишет она Хоуи. – Ты подготовишься, ладно?»

Грета смотрит на воду, по которой плывут куски льда, в каждом из которых отражается она. Вода вокруг них как стекло. Она снова переводит взгляд на телефон, не зная, что ответить. Она всегда чувствовала себя готовой. Каждый раз, когда выходила на сцену. Каждый раз, когда держала в руках гитару, закрывала глаза и брала первую ноту. Это было наградой за долгие часы репетиций, а также за все остальное, за унижение и постоянное неприятие того, что она делала, поджидавшее на ее пути: за выступления перед почти пустыми залами и ожидание вызовов, которых не было; за пренебрежение агентов, менеджеров и руководителей студий; за слова о том, что ее мечта имеет мало шансов на осуществление, будто мечта может быть легко воплотимой.

Ничего из этого не имело значения. Поскольку в глубине сердца у нее гнездилась непоколебимая вера в себя и – более того – в свою музыку.

Но потом, одним холодным не по сезону мартовским вечером – ровно через неделю после смерти мамы и спустя день после разрыва с Люком, все пошло прахом.

Шесть минут. Вот сколько она оставалась на сцене Бруклинской академии музыки. Оказывается, гораздо меньше времени уходит на то, чтобы разрушить карьеру, чем на то, чтобы построить ее.

Ее выступление было запланировано задолго до того, как земля ушла у нее из-под ног, она должна была исполнить всего одну песню на благотворительном концерте для сбора средств на художественное образование. Если бы она была способна тогда хоть на что-нибудь, то попыталась бы отказаться. Но она была неспособна и потому не сделала этого.

Было рискованно исполнять что-то новое. Вся «Астрономия» была записана на трех мятых блокнотных страницах, а слова она нацарапала во время долгого перелета домой из Германии и очень мало репетировала ее.

Грета знала, что время исполнять «Астрономию» еще не пришло. И не только потому, что она была написана так поспешно. Но потому, что это была песня о любви, надежде и памяти, которых жаждешь больше, чем чего-то еще. В ней не было ничего – вообще ничего – о горе, разверзшемся под ней, словно черная дыра, в тот самый момент, когда приземлился самолет. И потому песня в каком-то отношении казалась ложью. Но ей хотелось, чтобы эта ложь как можно дольше жила в ней.

Ей было что написать. Но это было бы равноценно прощанию. А она не была готова сказать «до свидания». И вообще, что еще она могла бы сыграть тем вечером? Какая песня так много значила для нее?

Сначала все шло хорошо. На первом куплете ее горло было напряженным, а голос нетвердым. Но музыка всегда была ее убежищем, надежным укрытием от любой бури, местом, куда можно было уйти, когда мир оборачивался к ней темной стороной. Она могла пройти по этому натянутому канату, а затем вернуться домой, в свою квартиру, забраться под одеяло и снова закрыть глаза.

Но когда она добралась до конца припева, то заметила в зале табличку, которую с печальным видом держал белый парень с бородой, покачивавшийся в такт музыке рядом со своей столь же печальной девушкой. На табличке было написано: «ДО СВИДАНИЯ, МАМА ГРЕТЫ».

До того самого момента она не плакала. Ни во время поминального обряда, ни на похоронах, ни на полу маминой гардеробной. Она не плакала по пути в Нью-Йорк, хотя и чувствовала себя так, будто оставляет в мамином доме частицу себя, не плакала, когда на следующее утро порвала с Люком. И знала, что чем дольше она сдерживается, тем с большей силой вода хлынет через прорвавшуюся наконец плотину. Вот только она не ожидала, что произойдет это на сцене в Бруклине, перед почти тремя тысячами обращенных к ней лиц, у обладателей которых были три тысячи телефонов с видеокамерами.

Но она смотрела на табличку и ощущала себя проколотым булавкой воздушным шариком, из которого медленно выходит весь воздух. Самым странным было то, что ее мысли столь точно совпадали с тем, что вытворяло ее тело. Мои ноги становятся слабыми, думала она, когда ее нога соскользнула с педали. А теперь мои пальцы онемели, думала она, когда медиатор упал на сцену. Вот так просто. Механично. Неотвратимо.

Два музыканта за ее спиной – ударник Атсуко и клавишник Нейт – продолжали играть, даже когда Грета остановилась, согнулась пополам, словно ее ударили в живот, и все смотрящие на нее глаза следили за тем, как она пытается глотнуть воздуха. Сначала она даже не понимала, что плачет, – до тех пор, пока слеза не добралась до переносицы, и к тому времени Атсуко и Нейт тоже перестали играть, и повисла такая тишина, какой не должно быть на музыкальной площадке и которая кажется абсолютной и совершенно неправильной. Потом до нее донесся приглушенный шум голосов, и Грета поняла, что она все еще с ней – ее публика, сочувствующая, обеспокоенная и, может, даже немного тронутая тем, что кто-то оказался таким настоящим, немного взволнованная, потому что стала свидетельницей столь неприкрытого проявления подлинности.

Но потом что-то изменилось, и по мере того как она продолжала плакать, а в зале все еще стояла тишина, она почувствовала, что это продолжается слишком уж долго и становится болезненным. Грета принудила себя снова подойти к микрофону в надежде призвать на помощь внутренние силы, которые, как она знала, у нее есть, – разве они не выручали ее в ситуациях, подобных этой, если ей удавалось докопаться до них? И начала петь без голоса, играть без медиатора, и это получалось у нее так плохо и немелодично, что она не могла даже притвориться, что справляется. Тишина стала другой, на этот раз не такой сочувствующей, и она открыла было рот, чтобы попросить прощения, но обнаружила, что не может сделать даже этого. Толпа смотрела на нее, и она отвечала ей тем же. Затем, не сказав ни слова, она просто повернулась и сошла со сцены, чувствуя жар от направленных на нее камер.

Хоуи убеждал ее, что все было не так плохо, как она думает. Но все было очень плохо. Она знает это, потому что смотрела видео. Оно было повсюду. Труднее всего было пережить вовсе не то, что она разнюнилась перед огромной толпой, и даже не то, что видео так быстро и широко распространилось по интернету. Учитывая сложившиеся обстоятельства, это вполне приемлемый провал, причиной которого стало горе, и в большинстве статей говорилось об этом.

Ее окончательно вывела из равновесия жалость, которую стали испытывать к ней после произошедшего. Ее жалели из-за этого провала, из-за момента слабости, из-за уязвимости.

И жалость эта распространялась не только на нее, но и на песню, и это было самым ужасным.

«Роллинг Стоун» написал, что песня «плаксива и сентиментальна – по крайней мере, та ее часть, которую услышали зрители». «Питчфорк» заявил, что она «скорее детский стишок, чем песня, слащавая баллада, нехарактерная для обычного эмоционального настроя Джеймс». Журнал «Нью-Йорк» высказался еще определеннее, обозвав ее «настоящей катастрофой от начала до конца».

Грета всегда выходила на сцену из места силы. Оттуда, где чувствовала наибольшую уверенность в себе и могла контролировать себя. Толстая кожа – непременное условие для такой работы, особенно для женщины-музыканта, тем более для женщины, играющей на гитаре, и она уже давно научилась правильно воспринимать критику. У нее не было проблем с каверзными вопросами и негативными отзывами. Она могла отмахиваться от оскорблений, неодобрения, издевок.

Но лавина сочувствия – не к той ситуации, в которой она оказалась, не к ее выступлению, но к самой песне – вот что нанесло ей самый большой удар.

Лейбл был в ярости. Они находились в середине раскрутки ее второго альбома, который, как было обещано, станет более взрывным и волнующим, чем первый. И вот она вышла на сцену, стояла и плакала, исполняя слишком уж сентиментальную балладу, оказавшуюся теперь в первых строчках поиска по запросу «Грета Джеймс».

Они хотели, чтобы она сразу же выступила с еще одним концертом. Это могло стать шансом на то, чтобы сгладить случившееся и пойти дальше. Но Хоуи, прилетевший ночным рейсом из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк и объявившийся у Греты на следующее утро с кофе и рогаликами, убедил, что лучше сделать паузу, хотя бы недельную. Неделя, разумеется, растянулась на месяц. Потом на еще один. И скоро все пришлось отложить на неопределенное время: сингл, альбом, турне, паблисити. И у Греты ушло немало времени на то, чтобы снова начать беспокоиться об этом – не потому, что другая, гораздо более существенная потеря несколько забылась, а потому, что она знала: если потеряет еще и это, то может случиться так, что она никогда не восстановится.

И теперь она снова смотрит на свой телефон и старается представить себя стоящей на сцене и поющей новую песню, и ее боссы, надеющиеся, что она придет в себя, ее фанаты, пребывающие в ожидании истории, которую можно будет рассказать, все это бьется в унисон с барабанами смущения и сомнений под слоем скорби, сдавливающей ее сердце, как кулак.

Она знает, что время пришло. Больше тянуть нельзя. И возможно, уже поздно. И все же она не уверена, что готова к этому. Одна из самых странных вещей, имеющих отношение к смерти, заключается в том, что ты не перестаешь слышать голос умершего человека, звучащий у тебя в голове, и Грета прекрасно знает, что сказала бы сейчас ее мама: «Все будет хорошо. Ты готова. Ты сможешь». Но ее нет рядом, чтобы сказать это. И потому Грета пытается сделать это сама. «Все будет хорошо, – пишет она Хоуи. – Я готова. Я смогу». И все же она сомневается, что верит в это.

Глава 15

Грета стоит у ограждения, завороженная маленькими айсбергами, проплывающими мимо в спокойной воде, когда рядом появляется Мэри. На ней красное пальто, а на голове плотно прилегающая к коротким черным волосам вязаная шапка.

– Плохая новость, – говорит она, облокачиваясь на ограждение рядом с Гретой, – заключается в том, что мы не подтвердили свой чемпионский титул. Хорошая: мы правильно ответили на вопрос про The Rolling Stones.

Грета смеется:

– Всегда рада помочь

– Я проведала твоего папу. – Мэри потирает руки. – Похоже, ему гораздо лучше.

– Он кричал вам, что он на карантине?

– Честно говоря, я волновалась куда больше, если бы он не делал этого.

– Мне ужасно жаль, что папа не может выйти из каюты. И я не виню его в том, что он такой брюзгливый.

– Не сердись на него. Он переживает трудные времена.

– Как и все мы.

Мэри оценивающе смотрит на нее:

– Я рада, что тебе на этой неделе выдалась передышка.

– На самом-то деле я отдыхаю уже давно.

– Знаю. Я смотрела то видео.

– Вы и еще два миллиона человек, – пытается улыбнуться Грета. Но осекается, увидев, какое у Мэри выражение лица – такое нежное, что ей хочется плакать.

– Должна сказать, я думаю, что эта песня прекрасна.

– Вы считаете так только потому, что вам тоже не хватает мамы.

– Возможно, – задумчиво говорит Мэри. – Ты будешь исполнять ее?

– Мне дали понять, что не стоит делать этого, – отвечает Грета и пожимает плечами. – В любом случае, она не закончена. Я начала писать ее в самолете. Еще до того, как узнала… – Ее голос надламывается. – И даже если бы она не разрушила мою карьеру, то все равно не годилась бы для моих концертов.

– Что ты хочешь сказать?

– Такая песня не в моем стиле.

Глаза Мэри становятся круглыми:

– А как же «петь о том, что чувствуешь»?

– Вы видели, что случилось, – печально говорит Грета. – Думаю, лучше оставить эту тему в прошлом.

– Эта тема, – осторожно говорит Мэри, – будет с тобой еще некоторое время. Хочешь ты этого или нет. Иногда лучший выход из положения – принять то, что происходит.

– Моя мама сказала бы то же самое.

Мэри улыбается:

– Я расцениваю твои слова как комплимент.

Они несколько секунд смотрят на первый попавший в поле их зрения ледник – ослепляюще белоснежный на фоне бирюзовой воды.

– Ей бы это понравилось, – говорит Мэри и качает головой: – Я все никак не могу поверить, что ее нет с нами.

– Знаю.

– Иногда, моя посуду, я замечаю за собой, что высматриваю ее в окно. Или тянусь к телефону, чтобы позвонить ей, если случается что-то забавное. Словно мой мозг все понимает, а тело – нет.

– Мое тело ведет себя иначе. – Грете стоит большого труда говорить ровно. – Я чувствую это всей душой. И сердцем. И легкими. Костями.

Мэри одной рукой обнимает ее за плечи и сжимает их.

– Знаю, она не была идеальной женщиной, – продолжает Грета. – Могла чем-то расстроить тебя, могла быть упрямой и не умела проигрывать. И никогда не одергивала моего отца, если тот вел себя как придурок. Она могла бы делать это, но не делала, потому что любила его, и, мне кажется, она считала своей обязанностью оставаться безучастной к его выходкам. Но это не работает, особенно когда кто-то один явно не прав. И мне было обидно, что в таких случаях она чаще молчала, хотя я никогда не говорила ей этого. – Она на секунду замолкает, снова берется за ограждение и качает головой: – А еще она варила отвратительный кофе. Действительно отвратительный. И не знала, что такое городская жизнь. Приезжала ко мне в Нью-Йорк и вела себя так, будто играет в мюзикле и весь мир поет вместе с ней. И она… покинула меня. Она покинула всех нас, но у меня такое чувство, будто это касается меня больше, чем других. Знаю, это очень эгоцентрично, но именно так я чувствую. Мне ненавистно то, что она ушла. Действительно ненавистно.

Теперь теплоход плывет медленно, почти не взбивая воду. Вокруг так тихо, что кажется, будто они оказались на картине.

– И это не может помочь. – Грета пытается сдержать слезы. – То, что я здесь. Мне следовало быть в Нью-Йорке, давать интервью, пытаться спасти свою карьеру.

Мэри снова опирается на ограждение.

– Ты здесь ради твоего отца.

– Ему это безразлично.

– Нет. Просто у него не слишком получается продемонстрировать свои чувства.

Грета смотрит на нее скептически.

– Я знаю, что у вас с ним немало проблем, – приподнимает брови Мэри, – но ты же в курсе, что в таких случаях говорила твоя мама, верно? Что вы два сапога пара.

– Она не говорила так.

– Говорила. Когда вы вцеплялись друг другу в глотки, она жаловалась, что вы оба ужасно упрямы, никто из вас ни за что не уступит. Вы вели себя абсолютно одинаково.

– Нет, это Эшер…

– Жизнь Эшера похожа на жизнь твоего папы, – улыбается Мэри. – Но глубоко внутри, в самой сердцевине вы с отцом одинаковы. И я думаю, твоя мама была права. Два сапога пара.

– Ничего себе сапоги, – говорит Грета, хмуро глядя на водную рябь.

Она думает об их разговоре вчера вечером, пытается представить папу полным надежд молодым парнем за барной стойкой, не таким, какой он сейчас: несговорчивый продавец рекламных объявлений, весь из себя обыкновенный, – но воображение подводит ее.

– Я не говорю, что с ним просто иметь дело, – уточняет Мэри, – но в глубине души он желает тебе всего самого лучшего.

– Он желает мне того, что ему кажется самым лучшим. А это большая разница.

– Справедливо, – кивает Мэри, – но это неотъемлемая часть ваших отношений. Думаешь, я не молилась долгие годы о том, чтобы Джейсон наконец женился?

Грета понимает, что тут ей следовало бы рассмеяться, но она не может заставить себя сделать это.

– Честно говоря, я не надеялась, что это когда-нибудь произойдет, – признается Мэри. – И все время жаловалась твоей маме. Во время наших утренних прогулок мы так много говорили о том, чтобы свести вас, строили планы.

– Правда? – недоверчиво спрашивает Грета.

– Вы же два наших путешествующих по всему миру, одержимых работой, боящихся обязательств жителя Нью-Йорка, – улыбается Мэри. – И мы думали, что если даже не сможем сбыть вас с рук, то по крайней мере вы будете вместе. – Мэри смеется, глядя на изумленное лицо Греты. – Прости, это все из-за любви к вам.

– Я понятия не имела, что это так заботило ее.

– Она просто хотела, чтобы ты была счастлива. И понимала, что это лишь один из возможных вариантов. – Мэри кладет руку на руку Греты. – Она до смешного гордилась тобой. Ты же знаешь это, правда?

У Греты получается кивнуть в ответ, хотя, если честно, она больше не так уж уверена в этом. Мама учила ее тому, что неважно, чем она будет заниматься по жизни, главное – делать это от всего сердца. Что она должна быть настойчивой и много работать, мечтать о чем-то большом и с трепетом относиться к своим мечтам. И она впервые в жизни чувствует, что нарушила эти правила.

Мэри натягивает шапку на уши и кивает на дверь во внутренние помещения теплохода:

– Мне нужно идти. Обещала нашим, что присоединюсь к ним. Но ты должна сегодня вечером пойти с нами на мюзикл. Думаю, он потрясающий, почти такой, как на Бродвее.

Грета удивленно приподнимает брови.

– Ну хорошо, может, я не права, – идет на попятный Мэри, и обе они смотрят на снег и лед. – Но ты все же приходи. Мы собираемся на первое его представление.

– Ага, о’кей, – соглашается Грета, думая о том, что ей все равно нечего делать вечером, кроме как сидеть в каюте без окон, не притрагиваясь к гитаре. – При условии, что там не будет хора.

Мэри смеется:

– Ничего не могу тебе обещать.

Скоро ледник оказывается перед ними, и палуба начинает заполняться людьми. Из колонок сквозь потрескивание раздается голос геолога, остальные взирают на природное явление молча. Грета думает о папе, о том, что он сейчас стоит на балконе совершенно один и вбирает в себя увиденное.

– Вау! – восклицает маленький мальчик рядом с ней, и она, проследив за его взглядом, видит, как огромен ледник – ледяной массив в пространстве между горами. Передняя его часть изобилует скалами, она невероятно синяя, кажется, будто кто-то успел покрасить ледник краской из аэрозольного баллончика. Спокойствие нарушают только чайки, которые кружат над теплоходом, высматривая объедки на столах, и, хотя солнце светит ярко, в мире все равно пахнет зимой.

Грета, затаив дыхание, думает: «Невозможно описать такую красоту». А потом: «Ей бы это очень понравилось».

И тут вдруг раздаются какие-то напоминающие пальбу звуки, эхом разносящиеся по тихому заливу, несколько человек показывают на левую сторону ледника. Когда глаза Греты находят место, откуда доносятся звуки, видны лишь последствия того, что произошло: мощный всплеск, нарушивший спокойствие воды. Но секунду спустя еще один большой кусок льда откалывается от ледника и с грохотом обрушивается вниз, производимый им шум доходит до них через несколько секунд.

– Причина этого шума, – говорит геолог, – отламывание льда. Это называется белый гром.

– Белый гром, – с трепетом повторяет за ним мальчик.

Грета смотрит туда, где исчез лед, и думает, как это прекрасно – сказочные горы и лазурное небо, облака, отражающиеся в воде залива, и в то же время до чего же печально видеть, как нечто волшебное рушится у тебя на глазах. Она отталкивается от ограждения и идет внутрь.

Глава 16

Вечером Грета, направляясь к залу, получает сообщение от Эшера: «Слышал, ты ночью навещала папу. Он, похоже, доволен. Тяжелое начало путешествия».

Грета останавливается на устланной красным ковром лестнице и вспоминает осунувшееся и бледное лицо папы. «Да, – отвечает она. – Я переживаю за него». – «Он представлял все совсем иначе». – «Ну, – отвечает она, – корабль, скажу тебе, уже в море». Эшер отвечает не сразу: «Когда меня спрашивают, каково быть братом рок-звезды, мне приходится сдерживаться, чтобы не рассказать о том, какая ты пофигистка». – «Не переживай. Когда меня спрашивают, каково иметь братом работника банка, это первое, о чем я говорю». Он посылает ей эмоджи с высунутым языком.

Перед входом в зал собралась толпа, все стремятся поскорее войти и занять хорошие места, чтобы посмотреть представление, которое начнется в восемь. Грета секунду думает, а не развернуться ли ей и не пойти ли в каюту. Или можно укрыться на одной из палуб, снова укутавшись одеялом. Все что угодно, только не полтора часа развлечений на корабле. Но тут Дэвис Фостер – возвышающийся над остальными – замечает ее и поднимает руку.

– Вы принарядились, – говорит она, подходя к этой, не слишком подходящей ей компании. – По какому поводу?

– Без повода, – отвечает Дэвис, одергивая пиджак. – Это дурацкий дресс-код для ресторана.

– Я надела свое парадное платье, – с сияющими глазами говорит Элеанор. На ней блестящее черное платье, и она завила концы волос. – А Тодд уже убежал снимать костюм.

Дэвис бросает на свою жену – она в изумрудно-зеленом платье и выглядит очень элегантно – возмущенный взгляд:

– Повезло ему.

Мэри качает головой:

– Два часа не убьют тебя.

– Да. Но два часа музыкального представления вполне могут, – весело отзывается Дэвис.

Теплоход, устойчивый все то время, что плыл по заливу, снова начинает качаться на волнах. Грете, пробывшей на борту всего несколько дней, кажется, что внутри у нее метроном; она почти бессознательно начинает переносить вес тела с одной ноги на другую.

Элеанор не без труда делает шаг вперед.

– И как, скажите на милость, можно танцевать в таких условиях?

– Такая у них работа, – говорит Мэри. – Их учили этому, и, значит, они способны…

Пароход сильно наклоняется на левый бок, и кто-то, налетев на Грету сзади, толкает ее прямо на Дэвиса, тот смеется и помогает ей принять вертикальное положение.

– Тебя на сцену лучше не выпускать, – шутит он. Но Грета не слушает его. Обернувшись посмотреть, кому это почти удалось вывести ее из строя, она оказывается лицом к лицу с Беном. Он выглядит не менее удивленным, чем она, и они некоторое время растерянно смотрят друг на друга.

Первой обретает голос Элеанор Блум:

– Джек Лондон!

Бен переводит взгляд на нее. На нем все тот же твидовый пиджак, как и в тот день, когда он читал лекцию, заплатки на локтях и все такое, волосы аккуратно причесаны. На красном галстуке вышиты крошечные динозаврики.

– Друзья называют меня Беном, – произносит он мгновение спустя, пытаясь пошутить, но, повернувшись к Грете, осекается – та смотрит на него серьезно, с непроницаемым выражением лица. – Простите меня. Я еще не научился ходить во время качки.

– После ужина делать это еще труднее, – говорит Дэвис, делая вид, что пьет из бокала, а затем, перехватив взгляд Мэри, пожимает плечами: – По крайней мере, мне.

Бен украдкой смотрит на Грету. Похоже, он хочет что-то сказать, но она не дает ему такой возможности.

– Вы разобрались с зубной феей?

Он с болью смотрит на нее:

– Да. Спасибо.

Двери в зал уже открыли, и публика начинает входить в него, торопясь занять места получше.

– Вы пойдете на спектакль? – спрашивает Дэвис Бена, и тот, к большому удивлению Греты, кивает.

– Неужели? – не удержавшись, спрашивает она. – Зачем?

У Элеанор и Мэри губы одновременно образуют тонкие неодобрительные линии, словно они парочка маминых заместительниц, следящих за ее манерами. Но Грета не обращает на них никакого внимания.

– Я люблю музыкальный театр, – холодно отвечает Бен.

– Да, но… на лодке?

– Это корабль, – уточняет он, и она закатывает глаза.

– Держу пари на пять долларов, кто-то из танцовщиков навернется.

– Грета! – восклицает шокированная Мэри.

Но Дэвис смеется.

– Не откажусь от таких денег, – обращается он к Бену, который, похоже, не слышит его. Его взгляд прикован к глазам Греты. Выглядит он так, будто старается ничему не удивляться.

Спустя секунду он откашливается:

– Наверное, мне следует…

– Ага. Желаю получить удовольствие от спектакля.

– И вам того же, – отвечает он, кивает остальным и устремляется в зал.

– Боже ты мой, – говорит Элеанор, как только он уходит, – за что ты его так?

Оказавшись в зале, они находят свободные места в заднем ряду. Первой на свое место проходит Грета, потом Элеанор, потом Мэри и наконец Дэвис – он садится у прохода, потому что у него очень длинные ноги. Через минуту появляется Тодд со справочником птиц под мышкой.

– Ничего себе, – таращит на него глаза Элеанор, а Грета тем временем пододвигается, чтобы той было удобнее сидеть. – Ты взял с собой книгу?

Он пожимает плечами:

– Так, на всякий случай.

– На случай чего? Если к нам решит присоединиться какая-нибудь таинственная птица?

– Никогда не знаешь, как обернется дело, – улыбается он.

Вокруг них взволнованно болтают зрители. В десять часов состоится еще одно представление, так что сейчас здесь собрались те, кто рано ложится спать. В самом конце зала расположились люди с ходунками и на инвалидных креслах, а сидящий прямо перед Гретой мужчина вдруг вскакивает с места и сообщает жене, что ему надо еще раз сходить в туалет, перед тем как начнется спектакль. И это вдохновляет троих его соседей на то, чтобы последовать его примеру.

Перед тем как гаснет свет, Грета замечает Бена. Он сидит на два ряда впереди, но наискосок от нее, так что, когда он оборачивается, оглядывая зал, их взгляды встречаются. Он немедленно отворачивается, но по его напрягшимся плечам она понимает, что это потребовало от него некоторых усилий, и ее настроение улучшается.

– Начинается, – шепчет Элеанор при первых звуках музыки, и Грета неожиданно вспоминает, как смотрела «Щелкунчика» с ними троими – мамой, Мэри и Элеанор, – когда ей было лет двенадцать. Дочь Блумов Бриджит была уже достаточно взрослой, чтобы найти убедительный предлог отказаться от похода в театр, а всех остальных детей – Эшера, Джейсона и его двоих старших братьев – на балет и силком не затащишь. Так что одна только Грета с угрюмым видом сидела в конце ряда и тянула ворот платья, которое не хотела надевать.

Когда погас свет, мама наклонилась к ней.

– Подожди, – прошептала она, – будет волшебно.

Но волшебно не было. По крайней мере, Грете так не показалось. Музыка была красивой, и танцевали хорошо, но к началу второго действия ее коленка нетерпеливо тряслась, и ей хотелось очутиться где-то еще. Когда в зале зажегся свет, зрители разразились аплодисментами, и она увидела, что мама плачет. И дело не обошлось несколькими слезинками. Ее щеки были мокрыми, а глаза красными; спектакль совершенно потряс ее.

– С тобой все хорошо? – спросила Грета, наполовину испуганная и наполовину изумленная.

Ее мама улыбнулась, отыскивая в сумочке салфетку.

– Со мной все чудесно, – сказала она с таким чувством, что Грета не могла не задуматься над тем, а чего же она такого не поняла. Не то чтобы она никогда не думала, что ее мать – человек эмоциональный. Она видела, как та плакала над другими, очень многими вещами: над рождественской рекламой и трагическими случаями, о которых говорили в новостях, и даже глядя на птиц, прилетавших к кормушке, устроенной ею во дворе за домом. Но что-то в увиденном балете сделало с ней то же самое, что некоторые песни иногда делали с Гретой, он словно содрал с нее кожу, оставив беззащитной. Музыка могла быть другой – «Танец феи драже» вместо Smells Like Teen Spirit, – но выражение маминого лица было точно таким же, как у нее, и это поразило Грету как нечто странное и новое для нее.

Теперь же первые несколько танцовщиков и танцовщиц, подобно ракетам, вылетают на сцену в мерцании блесток, в туфлях для степа и со слишком уж сияющими улыбками на лицах. И происходящее на сцене сразу становится немного смешным. Костюмы чересчур экстравагантны, а двое из шести исполнителей тут же сбиваются с ритма. Но все делается с большим энтузиазмом – очень большим энтузиазмом, – и Грета, ценя прилагаемые к этому усилия, решает не спешить с выводами. И так продолжается до тех пор, пока один из парней не падает. Это не целиком его вина – теплоход сильно заваливается на сторону и качается так, что это хорошо ощущается в зрительном зале. Но танцовщики как раз исполняют сложный номер, и качка сказывается на них гораздо сильнее. Первый парень – энергичный, в атласном смокинге – врезается в другого парня, которому едва удается устоять на ногах. Но это не помогает его другу, у того дрожат, как у олененка, ноги, и он падает.

Зрители ахают, но остальные танцовщики продолжают двигаться в бешеном темпе. Парень в смокинге, невредимый и несломленный, встает на ноги, и публика безумствует.

И тут Грета замечает, что Бен наблюдает за ней. И на этот раз, увидев, что она смотрит на него, он не отводит взгляда. Она ждет, что он улыбнется, или кивнет, или робко пожмет плечами, давая знать, что помнит об их пари. Но он ничего такого не делает. Даже в темноте в его взгляде чувствуется что-то магнетическое. И внезапно она забывает о неустойчивых танцорах и представлении, бодро продолжающемся на сцене. Остальные зрители исчезают для них, и остаются только они двое.

Это то самое волшебство, имеющее отношение к «Щелкунчику», о котором говорила ее мама, о котором упоминал прошлым вечером ее отец. И вот два человека в темноте смотрят друг на друга так, будто между ними туго натянутая струна. Она не удивляется, когда он встает, чтобы уйти. Она уже делает то же самое. Чтобы выбраться в проход, ей приходится протиснуться мимо Элеанор и Тодда, потом мимо Мэри и, наконец, Дэвиса. Женщины смотрят на нее вопросительно, а Дэвис – так просто с завистью.

К тому времени как она распахивает двойную дверь в конце зала, Бен уже ждет ее в пустом холле. Когда он делает шаг к ней, она еще не знает точно, что сейчас произойдет, и ее сердце быстро бьется от волнения. Позже она попытается вспомнить, кто кого поцеловал, но это оказывается невозможным. Вот между ними еще есть небольшое расстояние, а вот уже нет; его руки обнимают ее, а ее руки ложатся ему на шею, и их тела прижимаются друг к другу. Его борода грубо проходится по ее лицу, но губы у него мягкие, и она чувствует вкус виски, и неважно, что происходит с ними, но в этом столько электричества, что она забывает, где они, забывает, что они плывут на странном, битком набитом корабле в сгущающейся темноте холодной аляскинской ночи.

Они отстраняются друг от друга, Грета чувствует, что у нее кружится голова. Она смотрит на Бена снизу вверх, и тот, в свою очередь, с удивлением смотрит на нее, и в его карих глазах так много теплоты.

– Я хотела этого с прошлого вечера, – говорит она, и он улыбается ей:

– Я хотел этого с того самого момента, как увидел тебя.

Потом он берет ее за руку, и они быстро идут по длинному коридору.

Среда

Глава 17

Они все еще не спят в три утра, когда свет проникает сквозь щели в занавесках.

– У меня такое чувство, будто меня обманули, – говорит Бен, поворачиваясь на бок, так что его лицо оказывается в нескольких дюймах от лица Греты. – Когда ты наконец имеешь возможность провести время в разговорах с девушкой, которая тебе нравится, ночь не должна кончаться так быстро.

– А ты подумай о том, – улыбается она, – что так мы оказываемся ближе к утреннему сексу.

– Это, определенно, помогает. – Он смотрит на нее взглядом, каким смотрел всю ночь – лицо серьезное, глаза внимательные, – и так нежно убирает с ее лба прядь волос, что это вызывает у нее дрожь. – Тебе холодно? – спрашивает он, уже откидывая одеяло и вставая с кровати. На нем всего лишь боксеры с изображением пингвинчиков в шарфах, и в сером утреннем свете она видит, как ходят мускулы на его спине, когда он роется в ящике шкафа. Он бросает ей серую толстовку, на которой написано: «КОЛУМБИЯ». Манжеты у нее пообтрепаны, она невероятно мягкая и пахнет, как он.

– Можно задать тебе один вопрос? – спрашивает она, натягивая толстовку. Когда она выныривает из нее, то видит, что на нем майка с названием их теплохода.

– Где я ее купил? – отзывается он, снова залезая в кровать и притягивая ее к себе.

– Нет, то есть да. Я собиралась спросить тебя о пингвинчиках, но теперь хочу знать, сколько раз ты успел побывать в магазине сувениров.

– Всего два раза, – говорит он и, поймав ее выразительный взгляд, пожимает плечами: – Хорошо. Четыре. Но один раз потому, что забыл дома зубную щетку. А что касается пингвинов, то мне показалось, что они тематически – если не научно – подходят для нашего путешествия.

Она кивком показывает на галстук, который сняла с него, как только они оказались в каюте, и который лежит теперь на пишущей машинке.

– А как ты объяснишь динозавров?

– Ну кто не любит динозавров?

– Астероиды? – шутит она, и он смеется. Он целует ее, и поцелуй отзывается во всем ее теле.

– Я знал это, – говорит он, когда они снова отстраняются друг от друга.

– Знал что?

– Что в глубине души ты нерд.

Позже они отдергивают занавески, чтобы посмотреть, как солнце всходит над заснеженными вершинами гор, и каюту заливает мягкий утренний свет. Бен обнимает ее, его борода щекочет ей шею, их ноги сплетаются. Странно лежать в кровати, когда мимо проплывают горы и ледники, странно оставаться совершенно неподвижным и позволять миру самому приходить к тебе.

– Как же тебе повезло, что у тебя есть окно, – говорит она, поворачиваясь и глядя на него. Он хмурится при этих ее словах, и она проводит пальцем по образовавшимся у него на лбу морщинам. Затем – не в силах удержаться – берет его лицо в ладони и целует.

– Подожди, – откидывается он на подушки, – а у тебя его нет?

– Не-а. У меня есть бежевая стена с изображением медведя, бежевая стена с изображением горы, бежевая стена с дверью в душ и бежевая стена с подозрительным красным пятном на ней.

– Господи, – моргает он.

– Не волнуйся. Я совершенно уверена, что это просто красное вино.

– Нет, я хотел сказать, что отсутствие окна может вызвать клаустрофобию.

– Да уж.

– Тогда почему…

– Потому что, – говорит она, и ее слова звучат более отрывисто, чем она того хотела, – к тому времени, как я сподвиглась заказать каюту, ничего другого у них не оставалось.

Бен теряется:

– Ах да! Твоя мама. Мне так жаль…

– Все нормально, – произносит Грета, но он тем не менее находит ее руку под одеялом. И у нее перехватывает горло. – Давай поговорим о чем-нибудь еще.

– О пингвинах?

– А ты что-нибудь знаешь о них? – Ей удается слабо улыбнуться. – Потому что я не знаю ровным счетом ничего.

– А о динозаврах? Ханна в прошлом году очень увлекалась ими, так что у меня в запасе много историй. И шуток. – Он прочищает горло, откашливаясь. – На чем сидят динозавры.

– На чем?

– На динозадницах.

Она стонет:

– Я отказываюсь смеяться над этим.

– Ага, но тебе же хочется, – с довольной улыбкой говорит он, кладя голову на подушку. – Уж я-то знаю.

Она изучает его лицо, тонкие морщинки в уголках глаз, бороду с намеком на седину – при утреннем свете она отливает серебром.

– Могу поспорить, что ты действительно хороший папа, – высказывает она свое мнение.

– Я стараюсь быть им. Теперь это, само собой, дается мне труднее. Но они у меня потрясающие и заслуживают потрясающего отца. – Потом он, немного посомневавшись, спрашивает: – А ты? Ты любишь детей?

Грета думает о своих племянницах, вихревых сосредоточиях слез, смеха и любви. Иногда, приходя к ним в гости, она пытается представить, каково бы ей пришлось, будь они ее детьми, если бы она оказалась ответственной за их каждодневную жизнь – меняла бы пеленки, уговаривала поесть овощи, возила на машине, надевала пижамки и рассказывала истории на ночь, – а также отвечала бы за формирование их личностей, заботилась бы о том, чтобы они разделяли ее жизненные ценности, такие как сочувствие, доброта и равенство, оставаясь при этом самими собой; прилагала бы все свои силы к тому, чтобы они не выросли засранками.

И эта работа кажется ей невыполнимой и в то же самое время исполненной печали, потому что приходится наблюдать за тем, как дети все больше и больше удаляются от тебя и выходят в большой мир, оказываются гораздо более интересными и сложными, чем ты от них ожидала, подобно песне, которая начинается как что-то одно и заканчивается как что-то еще – и этот конец необязательно хуже или лучше начала, а просто другой. И совершенно неподвластен твоему контролю.

– С ними у меня все о’кей, – отвечает она Бену.

– Все так говорят, но когда у тебя появляются собственные дети, дело может принять иной оборот.

Грета уклончиво кивает:

– Ага. Все так говорят.

– Потому что это правда. Честно. Чужие дети – абсолютные чудовища. У них липкие руки и сопливые носы, и они ужасно, ужасно громкие создания.

– А твои не такие?

Он пожимает плечами:

– Такие. Но как-то легче, когда они твои липкие, сопливые, шумные чудовища.

– Понятно. У меня три племянницы, так что мне приходилось иметь дело с детьми.

– Сколько им?

– Близнецам пять, а малышке три.

– Вау.

– Знаю. У брата и невестки хлопот полон рот.

– А как их зовут?

– Эшер и Зоуи.

– Нет, детей.

Грета медлит с ответом:

– Только не смейся.

– С какой стати?

– Вайолет, Поузи и Мэриголд.

У Бена от удивления приподнимаются брови:

– Вау!

– Зоуи – хозяйка цветочного магазина, – пытается объяснить Грета. – Но девчонки просто замечательные, правда. Такие глупенькие и бесцеремонные, обнимаются лучше всех на свете. И все время спрашивают, могут ли они войти в мою группу.

– А на чем они играют?

– Сейчас? Да большей частью колотят по чему попало.

– Звучит многообещающе.

– Да! – Грета рассеянно скручивает конец простыни, а потом снова распрямляет его. – Дело в том, что я люблю их. Действительно люблю. Но даже когда я с ними, у меня не возникает чувства, будто я что-то в жизни упустила. Во всяком случае сейчас. – Она пожимает плечами. – Мне слишком нравится моя жизнь.

– А как насчет замужества? Видишь себя женой?

Он делает то же самое, что делают они все: пытается определить ее границы в этом отношении. Грета не возражает; она никогда не скрывала, кто она есть. Однажды она пила коктейли с парнем, с которым порвала год тому назад, и, пока они сидели в баре, он все время старался увидеть ее левую руку.

– Что такое? – наконец раздраженно спросила она, и он, сконфузившись, пожал плечами и признался:

– Просто пытаюсь выяснить, носишь ли ты обручальное кольцо.

В то время Грете было двадцать восемь лет, и хотя некоторые ее подруги уже были помолвлены, получив предложения одно вычурнее другого, она ни от чего не была так далека, как от этого. Она рассмеялась, и парень сначала вроде как смутился, а потом, похоже, почувствовал облегчение, словно ему удалось увернуться от летящей в него пули.

Не то чтобы Грета не хотела замужества, детей, всего этого сложно организованного цирка, просто она не нуждалась в нем так, как нуждается великое множество людей. Если бы она повстречала кого-то идеально подходящего ей, если бы обнаружила, что ее желание быть с этим человеком превосходит желание оставаться свободной, быть в пути – это было бы великолепно. Разумеется, было бы. Но что, если это так никогда и не произойдет? Она с радостью продолжит вести ту жизнь, которую ведет сейчас. И это тревожило окружающих.

– Возможно, – отвечает она Бену, – при благоприятных обстоятельствах.

Он удивляется:

– Но это верно по отношению ко всем вступающим в брак, разве не так?

– У меня очень много условий, – улыбается она. Она ждет, что он рассмеется, но он выглядит встревоженным. Выпускает ее руку из своей руки и садится.

– Послушай, мне неудобно за вчерашнее, – говорит он. – Когда позвонила моя дочь… Я не думал, что поведу себя так неадекватно.

Грета тоже садится.

– Не то чтобы я не знала, что у тебя есть семья.

– Знаю. Думаю, я просто… Я словно на секунду забыл о своей действительной жизни. И тут позвонила Эйвери, и все с треском вернулось на круги своя, я почувствовал себя таким виноватым.

– Потому что уехал?

– Потому что был с тобой. – Он трет свои близорукие глаза под стеклами очков. – Все это внове для меня, и я чувствую себя так, будто у меня кризис идентичности. Знаю, я всегда буду ответственным отцом-обывателем, и мне нравится быть им, правда. Но я должен также использовать выдавшееся мне время для того, чтобы выяснить, а нет ли у меня других возможностей стать счастливым, понять, могу ли я прожить жизнь как-то иначе, и как только я позволил себе соскочить с крючка и начать флиртовать с кем-то, мне показалось, будто вселенная одергивает меня: «Не надо так спешить, Бен».

Грета приподнимает брови:

– Так это был флирт?

– Я не говорил, что преуспел в этом, – грустно улыбается он.

– Ты кажешься слишком рациональным человеком, чтобы верить в карму.

– Ну, может, тогда это просто чувство вины. И это обескураживает, потому что у меня нет причин чувствовать себя виноватым. Нам позволено общаться с другими. Мы так договорились. А встреча с тобой… – Он неожиданно начинает нервничать. – Не принимай мои слова слишком близко к сердцу, потому что звучит это гораздо пафоснее, чем есть на самом деле…

Она упирается подбородком в колени.

– О̓кей.

– Это самое лучшее, что случилось со мной за последнее время, – говорит он, глядя на нее так, что ее лицу становится жарко.

Она несколько секунд ждет, что ее охватит тревога, знакомая и привычная. Но, к ее удивлению, этого не происходит.

– И это не потому, что ты намного круче меня, – продолжает он по-прежнему серьезно. – И не потому, что семнадцатилетний я впал бы в экстаз из-за того, что теперешний я очутился в постели с рок-звездой, хотя, конечно же, это случилось бы. А потому, что ты точно знаешь, кто ты есть. И ты представить не можешь, сколько сил это придает.

– Возможно, – говорит Грета, – ты думаешь обо мне лучше, чем я того заслуживаю. Понятия не имею, кто я такая, особенно в настоящий момент. Я в полном раздрае.

– Все мы в раздрае, – пожимает плечами Бен. – Но у тебя это получается стильно.

Она смеется:

– Спасибо, надеюсь, это так.

– Послушай, я понимаю, как все это звучит, поэтому, пожалуйста, не паникуй.

– Я не паникую. А что, я кажусь тебе паникершей?

– Нет. Ты кажешься мне прекрасной.

Она качает головой и невольно улыбается.

– О’кей. На сегодня, пожалуй, довольно. Сбавь обороты, Уайлдер.

Он смеется и поднимает руки:

– Прости. Я хочу сказать, что понимаю: все это происходит не в реальной жизни. И я не хочу, чтобы ты думала, будто меня заносит или со мной творится еще что-то в этом духе.

Грета смотрит в окно. У подножия одной из гор стоит небольшая хижина, первая на протяжении многих миль, и она кажется такой одинокой, такой холодной и продуваемой всеми ветрами, такой заброшенной, что Грету бросает в дрожь. Она выбирается из кровати, переступает через одежду, которую они поспешно сбросили с себя всего несколько часов назад, и задергивает занавески, так что в каюте вновь воцаряются серые сумерки.

Повернувшись, она видит, что Бен наблюдает за ней с непонятным ей выражением лица. Какое-то время они смотрят друг на друга с небольшого расстояния, а потом он приподнимает край одеяла.

Реальная жизнь, думает она, и эти слова словно стучат у нее голове, когда она забирается обратно под одеяло. Ее отец считает, что вся ее взрослая жизнь была направлена на то, чтобы убежать от реальной жизни, от всего постоянного, помогающего обрести твердую почву под ногами. Но она пыталась добиться чего-то совершенно противоположного: хотела воплотить в жизнь мечту. И есть вероятность, что такие противоположности способны сосуществовать; что можно совместить эти две жизненные установки. А может, этого и нельзя сделать. Может, в какой-то момент приходится жертвовать одной из них ради другой. Может, в этом и заключается суть взросления.

– Я хочу привести тебе одну цитату из Джека Лондона, – говорит Бен и делает небольшую паузу. – Хотя некоторые исследователи сомневаются, что эти слова принадлежат ему, поскольку изначально они…

– Бен!

– Да?

– Просто процитируй.

– Хорошо. Она гласит: истинное назначение человека – жить, а не существовать.

Они с минуту молчат, позволяя этим словам утрястись в их сознании.

– И мне долгое время казалось, что я просто существую, – наконец говорит Бен. – А сейчас не знаю. Вероятно, все дело в Аляске. Или в том, что я на какое-то время выпал из своей жизни. Но я ощущаю себя иначе. – Края занавесок за его спиной по мере того, как продолжает всходить солнце, подсвечиваются золотым светом. Он прижимает ладонь к груди и смотрит на нее торжественно и печально: – Я чувствую, как бьется мое сердце, понимаешь меня?

И не успев осознать, что делает, Грета тянется к нему и кладет свою руку поверх его руки, представив на секунду, что тоже слышит ровные удары его сердца. Но на самом деле она чувствует собственное сердцебиение.

– Понимаю, – говорит она.

Глава 18

Грета не помнит, как заснула, а просыпается из-за безумного жужжания телефона на столике у кровати. Рядом с ней Бен храпит так громко, что создается впечатление, будто это своего рода представление и он притворяется, что храпит. Но храп не прекращается, даже когда она высвобождается из-под его руки, чтобы дотянуться до телефона.

Пришло несколько сообщений от ее папы, и в каждом из них сквозит больше нетерпения, чем в предыдущем:

«Ты готова?»

«Где ты?»

«Ты не открываешь дверь».

«Лучше просыпайся!»

«Встретимся внизу».

«Отплываем в 10».

«Надень что-нибудь теплое».

«И непромокаемое».

«Надеюсь, ты не забыла».

«Где ты, черт побери?»

«Алло?»

Она смотрит на часы и видит, что сейчас 10:07, и понимает, что он уже в ярости, хотя ни за что в жизни не смогла бы вспомнить, куда они сегодня собираются. Она быстро печатает: «Уже иду! Я не опоздала?»

Ответ приходит сразу же: «Я соврал. Катер уходит в 10:30. Поспеши».

Грета выскальзывает из кровати, поднимает с пола джинсы и, натягивая их, ищет глазами ручку и бумагу. Пишет короткую записку Бену: «Без паники, просто собираюсь встретиться с папой. Увидимся». Потом собирает остальную свою одежду и направляется к двери, все еще босая и в безразмерной толстовке с надписью «Колумбия».

Первый человек, которого она встречает, это, конечно же, старая леди. Но на этот раз та ничего не говорит о солнцезащитном креме. А просто приподнимает брови и оценивающе смотрит на Грету.

– Надеюсь, тебе было хорошо с ним, – произносит она, когда они идут по узкому коридору, а затем, секундой позже, оборачивается и добавляет: – Или с ней!

Грета смеется и спешит к лестнице, надеясь, что не наткнется на кого-то действительно знакомого ей. У себя в каюте она надевает водонепроницаемые походные штаны, которые ее заставил купить папа – хотела бы она вспомнить, на какой такой случай, и берет с собой кепку с надписью «Доджерс», принадлежавшую некогда еще одному, более раннему ее бойфренду. Ей хочется остаться в толстовке Бена, но все же она меняет ее на одну из своих. Потом достает мамину непромокаемую куртку и выходит из каюты.

– Где будет производиться высадка? – спрашивает она у первого попавшегося ей на глаза члена экипажа, рыжеволосого парнишки, которому не может быть больше восемнадцати и который так долго смотрит на нее, что она начинает подозревать: он знает, кто она такая. Парнишка показывает ей, куда идти, а она тем временем надвигает бейсболку на глаза.

Когда она приходит в нужное место, на часах 10:32, и Конрад выглядит очень сердитым. Тут же ждут высадки примерно двадцать человек, их одежда – от зимних пальто до дутых жилетов и флисовых курток – не способна поведать о том, что их ждет.

– Ты опоздала, – говорит Конрад и сурово смотрит на нее из-под шапки с логотипом какого-то случайного поля для игры в гольф.

– Всего на две минуты.

– На тридцать две, если придираться.

– Мы с тобой на отдыхе, так что нечего придираться.

– Тебя не было в твоей каюте.

– Ага. Я рано встала, – спешит оправдаться она, надеясь, что у нее на лице нет отпечатков подушки. – И решила позавтракать.

В животе у нее урчит, и они какое-то время смотрят друг на друга.

– Кстати говоря, – Грета рада сменить тему разговора, – как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, – коротко отвечает он, словно вопрос показался ему смешным. Он все еще немного бледен, но уже далеко не так, как когда она видела его в последний раз. И, несмотря на его деланое недовольство, она понимает, что он страшно рад сойти с корабля. – Думаю, это было какое-то вирусное заболевание, которое длится всего сутки.

– А где остальные?

– Пошли на рыбалку.

Грета оглядывает место сбора, обращая внимание на то, что на многих здесь туристическая одежда.

– А мы туда не идем?

– Нет, мы… Ты изучила программу мероприятий, которую я тебе послал? – с раздражением спрашивает он.

– Я не успеваю просматривать сообщения.

– Сегодня мы должны… – Он резко замолкает, держа руку на кармане куртки и не зная, что сказать дальше. И наконец произносит: – Мы едем на природное сафари.

– А что такое природное сафари?

Он очерчивает в воздухе круг, желая дать понять, что это ясно без объяснений.

– Это… все такое. Мы доедем на лодке до острова и понаблюдаем за природой, затем спустимся по реке на каноэ и пойдем пешком к леднику.

– А почему остальные не пойдут с нами?

– Я же сказал, они ушли на рыбалку.

– Понятно, но…

– Потому что, – говорит он так громко, что какая-то пара в одинаковых красных куртках с любопытством смотрит на них. Конрад понижает голос: – Потому что твоя мама выбрала сафари. Для нас двоих.

Грета вспоминает: Хелен сидит за кухонным столом и, мурлыча себе под нос рождественские гимны, листает какую-то брошюру.

– Как ты думаешь, твоего папу заинтересует экскурсия по железной дороге? – спросила она у Греты, сидящей напротив и читающей электронные письма, накопившиеся за время ее отсутствия. К окну льнули маленькие снежинки, пахло сахарным печеньем, Хелен и близнецы испекли его днем, и оттого в кухне было уютно и тепло.

Грета оторвалась от компьютера:

– А это экскурсия по поезду или поездка на поезде? Но боюсь, ему не понравится ни то ни другое.

– А как насчет зиплайна?

– Ты это серьезно?

Хелен вздохнула:

– Хочу придумать что-то для нас двоих. Я очень рада, что с нами будут Фостеры, и все еще уговариваю Блумов, но не очень-то романтично все время находиться в обществе друг друга. А что ты думаешь о природном сафари?

Она взяла другую брошюру, где имелась фотография оранжевого каноэ и красивого молодого гида с веслом, и воззрилась на него с таким восхищением, что Грете захотелось спросить: «Ты же знаешь, что поедешь туда с папой, а не с этим красавцем?» Но, подавив это желание, она просто сказала:

– Думаю, это то, что нужно.

– Я тоже так считаю, – согласилась довольная Хелен. – Сюда включены поход, и ледник, и поездка на каноэ. А еще пикник у клубничного поля. Ты же знаешь, как твой папа любит клубнику.

– Знаю. Звучит очень романтично.

Хелен рассмеялась:

– Ты понятия не имеешь, каким романтичным он может быть.

– Ты это о парне, который на каждое Рождество дарит тебе варежки?

– Ну и слава богу, – улыбнулась мама. – Я нахожу, что варежки – вещь сугубо романтичная.

Теперь Грета смотрит на Конрада, и ее сердце словно падает вниз, потому что этот день должен был стать их днем. Вместо этого здесь она, Грета, а Хелен – нет, и они должны совершить это путешествие без нее.

– Папа, – начинает она, но не успевает ничего добавить, как в дверях появляется румяный мужчина в резиновых сапогах до колен и вязаной шапке, его руки широко раскинуты.

– Всем привет, я капитан Мартинез, – орет он, – и если вы собрались на природное сафари, то пришли по адресу. Мы начнем с того, что загрузим вас, ребята, в лодку, но давайте я сначала проверю, все ли в сборе.

Он начинает перекличку, и Грета чувствует, как напрягается Конрад. Ее редко посещает то же самое чувство в то же самое время, что и его, но она знает: сейчас они оба молча молятся о том, чтобы капитан не выкрикнул имя ее матери.

Когда он произносит «Джеймс, два человека», она немного расслабляется. Но у стоящего рядом с ней Конрада по-прежнему каменное лицо. Грете хочется думать, что он оплакивает несбывшиеся надежды на этот день. Но все же подозревает, что он, как и она, понимает вдруг: они должны будут провести вместе целый день.

– О’кей, команда. – Капитан Мартинез, закончив выкрикивать имена, оглядывает разношерстную публику и кивает: – Вперед!

Конрад, не глядя на Грету, идет за остальными к выходу, к двери, за которой находится металлический трап. Грета следует за ним, уже уставшая от только начинающегося дня. Но на палубе ей становится лучше. Городок Хейнс простирается перед ними как на открытке. Это отдельно стоящие приземистые дома, ярко-красные и белые под ослепительно-голубым небом, все они расположены у подножия выщербленных гор. Создается впечатление, что оказываешься в этом нищенском, продуваемом всеми ветрами городишке, сонном и в то же время диком, сойдя с корабля в XIX веке. Он словно иллюстрация к какой-нибудь книге о золотой лихорадке, думает она. И тут понимает, что этой книгой вполне может быть «Зов предков» и что Бен влюбится в это место с таким неуемным, откровенным энтузиазмом, что ей почти что хочется оказаться рядом с ним, когда он проснется и увидит его.

Сегодня они обойдутся без моторных лодок – теплоход причалил прямо к плавающей деревянной пристани, и металлический трап лязгает, когда они спускаются к ней. В тени огромного теплохода – на нем может разместиться не меньше человек, чем насчитывается жителей в этом городишке, – выстроились в ряд небольшие катера. Грета с Конрадом идут на поджидающее их судно, которое скрипит и качается у них под ногами, и садятся на скамейку.

Все, похоже, подготовились к поездке куда лучше, чем Грета. Уже на судне седовласая пара в шляпах с мягкими полями и с бутылками воды в руках, женщина с висящими на шее навороченной камерой и телефоном в водонепроницаемом чехле, пара примерно ее возраста, так основательно упакованная в одежду цвета хаки, что кажется, будто они собрались на настоящее африканское сафари.

Когда все усаживаются, капитан проводит беседу по безопасности, показывает индивидуальные спасательные средства и аптечки для оказания первой помощи, а затем перечисляет мероприятия, которые им предстоят. Грета слушает его одним ухом, загипнотизированная плеском воды о деревянные сваи пристани. Но потом до нее долетает слово «пикник», и она снова поднимает глаза на капитана.

– Клубника, – тихо произносит она, а капитан тем временем продолжает:

– На дальнем краю острова есть клубничное поле, и вы сможете набрать столько клубники, сколько захотите. Но берегитесь лисиц – они тоже любят ее.

Конрад смотрит на Грету:

– А я думал, ты не читала программу маршрута.

– Я и не читала.

– А откуда знаешь про клубнику?

Ей хочется объяснить ему. И она почти делает это. Но слово «мама» застревает у нее в горле. И она говорит:

– Должно быть, слышала от кого-то.

Судно отчаливает от пристани и, оставляя за собой волновой след, удаляется от берега. Вокруг все пронизано светом – невозможная синева неба, сверкающая зеленая вода, потрясающая белизна гор – словно кто-то повернул ручку и включил для них весь мир. Грета закрывает глаза и чувствует на лице брызги воды – их суденышко набирает скорость. Сидящий рядом Конрад вздыхает и говорит так тихо, что она едва слышит его:

– Люблю клубнику.

Глава 19

Они не причаливают к пристани, а просто подходят к берегу вплотную, катер трется о гравий длинной береговой косы. Капитан одному за другим помогает им высадиться, и Грета крутится на месте, ее кроссовки скрипят по камням, пока она вбирает в себя окружающее: гряду гор с сахарными вершинами и щетину елей впереди. Ледник между ними потрясающе белый. На расстоянии кажется, что он находится в движении – изгибается, течет, как вода, и в любой момент может надвинуться на них. Но, конечно же, верно обратное. Он отступает, дюйм за дюймом. И в конце концов все исчезнет.

Видавший виды школьный автобус припаркован по другую сторону поля, выкрашен он в зеленый и бежевый цвет и словно стремится слиться с ландшафтом. Трое белых молодых парней, на вид очень мужественных, в резиновых сапогах и бейсболках – двое из них с бородами – ждут их у двери.

– Я пятьдесят лет не ездил на школьных автобусах, – косится на это средство передвижения Конрад. – У меня от одного его вида болит спина.

– Вперед, старик, – бодро говорит ему Грета, и они хлюпают по грязи к автобусу. Дорога впереди очень ухабистая, как они того и боялись, и все нервно улыбаются, рассаживаясь. Один из бородатых парней, назвавшийся Тэнком, рассказывает, что они пройдут к реке, проплывут на каноэ через ее устье, а затем подойдут к основанию ледника.

Колеса крутятся, и автобус делает рывок, когда шофер, переключая передачи, направляет его в путь по грязной дороге. Сосновые ветки скребут по окнам, и Конрад каждый раз морщится, когда их бросает вперед.

Грета кладет голову на спинку сиденья.

– Это напоминает мне о лете, когда вы отправили меня в лагерь.

– Который ты ненавидела.

– Не то чтобы ненавидела. Просто у меня случился экзистенциальный кризис.

– В десять лет? – качает он головой. – А Эшеру там понравилось.

– Ага, ну я не Эшер.

– Что правда, то правда, – задумчиво говорит он, будто это только что дошло до него. – Ты всегда лучше управлялась с гитарой, чем с удочкой.

– Эй, я поймала тем летом несколько рыбин, – возражает она, и Конрад бросает на нее скептический взгляд. – О’кей, я поймала Тимми Миликина, – улыбается Грета, вспоминая тот случай. – Серьезно, я зацепила крючком его рубашку.

– Нарочно?

Грета смеется:

– Так вот какого ты обо мне мнения?

– Иногда я не знаю, что и думать, – говорит он почти с любовью. – Действительно не знаю.

Они выходят из автобуса у деревянного строения посреди леса. Внутри спасательные жилеты, резиновые сапоги и весла, и проводники раздают их.

– Смотри сюда, – поднимает свой телефон Конрад, как только Грета облачается в предложенные вещи. Спасательный жилет слишком тесен для нее, а сапоги слишком велики, и она – автоматически, инстинктивно – держит весло так, словно это гитара. Он фотографирует ее. – Как думаешь, сколько «Роллинг Стоун» заплатит за этот снимок?

Она корчит ему рожицу.

Экипировавшись, они выстраиваются в цепочку за Тэнком, и он ведет их в лес по деревянному настилу, усыпанному сосновыми иголками. Грета идет за Конрадом, снова вспоминая проведенное в лагере лето, то, что другие дети казались ей карикатурами на крепких жителей Среднего Запада, испытывающими агрессивный энтузиазм по отношению к походам на каноэ и столярным работам. Они обменивались «браслетами дружбы», пели песни и играли с радостным самозабвением в «Красный марсоход», в то время как Грета, тщедушная, бледная, странным образом самонадеянная, симулировала одну болезнь за другой, чтобы иметь возможность лежать в изоляторе с наушниками в ушах и непрестанно слушать Wonderwall. Ей было десять, и она была несчастна, хотя не понимала почему – она тогда не решила еще, кем станет, знала лишь, что только не стрелком из лука по мишеням.

Идущий впереди Конрад спотыкается о торчащий из земли корень, и ему едва удается устоять на ногах.

– Все в порядке? – спрашивает у него Грета, и он кивает, не оборачиваясь. Но она видит, что он уже отдувается, сжимая в одной руке весло и засунув другую в карман куртки.

Она знает: ему всегда нравилось это занятие. Он вырос в пригороде Колумбуса, в доме, который был слишком мал для семьи из восьми человек. Им едва хватало денег на еду, так что о походах не могло быть и речи. Но как-то летом его лучший друг пригласил его в заповедник могикан, куда отправилась его семья, и одну потрясающую неделю Конрад учился ставить палатку, завязывать узлы и добывать огонь трением. Ему казалось, он находится в миллионе миль от собственной жизни, к чему он, собственно, и стремился, и следующим летом его снова пригласили в такую поездку, потом опять и опять, и в конце концов это стало традицией, самыми яркими событиями в его жизни в том возрасте.

Как только Эшер и Грета подросли, он начал водить их воскресными утрами по болотистым лощинам неподалеку от дома. Он много лет руководил бойскаутским отрядом, членом которого был Эшер, и дарил всем ребятам швейцарские армейские ножики, когда им исполнялось десять лет. Его всегда озадачивало и расстраивало, что Грета могла провести прекрасный день в пыльном гараже, возясь с электрогитарой и педалями, в то время как рядом были тропы, которые можно исследовать, и пруды, в которых можно ловить рыбу.

– Ты домашняя кошка, – сказал ей как-то раз Эшер, словно это все объясняло. – А я золотистый ретривер.

– А кто тогда наш папа?

Он рассмеялся:

– Может, горный лев?

У них над головами, пронзительно крича, летает ястреб, и Грета видит, что папа снова спотыкается. Ей непривычно так волноваться за него. С виду он такой, как прежде: широкие плечи и морщинистое лицо, аккуратная стрижка и твердый взгляд. Но все же после маминой смерти он сильно сдал. Даже горные львы стареют.

Еще один проводник, бритый и невероятно молодой, идет рядом с ней.

– Берегитесь вот этого, – говорит он, показывая на высокое зеленое растение с шипами, – оно называется клюшка дьявола.

– А чем оно опасно? – спрашивает заинтригованная Грета.

– Знаете, что будет, если такой шип вопьется вам в ногу? – Он качает головой и присвистывает. – Тут никакой пинцет не поможет.

– То есть ты навсегда становишься наполовину ежиком?

– Нужно подождать несколько дней, пока ранка не начнет гноиться, и тогда можно будет вынуть его, – улыбается он. – Если это звучит противно, то только потому, что так оно и есть. Верьте мне, я знаю, что говорю.

– Думаю, такую ошибку можно совершить всего один раз, – заключает она, но он не отвечает, а искоса смотрит на нее, наклонив голову.

– Вы бывали здесь раньше?

– В лесах посреди Аляски? – спрашивает она. – Нет.

– Я говорю об этом туре. Может, вы ездили в него прошлым летом?

Она качает головой, но уже понимает, к чему все идет. И судя по тому, что Конрад оборачивается, чтобы взглянуть на нее, он тоже.

– Хм, – говорит проводник, – Ну, я Медведь – прозвище у меня такое. Вообще-то я Престон, но это как-то не звучит, если ты все лето проводишь в лесной чаще.

Грета кивает; они тем временем начинаются спускаться по крутому склону.

– Рада познакомиться с тобой, Медведь.

Он с секунду медлит, по-прежнему глядя на нее с любопытством и явно надеясь, что она тоже представится и это подстегнет его память. Но она не доставляет ему такого удовольствия. Ее отец, вероятно, считает, что причина этого – скучный оранжевый спасательный жилет, резиновые сапоги и весло, которое она использует как посох, полускользя по холму. Но дело не в том, что в настоящий момент она не выглядит как Грета Джеймс, скорее, она не чувствует себя ею. Сейчас – ни в малейшей степени.

Наконец они видят коричнево-зеленую реку и выходят на галечный берег. Деревья перед ними расступаются, и теперь виден ледник по другую сторону спокойной воды, плоский и белый среди серых гор. На воде их уже ждут три оранжевых каноэ. Пока Тэнк рассказывает про следующий этап путешествия, Медведь снова подкатывается к Грете.

– А вы не из Техаса? – спрашивает он.

– Нет, – отвечает она, а Конрад, сложив руки на груди, смотрит прямо перед собой. И она кожей чувствует излучаемое им раздражение.

Однажды, когда ее родители приезжали в Нью-Йорк, они пошли ужинать в один старомодный стейк-хаус в Бруклине, и у официантки при виде Греты глаза стали просто огромными. Ее известность тогда только начиналась; первый альбом еще не вышел, и ее узнавали только самые отъявленные ее фанаты, слышавшие мини-альбом или то, как она играет с другими группами.

– Черт побери, – воскликнула девушка, чуть не уронив стакан с водой. Ей было двадцать с небольшим, у нее был пирсинг в носу и дюжина татуировок. И она явно была не из тех, кого легко привести в смятение. – Да ты Грета Джеймс.

Хелен издала удивленный смешок и посмотрела на Грету, а Конрад уткнулся в меню.

– Я слышала, как ты играла инди в «Трикотажной фабрике» прошлым летом, – ликовала девушка. – Ты так круто обращаешься с гитарой.

Грета улыбнулась:

– Спасибо. А ты играешь?

– Немного. В основном пою.

– Это замечательно.

Это был Нью-Йорк, где люди либо слишком круты, чтобы говорить комплименты, либо делают вид, что являются таковыми. И Грета сияла в течение всего ужина, втайне ликуя от того, что ее узнали.

Когда они вышли из ресторана, мама взяла ее под руку.

– Моя звезда, – сказала она с радостной улыбкой.

– Мама, – простонала Грета, но обе они улыбались как сумасшедшие.

– Разве это не здорово, Кон? – обратилась Хелен к мужу, и на секунду лицо Конрада смягчилось. Таким уж он был: время от времени его гордость ею прорывалась наружу.

– Всегда приятно, когда тебя хвалят за твою работу, – сухо признал он. Но не мог не добавить с ноткой неодобрения: – Хотя аплодисменты – это не главное.

– Ну в том, что касается моей работы, – заметила Грета, – то главнее их как раз ничего нет.

И Хелен громко рассмеялась, что было необычно для нее.

– Тут она тебя уела, – обратилась она к Конраду и, отпустив руку Греты, подошла к нему. – Если тебе понадобится вдруг овация стоя, – сказала она, целуя его, – то дай нам знать.

Теперь Тэнк показывает им, как забираться в каноэ, а Медведь по-прежнему хмурится, глядя на нее из-под полей своей шляпы:

– Вы актриса?

– Нет.

Он выглядит разочарованным:

– Модель?

Грета смеется:

– Ну, конечно же, нет.

– Но я же знаю, что знаю вас.

Она уклончиво качает головой, а Тэнк тем временем хлопает в огромные ладоши.

– О’кей, вы шестеро поедете со мной, – говорит он, показывая на стоящую рядом семью, – вы шестеро – с Макки, а остальные шестеро – с Медведем.

Медведь улыбается Грете, которая оказывается в его группе. Конрад фыркает, направляясь к первому каноэ. Когда все загружаются, узкая лодка начинает раскачиваться из стороны в сторону. Медведь показывает, как надо держать весло, а потом Тэнк сталкивает их на воду, и днище лодки скребет по камням. Они первыми пускаются в путь по спокойной реке и делают медленный круг, прежде чем Медведь отдает команду и они начинают грести.

Грета – самая легкая из их группы, и потому Медведь сажает ее на нос. Сразу за ней сидит Конрад, а за ним еще две пары: двое спортивного вида мужчин за пятьдесят и выглядящие старше муж и жена с невероятным количеством всяческого туристического снаряжения, в том числе с компасом размером с мяч для гольфа, который висит на шее у женщины, подобно колье.

День стоит прекрасный, небо синее, воздух хрусткий, и, когда они отплывают от берега, голоса смолкают, слышен только плеск весел и воды. Они плывут к гигантскому леднику, преодолевая несколько ярдов за один гребок. Какая-то птица медленно делает петлю над их головами, и Грета смотрит на нее, позволяя тишине охватить ее, позволяя спокойствию…

– Я вспомнил, – кричит Медведь с другого конца каноэ, и ей приходится очнуться. – Так я и знал. Знал, что вы знаменитость.

Она слышит, как позади нее вздыхает Конрад и как шуршат куртки остальных гребцов, оборачивающихся и озадаченно смотрящих друг на друга.

– Вы, – говорит Медведь звенящим от торжества голосом, разносящимся над тихой водой, – вы Грета Джеймс.

Какое-то мгновение все молчат. Затем следует еще одно мгновение тишины. А потом женщина с компасом спрашивает:

– Кто?

Глава 20

Их каноэ первым достигает противоположного берега – пустынного, ветреного, илистого места, где начинается дорога к подножию ледника. Как только лодка тыкается носом в песок, Конрад вылезает из нее.

– Подожди, – взывает к нему Грета, но он уже, опустив голову, чтобы уберечь лицо от пронизывающего ветра, идет по берегу – неуклюжий в неудобном спасательном жилете и в жестких резиновых сапогах.

– Все хорошо, – говорит Медведь, выпрыгивая из каноэ, чтобы удержать его, пока остальные осторожно перешагивают через борт. – Он, наверное, хочет быть первым. Это нечто – быть наедине с ледником.

Грета подозревает, что дело тут не в том, чтобы скорее добраться до ледника, а просто ему не терпится уйти от нее, но она ничего не говорит. Медведь по-прежнему смотрит на нее слегка поблескивающими глазами.

– Так вы играете на одном из теплоходов? – спрашивает он, вытаскивая каноэ на твердую землю. – Я не думал…

– Нет, я просто… участвую в круизе. Вместе с папой.

Он выпрямляется и вытирает руки о непромокаемые штаны.

– Ха.

– Ага.

– Знаете, один из моих соседей по комнате без ума от вас. – Он достает телефон и улыбается ей: – Вы не возражаете, если мы?..

Она со вздохом смотрит вслед удаляющемуся отцу, потом кивает и, придвинув лицо к лицу Медведя, улыбается быстрой заученной улыбкой. В бейсболке она больше похожа на чью-то младшую сестру, чем на знаменитость, но ему это, похоже, безразлично.

– Итак, – говорит он, убирая телефон в один из многочисленных карманов. – Вы, э, встречаетесь с кем-нибудь?

– Да, – сухо отвечает она, снова устремляя взгляд на папу, чья фигура кажется теперь меньше на фоне огромной стены синего льда.

Медведь выглядит разочарованным.

– C тем продюсером?

Грету удивляет, что он знает об этом. Хотя перед тем, как сойтись с ней, Люк встречался с крупной звездой реалити-шоу – известной больше по своему аккаунту в инстаграме, чем по чему-то еще, – и в промежутке между этим и впечатляющим взлетом Греты в период отношений с ним они часто становились мишенями для фотографов на вечеринках и случайных папарацци.

Она готова сказать Медведю, что это не его дело, но видит, что рядом маячит женщина с компасом и в руке у нее телефон.

– Простите, но можно я тоже сфотографируюсь с вами? Честно говоря, мне неизвестно, кто вы такая, но думаю, моя дочь вполне может вас знать. Она занимается… – женщина неопределенно машет рукой, – поп-культурой.

И неожиданно для себя Грета улыбается:

– Я музыкант.

– Она рок-звезда, – уточняет Медведь.

Женщина делает снимок, затем с интересом изучает его.

– Прикольно, – пожимает она плечами и идет к своему мужу, который смотрит на ледник в какой-то невероятный бинокль.

Два других каноэ все еще кажутся далекими оранжевыми пятнышками на воде, так что их группа, скучившись, медленно идет по утрамбованному песку и камням. Ледник начинает казаться миражом, и, сколько ни плыви, ни греби, ни иди, до него, похоже, невозможно добраться. Но спустя несколько минут он выглядит уже не таким массивным и более замысловатым, подобным какому-то кондитерскому изделию, хрупкому, как меренга.

Конрад уже почти дошел до него, он кажется совсем крошечным по сравнению с этой громадой. Все остальные следуют за Медведем к противоположному краю ледника, где во льду образовалась некогда небольшая пещера. Но Грета продолжает идти вперед, не отрывая взгляда от Конрада, который останавливается, чтобы вобрать в себя увиденное. Его спасательный жилет по-прежнему туго застегнут, словно он готов в любой момент поспешно вернуться к каноэ, он стоит руки в боки и выглядит одновременно безвозвратно потерянным и наконец-то оказавшимся у себя дома.

Она, приблизившись к нему, откашливается:

– Папа, – говорит она, но ветер относит это ее слово обратно. Тогда она встает рядом с ним и начинает сначала: – Эй.

На этот раз он оборачивается, выражение лица у него непроницаемое.

– Он прекрасен, верно?

Она шарит глазами по льду. Издали он казался чистым и белым, но сейчас она видит, что он исполосован грязью и песком. Однако вблизи синеватый слой под верхним слоем сияет еще ярче, словно эта махина светится изнутри. Размеры ее совершенно ошеломляют: ледяная глыба перед ними – не впечатляющая издалека – оказывается высотой с двухэтажный дом и сверкает под ослепительным солнцем.

У Конрада уходит секунда на то, чтобы ответить.

– Не могу решить, – произносит он, откинув голову, чтобы лучше рассмотреть ледник, – то ли это самое необычное на свете зрелище, то ли самое заурядное. – Он поворачивается к ней: – Это определенно чудо природы, но в то же самое время просто глыба льда, понимаешь меня?

Грета улыбается. Тем временем к берегу причаливает второе каноэ. Порывы ветра доносят до них взволнованные голоса. Остальные члены их группы фотографируются у ледника, и Медведь покорно приседает, чтобы выбрать наилучшие ракурсы.

Грета кивает в их сторону:

– Не нужно ли нам…

Но Конрад ничего не отвечает ей. Вместо этого он подходит к леднику и кладет на лед ладонь. Ледник выглядит как произведение абстрактного искусства, изгибы которого не подчиняются какой-либо логике, а только стекающей по нему ручейками воде, образующей грязные лужи у подножия.

– Послушай, – начинает она, – мне очень жаль…

– Что? – Он поворачивается к ней, его глаза затеняет козырек кепки.

– Я знаю, тебе неприятно, когда меня узнают, – пожимает плечами она.

Он снова смотрит на лед.

– Не все сосредоточено на тебе, сама понимаешь.

– Понимаю, – соглашается она, но затем, после паузы, добавляет: – Но, по справедливости, так очень многое. Особенно для тебя.

Он снова поворачивается к ней:

– И что ты хочешь этим сказать?

– Что у нас с тобой имеются разногласия.

– И?

– И ты любишь выпячивать их.

Он какое-то время молчит, а потом весело улыбается:

– Угрюмым подростком ты мне нравилась больше.

Грета не может не рассмеяться в ответ:

– Это потому, что я не умела тогда справляться со своими чувствами, а просто изливала их в своих ужасных, нервных песнях.

– Которые ты в любое время суток горланила во всю мощь.

– Да ладно, – улыбается она, – тебе придется согласиться с тем, что «Жизнь – дерьмо» – своего рода классика.

Конрад качает головой:

– Для благополучного ребенка из пригорода ты слишком уж много тосковала.

– Но хорошо то, – говорит она, – что я придумала, как выбраться оттуда.

Его лицо тотчас же становится другим. И Грета тотчас же ощетинивается:

– Да, я не сидела целыми днями за столом, – спешит сказать она в свою защиту, – но это не означает, что я бездельничала и не работала изо всех сил.

– Работала изо всех сил? – с презрением переспрашивает он.

– Ага.

– Да ты играешь на гитаре.

Грета сжимает руки в кулаки:

– Да, папа, я играю на гитаре. Каждый божий день. Долгие часы. И я также пишу песни. И исполняю их. Записываю и занимаюсь деловой частью, раскруткой и паблисити, не говоря уж о том, что двести дней в году нахожусь в пути, и…

– Больше не находишься.

Она щурит на него глаза. От холода у нее течет из носа, и она вытирает его тыльной стороной ладони.

– Ты это о чем?

Он пожимает плечами:

– Ты никуда больше не ездишь.

Ее желудок словно завязан узлом, и этот узел становится туже. Она не знала, что он заметил это. Не думала, что он обращает внимание на ее передвижения.

– Я знаю, в последние несколько месяцев ты отменила свои концерты, – продолжает он, перекрикивая сильный ветер, – и отложила гастроли.

Грета с трудом сглатывает:

– И что из этого?

– Да то, – говорит он с приводящим ее в ярость спокойствием, – что если музыка – работа твоей мечты, а ты не выполняешь ее, то чем ты вообще занимаешься?

– Это не… – начинает она, а потом понимает, что не знает, как закончить фразу. – Это… временно. В воскресенье я буду играть на Губернаторском балу. – И, прежде чем он успевает спросить, а что это такое, добавляет: – Это фестиваль. В Нью-Йорке. Очень большой.

Он изучающе смотрит на нее.

– А что будет, – наконец спрашивает он, – если это у тебя тоже получится плохо?

Это ужасно – думать о последнем ее концерте. И в миллион раз хуже слышать об этом от папы. Она предполагала, что он в курсе того, что произошло. Трудно было не знать об этом. Но до настоящего времени понятия не имела, что он видел тот самый сюжет. А теперь она знает об этом.

– Последний концерт не задался потому, – тщательно подбирая слова, выговаривает она, – что состоялся всего через неделю после маминой смерти. И потому, что ее там не было, и это совершенно убивало меня. И потому, что я написала ту песню для нее, но поняла вдруг, что она никогда не услышит ее. – Грета трясет головой, стараясь приглушить свое горе. – Я знаю, ты не понял этого. Да и как ты мог что-то понять, если не был ни на одном моем концерте?

Он выглядит обиженным:

– Это неправда. Я приходил на…

– …презентацию альбома? Ага. Но только потому, что мама настояла на этом.

– Мы с тобой прекрасно знаем, это не мое, – пожимает плечами он.

– А ты считаешь, это мамино? Она приходила на мои выступления, чтобы поддержать меня. А не потому, что была латентной поклонницей инди.

Его лицо немного смягчается:

– Да, но она любила это дело.

– Она любила меня, – перекрикивает ветер Грета. – Как ты этого не понимаешь?

– Я понимаю, – он, к ее удивлению, произносит это покаянным тоном, – и потому пошел на презентацию.

– Мне трудно поверить в это. Ты провел весь вечер в баре и, казалось, хотел как можно скорее очутиться где-то еще.

Он смотрит на нее ничего не выражающим взглядом:

– Ты винишь меня в этом?

Грета открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает его. Воздух вокруг словно наэлектризован. Ей хочется сделать вид, что она не понимает, что он имеет в виду, но знает, что это несправедливо, что этот разговор неизбежен. И все же она не чувствует себя готовой к нему.

Она вспоминает, как впервые сыграла «Я же говорила» для своей мамы, то, как напряглись ее губы, когда она слушала музыку, издаваемую телефоном Греты. Первые ноты были резкими и мощными, и первые строчки тоже: «Слушайте, все ненавистники / те, кто не верил в меня». Когда дело дошло до припева, Грета почувствовала, что руки у нее стали влажными, и она не могла заставить себя посмотреть на маму. Но это не имело никакого значения. Хелен не отрывала глаз от телефона и хмурилась, слушая эту песню, жесткую, вибрирующую и преисполненную гнева. Грета с помощью музыки показывала средний палец своим недоброжелателям.

Когда песня подошла к концу, наступившая тишина показалась ей оглушительной. Грета уже подбирала аргументы в свою защиту, она готовилась к этому с тех самых пор, как первые несколько строчек песни пришли ей в голову во время поездки в Лондон, когда она сидела в кафе и наблюдала за тем, как некий мужчина терпеливо учит свою дочь рисовать гусеницу на обратной стороне детского меню, и думала: «Вот как должно быть». И эти слова вертелись у нее в голове до тех пор, пока не получилась песня. Та, которую она имела полное право сыграть и спеть. Та, которую она заслужила.

Но когда Хелен наконец обратила на нее полный разочарования взгляд, вся уверенность Греты испарилась, ей стало жарко, лицо покалывало.

– Я никогда не буду указывать, что тебе надлежит чувствовать, – медленно сказала ее мама, четко выговаривая каждое слово, – и, конечно же, никогда не буду ничего советовать, если дело касается твоей музыки.

Грета вонзила ногти в ладонь в ожидании следующих маминых слов, понимая, что она непременно произнесет их, раз уж затронула эту тему.

– Но вот что я тебе скажу: ему будет больно. И, прежде чем ты продолжишь идти этой дорогой, я хочу удостовериться, что ты знаешь это.

Грета кивнула, стараясь не встречаться с мамой взглядом.

– Знаю, – вот и все, что она сказала, и они никогда больше не говорили об этом. Ни когда песня вышла на первом сингле ее дебютного альбома и протиснулась в нижнюю часть инди-чартов. Ни когда она продолжила набирать обороты. Ни когда вышел альбом, и ее родители прилетели в Нью-Йорк на презентацию, и она видела, что отец кажется совершенно неуместным в том баре, одетый в джинсы и клетчатую рубашку и оглядывающий помещение так, словно знает, что думают все присутствующие там: песня, которую они слышали, о нем – и он был прав.

Она считала, что будет торжествовать. «Видишь? – как представлялось ей, она скажет ему тем вечером. – Я сделала это. Ты не думал, что я способна на это, но у меня получилось. Я же говорила».

Но вместо этого она, к своему удивлению, почувствовала печаль. Все знали Хелен как ее маму с табличкой в руке. А Конрад был известен им как папа из ее песни. Человек из «Я же говорила». И в тот знаменательный для нее день она пыталась вызвать в себе все те чувства, что определили ее песню, воспоминания, которые она использовала как растопку. О том, как он выбросил ее гитару в мусорный контейнер после одной их ссоры. О том, как он заявил, что не будет помогать ей с колледжем, если она и дальше собирается заниматься музыкой. О том, как он не пришел на шоу талантов, когда она училась в шестом классе. О заявлении о приеме в бизнес-школу, которое он положил ей на подушку, когда она училась в старших классах. О том, как восхищался он тем, что Эшер стал служащим банка. О том безразличии, которое он выказывал, когда Грета рассказывала ему о своих достижениях. Он не одобрял ее деятельность. Она знала это. И даже испытывала некоторую гордость, используя его неодобрение как доспехи. Он хотел сбить ее с курса, но она все эти годы старалась лишь работать как можно больше. Ей было чему противостоять. И она не осознавала до того самого вечера, что без этой напряженности между ними она не оказалась бы там, где оказалась. И могла не стать тем, кем стала. Но было уже слишком поздно.

Ее мама настояла на том, чтобы произнести тост.

– За мечты, которые сбываются, – сказала она, радостно улыбаясь Грете, и подняла бокал. – Я всегда знала, что ты способна на это.

Они обе повернулись к Конраду, и он немного неловко поднял бокал с пивом.

– Поздравляю, – удалось выговорить ему, и в кои-то веки он казался искренним.

Но позже, когда пришло время играть, она заметила, что он неподвижно стоит позади собравшихся, и стоило ей взять первые ноты «Я же говорила», в помещении раздались приветственные крики, и отец наклонился к Хелен, а затем выскользнул за дверь.

Теперь солнце заходит за облака, и лицо ее папы темнеет одновременно с небом. Она видит за его спиной ледяные скалы, неровные и выщербленные. На берегу остальные члены их группы все еще изучают ледяную пещеру, их голоса едва слышны Грете и Конраду.

– Ты написала песню обо мне, – говорит Конрад и смотрит сурово, – а потом ожидала, что я приду на вечеринку и буду улыбаться по этому поводу? Как ты думаешь, что я должен был чувствовать?

– Гордость, – отвечает она. – Ты должен был чувствовать гордость. Это был такой важный для меня вечер. К тебе это не имело отношения.

Он смеется невеселым смехом:

– Ты сделала так, что это стало иметь отношение ко мне, когда решила выпустить ту песню.

Грета напрягается:

– Заниматься искусством – значит говорить правду и выражать свои чувства, что я и делала. В этом нет ничего личного.

Он бросает на нее такой взгляд, словно хочет сказать: «Да ладно тебе», словно они оба знают, что это не так.

– Ты написала песню, полную любви, для своей мамы, – говорит он, – и я понимаю это. Поверь мне. Если бы у меня нашлись слова, я бы тоже сочинил нечто подобное. Но то, что ты написала обо мне… было подобно боевому кличу. И я не знаю, что мне с этим делать.

– Папа, ты ведешь себя так, будто невинен как овечка, – выпаливает она. – Словно я высосала ту песню из пальца. Может, если бы ты больше помогал мне…

– Я купил тебе первую гитару!

– Знаю, – ревет она, – поэтому-то мне так больно. Потому что я была в восторге от этого, и какое-то время ты тоже. А затем в один прекрасный момент ты решил, что моя мечта недостаточно прагматична, и перестал подбадривать меня. Мне было двенадцать, и я росла хорошей девочкой, но вместо того чтобы быть со мной заодно, как любой нормальный отец, ты ставил мне палки в колеса. И когда это не сработало, ты просто сбросил меня со счетов. Ты хоть понимаешь, каково мне пришлось?

– Нет, – произносит он, и какую-то секунду ей кажется, что вот оно. Он скребет подбородок, его губы образуют тонкую линию, глаза устремлены в небо. Но потом поворачивается к ней с таким полным боли взглядом, что она чувствует, как все холодеет у нее внутри. – Но я знаю, каково это – все время беспокоиться о деньгах. И я хотел, чтобы ты взглянула на вещи здраво.

– То есть рассталась бы со своей мечтой.

– Чтобы ты занялась чем-то более разумным.

– Остепенилась бы.

Он вздыхает:

– Чтобы ты начала думать о чем-то более стабильном. И я не собираюсь просить за это прощения.

– Знаешь, что самое плохое? – холодно произносит она. – Тебе никогда не приходило в голову, что я могу добиться успеха.

Конрад пинает серый комок ила.

– Что ты хочешь от меня услышать? У других родителей дети имеют настоящую работу, за которую им платят гарантированную зарплату. Работу, которая, как я считаю, имеет смысл. Я знаю, что посоветовать Эшеру о том, как управлять командой и сколько откладывать на пенсию. Я счастлив тем, что ты преуспела в своем сложном деле. Счастлив. Но не о такой жизни для тебя я мечтал.

– Ага. Моя жизнь сложилась куда лучше. И почему ты единственный человек, который не видит этого?

– Да потому, что все это выстроено на догадках и волшебной пыли, может в любой момент обрушиться. Вероятно, все рушится уже сейчас. И я не могу лгать и утверждать, что меня не пугает, что у моей дочери есть работа, – он изображает в воздухе кавычки, – в которой нет возможности оступиться и в которой ужасно много неопределенности и абсолютно никаких гарантий.

– Папа, – говорит Грета, и, к ее удивлению, у нее перехватывает дыхание. Создается впечатление, что они застряли в грязи – колеса буксуют, и ехать дальше совершенно невозможно. Они уже столько раз обсуждали этот вопрос, что, кажется, играют в какой-то пьесе, и каждый просто произносит заученные реплики. Но все же они не могут положить этому конец. – Здесь не предполагается никаких гарантий. Предполагается, что мне выпал один шанс на миллион. Словно я выиграла в гребаную лотерею, а ты хочешь, чтобы я отдала билет обратно и сидела бы в какой-нибудь занюханной конторе и потела бы над цифрами только потому, что такая работа стабильна. – Она качает головой. – С тобой невозможно разговаривать об этом. Мы живем на разных планетах.

– Так оно и есть, – ворчливо отзывается он. – На моей планете нет места для шикарных летних лагерей. Или уроков игры на гитаре. Знаешь, сколько работ я сменил к тому времени, как достиг твоего возраста? Я разносил газеты, стриг газоны, раскладывал продукты на полках в магазине. После службы на флоте я был барменом, строителем и…

– Папа, я знаю об этом.

– И когда я наконец добрался до телефонного справочника, то пусть я только снимал копии и выполнял какие-то поручения, но я оказался первым в семье, кто работал в офисе. Первым, кому надо было каждый день носить галстук. Может, все это не так уж и гламурно, но я всегда знал, когда мне заплатят в следующий раз, а это большое дело. Я пробил себе путь к твердой земле под ногами и думал, что научил тебя тому же.

– Ты и научил. Вот почему я так много работаю. Каждый день. И я хочу, чтобы у меня все получалось. Ужасно хочу. Хочу продолжать играть и делать записи все лучше и выступать с еще лучшими концертами.

– Ага, но что, если все это пойдет прахом? У тебя нет никакого плана B.

– Папа, – удивляется она, – конечно, он у меня есть, ведь я выросла под твоей крышей, разве не так? У меня в запасе и план С, и D, и E.

Он позволяет себе слегка улыбнуться, и в этой улыбке сквозит мимолетная гордость, а потом его губы возвращаются в прежнее положение.

– Знаешь, как часто другие музыканты просят меня написать что-нибудь для них? – продолжает Грета. – Или сколько человек хотят, чтобы я стала их продюсером? Меня все время приглашают читать лекции в Университете Нью-Йорка. Я знаю, что мой бизнес может оказаться ненадежным и ничто не вечно под луной. И я понимаю, что переживаю сейчас не лучшее время. Но шансы на то, чтобы попасть туда, где я сейчас нахожусь, астрономические. И я сделала это. Я справилась.

– На настоящий момент, – мрачно отвечает он.

Грета смотрит на него, стараясь не чувствовать себя столь подавленной.

– Ну почему тебе так трудно верить в меня? Разве ты никогда не мечтал о чем-то?

– Мечтал, – просто отвечает он, – моей мечтой была твоя мама.

Его ответ так неожиданен и так трагически очевиден, что Грета осекается. И делает резкий вдох, пытаясь прийти в себя.

– Ну, а я мечтаю, о чем сказала. И в конечном счете неважно, что ты об этом думаешь, потому что у меня все хорошо. Все хорошо. И дальше тоже все будет хорошо.

Она повторяет одно и то же три раза – словно магическое заклинание, словно пытается наколдовать себе что-то.

Словно пытается наколдовать кого-то.

Но перед ней только ее папа, смотрящий на нее каменным взглядом, и завязки его спасательного жилета трепещут на ветру. Никогда прежде ей не удавалось найти у него понимания и утешения. И она ненавидит себя за то, что нуждается в них, за то, что ей небезразлично его мнение, хотя она и говорила себе тысячу раз, что это не так. Но вот они пришли к тому, с чего начали.

– Ты когда-нибудь рисковал чем-то? – спрашивает она надтреснутым голосом. – Что сталось с ребенком, любившим все волшебное?

– Жизнь, – скептически смотрит на нее он. – С ним сталась жизнь. Я вырос. Имел семью. Работу, которая обеспечивала ей пропитание. – Он пожимает плечами. – Я всегда умел расставлять приоритеты. И тебе, вижу, трудно понять это.

Грета моргает:

– Что ты хочешь сказать?

Он проходит несколько шагов вдоль ледника, переступив через ручей, вытекающий из него. Затем разворачивается и идет обратно, его челюсть напряжена, взгляд тяжел.

– Ты выбрала свою музыку, – говорит он, немного помолчав, и Грета теряется. Но затем он почти что рычит, и сердце у нее екает: – Когда дело доходит до чего-то важного, ты всегда ставишь ее на первое место.

И ей нечего ответить на это, потому что он прав. Разумеется, она не думала об этом так. В тот момент она вообще ни о чем не думала. Она только что прилетела в Берлин, и до фестиваля оставалось еще несколько дней. Они с Люком собирались походить по музеям, побродить по городу и выпить много пива. Голос папы, когда он ей позвонил, казался неясным и далеким: у ее мамы головные боли, и это беспокоит его. Он редко звонил ей, и уже одно это должно было насторожить ее. Но слышалось в его голосе также что-то неуловимое и трудно определимое.

– Она не жаловалась мне, – сказала Грета. Она стояла в вестибюле Берлинской галереи, где было шумно от разговоров и шагов. – Она была у врача?

– Пока нет, но мы записались на пятницу. Эшер прилетает. Может, тебе тоже следует быть здесь.

Люк купил билеты и, размахивая ими, стоял у входа. Она посмотрела на него, и он спросил одними губами: «Что?» Она помотала головой и отвернулась.

– Папа, – сказала она, заткнув пальцем одно ухо, потому что мимо пронеслась группа немецких школьников. – Я в Берлине. И в эти выходные играю на фестивале.

– Ну да. Я совсем забыл.

– Ты сильно волнуешься? Если ты считаешь, что я должна отменить… – Стоило ей произнести эти слова, как она уже пожалела о них. В воскресенье днем она предстанет перед сорока тысячами зрителей. Не то чтобы ее выступление нельзя было отменить. Это обошлось бы дорого, и потребовалось бы много объяснений, но она могла сделать это в случае необходимости – если бы причина оказалась достаточно веской. Просто ей не хотелось этого.

– Уверен, с ней ничего серьезного, – быстро сказал Конрад. – Она, скорее всего, убьет меня, если узнает, что я звонил тебе.

– Послушай, – сказала Грета. – Я должна быть в Нью-Йорке в понедельник, но я могу поменять билет и прилететь прямо в Колумбус.

– Годится, – отвечает он, но голос у него напряженный. – Все будет о’кей.

– Если что-то изменится, то я смогу приехать. Я буду у вас, обещаю.

– Знаю.

Грета не уверена, что поступает правильно.

– Дашь мне знать, чем закончится визит к врачу?

– Разумеется. Удачи тебе на фестивале.

– Спасибо, – начинает она, но потом понимает, что он уже отключил телефон.

А теперь он смотрит на нее слегка недоуменным взглядом, словно не понимает, почему они говорят об этом. Они не обсуждали это прежде в открытую, и вдруг тема всплыла в их разговоре, словно упала на песок между ними, как нечто тяжелое и безжизненное.

– Папа!

Ее мозг лихорадочно работает, но она не знает, что сказать ему. Ей нет оправдания. В последние месяцы она вспоминала об этом разговоре постоянно; он подобен мерцающему свету у нее в груди, который, похоже, никогда не угаснет. Но только теперь она понимает, насколько мало думала об отце. Она виновата в том, что ее не было с мамой, когда та нуждалась в ней, и это самое тяжелое из всего, а за этим стоит острое, как бритва, сожаление, что им даже не удалось попрощаться. Но Грета впервые понимает, что ей было жалко маму и было жалко себя, а ее папе в конечном счете так ничего и не перепало.

Плечи Конрада опущены, лицо кажется обветренным.

– Теперь все это не имеет никакого значения, – говорит он, хотя, конечно же, имеет. Это важнее, чем что-либо еще. То мгновение, тот телефонный звонок, та упущенная возможность: все это неотделимо от их жизни, как ледник неотделим от берега, огромный, и потрясающий воображение, и тающий так медленно, так постепенно, что вполне можно предположить, что он будет здесь всегда.

– Папа… – снова начинает Грета, и на этот раз он кажется разочарованным тем, что она, похоже, не может закончить начатую фразу. Но она чувствует себя совершенно опустошенной.

К ним идет Медведь. Он ослепительно улыбается, и его улыбка так противоречит их состоянию, что выглядит почти смешной. Почти.

Конрад поворачивается, чтобы проследить за ее взглядом, и тяжело вздыхает.

– Все произошло так быстро, – говорит он, глядя на молодого человека. Грета не вполне понимает, о чем это он, но когда он снова смотрит на нее, его глаза – того же цвета, что и у нее, кажутся очень усталыми. – Я тоже не вечен.

– Папа, – в третий раз начинает Грета, чувствуя себя плохо подготовленной к такому разговору. – Ты должен перестать…

– Я сказал ей, что удостоверюсь, что с тобой все в порядке. Я обещал это.

Медведь подходит ближе, и Грета видит в его руке кусок льда. Она снова поворачивается к Конраду, чувствуя, что ее почему-то охватывает паника.

– Со мной все в порядке, – произносит она так, будто все обстоит совершенно иначе. – Просто мы по-разному относимся ко всему.

Он крепче сжимает губы и молчит.

Медведь, подойдя достаточно близко, обращается к ним:

– Я не мог допустить, чтобы вы остались в стороне от общего веселья. – Он размахивает рукой со льдом. – Вы должны попробовать его. Ничто не может сравниться с ледниковым льдом.

Грета качает головой, все еще так переполненная эмоциями, что не может выдавить из себя улыбку. Конрад тоже сохраняет каменное выражение лица.

– Нет, спасибо, – отвечает он, но этого недостаточно, чтобы заставить Медведя отступиться. Последние несколько ярдов между ними он преодолевает с рвением щенка.

– Поверьте мне, – настаивает он, кладя лед в руку Конрада.

Какие-то секунды они стоят неподвижно. Все трое находятся посреди этой суровой местности, у них розовые щеки, их сапоги утопают в песке, а они смотрят на кусок серо-голубого льда, словно это оракул.

А затем, к удивлению Греты, Конрад лижет лед.

– Ну вот, – улыбается Медведь, – теперь этот день навсегда останется в вашей памяти, потому что вы впервые попробовали ледниковый лед.

Лицо Конрада по какой-то причине озаряется.

– Сомневаюсь в этом.

Но Медведь стоит на своем:

– Ну, конечно, вы запомните его. Что может быть лучше этого?

– Годовщина.

Несколько секунд до Греты не доходят его слова; что-то такое маячит на периферии ее перегруженного сознания, и произнесенное Конрадом слово проносится в ее голове подобно музыке: годовщина, годовщина, годовщина.

А затем, внезапно, ее сердце пропускает удар. Это же сегодня. Конечно же, сегодня! Это путешествие должно было стать празднованием. Но сегодня – самый важный день. Минуло ровно сорок лет с того дня, когда они шли по проходу в деревянной церквушке в Огайо. Сорок лет прошло с того момента, как они произнесли клятвы и со смехом размазали торт по лицам друг друга. Сорок лет, и предполагалось, что они проведут этот день вместе. Сорок лет, а Грета забыла об этом.

Она поворачивается к папе, ее рот открыт, она внезапно чувствует себя совершенно потерянной. Она не успевает сказать хоть что-то, когда Медведь так сильно ударяет Конрада по спине, что он делает шаг вперед.

– Счастливой годовщины, чувак, – радуется Медведь. – И сколько вам стукнуло?

Взгляд Конрада встречается со взглядом Греты, а затем голосом, скрипящим, как гравий, он произносит:

– Сорок.

Но он не говорит, и она чувствует это: «По крайней мере, именно столько должно было стукнуть сегодня».

– Вау, – удивленно качает головой Медведь. Кусок льда в его руке медленно тает. – Сорок лет! И в чем ваш секрет?

Конрад снова смотрит на Грету.

– Мы всегда сдерживали свои обещания, – отвечает он.

Глава 21

Медведь уходит, чтобы собрать всех, и Грета идет за ним. Но Конрад остается на месте. Она оборачивается, не зная, что сказать. Жаркое напряжение между ними исчезло, осталось что-то тяжелое, медленно тлеющее.

Она не чувствует своего лица из-за сильного ветра, ее рукам так холодно, что они кажутся горячими. В голове у нее маячит образ неудобной кровати в каюте без окон, но мысль о том, чтобы добраться туда – каноэ, потом автобус, потом катер, – кажется невыполнимой, словно в настоящий момент Грета находится на Луне.

Конрад хлопает по карману, затем запускает в него руку, достает маленький пластиковый пакетик и осторожно держит его на ладони. Похоже, он вот-вот заплачет, и это беспокоит Грету. У нее уходит пара секунд на то, чтобы понять, что у него в руке. Поняв, она возвращается к нему, не отрывая взгляда от содержимого пакетика, не так уж отличающегося от серого песка, который у них под ногами. От удивления она открывает рот.

– Здесь не все, – тихо говорит отец, – остальное дома. Но мне показалось правильным принести частицу его сюда.

Сердце Греты бешено колотится. Она смотрит вслед другим членам группы, затем на пластиковый пакетик, на частицу ее мамы, которую он привез из Огайо и целый день носил в кармане. И у нее перехватывает дыхание.

– Я подумал, что, может, тебе захочется помочь, – говорит он, и она кивает, хотя не вполне уверена в этом. Ее мозг работает медленно, как и ноги, ставшие необъяснимо тяжелыми, когда она идет обратно к леднику, наклонив голову, чтобы ветер не дул в лицо.

Конрад оглядывает место, где они находятся.

– Как ты считаешь?

Перед ними лед, возвышающийся над ними и скользкий, а внизу лужи в песке. Грета дрожит, хотя непонятно, то ли от холода, то ли от чего-то еще. Он прав: мама хотела бы именно этого. Но ей трудно представить, что они оставят ее частицу в продуваемом всеми ветрами месте.

И вообще трудно представить, что можно где-то оставить ее.

– Может, вон там, – предлагает Грета, показывая на небольшой ледяной выступ чуть выше уровня глаз, потому что он представляется прочным и хоть как-то защищенным от ветра и всего остального.

Конрад торжественно кивает:

– Хочешь первая?

Она берет у него пакетик, чувствуя какой он легкий, затем, ступая по лужам, идет к глыбе льда. Она не знает, как это нужно сделать: высыпать пепел прямо из пакетика или сначала насыпать на руку. В конце концов, боясь, что его сдует ветер, достав щепотку, осторожно сыплет на лед. Какую-то часть сразу же уносит ветер, и он летит в воздухе, подобно снегу. Но, на удивление, ей становится легче, когда она смотрит, как это происходит, и, повернувшись к папе, видит, что он плачет.

Теперь его очередь, и он долго стоит с опущенной головой, словно молится. За его спиной Грета тихо повторяет собственную молитву: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».

И слова тоже уносит прочь ветер.

Потом Конрад сует пустой пакетик себе в карман и решительно проводит рукавом по лицу. Стоящий рядом с каноэ Медведь зовет их, его голос едва слышен. Но они все же не сразу направляются к нему, а некоторое время стоят молча. На полпути к каноэ Грета, следуя неожиданному импульсу, берет папу под руку, он на мгновение замирает, но потом расслабляется, и они идут так остаток пути.

Они почти доплывают до места, когда Грета чувствует, что каноэ куда-то тащит. Она смотрит на Медведя, опустившего весло в воду и не отрывающего взгляда от елей на берегу.

– Тсс, – произносит он, хотя все в лодке молчат. Он привстает со своего места, и лодка наклоняется под ними, и все остальные поднимают весла, с которых капает вода, и пытаются проследить за его взглядом. Один из мужчин передает ему бинокль, и Медведь, глядя в него, издает тихий смешок.

– Черт возьми, – говорит он, – я слышал, что в прошлом месяце в Джуно видели белоплечего орлана. Он, должно быть, добрался сюда.

– Кто? – спрашивает женщина с компасом.

Медведь отдает ей бинокль:

– Это белоплечий орлан. Он очень редко встречается. А в этих местах – просто залетная птица.

– Залетная птица? – удивляется ее муж. – Что это значит?

Бинокль доходит до Конрада, и Грета наблюдает за тем, как он подносит его к глазам и смотрит на деревья. Она понимает, что он увидел птицу, потому что он сидит теперь, не шевелясь.

– Он, должно быть, сбился с пути, – объясняет Медведь, – такие орланы обычно встречаются только в Азии.

– Вау, – произносит еще кто-то из мужчин, – и что, интересно, он здесь делает?

Конрад вручает Грете бинокль, который оказывается достаточно тяжелым. Она смотрит в него, и мир в бешеном темпе скользит перед ее глазами, прежде чем все встает на свои места. Она изучает перистые верхушки деревьев и наконец видит оранжевый всполох: большой изогнутый клюв птицы, огромной вовсе не из-за многократного увеличения, которое дает бинокль. Птица действительно чрезвычайно большая и черная, с тронутыми белым цветом крыльями, сидит неподвижно на ветках, глаза-бусины смотрят настороженно, голова механически двигается взад-вперед.

– В этом-то все и дело, – отвечает Медведь, – мы этого не знаем. Но легенда гласит, что такие птицы – посланники из Страны мертвых, возвращающихся сюда навестить тех, кого некогда любили.

Грета опускает бинокль и поворачивается к Конраду, ее сердце колотится. Он недоверчиво смотрит на нее, и его лицо внезапно становится бледным. Какое-то время каноэ медленно крутится по воде и стоит прямо-таки оглушительная тишина. И тут Медведь разражается смехом.

– Нет, я пошутил, – улыбается он, – она, наверное, просто заблудилась. Или ее занесло сюда во время шторма.

Напряжение, охватившее было Грету, спадает. Ей хочется смеяться вместе со всеми, но у нее это не получается. Она смотрит на папу, и он немного смущенно улыбается ей, и Грета уже не чувствует себя так одиноко, понимая, что он тоже поверил Медведю, хотя оба они знали, что это выдумка и что гораздо легче заблудиться, чем преодолеть такое невозможное расстояние.

Они вернулись на теплоход, Грета молча шла за Конрадом по длинному трапу. Такое молчание сопровождало их долгие часы с того момента, как каноэ причалило к месту для пикника, где они молча ели клубнику и думали о Хелен, затем по пути к автобусу, который на полдороге застрял в грязи, и им пришлось выйти и собирать ветки, чтобы засунуть их под колеса. Они смотрели, как колеса без толку вращаются на одном месте, пока автобус наконец не сделал небольшой рывок и не проехал несколько футов, прежде чем остановиться, чтобы все они снова сели в него. Это было непростое молчание, но его нельзя назвать неприятным.

На теплоходе они остановились у лифта, чтобы посмотреть друг на друга. Грета не знает, что сказать после всего произошедшего. И Конрад, видимо, тоже. Когда приезжает лифт, отец входит в него и придерживает дверь для Греты. Но она показывает на коридор:

– Думаю, мне надо пройтись.

Он кивает:

– Тогда до завтра.

– А как насчет ужина?

– Уверен, тебе хватит меня на сегодня.

Грета смеется:

– Это означает, что тебе хватит меня?

– Это означает, что мы пережили природное сафари, – с некоторым удивлением говорит он, – что само по себе чудо.

Он опускает руку, и дверь закрывается. Грета какое-то время стоит рядом с лифтом – в грязных кроссовках, обгоревшая на солнце, уставшая и не находящая себе места. Ее отражение в серебристой двери – расплывчатое и искаженное, словно в комнате смеха, почти точно отражает ее состояние.

Она не сходит с места, когда дверь лифта снова со звяканьем открывается, и из него выходит Тодд Блум в синем дождевике, его седые курчавые волосы взъерошены ветром.

– О, – произносит он с легким удивлением, – а я и не знал, что вы, ребята, уже вернулись.

Грета делает шаг в сторону, чтобы он мог выйти из лифта.

– Только что.

– Вам понравилось?

– Да, – отвечает она, подумав, что не в состоянии рассказать подробнее о их поездке. – А как рыбалка?

– Я на нее не поехал, – виновато улыбается он, – в Чилкэте есть заповедник, где водятся орлы, и я хотел…

– О, – вспоминает Грета, – мы тоже видели орла.

– Белоголового орлана?

– Нет, очень редкого морского орла. Кажется, он называется белоплечий орлан.

Глаза Тодда становятся огромными:

– И вы его видели?!

– Да. Он почти весь черный, а крылья черные с белым и…

– Вы видели белоплечего орлана? – перебивает он, и тут из лифта вываливается большая семья, спорящая о том, кто должен был заказать гидросамолет на сегодня. Она обтекает Грету и Тодда, но его лицо остается неподвижным, словно его мозг переклинило от услышанного.

– Кажется, они обитают в основном в Азии? – спрашивает Грета, пытаясь привести его в чувство.

– Вы видели белоплечего орлана? – произносит он в третий раз. – Знаешь, какие шансы на это? Здесь видели всего двух или трех таких птиц. Их трудно найти даже в естественной среде обитания. И наткнуться на одного из них на совершенно другом континенте, когда вы и не думали его искать… – Он качает головой. – Это большая удача. Все равно что купить счастливый лотерейный билет. Не могу даже выразить, как я вам завидую.

– Он был довольно далеко от нас. Может, от этого вам станет легче.

– Нет, я рад, что вы увидели его, – искренне говорит Тодд. – Это нечто очень-очень особенное. Дело даже не в самой птице. Если вы видите кречета за полярным кругом, это тоже удивительно, правда же? Но когда вы обнаруживаете его в Огайо, это совершенно другое дело. Это означает, что он летел так долго и далеко, что оказался в столь непривычном для него регионе. То, что он нехарактерен для этих мест, выделяет его из всех птиц. Делает еще более необычным.

В голове у Греты возникает образ ее матери, танцующей в толпе на одном из ее концертов. Она кажется неуместной там и излучает счастье. Грета с трудом сглатывает.

– На нашем месте должны были оказаться вы, – тихо говорит она, но Тодд улыбается ей:

– Нет. У меня такое чувство, что это чудо было предназначено вам.

Глава 22

Грета не знает толком, куда потом направляется, но обнаруживает, что проходит мимо крытого бассейна, в котором полно народа, и потому здесь душно, окна затуманены, а воздух тяжелый от хлорки. Остается еще несколько часов на то, чтобы изучить город, прежде чем теплоход покинет порт и поплывет дальше, и все же половина пассажиров лениво листают журналы, устроившись на шезлонгах, или же сидят в джакузи, безразличные к горам у них за спиной. Они с равным успехом могли быть сейчас где угодно, скажем, в дешевой гостинице в Вегасе или же в общественном бассейне, даже в собственных дворах за домами, и у Греты возникает внезапное и нехарактерное для нее желание накричать на них, потому что они упускают путешествие, за возможность отправиться в которое другие отдали бы что угодно.

Испытывая клаустрофобию, она пробирается мимо стульев и выходит на палубу через дверь на противоположной стороне бассейна и, оказавшись на свежем воздухе, стоит, вцепившись в ограждение, смотрит на берег и слушает непрекращающиеся крики чаек.

– Привет, – произносит кто-то за ее спиной, она поворачивается, видит Бена, и настроение у нее улучшается. На нем одежда для рыбалки – оранжевый комбинезон, резиновые сапоги и кепка с логотипом «Бостон Ред Сокс», выгоревшая на солнце. Он смотрит на Грету как-то озадаченно.

– Привет, – отвечает она и снова опирается на ограждение. – Поймал что-нибудь?

Он кивает. Она ждет, что он что-нибудь добавит, пошутит или подойдет к ней ближе и поцелует. Но он продолжает хмуриться, словно что-то не так.

– В чем дело? – наконец спрашивает она, удовольствие от того, что она видит его и от воспоминаний о прошлой ночи оборачивается раздражением, потому что этот день, кажется ей, длится целое тысячелетие, и ей не нужны какие-то еще проблемы.

– Я просто… – неуверенно замолкает он, а затем достает из кармана непромокаемой куртки телефон. – Ты не… То есть… ты бы сказала бы мне, если бы…

– Бен, – вздыхает она, – скажи прямо.

Теперь его лицо выражает досаду, а может, и что-то большее. Наконец он произносит:

– Ты помолвлена?

Она в недоумении смотрит на него:

– Что?

На этот раз он не спрашивает, а утверждает:

– Ты помолвлена.

– Я… что? – повторяет она, ее мозги работают медленно. – Нет, не помолвлена.

– Я прочитал об этом здесь.

Он протягивает ей свой телефон. На экране фотография Греты и Люка, целующихся на углу какой-то улицы. Она тут же узнает снимок, и ей сразу вспоминается тот вечер. Это было два года тому назад, они тогда только начали встречаться. Грета сыграла не рекламировавшийся заранее концерт на маленькой площадке в Бруклине, представив несколько песен из своего альбома за несколько недель до его выхода. Они с Люком весь день спорили о бридже в одной из них, и она согласилась сделать, как он хочет, но, оказавшись на сцене, передумала. Такое часто случалось во время ее живых выступлений; все, кто играл с ней, знали, что она имеет обыкновение пороть отсебятину. Иногда такие изменения оказывались удачными, иногда нет. Но они всегда придавали дополнительный интерес ее концертам. В тот вечер все прошло хорошо, и потом, воодушевленная приемом публики – ее наградили бешеными аплодисментами, она ворвалась в гримерку и обнаружила, что там никого нет. Люк ждал ее на улице, вышагивая на морозе с глубоко засунутыми в карманы пальто руками. Грета ожидала, что последует ссора, но он притянул ее к себе и поцеловал.

– Ты была великолепна, – просто сказал он.

Снимок появился в интернете на следующий день. Фотографы собрались на той улице в основном из-за группы, выступавшей вслед за Гретой и более знаменитой тогда, чем она, так что он не получил широкого распространения. Но позже, после выхода альбома, ее роман с красивым австралийским продюсером стал вызывать живейший интерес, и фотография снова всплыла. И вот снова она, а под ней подпись, которая неведомо почему сообщает о ее помолвке с Люком Уоттсом. Она берет у Бена телефон и смотрит на нее.

– Это не… – пытается что-то сказать она, а потом начинает сначала: – Я не…

– Тогда почему так написали?

– Не знаю, – отвечает Грета, сунув телефон обратно ему в руку. Она идет вдоль ограждения, не понимая, куда и зачем. – Хотят, наверное, посмотреть на твою реакцию.

Он идет за ней.

– Но в этом должна быть какая-то правда. А иначе почему…

– Бен, – поворачивается она к нему, – я определенно не помолвлена.

Выражение лица у него суровое:

– Может, это не так определенно, как ты думаешь.

– Что ты хочешь сказать?

Он пожимает плечами:

– Мы только что познакомились. Откуда мне знать, если ты действительно…

– Кто бы говорил, – вспыхивает она от гнева и толкает дверь во внутреннюю часть теплохода, порывистый ветер остается снаружи, но в ушах у нее звенит. – Сам-то ты женат.

– Это другое.

– Ага, это хуже.

– Мы расстались, – тихо шипит Бен, потому что мимо проходит какая-то семья. Грета игнорирует его и идет по устланному красным ковром коридору к лифту. – И дело не в этом. Мне кажется нормальным, что, прочитав о твоей помолвке, я усомнился в…

– В чем же? – не оборачиваясь, спрашивает она и шагает к двери лифта. Бен преграждает ей путь.

– Ты и в самом деле такая неадекватная, что мы не можем даже поговорить об этом?

– Наверное, – произносит она и, когда лифт за ним открывается, поднимает брови: – Ты и правда такой неадекватный, что не дашь мне войти?

С глубоко разочарованным видом он делает шаг в сторону, и Грета торопится войти в лифт и нажимает кнопку седьмого этажа. Ее сердце бьется сильнее, чем следовало, и это происходит по не вполне понятной ей причине. На лице Бена написано что-то среднее между озадаченностью и разочарованием.

– Чтоб ты знал, я ни с кем не помолвлена, – говорит она, а затем, перед тем как дверь закрывается, добавляет: – Я сама по себе.

И все то время, что лифт идет вверх, эти слова снова и снова эхом проносятся у нее в голове. Она не знает толком, почему сказала их, но ей кажется, они засели у нее глубоко внутри, в каком-то подлинном и неподконтрольном месте. Она сама по себе.

В каюте она достает телефон, который отключила, желая сэкономить энергию. Снова заработав, он начинает бешено жужжать, выдавая одно за другим уведомления о сообщениях от Хоуи и Клео, от ее агента и специалиста по связям с общественностью, даже от Атсуко и Нейта. Есть и сообщение от Эшера: «Это же неправда, верно?» И еще от Яры: «Хорошо бы это оказалось фейком». От Люка ничего нет.

Она выключает телефон и стягивает с себя походные штаны и толстовку и надевает черное платье, в котором была в первый день на теплоходе. Берет джинсовую куртку, сует ноги в кеды и идет по коридору, словно в кои-то веки знает, куда направляется.

Чтобы сойти с корабля, ей приходится предъявить служащей карточку пассажира, та проверяет ее на компьютере и коротко кивает:

– Вы должны вернуться к шести вечера.

И Грета идет по залитому солнечным светом порту. Но, сделав несколько шагов, поворачивает назад.

– А что будет, если я не вернусь?

Служащая удивляется:

– Теплоход уйдет без вас.

– И что потом?

– Вы либо найдете способ доехать до следующей остановки, либо отправитесь домой, – говорит она и с улыбкой добавляет: – Или, думаю, вы можете поселиться здесь.

Сейчас почти четыре, вода сияет на послеполуденном солнце. Грета идет по гавани и видит, что на пристани двое мальчишек в резиновых сапогах продают живцов, плавающих в металлическом ведре. В залив входит рыболовецкое судно, такое маленькое по сравнению с круизным теплоходом. Все звуки кажутся приглушенными на фоне величественного пейзажа, и она пытается представить, каково это – действительно жить в подобном месте, просыпаться каждое утро в маленьком красном домике под бескрайним небом рядом с горами.

Грете иногда почти больно думать о тех разнообразных жизнях, которые она могла бы прожить, больно знать, что выбор, который она сделала, предполагает отказ от многих других возможностей. Каждый день закрываются еще какие-то двери. И даже не пробуя заглянуть в них, а просто идя вперед, ты удваиваешь усилия, направленные на то, чтобы вести ту жизнь, которую выбрал. И единственный способ выжить – быть всецело преданным этой жизни, постоянно твердить себе, что она единственно правильная для тебя. Но что, если это не так?

Ближе к городу маленькая девочка продает лимонад и «Орео», рядом с ней на прилавке стоит банка для денег. У ее ног щенок хаски грызет олений рог и кажется сошедшим с рекламы Аляски.

Грета останавливается и показывает на пластиковый кувшин:

– Сколько?

– Вы же с корабля, верно? – спрашивает девочка, глядя на нее из-под густой темной челки. Ей, должно быть, лет девять-десять, кожа у нее бледная, а глаза карие, на ней желтая майка с изображением божьей коровки.

– А что, похоже?

Девочка разглядывает ее:

– Нет, но вы не местная.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю всех, кто живет здесь. Абсолютно всех.

Грета улыбается:

– Значит, ты должна содрать с меня плату как с туристов, да?

– Таковы правила, – очень серьезно отвечает девочка.

– Справедливо. – Грета протягивает ей двадцать долларов. – Думаю, чтобы получить скидку, мне придется переехать сюда.

– Вы никогда так не сделаете. – Девочка говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Она встает, чтобы налить лимонад, и наклоняет кувшин над неустойчивым бумажным стаканчиком. – Никто сюда не переезжает. По крайней мере люди вроде вас.

– Что ты имеешь в виду?

– Такие клевые люди, – немного застенчиво поясняет девочка, – из клевых мест.

– Вообще-то, я из Огайо, – говорит Грета, и девочка кажется разочарованной, – но живу в Нью-Йорке.

– Так я и знала. – Она протягивает Грете стаканчик, и та отпивает из него, стараясь не морщиться – напиток оказывается очень кислым. Но девочка внимательно наблюдает за ней и пожимает плечами: – Знаю, он не так уж хорош. Но все же я при деле.

– Это здорово. – Грета отмахивается от сдачи: – Оставь себе. Будем считать, что это за следующий раз.

На лице девочки появляется улыбка, но потом она качает головой и принимается собирать стаканчики в стопку.

– Вы сюда не вернетесь.

– Может, тогда увидимся в Нью-Йорке, – говорит Грета, и девочка с удивлением и удовольствием смотрит на нее.

Грета, пройдя несколько кварталов, выбрасывает почти полный стаканчик в мусорный контейнер. И останавливается, чтобы оглядеться. На главной улице выстроились пыльные бары и магазины сувениров. Перед одним из них возвышается деревянный медведь, а неоновая вывеска в окне другого гласит: «ДИКИЙ АЛЯСКИНСКИЙ ЛОСОСЬ». Из грязного синего пикапа смотрит на нее большая черная собака, а напротив расположен Музей Молота, в котором, предполагает Грета, выставлены артефакты, собранные каким-то местным жителем по фамилии Молот, но тут видит буквально десятифутовое скульптурное изображение молотка и торчащий рядом гвоздь.

Потом она замечает впереди деревянную пивоварню и идет к ней. Внутри сильно пахнет зерном и хмелем, и здесь полно туристов с теплохода. Грета стоит в очереди, покупает фирменное светлое пиво и идет с ним в сад позади пивоварни, где далеко не так оживленно.

И долго просто сидит там, позволяя событиям дня слегка подзабыться. Пиво оказывается свежим и освежающим, солнце приятно согревает лицо. Она слышит разговоры вокруг и видит кружащуюся над пустым бокалом пчелу. А затем спустя некоторое время достает телефон и делает то, что поклялась никогда не делать – она звонит Люку.

Глава 23

– Это не я, – говорит он, едва взяв телефон, и в этот самый момент Грета видит торопливого официанта и показывает ему на свой пустой бокал. Парень кивает и направляется в пивоварню, но она лихорадочным движением снова подзывает его.

– Два, – произносит она одними губами и поднимает два пальца.

– Грета? – спрашивает Люк, и она ненавидит себя за то, что скучает по тому, как он выговаривает ее имя: он тянет е, так что у него получается Греета. Это свойственно только ему, и от этой его, так хорошо знакомой ей, особенности внутри у нее появляется какое-то странное ощущение. – Это ты?

– Ага. Послушай…

Но, конечно же, выслушивание кого-либо никогда не было его сильной стороной.

– Клянусь, я не делал этого. Я даже не знал ничего, пока не так давно не сошел с самолета в Сиднее и не получил миллион сообщений. Это повсюду. Брат говорит, новость даже попала в тренды твиттера.

– Фантастика, – сухо произносит Грета.

– Послушай, я понимаю, что ты не в восторге, но это же явная ложь, так кого это волнует, верно?

Она стискивает зубы.

– Меня.

– Ну а меня нет.

– Знакомый ответ.

– Но так оно и есть, – говорит он, и в его голосе больше удивления, чем чего-то еще. – Ты должна признать, это было хорошим способом заставить тебя позвонить мне. – Он ждет, что она скажет, но потом не выдерживает: – Как ты, кстати говоря?

– У меня все хорошо, Люк, – вздыхает она. – Это действительно не…

– Я знаю, что ты будешь выступать на Губернаторском балу. Это супер. Хотел бы я быть там и послушать тебя.

Грета перекладывает телефон из одной руки в другую.

– Ага.

– Ты готова?

Ей не хочется говорить с ним об этом. Вернее, ей не хочется хотеть говорить с ним об этом. Но дело в том, что никто никогда не понимал ее так хорошо, как Люк, по крайней мере если речь шла о музыке. Все те годы, что они были вместе, он мог быть засранцем во многих отношениях – мало обращал внимания на Яру и играл роль адвоката дьявола, когда разговор заходил о политике, и нуждался в том, чтобы оставить за собой последнее слово в ссорах, – но что касается музыки, то тут между ними всегда царило согласие.

Они познакомились в Лос-Анджелесе, где Грета играла в Уилтерне на разогреве у более знаменитой группы. Ее мини-альбом вышел несколько месяцев тому назад, и она записывала свой первый большой альбом. Клео подобрала ей продюсера в Нью-Йорке – седого белого чувака за шестьдесят с волосами в ушах, который за последние десять лет работал над тремя платиновыми рок-альбомами. Но по поводу каждого ее трека он говорил одно и то же: «Перестаралась».

Грета тогда еще не знала этого, но ей было нужно, чтобы кто-то требовал от нее не меньшего, а большего.

Люк был на том концерте с двумя друзьями из мира музыки. После концерта они прошли за сцену, и он оказался единственным из них, на ком не было шляпы, как у Бастера Китона. Позже, когда эти двое ушли, а Люк остался, пристроившись на подлокотнике ветхого дивана в гримерке, она спросила у него, а не забыли ли они монокли.

Он неожиданно громко рассмеялся:

– Они певцы. Так чего от них ожидать?

– Я тоже певица, – ответила она, изогнув бровь, не понимая еще, флиртует с ним или нет. Тем вечером все на нем было черным – майка, джинсы и ботинки, – и у него была стрижка, которую можно увидеть лишь у актеров, она, казалось, отрицает силу тяжести.

– Ты поешь, – буднично сказал он, – но ты не певица. Во всяком случае, не в первую очередь.

Она спокойно посмотрела на него:

– Не могу решить, стоит ли мне обидеться на это заявление.

– Не стоит. У тебя интересный голос, и он делает свое дело. Но под конец дня ты становишься преимущественно гитаристкой. И при этом чертовски хорошей.

Если бы он сказал, что она умная или красивая, или что ему нравятся ее глаза, волосы, костюм, ей, возможно, было бы приятно. Но ни один комплимент не сработал бы так, как тот, что он ей сделал. Даже наполовину не сработал бы. Чертовски хорошей. Эти слова вертелись у нее в голове несколько месяцев.

Потом они отправились есть бургеры в ближайшем ресторанчике и пили в забегаловке за углом, затем пошли к ней в гостиницу якобы за бутылкой шампанского, которую оставил Грете консьерж. Но спустя несколько часов они все еще оставались в кровати – бутылка так и осталась неоткрытой, – и тут Люк спросил, не может ли он снова услышать третью песню из ее программы.

– Это будет сингл, да? – спросил он, проводя пальцем по ее ключице. – «Я же говорила»? Думаю, с ней у тебя есть проблемы.

Она нахмурилась:

– С чего ты взял?

– Ты играешь ее мягче, чем следует, – невозмутимо ответил он. – Это же не баллада. И даже не рок-баллада. Это гимн. Ты написала крутую песню, сердитую песню и боишься исполнять ее так. И это очень жаль, потому что это чертовски значимый трек. Или был бы таким, если бы ты перестала бояться, что о тебе подумают, и просто играла, не обращая на это никакого внимания.

Если бы ей сказал такое кто-то еще, она, вероятно, вытолкала бы этого человека из своей постели. Но в его уверенности было что-то гипнотизирующее. И она понимала, что он прав. Что, может, она и сама знала это. Просто ей нужно было, чтобы это сказал кто-то еще. И потому, завернутая в простыню, она вылезла из кровати и начала расстегивать футляр с гитарой.

– Ты выглядишь как крутая версия статуи Свободы, – с ленивой улыбкой сказал Люк, опираясь на руку, всю в татуировках, чтобы было удобнее наблюдать за ней.

– Статуя Свободы и есть крутая, – отозвалась Грета, а затем, хотя в комнате было темно, закрыла глаза и начала играть. Сначала она не могла найти нужный темп. Дважды останавливалась и начинала снова, но с третьей попытки музыка и слова зазвучали согласованно. Было что-то катарсистическое в том, что такая знакомая песня звучит в столь непривычном темпе, придававшем ей совершенно новую глубину и соответствующее испытываемым ею чувствам электричество.

Когда она добралась до середины, то открыла глаза и ее сердце застучало в такт музыке. И она не знала, в чем тут дело: то ли в самой песне, то ли в том, как Люк смотрел на нее – взглядом, в котором отражалось нечто среднее между самодовольством и страхом, взглядом, говорившим, что он, конечно же, был прав и так звучит гораздо лучше. Но он все же не представлял, что именно у нее получится.

Официант возвращается с двумя бокалами пива, и Грета делает глоток из одного из них. Он спросил, готова ли она к Губернаторскому балу, и она не знает, что ответить. Будь на его месте кто-то другой, она с легким сердцем соврала и сказала бы «да». Люку же она говорит:

– Честно говоря, не знаю.

И надо отдать ему должное, он не заверяет ее, что все будет хорошо, как заверили бы многие другие. Они не разговаривали несколько месяцев, но он по-прежнему прекрасно понимает ее.

– Не то чтобы ты не делала этого раньше. И не то чтобы не знала, как это делается.

– Да, но с тех пор прошло какое-то время.

– Я заметил это. – Теперь его голос звучит мягче. – Ты в порядке?

Грета обращает лицо к синему аляскинскому небу. В это мгновение ей хочется рассмеяться. В порядке ли она? На этот вопрос сейчас совершенно невозможно ответить.

Люк прочищает горло:

– Но ты хотя бы играешь сама для себя?

– Немного.

– Тебе нужно делать это. Я действительно так считаю. Тебе придется в эти выходные выйти на сцену и зажечь зрителей.

Она пытается придумать, как ответить ему, но ее сердце слишком громко стучит у нее в ушах. Она понимает, что это не просто ободряющие слова. Он не стремится быть милым – он пытается спасти ее. Пытается донести до нее, что она нуждается в спасении.

– Я много раз видел, как ты делала это. Выходила и играла так, будто тебя ни хрена не волнует, будто ты одна во вселенной.

Грета какое-то время молчит.

– Но я должна, правда?

– Что?

– Должна волноваться обо всем. О концерте. О карьере. – Она ждет, что он как-то отреагирует на ее слова, но он не делает этого. – Что, если я на такое не способна?

– Черт побери, Грета, – говорит он и кажется при этом искренне расстроенным. – Ты не похожа сама на себя.

– Я не чувствую себя собой.

– Та Грета, которую я знаю, слишком упряма, чтобы прислушиваться к кому-то.

– Ну, – медлит она, гоняя кругами по бокалу янтарное пиво, – я же слушаю тебя.

– Тебе не нужно, чтобы я что-то такое тебе говорил. Ты сама уже знаешь, что надо делать.

– Играть быстрее? – поддразнивает его она, и он смеется.

– Только не ту песню, – отвечает он, а потом голос его становится печальным: – Она же о твоей маме, верно?

Она кивает, хотя он и не видит ее.

– Я не должна была пытаться исполнить ее.

– Но ты все же замахнулась.

– Это был безрассудный шаг.

– Не безрассудный, а эмоциональный. И в этом нет ничего неправильного.

Она снова делает глоток пива и ставит бокал на стол.

– Они хотят согласовать программу концерта. Хотят, чтобы я начала с «Пролога».

– А ты этого не хочешь. – И его слова звучат как утверждение, а не как вопрос.

– Ненавижу оставлять дела незаконченными, – говорит она, и они оба понимают, что она теперь не о «Прологе». Она опускает лоб на ладонь. – Часть меня хочет попробовать еще раз, но мне кажется невозможным вернуться к этому.

– Я понимаю, что это был всего лишь набросок, скелет песни. Но, судя по тому, что я слышал, кости у него хорошие. И тебе нужно лишь захотеть завершить начатое.

– Они заставили меня пообещать оставить это дело.

– Да пошли они, – выпаливает он так быстро, что она смеется. – Я серьезно. Видео разошлось не только потому, что всем хотелось поглумиться над тобой. Ты заставила народ почувствовать что-то особенное, пусть даже и не стремилась к этому. Ты притягивала к себе как магнит. Как всегда.

Грета чувствует, что в горле у нее образуется ком.

– А вдруг все повторится?

– Не повторится. Но даже если это произойдет, то что ж… Это лишь одна из составляющих.

– Составляющих чего?

– Искусства. И тебе известно это лучше, чем кому бы то ни было. И худшее, что ты сейчас можешь сделать, так это пойти на попятный. Наплюй на пиджаков! Сделай еще одну попытку. Сыграй ва-банк. Сделай все как следует. А потом иди и пой о том, что чувствуешь.

– А дальше ты скажешь, что я должна выложиться до конца, – шутит она, но он не смеется.

– Так оно и есть. Послушай, если ты не готова к воскресенью, значит, не готова. Но только удостоверься в том, что это твое решение, а не их. И, чтобы ты ни решила, тебе все равно надо взять в руки свою гребаную гитару, о’кей? И как можно скорее. Просто играй!

– О’кей, – говорит Грета и в ту же секунду понимает, что скучает по нему. Действительно, скучает.

Она вспоминает, как они приземлились в Нью-Йорке, все еще не пришедшие в себя после похорон, а также последовавшие за этим тяжелые дни. В аэропорту Люк хотел было по привычке сесть в одно с ней такси, но Грета отрицательно покачала головой.

– Думаю, мне нужно побыть одной, – сказала она, и он послушно кивнул и наклонился к ней, чтобы поцеловать, прежде чем она захлопнула дверцу.

Она не могла спать в ту ночь и около четырех утра сдалась и вышла прогуляться, направившись сначала в Нолиту, а потом в Чайна-таун. Улицы были пусты, а фасады магазинов забраны решетками. В конце концов она пошла к реке, где долго стояла и смотрела на Бруклинский мост, на огни едущих в город машин.

Она остановилась на нем только раз, чтобы рассмотреть каменные арочные перемычки. Впереди всходило солнце, словно разрезанное на куски высокими зданиями. Эти куски сначала были желтыми, потом оранжевыми и еще позже розовыми. И к тому времени, как она добралась до квартиры Люка в Дамбо, окончательно рассвело. Его голос звучал по переговорному устройству сонно, и он ждал ее в холле, босиком, с мутными глазами.

И стоило ей увидеть его, как она поняла. Они оба все поняли.

– Не делай ничего поспешно, – попросил он ее, но ей не казалось, что она поступает именно так. Казалось, это подстерегало их уже давно. Она и Люк были подобны волне, которая слишком быстро разбилась о берег. Сначала они безумно влюбились друг в друга, а когда страсть поутихла, у них оставалась музыка, и этого казалось вроде как достаточно. Но Грета прожила шесть дней в мире без мамы и знала, что ей необходимо что-то большее.

– Спасибо, Люк, – говорит она теперь в телефон. И имеет в виду не только этот разговор, но и вообще все.

– Знаешь, – и по его голосу ей понятно, что он улыбается, – я не самый плохой человек, с которым можно заключить фейковую помолвку.

– Не худший, – соглашается она.

– Удачи в эти выходные. Сожги все дотла, о’кей?

– Попробую, – обещает она и отключается.

Уже поздно, и она делает последний глоток пива, оплачивает счет и снова идет по главной улице маленького городишки. В голове у нее путаница. Она знает лишь, что в первый раз за последнее время ей не терпится играть, а это уже немало.

Когда она возвращается на теплоход, то видит все ту же служащую.

– Рада, что вы решили продолжить, – говорит она, словно знает что-то такое, чего не знает Грета, словно ей удалось проникнуть в ее мысли.

– Продолжить? – не понимает Грета и протягивает ей свою карточку.

– Наше путешествие, – отвечает женщина, будто это само собой разумеется. – Ну вместо того, чтобы перебраться сюда.

Грета оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на маленький городок и огромную гору за ним, затем, когда карточка уже отсканирована, кладет ее в карман и спешит сесть в лифт. Она хочет нажать на 7, но потом вспоминает свою крошечную каюту с тонкими стенами и вместо этого нажимает на 2.

Выйдя из лифта, смотрит сначала налево, потом направо и пытается сообразить, где находится джаз-клуб, мимо которого они проходили в первый, полностью проведенный в море, день. Она минует фортепьянный бар и казино и находит его рядом с ночным клубом. Здесь нет ни двери, ни веревочного заграждения, один только стенд, анонсирующий сегодняшние концерты – один в восемь вечера, другой в десять. Сейчас столы пусты, а свет приглушен.

На сцене стоят синтезатор и ударная установка, окруженные всяческими колонками, микрофонами и проводами. На стене, как и в прошлый раз, висят в ряд шесть электрических гитар. Не успев понять, что делает, Грета идет по проходу, взбирается на сцену и смотрит на первую из них – красно-белую «ямаху». Оглядевшись, снимает ее с крючка. Позади нее несколько усилителей, но она не включает их. А вместо этого пробегает пальцами по струнам, и ее сердце екает. Когда затихает первый взятый ею аккорд, она оглядывает помещение клуба: публики у нее нет, только десятки пустых стульев. Она делает глубокий вдох. И начинает играть.

Словами она не озадачивается – они придут позже. На этот раз важна только музыка, и она звучит теперь иначе, как-то более наполненно. Грета закрывает глаза и, когда доходит до конца и последние ноты стихают, то, кажется ей, просыпается. Она делает это медленно и замечает стоящую у входа и неуверенно смотрящую на нее Прити. Грета кладет руку на все еще вибрирующие струны, и в помещении воцаряется тишина.

Грета выступала перед публикой с двенадцати лет. Была главной участницей фестивалей, на которых присутствовали десятки тысяч фанатов, записывалась на самых знаменитых в мире площадках, импровизировала вместе с некоторыми героями своего детства и выходила на бис немыслимое число раз.

Но прямо сейчас ничто – ничто – не может сравниться с выражением благоговейного восторга на лице этой девочки.

– Вау, – тихо говорит Прити, и Грета улыбается, потому что гитару не помешало бы настроить, а бридж не звучит без партии клавишных, и нужно еще придумать слова к музыке, которую она только что сыграла. Но все же у нее получилось хорошо. Она чувствует это. Прити делает несколько шагов к ней.

– Эта песня… – Она качает головой, не находя нужных слов. – Вы будете снова исполнять ее? На публике.

– Не знаю, – признается Грета, откладывая гитару, – я последнее время что-то не в форме.

– Ага, но она может стать моей новой любимой песней, – говорит Прити так искренне, что Грете приходится проглотить вставший в горле ком, прежде чем ей удается сказать хоть что-то.

– Спасибо, – наконец получается у нее.

– В середине вы быстро меняете аккорды – как вы это делаете?

– Держи! – Грета протягивает ей гитару. – Сейчас я тебе покажу.

Прити теряет дар речи. Затем торопливо взбирается по ступенькам на сцену, надевает гитару и осторожно кладет пальцы на струны. На ней майка с фотографией Дебби Харри и джинсы с дырками на коленях, ее русые волосы стянуты в небрежный пучок, и у Греты перехватывает дыхание – так она похожа на нее прежнюю, вплоть до высунутого от полной сосредоточенности языка.

Неожиданно застеснявшись, она смотрит на Грету.

– Это место между вторым куплетом и бриджем, – говорит она, – ваши руки прямо-таки летали.

– Работай средним пальцем, – объясняет Грета, и Прити смеется. Но она поправляет ее руку, лежащую на грифе. – Вот так. А теперь попробуй. Начни с ми.

Первая нота звучит уверенно, а вторая – достаточно робко.

Часто так бывает и в жизни.

– Это и не должно быть простым делом, – напоминает Грета, и Прити поднимает на нее глаза:

– А каким?

– Ну, наверное, веселым? – В голосе Греты звучит сомнение, и обе они смеются. – Да, тебе обязательно должно быть весело. – Она снова смотрит на гитару в руках Прити. – Вот так, – опять говорит она, касаясь пальцами воображаемых струн. – Попробуй!

Вгляд Прити мечется между руками Греты и гитарой. И она опять начинает играть. И на этот раз у нее получается так хорошо, что обе улыбаются.

– Молодец! – Грета спрыгивает со сцены. – Давай, практикуйся.

Музыка все еще звучит у нее в голове, когда она снова идет по проходу, и сердце колотится, словно не желает расстаться с песней. Прити отрывает взгляд от гитары:

– Вы куда?

– Я должна быть в одном месте, – отвечает она, но, прежде чем покинуть клуб, еще раз оглядывается и смотрит на девочку на сцене – та вся состоит из локтей и непреклонной решимости, – и улыбается ей: – Сожги все дотла!

Глава 24

– Я кое-что поняла, – говорит Грета в тот самый момент, как Бен открывает дверь, и даже если у него и имеются какие-то вопросы к ней, он не задает их. Он просто смотрит на нее – и воздух вокруг них снова заряжается электричеством, а потом делает шаг вперед, и она тоже, и внезапно они начинают целоваться – сначала нежно, а потом все более страстно – и входят так в каюту, ложатся на кровать, дверь сама закрывается за ними.

Через минуту он отстраняется от нее:

– Подожди, что ты поняла?

Она улыбается:

– Как снова начать играть.

– А ты прекращала?

– Это длинная история.

– Я бы хотел выслушать ее.

Она игнорирует его слова, обводя пальцем одну из пуговиц на его рубашке.

– Эй! Ты же знаешь, что я не помолвлена, да?

Он кивает:

– А ты знаешь, что я не женат.

– Ну, ага… Но я больше не помолвлена, чем ты не женат.

– Справедливо, – отзывается он, а затем после паузы добавляет: – Но я не чувствую себя женатым.

Грета смеется:

– Никто не уверен в этом, когда спит с кем-то еще.

– Со мной дело обстоит иначе, – говорит он, заправляя ей волосы за ухо так, что этот жест отзывается где-то глубоко внутри нее. Они оба все еще пахнут свежим воздухом, кремом от загара, соленой водой и землей.

– Знаю, – соглашается она и целует его в плечо. Он притягивает ее к себе, она кладет голову ему на грудь и слышит его дыхание. Ее взгляд скользит к столику в углу, на котором стоит пишущая машинка, кажущаяся совершенно несовместимой с мобильным телефоном, компьютером и другими современными гаджетами. – Я все еще не могу поверить, что ты печатаешь на машинке.

– Знаю, это выглядит претенциозно, – робко говорит он, – но только так я способен что-то написать. Ничто тебя не отвлекает. Перед тобой только слова на листе бумаги. Тебе нужно когда-нибудь попробовать это.

– Я пишу рок-музыку, а не пытаюсь разобраться в уотергейтском скандале, – улыбается она. – Прибегаю к голосовым заметкам, чтобы не упустить мелодию. И к блокноту – для стихов.

– Я тоже много пользуюсь блокнотами. Нет ничего удобнее бумаги и ручки, хотя это зависит от ручки.

Грета кивает:

– Она должна быть шариковой.

– Ты это несерьезно. – Он меняет позу, чтобы смотреть на нее. – Разве ты не пишешь перьевой ручкой? Лучше ничего нет.

– Есть! Гелевая ручка Pilot V5.

Он смеется:

– Они тебя спонсируют, что ли?

– Нет, но я скажу Хоуи…

Он затыкает ей рот поцелуем, и, когда отстраняется, на его лице написано такое простодушное счастье, что сердце Греты слегка трепещет.

– Могу я сегодня вечером вывести тебя в свет? – спрашивает он.

– Мы с тобой на лодке.

– Это корабль. Я прекрасно понимаю это. И говорю о свидании.

– Свидании? – скептически произносит она.

– Что, звучит слишком официально? Слишком по-нердски?

Она улыбается:

– Нет. Свидание – это мило.

Вернувшись в свою каюту, чтобы принять душ и переодеться, Грета просматривает сообщения на телефоне. Практически все, с кем она когда-либо работала, пытались связаться с ней. Она звонит Хоуи, и он отвечает сразу же.

– Господи, – говорит он. – Где ты была все это время?

– На лодке, – напоминает она ему.

– Знаю. Я спрашиваю… Ладно, неважно. – Хоуи вздыхает, и она представляет, как он сжимает пальцами переносицу, как всегда, когда испытывает стресс. А это случается с ним довольно часто. Хоуи работает с небольшим числом музыкантов, большинство из них знаменитее Греты, но он всегда на связи. – Просто скажи мне, это сделала ты?

– Что? – равнодушно спрашивает она. – Приняла предложение Люка?

– Нет, ты…

– Распустила слух? Боже, Хоуи! Разумеется, нет. С какой стати?

– Чтобы привлечь к себе внимание накануне выходных. – Таков уж Хоуи. Он не похож на других агентов и менеджеров. Он не хитрит, не старается очаровать тебя и всегда играет в открытую. Вот почему он нравится ей. Обычно.

– Это не то внимание, которое мне нужно, – отвечает она. – И имей в виду, что теперь мы даже не вместе. Я не видела его несколько месяцев. И я никогда не сливаю такого рода информацию, даже если она правдива.

– Хорошо. Но я должен был спросить, – как ни в чем не бывало произносит он. – Следующий вопрос. Раз уж так получилось, ты хочешь, чтобы я опроверг это или подождал до понедельника?

В груди у Греты холодеет, потому что она точно знает, о чем он говорит. О том, что это может помочь. О том, что, может, ей даже нужно это. Не прошло и часа, но радость от того, что она опять играла – чувствовала пальцами струны и утешительную тяжесть гитары, висящей на шее, – начинает меркнуть.

Она долго молчит. Хоуи откашливается.

– О’кей. Я понял.

– Я еще ничего не сказала.

– А тебе и не надо ничего говорить.

Грета вздыхает:

– Дай мне время подумать. Я перезвоню тебе позже.

– Хорошо, – отвечает он и отключает телефон.

Сегодня вечером в ресторане дресc-код, и Грета надевает самые приличные вещи из тех, что взяла с собой – короткое черное платье и туфли на каблуках. Спускаясь вниз, она замечает Дэвиса и Мэри, сидящих на диванчике рядом с окнами. Их лица прижаты друг к другу, и они, сияя улыбками, разговаривают по телефону. Грета, подойдя ближе, слышит голос Джейсона. Она готова развернуться и уйти, но тут Дэвис поднимает глаза.

– Грета, – прямо-таки кричит он, и она подпрыгивает на месте.

– Мы говорим с Джейсом. Подойди и поздоровайся!

Сначала ей хочется отказаться. Но из сложившейся ситуации нет элегантного выхода, и потому она неловко огибает диванчик, наклоняется и видит на экране лицо Джейсона.

– Кто это у нас такой красивый? – говорит он с обычной ослепительной улыбкой, его глаза смотрят на нее с удивлением. – Как тебе морская жизнь?

Дэвис отдает Грете телефон и встает с дивана. Мэри следует его примеру.

– Вы тут поболтайте, – произносит она. – А нам нужно подготовиться к ужину.

– А как же телефон? – Грета протягивает его Дэвису, но тот отмахивается от нее.

– Потом отдашь, – говорит он, а затем, словно только что вспомнил, добавляет: – Пока, сын. – И идет по коридору.

Когда они уходят, Грета снова смотрит на экран и внезапно оказывается наедине с Джейсоном. Тот смеется:

– Очень характерно для тебя. Вечно пытаешься сбыть меня с рук.

– Привет, – говорит Грета. – Поздравляю с помолвкой.

– И я тебя, – отвечает он, и она ясно видит на экране, как ее лицо становится пунцовым.

– Ага, на самом деле это не…

– Что?

– Это неправда. Мы расстались. Несколько месяцев тому назад.

Он кажется удивленным.

– О! Похоже, нельзя верить всему, о чем читаешь в интернете.

– Это шокирует, я знаю.

– Ну а моя на сто процентов достоверна, – легко говорит он. – Ты слышишь об этом из первых уст.

– Я действительно рада за тебя.

Он кивает:

– Прости, что не сказал раньше. Не знал, как это сделать.

Она смотрит на него через экран и думает, как странно все это. Они даже никогда прежде не разговаривали по телефону.

– Ты мне ничего не должен, – говорит она, но не зло, и он наклоняет голову и проводит рукой по коротко стриженным волосам. Когда он снова смотрит на нее, ей трудно понять, что выражает его лицо.

– Вообще-то должен. Я о том вечере в Колумбусе. Я не морочил тебе голову, и мне нужно, чтобы ты знала это. – Он внезапно становится серьезным. – Мы с Оливией были в ссоре. Я не говорю, что не вел себя как говнюк, мы переживали черную полосу, я не был уверен, что мы преодолеем ее, и я думал о тебе. Много. А потом умерла твоя мама, и я приехал повидаться с тобой и, кажется, пытался понять, сможем ли мы когда-нибудь… ну ты понимаешь.

– Что? – спрашивает она, стараясь сохранять безразличное выражение лица.

– Сможем ли мы когда-нибудь построить что-то, что-то настоящее.

Грета с трудом удерживается от того, чтобы положить телефон. Ей трудно смотреть ему в глаза. Она вспоминает тот день, то, как он стоял в ее детской спальне и перебирал струны ее старой гитары.

– А потом ты узнал, что я с Люком.

– Нет. То есть… да. Но дело не только в этом. – Ему явно хочется, чтобы она поняла его. – А в том, что я помнил, как обстоят дела у нас с тобой.

– Ты о чем?

– Сам не знаю, – пожимает плечами он. – Мне казалось, ты держала меня на некотором расстоянии.

– Джейсон, – теряет она терпение. – Моя мама только что умерла.

Он поднимает руки.

– Знаю. Но так было всегда. Еще с детства. Ты относилась к этому легко.

– Ты тоже так к этому относился.

– Может, и так, когда мы были моложе. Но все меняется.

Грету бросает в жар, и она вспоминает о тех годах, когда он стремился улизнуть из ее кровати, пока было еще темно, как заботился о том, чтобы не оставить никаких следов своего пребывания в ней. Вспоминает, как они шли по Боуэри морозной ночью, порядком накачавшись в баре, и кричали друг на друга, потому что она обнаружила, что он не пригласил ее на устраиваемую им рождественскую вечеринку, а потом – в пылу спора – он выяснил, что она не пригласила его на ужин по поводу своего дня рождения, и они перетирали все это до тех пор, пока не разбежались в противоположных направлениях, а потом каждый из них несколько дней упрямо ждал, что другой придет мириться, до тех пор, пока он не появился наконец в ее квартире с бутылкой вина и виноватой улыбкой, и его пальто было припорошено снегом. Они упали на кровать и провели в ней остаток выходных, а утром в понедельник снова расстались с одинаковым деловым выражением на лице, какое бывает у людей, не испытывающих взаимной привязанности и не имеющих никаких обязательств перед друг другом.

Она всегда полагала, что между ними существует взаимопонимание, но может, она была не права. Может, это касалось ее одной. Все меняется, в том числе, вероятно, и люди.

Он продолжает смотреть на нее, его брови слегка приподняты, и она осознает вдруг, что паника, охватившая ее, не имеет отношения к тому, что она потеряла Джейсона, который вовсе не принадлежит ей, равно как и она никогда не принадлежала ему. А скорбит она о том, что утратила ближайшего союзника: человека, столь же отчаянно независимого, так же одержимого работой, который – не так уж и давно – содрогнулся бы при мысли о бракосочетании, об изысканном фарфоре и приборах для фондю. Это не самая большая из ее потерь, но все же потеря.

– Прости. – Теперь его лицо распадается на пиксели. Снаружи за окнами свистит ветер, мимо проходят пассажиры в вечерних нарядах и облаке парфюма.

– Все хорошо, – отвечает она, хотя не вполне понимает, за что именно он просит прощения. – Мы в порядке.

– Я рад этому, – улыбается он. – Дай мне знать, когда вернешься. Может, мы все как-нибудь встретимся за бранчем.

– С удовольствием, – отзывается Грета, пытаясь представить, как разговаривает с новой невестой своего бывшего непонятно кого, поедая тост с авокадо в каком-нибудь модном заведении в Трайбеке.

Джейсон смеется:

– Нет, ты не согласна.

– Не согласна. Но мы все равно встретимся.

Он говорит что-то еще, но картинка зависает, и его красивое лицо оказывается скособоченным.

– Джейсон? – Она вертит телефон в руке. Но это не помогает. Она ждет секунду, еще одну, а потом говорит: – Джейсон, мне кажется, я тебя потеряла. – И, к ее удивлению, ее глаза покалывают выступившие на них слезы. Но раз уж она сказала это, раз эти слова сорвались с ее губ, следующий шаг дается ей легче: – До свидания, – говорит она и отключает телефон.

Глава 25

Подходя к ресторану, она видит ждущего ее Бена в спортивной куртке. Он подстриг бороду и аккуратно причесал волосы, и внезапно у нее возникает ощущение, будто она на самом настоящем свидании.

Бен почему-то смотрит на Грету удивленно.

– Что? – спрашивает она, оглядывая свою одежду. Поверх платья она набросила кожаную куртку, но поскольку большинство других пассажиров одеты более торжественно – платья в пол и дорогие костюмы, – она думает, а не снять ли ее.

Бен качает головой:

– Я буквально только что размышлял над тем, а что было бы, встреть я тебя в Нью-Йорке. – Он показывает на ее платье. – И понял, что ты, вероятно, на меня и не взглянула бы.

Грета улыбается:

– Кто знает.

– Скорее всего, нет. – Он наклоняется, чтобы поцеловать ее в щеку. Немного медлит, не убирая губ от ее уха, и добавляет: – Постараюсь не зацикливаться на этом.

Они садятся за столик у окна. Он рассчитан на четырех человек, но Бен упросил метрдотеля позволить им остаться за ним вдвоем, они сидят и смотрят на воду и на серый берег.

Они делают заказ, и Грета зевает, что смешит Бена:

– Ты хуже моих студентов.

– Прошу прощения, – говорит она и трет глаза. – Это был очень длинный день.

– Как у вас с папой?

– Даже не знаю, что сказать. Всего было так… много: споров, эмоций, прогресса в отношениях. Но я совершенно вымоталась. Не думаю, что мы можем проводить вместе столько времени. По крайней мере, когда рядом нет мамы.

Он кивает:

– Она была у вас переводчиком.

– Была, – соглашается Грета. – А теперь мы вопим друг на друга на совершенно разных языках. – Она вертит в руках салфетку. – Я столько лет ругалась с ним. Наши с ним отношения всегда складывались сложно. Он и мой брат – они смотрят бейсбол и радуются жизни. Он и я – мы ссоримся. Но сейчас, кажется, все стало иначе.

– Как?

Она пожимает плечами:

– Он старый и печальный. И я тоже. Честно говоря, мне не хотелось сегодня ссориться с ним. Душа к этому не лежала. Не пойми меня неправильно: я до сих пор считаю, что во всем виноват большей частью он. Он отец. Но я, совершенно ясно, тоже не безгрешна. А сегодня утром вроде как… не знаю. Может, впервые за все время мне захотелось, чтобы наши отношения стали проще.

– Тебе нужно сказать ему об этом.

– Не могу, – качает она головой. – У нас столько всего в прошлом. И мы оба слишком упрямы.

– Люди меняются.

Грета смотрит на него. Не прошло еще и часа, как Джейсон сказал ей то же самое, и она задумывается, а не одна ли она осталась прежней, потому что оказалась не способной измениться.

Ее телефон жужжит на столе, она берет его и видит имя Хоуи. Проигнорировав его звонок, она делает глоток вина.

– Расскажи мне о рыбалке, – просит она Бена. – Поймал что-нибудь?

– Ага, нерку. Большую, – хвастается он. – Я один такой.

– Вау, – радуется она, и тут ее телефон снова вибрирует. На этот раз звонит Чарльз, муж Хоуи, – ее менеджер прибегает к этой уловке, когда кто-то не хочет разговаривать с ним. Она опять не отвечает. Но это не прокатывает, потому что Хоуи сразу же присылает ей ссылку на статью в «Пипл». Заголовок гласит: ГРЕТА ДЖЕЙМС ОБРУЧИЛАСЬ С МУЗЫКАЛЬНЫМ ПРОДЮСЕРОМ. А под ним написано: «Многие уже прочитали новость. Всем хочется, чтобы ты это прокомментировала. Я сейчас с Клео, Анной и Мигелем. Они говорят, что это нужно сделать не позднее завтрашнего дня».

Анна и Мигель – рекламные агенты, она работает на лейбл, его нанимают на время. И то, что они сейчас все вместе, означает, что дело приняло серьезный оборот.

Комментарий, думает она. Ну что она может сказать? Мы с Люком в восторге от того, что начинаем новую главу нашей совместной жизни?

Одно дело не опровергать ложь. И совсем другое – лгать самой. Грета поднимает глаза и видит, что Бен наблюдает за ней. Она кладет телефон на стол.

– Это мой менеджер, – объясняет Грета, – новость, очевидно, облетела весь мир.

– И он разбирается с этим?

– Вроде как, – отвечает она, и Бен приподнимает брови. – Нужно точно выбрать время.

– Что это значит?

Она берет вилку, снова кладет ее, избегая его взгляда. У нее сводит желудок.

– Как я понимаю, идея заключается в том, что нужно подождать несколько дней.

– Чего ради?

– Это вопрос стратегии.

– То есть так лучше для паблисити?

– Нет, – говорит она, потом пожимает плечами: – Не знаю. Может быть.

От Хоуи приходит еще одно сообщение: «Нам необходимо либо бросить им кость, либо дать опровержение. Что ты предпочитаешь?»

Бен смотрит на нее:

– Пожалуйста, скажи, что ты это несерьезно.

Она чувствует внезапное раздражение.

– Пожалуйста, скажи, что не будешь вести себя как недоумок только потому, что спишь со мной.

– Это не потому… – Он замолкает и качает головой: – А потому что ты выше этого. Притворяться, что помолвлена с каким-то парнем, просто ради… чего? Чтобы о тебе писали? Чтобы получить несколько дополнительных лайков? Это не в твоем духе.

– Ты едва знаешь меня. Мы знакомы всего несколько дней.

– Ну мне так не кажется. – Он берет бокал и пьет залпом. – В любом случае, время – это просто ментальная конструкция.

Грета невольно смеется, но Бен по-прежнему серьезен.

– Послушай, я уверен, все не так сложно, как кажется. – Он снова наклоняется к ней. – И ты не обязана что-то объяснять мне. Но в голову приходит мысль, что ты не отрицаешь этого, потому что все еще любишь того парня.

– Это не так, – спокойно говорит Грета.

– И в чем же тогда дело?

– Ты же сам только что сказал, что я не обязана объяснять тебе что-либо.

Он открывает рот, снова закрывает его и выглядит так, будто его уличили в чем-то недостойном.

– Ну я врал. Можешь, по крайней мере, побольше рассказать об этом Люке? Почему ты порвала с ним?

Она вздыхает:

– Зачем тебе это?

– Просто хочу знать.

– Это неправильно. Мы не должны говорить о наших бывших. Особенно когда твоя бывшая не вполне бывшая.

– О’кей. Хорошо. Что ты хочешь о ней услышать? – У него такой вид, будто его собираются подвергнуть тесту на наркотики. Он допивает вино и наливает еще. – Я все тебе расскажу.

Грета бросает на него сердитый взгляд:

– Я сказала, что мы не должны делать это.

– Да ладно тебе. – Он хлопает в ладоши. – Давай самый убойный вопрос!

– Прекрасно. Что ей больше всего не нравилось в браке с тобой?

Он удивляется, а потом смеется:

– О’кей. Я передумал. Это ужасная идея.

– Я же говорила, – улыбается она ему.

Его глаза блестят в ярком свете, и он выглядит моложе в рубашке с короткими рукавами и неоспоримо привлекательным, но эта его привлекательность так ненавязчива, что немудрено не заметить ее.

Грета думает о его недавних словах: а что было бы, если бы они встретились в Нью-Йорке? Тогда она сразу же представила его на одном из своих концертов – рыба, выброшенная на берег, но теперь в голове у нее возникают другие образы: Бен заваривает чай на ее плите, они вместе читают в постели, гуляют прекрасным нью-йоркским днем по Томпкинс-сквер-парку и едят мороженое.

То обстоятельство, что она не делала – и даже не хотела делать – этого прежде, не удивляет ее. Это не имело бы никакого смысла с каким-нибудь другим ее парнем. Джейсон все время работал, а Люк считал себя очень уж клевым. Ее бойфренд во время учебы в колледже, его звали Уисли, практически не покидал комнаты в общежитии, где курил травку и играл в видеоигры. А несколько менее значимых для нее бойфрендов, с которыми она имела дело, когда ей не было тридцати: Райан, занимавшийся цифровой рекламой, Пабло, программист, и Ян, управляющий хедж-фондом, – не продержались до того этапа в отношениях, когда даже самые обыденные вещи кажутся особенными, если ты занимаешься ими в подходящей компании.

Но с Беном вполне можно проделывать такое. И хотя она понимает, что это, скорее, не ее собственные фантазии, а сцены из тех романтических комедий, которые она видела, тех любовных историй, которые она слышала, но не означает, что подобные образы появились из ниоткуда, а не из чего-то подлинного, не из ее тоски и надежды. Вероятно, она искренне мечтала об этом.

Она под столом слегка прислоняет свое колено к его колену в знак примирения.

– Это не имеет отношения к Люку, – говорит она, – только ко мне.

– Что ты хочешь сказать?

– Я переживаю сейчас непростое время. Это трудно объяснить, а может, и нет. Наверное, все это просто смущает меня.

– То есть? – спрашивает Бен. – Тебя что-то смущает? Если тебе от этого станет легче, то признаюсь: непосредственно перед тем, как ты пришла, я обнаружил, что к моему ботинку прилип кусок туалетной бумаги.

Грета качает головой:

– Нет, я говорю о том, что мне трудно открываться новым для меня людям. Тебе никогда не хочется перемотать запись вперед и сразу узнать все, что нужно, а не прийти к этому постепенно?

– Боже ты мой, нет. Мне нравится этот этап отношений. Все равно что проделать исследовательскую работу, перед тем как сесть и начать писать. Ты знакомишься с интересными фактами и случайными идеями, но все еще понятия не имеешь, чем они обернутся. Любой исход одинаково возможен.

Грета, не задумавшись ни на секунду, целует его, одна ее рука лежит у него на колене, другая на столе, а свет вокруг подобен свету звезд. Откинувшись потом на спинку стула, она делает глубокий вдох и начинает:

– Мама умерла внезапно, а потом я порвала с Люком, тоже внезапно, а потом попыталась исполнить песню, которую только что написала, и развалилась на части на сцене – прямо-таки развалилась. Видео с выступления взорвало интернет, и критики смешали мою песню с грязью. Объявили о выпуске моего нового альбома, а я совсем перестала выступать, хотя всегда любила это больше, чем что-то еще. Предполагалось, что перерыв ненадолго, но с тех пор прошло уже три месяца, а я ни разу не выходила на сцену. В эти выходные я должна играть на Губернаторском балу, и лейбл боится, что я снова облажаюсь, и потому боссы хотят, чтобы я следовала утвержденному сценарию, представила новый альбом, исполнила несколько хитов и загладила впечатление от произошедшего, потому что рассчитывают, что онлайн-трансляция поможет вернуть мою карьеру на привычные рельсы. Но я засомневалась, а правильно ли это будет, может, единственный выход – пройти через все. Я должна попробовать еще раз, но боюсь, что независимо от того, что я буду играть, развалюсь на части еще раз, потому что я по-прежнему в раздрае, и, если снова получится плохо, не уверена, что моя карьера выдержит это, и тогда все остальное тоже пойдет прахом, потому что это – основа моей личности, и мне ненавистна мысль, что папа может оказаться прав, я не говорю уж об остальных, кто сомневался во мне, особенно о Митчелле Келли, который раскритиковал мое исполнение Lithium на шоу талантов в восьмом классе, хотя он и занимается, вероятно, какой-то депрессивной работой, сидя за письменным столом, и никогда не услышит такую клевую музыку, как моя, и, прежде чем ты что-то скажешь, я сообщу тебе, что понимаю: это все психология. Но сейчас я чувствую, все это очень-очень реально, особенно страх, хотя он никогда прежде не был проблемой для меня, и да, может, мне повезло, что я так продвинулась вперед ценой тяжелой работы и огромного нервного напряжения, а еще благодаря гребаной слепой судьбе, но это не значит, что я не хочу большего, потому что я хочу, я хочу гораздо большего и думаю о статье, которую «Роллинг Стоун» выпустил какое-то время назад, снабдив заголовком «ГРЕТА ДЖЕЙМС – ПТИЦА ВЫСОКОГО ПОЛЕТА», и там есть фотография, на которой я будто парю в облаках, а в последнее время я стала совсем другой, кажется, я тону, и если чего-то не предприму, то никогда не выплыву, а я должна это сделать. Должна – потому что единственное, что я знаю наверняка: я не готова пойти ко дну. Совершенно не готова.

Она переводит дыхание, и Бен смотрит на нее, как ей кажется, очень долго.

– А что такое, – наконец произносит он, – Губернаторский бал?

Глава 26

К тому времени как они заказывают десерт, Грета заставляет Бена посмотреть по крайней мере дюжину выступлений некоторых ее любимых музыкантов: Green Day на «Вудстоке» и Принс на «Коачелле», Radiohead на «Боннару» и Stones на «Гластонбери». И что-то внутри у нее расслабляется, когда она переходит от видео к видео, показывая Бену самые любимые группы. Звук включен на минимальную громкость, и они так близко наклоняются друг к другу над телефоном, что она чувствует тепло его дыхания.

В ночи прозвучали последние ноты Wild Horse, Мик Джаггер вскидывает руки, толпа приветствует его, а Бен с мечтательной улыбкой откидывается на спинку стула:

– Это было действительно хорошо.

Грета смеется:

– Действительно хорошо?

– Ну да, – кивает он.

Когда они заканчивают смотреть, как Arcade Fire играет на «Лоллапалузе», алгоритм предлагает им послушать Грету Джеймс на «Аутсайд-Лендс», и Бен так быстро подается вперед, что чуть было не опрокидывает бутылку вина.

– Включи, – говорит он, уже захмелевший.

И не успевает она возразить, как он уже нажимает на кнопку, и вот она, в кожаных черных брюках и белой майке без рукавов, с почти размазанной микрофоном помадой и каплями пота на лбу, берет начальные аккорды «Сделано так сделано» – первой песни, которую она выпустила и благодаря которой ее заметили. Вся она состоит из углов и острых краев, пальцы так быстро летают по гитарным струнам, что кажется, это какой-то трюк, в глазах вызов, и толпа перед ней ревет. И откуда зрителям знать, что она начала писать эту песню, когда они с Джеймсом навсегда расстались в тысячный раз и она сидела в середине лета в своей квартире со сломанным кондиционером, а жара так свирепствовала за окнами, что все казалось влажным, тяжелым и безнадежным. Начиналась песня как элегия, но постепенно превращалась во что-то более мощное и зажигательное, и в тот день, когда она впервые исполнила ее (кажется, это случилось будто бы и миллион лет тому назад, и будто бы вчера), толпу окатила невероятно мощная пульсирующая энергия, показавшаяся почти что волшебной.

И даже теперь, глядя на экран размером с карточную колоду, Грета чувствует всю силу песни, вернее, даже не песни, а исполнения, подносит телефон ближе к глазам и смотрит видео так, словно перед ней не она, а кто-то другой, пытаясь обнаружить на лице следы уверенности в себе, будто ищет металлодетектором потерянные на пляже ключи.

Грета редко смотрит свои выступления, и есть что-то странное в том, что она делает это сейчас. Она чувствует и большую гордость, и абсолютную отстраненность от происходящего на экране, будто песня больше ей не принадлежит и ее исполнил кто-то еще. Кто-то еще ходил по сцене и произвел фурор. Кто-то еще должным образом поклонился публике. А затем, когда аплодисменты стали еще громче, помахал ей рукой, сходя со сцены. Кто-то еще… Конечно же, был кто-то еще.

– Вау, – говорит Бен, и Грета кладет телефон на стол.

Появляется официант с десертом: куском чизкейка для Бена и клубничным пирожным для Греты. Она сразу же принимается за него, но Бен все еще наблюдает за ней.

– Это было… было…

– Действительно хорошо? – подсказывает она, и он смеется:

– И даже еще лучше.

Она тянется вилкой к его чизкейку.

– Разве это не страшно, – не переставая жевать, спрашивает она, – осуществить свою мечту?

– То есть?

– Если бы я показала это двенадцатилетней себе, – Грета показывает на телефон, – то она обезумела бы. Играть перед таким количеством зрителей? – Она качает головой. – Это стало бы полным осуществлением ее желаний. Одна эта песня. Ты чувствовал себя так же, когда опубликовал свою книгу?

– Наверное, – задумчиво отвечает он, – но у меня все было… спокойнее.

Грета смеется:

– Но если бы двенадцатилетний Бен мог видеть тебя теперешнего, о чем он подумал бы?

– Он разволновался бы из-за того, что я на Аляске. И решил бы, что книга клевая. Но тот ребенок в какой-то степени был и нердом.

– Безумно трудно добиться успеха. Стать одним из лучших. И неважно, кто ты – гитарист, писатель, футболист или кто-то еще. В любом случае, это маловероятно.

– До тех пор пока не перестает быть таким, – говорит Бен, и она улыбается ему.

– Помню, через несколько лет после того как я окончила колледж, один крутой менеджер пришел на мое выступление в баре в Нижнем Ист-Сайде. Моя лучшая подруга Яра играла тогда на синтезаторе вместе со мной, и я сказала ей, что все, что я хочу, так это подписать с ним контракт. И меня не волновало, что будет потом. В то время я работала официанткой и думала, мне просто нужно самоутвердиться – необходим какой-то знак, что это приведет меня к чему-то. Мне было бы достаточно этого, понимаешь? – Она смотрит в окно на сгущающиеся сумерки. – Яра посмеялась надо мной. Она сказала: «Если ты подпишешь контракт с ним, то захочешь сделать пробную запись. Если ты сделаешь пробную запись, то захочешь, чтобы ее приобрел какой-нибудь лейбл. А если ее купит какой-нибудь лейбл, ты захочешь, чтобы она стала хитом. Никто никогда не хочет чего-то одного». – Она поворачивается к Бену, который внимательно смотрит на нее. – И она оказалась права.

– И чего ты хочешь сейчас?

Она улыбается:

– Ну и вопрос.

На экране телефона алгоритм предлагает следующее видео: «Срыв Греты Джеймс на Берлинском фестивале». Она видит, как глаза Бена останавливаются на этой надписи, а потом он отводит взгляд.

– Ты видел, – говорит она, – верно?

Он какое-то время молчит, а затем кивает:

– Когда гуглил тебя в тот первый вечер.

Она хочет выключить телефон, но Бен подается вперед.

– Хочешь верь, хочешь нет, но я не думаю, что это было так плохо, как тебе кажется. Наоборот, что-то подлинное и человеческое, и ты не должна просить прощения.

– Спасибо, – с чувством произносит она и берет его за руку. Так они и сидят, не отрывая глаз друг от друга, и тут Грета слышит, как кто-то зовет ее, она оглядывается и видит Элеанор Блум.

Та машет, подходя к ним, ее огромные серьги, похожие на люстры, слегка покачиваются.

– Вот ты где, – говорит она, и Грета вынимает свою руку из руки Бена и встает, чтобы обнять ее. Но не дойдя несколько футов до их столика, Элеанор, потрясенная, останавливается, ее глаза широко распахиваются. – До чего же ты в этом платье похожа на свою мать.

Грета в растерянности смотрит вниз:

– Она никогда не носила ничего подобного.

– Ты не помнишь ее в твоем возрасте, – говорит Элеанор, и в это время подходят остальные члены их группы: за Тоддом, Дэвисом и Мэри следует Конрад, на котором его единственная хорошая рубашка – из-под спортивной куртки виден помятый воротничок.

Бен встает, разглаживая галстук:

– Привет, я…

– …Джек Лондон, – сияет Элеанор, подмигивая ему, и Грета понимает, что она слегка навеселе, как и все они. – Нам это известно.

– О, ну… – начинает он, но Дэвис перебивает его:

– Все это очень романтично. – Он скользит взглядом по полупустым бокалам с вином и двум стульям, стоящим впритык друг к дружке. – Ты ничего не хочешь нам сообщить?

Мэри ударяет его в живот, и он закашливается. Грета спешит вернуть ему телефон, и Дэвис с улыбкой сует его в карман пиджака.

– Я рада, что вы хорошо проводите время, – обращается Мэри к Грете. – Вы попробовали жаркое?

– Я пробовал, – жизнерадостно отвечает Бен, – и меня бросило в жар.

Грета неожиданно для себя смеется и тут же понимает, что тоже набралась. Она смотрит на стоящего позади друзей Конрада, его взгляд перебегает с пола на окно, а потом на столик, он явно старается не смотреть на нее, и она чувствует легкое разочарование, ведь сегодня днем они, казалось бы, сделали шаг вперед в отношениях между ними. Но наконец он останавливает взгляд на ней и с напускным безразличием спрашивает:

– У тебя есть какие-нибудь новости?

И тут ее осеняет. Если бы ей пришло в голову, что этот слух достигнет его ушей, она обязательно предупредила бы его. Но он никогда не обращал внимания на издания, в которых может появиться сообщение о помолвке инди-звезды и известного музыкального продюсера. Она представить себе не может, где он об этом вычитал, ведь он даже не покупал пакет мобильного интернета перед поездкой.

Мимо быстро проходит официант с подносом, на котором стоят пустые тарелки. Все вокруг смеются и разговаривают, но в их маленькой тусовке воцаряется молчание.

Конрад смотрит на Грету. Грета смотрит на него.

– Если ты говоришь о… – начинает она, но он перебивает ее:

– … Твоей помолвке.

Бен, туго соображающий под воздействием выпитого вина, переводит взгляд с нее на него, а затем решает помочь ей и вмешаться:

– О, на самом-то деле она не помолвлена, – говорит он, – если вы об этом.

Брови Элеанор взлетают до корней волос.

– Что? – Ее голос разносится по всему ресторану. – Вы двое помолвлены?

Бен, только что очень довольный собой, теперь конфузится, смотрит на Грету, и та как можно спокойнее сообщает:

– Я ни с кем не помолвлена.

Конрад хмурится, но сердитым не выглядит. К удивлению Греты, он кажется обиженным.

– А я слышал, что дело обстоит иначе. Твоя тетушка Венди прочитала об этом в твиттере.

Его сестра – самый легко приходящий в волнение член их семейства, она пристально следит за жизнью Греты и относится к этому как к реалити-шоу.

– Скажи ей, пусть не верит подобной чепухе, – говорит Грета, а потом добавляет: – Да и тебе не следует этого делать.

– У меня нет выбора. Ты не особенно стремишься держать нас в курсе событий.

Если он и замечает, что сказал нас, то не показывает этого. Но это окончательно выводит Грету из себя:

– Ну теперь тебе все известно, так что нечего беспокоиться о…

– …О том, что ты выходишь замуж за австралийского придурка?

– Папа, – злится Грета, – хватит! Ты расстроен тем, что я выхожу замуж, либо тем, что не выхожу. Выбери что-нибудь одно.

Он ворчит:

– Я сказал лишь, что хорошо было бы узнать такую новость раньше тетушки Венди и раньше твиттера.

– Я же сказала, нет у меня никаких новостей.

– Ну вообще-то есть.

– Но это неправда.

– И все же.

Они, раздосадованные, сердито смотрят друг на друга.

Через какое-то время Мэри откашливается и пытается найти выход из создавшейся ситуации:

– Мы идем в фортепьянный бар. Может, встретимся с вами там?

– Может, встретимся, – с несколько преувеличенной готовностью отвечает Бен.

Конрад бросает на Грету еще один взгляд, как всегда непроницаемый, а затем разворачивается и идет к выходу. Элеанор спешит за ним и успокаивающе похлопывает по руке. Грета смотрит, как он уходит, ее рот кривится.

– Не беспокойся за него, – говорит ей Дэвис, – сегодня трудный день.

– Знаю, – соглашается Грета, – но он не должен вымещать это на мне.

– А ты не должна вымещать это на нем, – парирует Мэри, голос у нее твердый и напоминает голос мамы Греты. – Он любит тебя, и ты это знаешь.

– Ага, – бормочет Грета, – вот только я далеко не всегда ему нравлюсь.

Мэри, немного посомневавшись, подходит к ней и целует в голову.

– Любовь, – произносит она так тихо, что ее может слышать только Грета, – любовь важнее.

Глава 27

Бен предлагает пойти в казино.

– Ты не производишь впечатление любителя азартных игр, – с сомнением смотрит на него Грета.

– А я им и не являюсь, – улыбается он, – просто у меня такое чувство, что сегодня мне повезет.

Они начинают с блек-джека, и каждый из них умудряется проиграть пятьдесят баксов еще до того, как им приносят напитки. Грета по-быстрому выпивает свой и предлагает уйти, пока не поздно, но тут звонит ее телефон.

– Сейчас вернусь, – говорит она Бену, маневрируя между столиками и игровыми автоматами и стараясь найти выход посреди зеркал и ярких светильников.

– Где ты? – спрашивает Эшер, когда она отвечает. – Мне слышится, что в Вегасе.

– А мне так видится. Что случилось?

– Ничего особенного. Просто звоню выяснить, нужно ли мне готовить смокинг к твоей предстоящей свадьбе. Кстати, спасибо, что написала мне.

Грета ныряет в коридор.

– Прости, это был длинный день.

– Не сомневаюсь! – Голос у брата очень веселый. – Подготовка к свадьбе – такая морока.

– Эшер!

– Что?

– Ты же знаешь, что это неправда.

– Рад слышать это из такого надежного источника. Держу пари, папа сильно разволновался по поводу того, что такое в принципе возможно.

Она не может понять, шутит он или нет, и не утруждает себя вопросом об этом.

– Ты разговаривал с ним?

– Сегодня нет.

Мимо проходит стюард, и Грета отвечает на его короткий кивок, а потом смотрит на стену.

– А ты знал про пепел? – спрашивает она.

– А он взял его с собой? – удивляется брат.

– Не весь.

– Это хорошо, потому что девочки хотят развеять немного в нашем саду.

Грета хмурится:

– А это не слишком мрачно?

– Это же пепел. И, конечно же, это мрачно. Все это. А где вы развеяли его?

– На леднике.

Он присвистывает:

– Ей бы это понравилось.

– Знаю, – соглашается Грета, ее голос неожиданно звучит хрипло.

– Как это было?

– Тяжело. Правда, тяжело.

– Еще бы. – Эшер говорит так мягко, что ей хочется плакать. – Хотел бы я быть там. Но там была ты, и это лучше.

– Что ты хочешь сказать?

– Сама знаешь, – отвечает он, и так оно и есть. Они оба знают, только никогда не произносили вслух: у Хелен не было любимчиков, как у Конрада, и ни у кого не вызывала сомнений ее привязанность к Эшеру, ее любовь к обоим детям была бесконечна. Но всем было ясно, что ее связь с Гретой – это нечто особенное.

– Спасибо, Эш, – тихо говорит она.

– За что?

– Сама не знаю.

– Я лучший в мире брат?

Она улыбается.

– Что-то вроде этого.

Грета возвращается в казино и видит, что Бен сидит за столом с рулеткой. Она идет к нему, а он тем временем ставит небольшую стопку фишек на число 12.

– Это твой день рождения? – интересуется она, и он мотает головой. – Значит, день рождения одной из дочерей?

Крупье крутит рулетку, и они смотрят на бешено бегающий по полю шарик. Он останавливается на двойном зеро. Все сидящие за столом стонут.

– Это день рождения Джека Лондона, – смущенно говорит Бен, они собирают оставшиеся фишки и встают из-за стола. Вокруг звенят и бикают игровые автоматы, и кто-то ликует, выиграв в крэпс.

– Что у тебя общего с этим парнем? – с удивлением спрашивает Грета.

Бен пожимает плечами:

– Он невероятный писатель.

– Я понимаю, «Зов предков» – это круто и все такое, но эта книга не может быть настолько хороша.

Он останавливается и поворачивается к ней:

– Подожди, так ты не читала ее?

Она отрицательно качает головой, и у него отвисает челюсть. Словно она призналась ему в том, что убила кого-то.

– Серьезно?

– Серьезно.

– Но ты же подняла руку, – таращит глаза он, – когда я читал лекцию.

– Ага! Прости, я соврала.

Он кажется совершенно шокированным.

– А зачем врать по такому поводу?

– Кажется, я видела фильм и решила, что этого достаточно. Кроме того, я знаю, о чем она: золотая лихорадка, Аляска и волк…

– Волк? – негодует он. – Ты считаешь Бака волком?

– А кто же он?

Бен выглядит так, будто его голова вот-вот взорвется.

– Он ездовая собака. И в этом весь смысл книги, – распаляется он. – Как ты могла… Это величайший… Каждый ребенок должен… – Он замолкает и качает головой. – Это классика!

Грета поднимает руки в знак того, что сдается:

– О’кей, о’кей. Я прочитаю ее.

– Прекрасно, – неожиданно по-деловому произносит он. – У меня в каюте есть экземпляр на случай какой-нибудь чрезвычайной ситуации. Давай прямо сейчас пойдем, и ты возьмешь его?

– Мне нравится твой энтузиазм, но не думаю, что ситуация действительно чрезвычайная.

– Хорошо! – Он по-прежнему полон решимости. – Ты прочитаешь ее утром, а завтра вечером я куплю тебе что-нибудь выпить, и ты отчитаешься по полной.

Она поднимает пустой бокал, позвякивая льдинками в нем.

– Напитки здесь бесплатные, забыл?

– Помню. – Он забирает у нее бокал, его глаза сияют. – Но я все же куплю тебе еще один.

Наполнив бокалы в баре, они покидают шумное казино и нетвердо вышагивают по коридору на правом борту теплохода. У фортепьянного бара они притормаживают и заглядывают туда. Там пожилой белый мужчина с седыми волосами радостно наигрывает песню Билли Джоэла, а Элеанор Блум, облокотившись на крышку инструмента и закрыв глаза, горланит в микрофон слова. Она совершенно не попадает в такт мелодии, но поет с таким рвением, что это не имеет особого значения. Разрумянившийся Тодд, глядя на нее, поднимает бокал, а Дэвис громко хохочет. Мэри и Конрад сидят позади них в баре и покачиваются под музыку.

– Пошли отсюда, – говорит Грета, потому что все это для нее слишком, и они поспешно уходят, их напитки в пластиковых стаканчиках расплескиваются.

Из джаз-бара дальше по коридору доносятся звуки саксофона – насыщенные и будоражащие, и Грета, не думая, направляется туда.

– Это здесь ты играла? – шепчет Бен, когда они находят местечко в задних рядах.

Грета кивает, ее взгляд останавливается на гитарах на стене. Под ними джазовое трио – клавишные, сакс и ударные – играет одну мелодию за другой без перерыва, и публика хлопает и топает ногами. Исполняемая трио музыка быстрая и непредсказуемая, и Грета закрывает глаза, позволяя ей захватить себя, пожелав на секунду тоже очутиться на сцене. Но сейчас ей достаточно просто слушать.

Через несколько минут она делает шаг назад, затем еще один, поворачивается и идет к двери, а музыка продолжает пульсировать в ее голове и теле. Бен с мечтательной улыбкой следует за ней по полутемному коридору.

– Не знаю, почему я никогда не хожу на музыкальные концерты, – говорит он, – это же так воодушевляет. Ты тоже ощущаешь это, когда играешь? Я хотел бы послушать тебя.

Он говорит так искренне, так ненавязчиво, что Грета тут же отвечает ему:

– Для этого тебе нужно всего лишь купить билет.

– Думаю, я так и сделаю. – Грета останавливается и поворачивается к нему лицом. Он кажется на удивление серьезным. – Я всегда хотел побывать на Губернаторском балу.

Она пристально смотрит на него:

– Серьезно?

– Нет, – смущенно улыбается он, – до вчерашнего вечера я даже не знал, что это такое. Но я бы хотел прийти на него, если это не слишком…

– Нет, – быстро отвечает она, – не слишком… – Но ее сердце колотится, и она договаривает, глядя в пол: – Хотя я не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– Просто… так много поставлено на кон.

– А я нервирую тебя?

Он определенно хотел пошутить, и это должно было прозвучать по-дурацки. Но Грета кивает.

– Вроде того, – произносит она и пытается представить, что испытала бы, увидев в толпе лицо Бена. И это успокаивает ее больше, чем что-то еще. Нервничать же ее заставляет все остальное.

Бен удивлен и, может, немного польщен.

– Ну тогда в другой раз.

– В другой раз, – соглашается она.

Он берет ее за руку, и они шагают дальше по коридору, идущему вдоль борта теплохода. Снаружи уже совсем темно, и в окнах видны только их собственные отражения – Бен в спортивной куртке и Грета в платье. Она останавливается на мгновение, чтобы поймать их расплывчатый образ, но тут Бен делает шаг вперед и прикладывает сложенные чашкой руки к стеклу.

– Вау, – говорит он, и Грета делает то же, что и он, и видит многочисленные звезды, сияющие над темной водой. Он слегка поворачивается к ней и кладет руку на ее бедро, а она собирает в горсть его рубашку и притягивает его к себе. Они целуются долгим медленным и голодным поцелуем, прижимаясь к прохладному окну, будто приближаясь к миру за ним, и это продолжается до тех пор, пока до них не доносится чье-то присвистывание, и тут им приходится отпрянуть друг от друга.

– Эротично, – с озорной улыбкой заключает старая леди. Грета снова смотрит на стекло и не может не признать, что она права.

В конце концов они зависают в одном-единственном ночном клубе на теплоходе, черная коробка которого озаряется пульсирующими розовыми и фиолетовыми вспышками света и оглушает музыкой преимущественно в стиле диско. На танцполе кружатся несколько бесстрашных пар, все они не моложе шестидесяти лет, и одна из них умудряется танцевать что-то бальное под I Will Survive. Когда начинает звучать следующая песня, к ним присоединяются двое мужчин, и Грета узнает в них танцовщиков из злосчастного мюзикла; они, покачиваясь и обнявшись, пристально смотрят друг другу в глаза.

Бен и Грета сидят на обитой бархатом скамейке, его плечо прижато к ее плечу, и пахнет он вишенками из коктейля. Она занимается тем, что изучает профиль Бена, то, как его голова подергивается в такт музыке, и тут он поворачивается к ней.

– Что? – немного нахмурившись, спрашивает он. – Почему ты так на меня смотришь?

– Я только что подумала, что ты понравился бы моей маме.

– Я всегда пользуюсь успехом у мам, – шутит он, но как-то невесело.

– Знаешь, а она прочитала твою книгу.

Его лицо светлеет:

– Правда?

– Мэри сказала мне об этом во время твоей лекции. Они были членами одного и того же книжного клуба.

– Она понравилась ей?

Грета улыбается:

– Похоже, да.

– Разве неудивительно, что ты что-то делаешь и выпускаешь свое произведение в свет, а потом оно оказывается гораздо дальше, чем ты это себе представлял? Подобно улетевшему воздушному шарику.

– Или письму в бутылке. Главное – отпустить его.

Бен отстраняется от нее, совсем немного, но их плечи больше не соприкасаются.

– Мне это всегда давалось с трудом, – признается он, дискобол испещряет его обеспокоенное лицо разноцветными пятнами.

– Со временем становится легче, – говорит Грета. – Вот увидишь: когда ты напишешь следующую книгу и начнешь…

– Мы должны поговорить, когда я вернусь.

– С кем? – спрашивает она, уже зная ответ.

Он залпом выпивает оставшееся в бокале вино.

– Не знаю, что мне делать. Иногда мне кажется, не имеет значения, люблю я ее все еще или нет. И на то, чтобы остаться, существуют более важные причины. И не только дети, но вся наша долгая история. И мне трудно захлопнуть книгу на этом месте, понимаешь меня? Но в другое время… – Он смотрит на нее умоляющими глазами. – Я не знаю. Я словно хочу запечатать последнюю неделю в бутылку, чтобы запомнить все, что я чувствовал, на случай если начну падать духом.

Он смотрит на нее, и Грета не знает, что ему сказать. Она думает: «Разумеется, он вернется. У него жена, и дети, и ипотека». Она вполне может представить его семейную жизнь: двор, где полно пластиковых игрушек, и подвал с трубами, лопающимися зимой. Собрания родительского комитета начальной школы и несколько друзей, с которыми они строят планы на следующий месяц, обещают им и себе, что подыщут для встречи какое-то новое место в городе, но встречаются, где и обычно, потому что у кого-то из детей болит горло и дел у них на этой неделе невпроворот, да и вообще, так оно проще. У него наверняка есть газонокосилка. И гриль. И особый голос, каким он читает детям истории на ночь. У него есть целый мир. Не так-то просто развернуть такой огромный корабль.

Звучит новая песня, на этот раз более медленная, и несколько пар неуверенно поднимаются со своих мест. Бен тоже встает:

– Думаю, нам следует потанцевать. – Он протягивает ей руку, торжественно приводит на танцпол и притягивает к себе.

Грета не помнит, когда в последний раз танцевала так. Наверное, с Джейсоном на свадьбе Эшера. Они держались на некотором расстоянии друг от друга, чтобы поддержать иллюзию, будто между ними нет ничего, кроме соседской дружбы, и это при том, что он сунул ей в руку ключ от своего гостиничного номера. Но на этот раз все обстоит иначе. Ей на мгновение приходит в голову, что это отдает дурным вкусом – то, как ее щека прижимается к его груди, а его руки сцеплены у нее на талии, но сейчас у нее не получается быть хоть сколько-нибудь циничной.

– Можно я кое-что скажу тебе? – Бен слегка отстраняется, чтобы видеть ее, его глаза ищут ее глаза. – Это не из-за его произведений.

– Что? – не понимает она.

– Причина, по которой Джек Лондон вдохновляет меня, не его книги. А то, что он прожил жизнь, полную событий.

Песня заканчивается, диджей ставит что-то побыстрее, и танпол снова пустеет. Грета перестает танцевать, и Бен тоже, но они все еще обнимают друг друга. Так они и стоят под разноцветными бликами, отбрасываемыми дискоболом.

– Он был не только писателем, – с какой-то странной настойчивостью говорит Бен, – а и моряком, исследователем, боксером, браконьером, общественным деятелем. Он отправился на Клондайк, когда ему был всего двадцать один год, искать счастья, и это кажется таким безумным и романтичным, но в конце концов обрел он его в писательском труде. Знаешь, он был бесстрашным, беспокойным авантюристом. Но еще и просто парнем с авторучкой.

Грета смотрит на его лицо. Он опускает руки и делает шаг назад. Над ними крутится зеркальный шар, погружая все в серебристый цвет.

– Я хочу сказать: оглянись вокруг, – говорит он, и она послушно делает это: смотрит на несколько оставшихся на танцполе пар, на людей в баре, на прикорнувшего в углу человека. – Сколько людей действительно живут и способны претворять свои мечты в нечто по-настоящему грандиозное? – Его глаза снова отыскивают глаза Греты, и в них читается такая сила, какую она прежде не замечала в нем. – У меня хорошая жизнь. Но до недавней поры она была маленькой. И я не возражаю против этого. Но иногда оглядываюсь по сторонам, и меня будто озаряет: до чего же все это под контролем, до чего безопасно. И понимаю, как мало в жизни рисковал. – Он берет ее руки в свои, и, когда он снова начинает говорить, голос его звучит твердо и убежденно: – Я хочу чаще идти на риск. Хочу оставить след.

Она не знает, о чем он говорит. Об этом вечере? Или об этом моменте? Или о чем-то гораздо большем? Но в любом случае она понимает его. И в любом случае она тоже хочет оставить след.

Четверг

Глава 28

Тем вечером Грета, должно быть, согласилась отправиться с Беном на какую-то экскурсию следующим утром. Она совершенно не помнит об этом, но, когда просыпается, видит, что он стоит у кровати в зеленой толстовке с капюшоном с надписью «СПАСЕМ КИТОВ» и для семи утра очень уж полон энтузиазма.

– Привет. – Он слегка толкает ее в плечо. – У нас в запасе пятнадцать минут.

Она зевает:

– И что на этот раз?

– Будем смотреть на китов, – сияет он, но его улыбка тут же исчезает. – Ты же не забыла, правда?

– Как можно забыть то, о чем не знал?

Он садится на край кровати и наклоняется над ней, от него пахнет мятной зубной пастой.

– Поверь мне, ты не скажешь, что это было не фонтан. – Она закатывает глаза, но он все равно целует ее в нос.

Выглянув в окно, она видит, что теплоход причалил к большой деревянной пристани, за которой не видно ничего, кроме леса, зеленого и густого. Низко над верандой летит чайка, они слышат доносящийся из соседней каюты смех.

– Где мы сейчас? – спрашивает Грета, переворачиваясь на живот. В голове у нее стучит, рот словно набит ватой. – И сколько мы вчера выпили?

– Мы у Ледяного пролива. – Бен встает и идет к шкафу. – И до фига.

Когда он снова поворачивается к ней, в руках у него маленькая потрепанная книжка в бумажной обложке. Он отдает ее осторожно, почти благоговейно, и она видит, что это старый экземпляр «Зова предков» с потрескавшимся корешком и запятнанными пожелтевшими страницами.

– Я думала, у тебя есть запасной экземпляр.

Он пожимает плечами:

– У меня их великое множество.

– Ага, но этот… – Она смотрит на Бена. – Этот, должно быть, имеет особую ценность.

– Только для меня, – улыбается он, – это моя первая книга Джека Лондона.

Она смотрит на выцветшую обложку, на которой сцепились в схватке две собаки. Классическая история холодного Севера, значится на ней.

– Бен, я не могу взять ее.

– Я даю ее тебе на время, – настаивает он. – Этот экземпляр – волшебный. Он изменил мою жизнь.

– Она слишком важна для тебя. – Грета пытается отдать ему книгу.

Но он только улыбается в ответ:

– Я могу доверить тебе такие важные для меня вещи.

Спустя несколько минут она, зажав книгу под мышкой, выскальзывает в коридор, на ней спортивные штаны и безразмерное худи с изображением Dave Matthews Band, принадлежащие Бену. Она останавливается, чтобы проверить телефон. От Хоуи пришло шесть новых сообщений. Она читает их, и ее сердце замирает все сильней.

«Если ты хочешь оставить все как есть, то мне срочно нужен твой комментарий».

«Я буду рад сделать это за тебя».

«Может, что-то туманное?»

«Или же мы можем поставить на этом крест».

«Дай мне знать, чего ты хочешь».

«Прямо сейчас».

Она выключает телефон и быстро идет по коридору. К ее облегчению, единственные люди, которых она встречает, – семейство в одинаковых футболках, – слишком увлеченно спорят между собой и не замечают ее. Удача сопутствует ей до тех пор, пока она не добирается до лифта. Здесь стоит не кто иной, как ее папа, под мышкой у него газета. Грета хочет улизнуть, но уже слишком поздно. Он приподнимает брови, увидев ее, такую растрепанную: лохматые волосы, босые ноги, туфли на каблуках в руке.

– Я иду смотреть на китов, – провозглашает она, поскольку ее плохо соображающая голова не в силах придумать что-то получше.

– В таком вот виде? – спрашивает он с совершенно бесстрастным выражением лица.

Она встает рядом с ним, и они оба поворачиваются к двери лифта, одинаково заложив руки за спины. Из колонок над ними звучит тихая классическая музыка, и Грета возводит глаза к потолку, пытаясь придумать, что бы еще сказать.

– Мне так жаль, что я забыла о вашей годовщине, – наконец произносит она, и он с удивлением смотрит на нее. – Это странно. Иногда я только и могу, что думать о ней. И иногда это так больно.

Его голос похож на наждачную бумагу:

– Я тоже.

Пришедший лифт звякает, и перед ними распахивается его дверь. В лифте никого нет, но ни один из них не спешит войти в него. И спустя несколько секунд дверь закрывается.

А они стоят, как стояли. Вместе.

– У нее к холодильнику была прикреплена фотография Глейшер-Бэй, – говорит он, не глядя на Грету. – И каждое утро, доставая молоко для чая, она улыбалась и говорила: «Он кажется мне раем». Он смотрит на Грету своими бледно-зелеными глазами. – Я понятия не имею, как жить без нее.

Не успевает она хоть что-то сказать, как дверь лифта снова открывается, и на этот раз в нем оказываются какие-то люди, едущие в бассейн: две мамаши и три ребенка, один из них закатывает полноценную истерику – лицо у него красное, и он пребывает в ярости. Все пятеро, окутанные облаком из слез и солнцезащитного крема, подаются в сторону, давая место им двоим. Но Конрад все еще смотрит на Грету, а Грета – на него.

Она решает остаться на месте, потому что не готова к тому, чтобы закончить разговор, но он нерешительно переводит взгляд с нее на лифт. И наконец качает головой, а затем, вот так просто, разворачивается и, не сказав ни слова, идет по коридору.

– Очень знакомая ситуация, – с улыбкой говорит одна из мам. Остальные удерживают дверь лифта, не давая ей закрыться, и Грета входит в него.

Явившись к месту сбора на палубе, она видит, что Бен уже там. На нем джинсы, кроссовки и дутый жилет поверх худи, а на глаза надвинута темно-синяя кепка с надписью «Колумбия». Какое-то мгновение, пока он не замечает ее, она испытывает легкое головокружение, и ей кажется, что ее грудная клетка расширяется, она чувствует каждый дюйм своего сердца.

– Что? – спрашивает он, когда она подходит к нему и пристраивается под его рукой.

– Ничего, – отвечает она.

Лодка, предназначенная для наблюдения за китами, больше вчерашней, и они с Беном заходят на нее вслед за людьми с внушительными биноклями и еще более внушительными камерами. Многие из них укрываются во внутреннем помещении судна: утро довольно прохладное, а они не сразу окажутся достаточно далеко от берега, чтобы увидеть китов. Но Грета с Беном сразу идут на верхнюю палубу, хотя от ветра у них уже щиплет глаза.

Они стоят у ограждения, взявшись за него руками в перчатках, пока лодка отчаливает от пристани и теплоход становится все меньше. Скоро они видят весь Ледяной пролив, на скалистом берегу которого расположены немногочисленные красные деревянные домики на сваях, прячущиеся под кронами вечнозеленых деревьев.

Из громкоговорителей звучит голос их гида. Он рассказывает о правилах безопасности, прервавшись на то, чтобы указать на семейство выдр, плывущих на спинах. Грета напрягает зрение, но не видит, как они выглядят. Бен толкает ее локтем и протягивает бинокль.

– Ты такой подготовленный, – говорит она и смотрит на принимающих солнечные ванны животных. – Ты уже видел когда-нибудь хоть одного?

– Кита? Он был довольно далеко от меня, – с некоторым сожалением произносит Бен. – Но я очень надеюсь, что на этот раз удастся рассмотреть их как следует. Они же просто невероятные создания, верно? Такие огромные. Такие древние. В них есть что-то священное.

Грета поворачивается и смотрит на него:

– А как же ты пишешь о Мелвилле? Тебе же явно нравится это.

– Ну он имеет отношение не только к китам.

– Хочешь узнать, что я по этому поводу думаю?

– А у меня есть выбор?

– Мне кажется, ты боишься идти дальше. Тебе удалась книга о Джеке. Ты хорошо знаком с ним уже давно, а что-то новое тебя пугает.

– Мы все еще говорим об умерших писателях или же это метафора?

Она смеется:

– Тебе виднее, ты же писатель.

– Я предпочитаю подтекст, – улыбается он, а тем временем несколько человек в ярких жилетах начинают выходить из внутреннего помещения, и металлический трап под их ногами громко лязгает.

Они плывут дальше в море, и городок становится все меньше и меньше. Они оказываются в особой изоляции. Гид обращает их внимание на белоголового орлана, и Грета успевает заметить огромную, коричневую с белой головой птицу. Бен снова отдает ей бинокль, и у нее уходит минута на то, чтобы отыскать орлана в прорезаемом им небе.

– О’кей, народ, – наконец говорит гид, когда двигатель замолкает и судно, подобно пробке, качается в неожиданно наступившей тишине. – Мы получили сведения о том, что сегодня утром здесь находится небольшая стая китов, вот мы и выясним, а не хочется ли им поприветствовать нас.

Грета опирается на холодное ограждение, ее глаза шарят по воде. Бен обнимает ее, и она благодарна ему за его тепло и за его подбородок на ее плече.

– Иногда приходится ждать, – продолжает вещать в громкоговоритель гид, и они ждут, на судне стоит неестественная тишина и вокруг тоже. Такое впечатление, будто все затаили дыхание, словно кто-то, управляющий этим миром, нажал на паузу.

А затем, внезапно, в воде словно образуется брешь. На расстоянии это кажется чем угодно. Просто темным пятном посреди синевы. Спинной плавник, представляющий собой изящную арку, скользит по воде, и кит-горбач взрывает ее поверхность и снова исчезает в глубине.

Грета, удивляя саму себя, кричит от восторга. Вокруг нее раздаются радостные возгласы. Камеры щелкают и бикают. И те, кто находится на другом борту лодки, устремляются к ним и не отрывают взглядов от воды в надежде увидеть еще один всплеск.

– Ты видела? – взволнованно шепчет Бен и становится рядом с ней у ограждения. Грета кивает, но не произносит ни слова. Она слишком занята тем, что присматривается к воде. На судне снова воцаряется тишина. Они ждут и ждут.

Наконец синеву опять нарушает всплеск, и из дыхала кита бьет слабая струя. И ничего больше. У Греты слезятся глаза, она боится моргнуть.

Когда горбатый кит снова оказывается на поверхности, то в этом уже нет чего-то неуловимого. Он возникает из воды – длинный и прямой, как торпеда, тело у него скользкое и мощное, и Грета в изумлении смотрит, как он шлепается на воду, и этот самый выразительный в мире шлепок на живот сопровождается взрывом белизны. Все ахают от восторга, словно у них перед глазами разворачивается шоу, предназначенное им одним. Они становятся свидетелями то ли проявления невероятной энергии, то ли немыслимого фокуса.

Классическая история холодного Севера, думает Грета, глядя туда, где исчез исполин.

Перед тем как отправиться в обратный путь, они видят кита еще один раз. Его промелькнувший перед ними хвост настолько идеален, что кажется мультяшным. Так редко доводится увидеть в действительности что-то, соответствующее множеству имитаций, приходит в голову Грете. Редко выпадает возможность наблюдать, как хвост кита исчезает в тихой воде в месте, подобном этому: небо над ними подобно глубокой синей чаше, а горы и деревья по ее краям кажутся размытыми, словно нарисованы акварелью.

Они с Беном смотрят друг на друга, но не произносят ни слова, и она понимает, что он потрясен не меньше, чем она, что происходящее здесь не выразить словами. Она берет его руку в перчатке и пожимает ее.

На обратном пути они еще раз останавливаются, чтобы посмотреть на другую пару китов, которые в основном просто плывут, их гигантские спины то и дело гребнями проходятся по воде. Но это не сравнимо с впечатлением от первого кита.

Лодка набирает скорость, и Грета видит, как винт взбивает воду за кормой. Они опять одни на верхней палубе, и, хотя ее пальцы замерзли и из носа у нее течет, она не готова уйти в помещение, разрушить чары. Она приникает к Бену и так тихо, что не знает, слышит ли он, и, даже не уверенная, а хочет ли она, чтобы он слышал, начинает напевать: «Малютка белуха в большом синем море…»

Это не веселая, бойкая версия песни, которую так любят дети. Она поет медленнее и мягче, как нечто совершенно новое, нечто придумываемое ею прямо сейчас, и есть что-то западающее в душу в том, как мелодия и слова улетают с ветром.

«Плывет на свободе в диком краю…»

Грета закрывает глаза.

«Над ней небеса, а внизу – вода…»

Бен, наклонив голову, слушает ее.

«И белый китенок вперед держит путь».

Закончив петь, она снова открывает глаза, и Бен подается вперед, поставив локти на ограждение. Под ними раскачивается лодка.

– Я иногда пою эту песню моим девочкам, – говорит он.

Она кивает:

– Мне пела ее мама.

– Это прекрасно, – говорит он, – то, как спела ее ты.

До берега еще далеко. Все вокруг кажется нетронутым и первозданным, чистым и бесхитростным. Она поворачивается к нему, ее сердце бьется все быстрее.

– Папа попросил меня приехать. Прямо перед смертью мамы.

Он смотрит на нее, но молчит.

– У нее начались головные боли, и он беспокоился за нее. Я находилась в Германии и должна была участвовать в концерте, о котором долго мечтала. – Она закрывает глаза. – Мы всегда стремились причинить боль друг другу, притворялись, что нам безразлично, что думает другой. И я решила, он пытается вызвать во мне чувство вины из-за того, что я так далеко.

Бен кажется ошеломленным ее словами:

– Ты не могла предвидеть того, что произошло.

– Может, и нет. Но я могла быть с ними.

– Это ничего не изменило бы.

– Не изменило бы. – На сердце у нее тяжело. – Но, по крайней мере, я попрощалась бы с ней.

Его взгляд полон сочувствия:

– Я уверен, она понимала, как ты себя чувствовала.

Грета думает о последних сообщениях, которыми она обменялась с мамой и которые, конечно же, были совершенно обычными. На работе Хелен встретила учительницу музыки, разразившуюся потоком хвалебных слов в адрес Греты.

«Я сказала ей, что ты можешь прийти на зимний концерт учеников, – написала Хелен, и Грета так ясно представила выражение ее лица, оно становилось радостным и слегка озорным, когда она поддразнивала дочь. – Только ты и пара дюжин первоклашек. Я подумала, тебе это понравится».

«Звучит заманчиво, – ответила Грета, – надеюсь, что смогу».

Хелен написала сразу же: «Уверена в этом». Следующее сообщение Грета напечатала не думая. В Берлине наступила ночь, Люк уже спал рядом с ней, и она должна на следующий день встать рано, чтобы успеть на саунд-чек. «Спасибо за то, что думаешь обо мне», – написала она и выключила телефон. Ответ она получила только утром, когда снова включила его: «Я всегда думаю о тебе».

Несколько часов спустя, когда Грета выступала перед тысячами фанатов, что-то порвалось в мамином мозгу и она впала в кому. Такие дела. Так закончился единственный разговор, который был по-настоящему важен.

Теперь, стоя на лодке, они с Беном долго молчат, не отрывая глаз от серо-голубой воды.

– Я никому об этом не рассказывала, – наконец говорит она, и он кладет руку ей на плечи.

– Спасибо, что рассказала мне.

Она кивает:

– Я могу доверить тебе такие важные для меня вещи.

Глава 29

Они еще не успели доплыть до берега, когда телефон Греты снова ожил. Она достает его из кармана куртки и просматривает сообщения. Прошло всего часа два, но их уже накопилось немало, в основном о Люке: шквал просьб об интервью и послания от друзей. Но ей сейчас, посреди воды, все это кажется таким далеким, глупым и неважным.

Она смотрит на Бена, который с непонятным выражением лица листает сообщения, пришедшие ему.

– Я пропустил пять звонков Эмили.

– Кого?

– Жены, – корчит гримасу он. – Моей бывшей жены. Я просто хочу…

– Конечно, – говорит Грета, и он подносит телефон к уху. Его челюсть напрягается, а выражение лица становится деловым. Но через секунду он качает головой:

– Не ловит сигнал.

– Хочешь, возьми мой телефон.

– Нет, все о’кей. – Он смотрит на прибрежную косу, на скопление красных построек, к которым они быстро приближаются, а лодка тем временем то поднимается, то опускается на небольших волнах. – Я попробую еще через несколько минут.

– Эй, – говорит она, поворачиваясь к нему, когда становится видна пристань и лодка замедляет ход, – я передумала.

– Ты о чем?

– О Губернаторском бале.

Он хмурится:

– Ты не будешь там играть?

– Нет, – делает она глубокий вдох, – буду. Я определенно сыграю.

– Хорошо, – слабо улыбается он.

– И я хочу, чтобы ты пришел.

Он выглядит удивленным:

– Да?

– Да.

– А я думал, что нервирую тебя.

Она смеется:

– Так оно и есть.

– Но?

– Ты меня еще и успокаиваешь, – отвечает она, и он притягивает ее к себе. А потом какая-то часть ее не может поверить в то, что она все ему скажет. – Ты делаешь меня…

– Какой? – улыбается он, словно знает, что сейчас услышит.

– Счастливой.

Он целует ее, и губы у него соленые.

– Ты собираешься исполнить ту песню?

– Какую, про малютку-белуху?

Он смеется:

– Нет, ту, с видео.

– «Астрономию»? – И одно это слово отзывается в ней беспокойством и тоской. – Сомневаюсь. От меня хотят, чтобы я сосредоточилась на новом альбоме. Это беспроигрышный вариант.

Бен поднимает брови:

– Ты не кажешься мне человеком, предпочитающим беспроигрышные варианты, – говорит он, и Грете хочется так же верить в это, как и он.

На палубе желающие стоят в очереди на следующую экскурсию. На берегу играют дети, они бросают в воду камешки и радостно визжат, когда те высоко подпрыгивают над водой, их смех уносит ветер.

Лодка с глухим стуком тыкается носом в деревянную пристань, и Грета с Беном сходят с верхней палубы, кивают членам команды, проходя через внутреннее помещение, и оказываются на залитом солнцем берегу. Когда они лавируют в толпе, на них вопросительно смотрит маленький мальчик.

– Вы видели их? – взволнованно спрашивает он.

– Видели, – отвечает Грета, – передай им от нас привет.

Он хмуро смотрит на нее:

– Киты не разговаривают.

– Нет, но зато машут хвостами, – с улыбкой говорит ему Грета.

При выходе с пристани расположено длинное красное строение, состоящее из сувенирных магазинов и ресторанчиков. Они входят в него, их глаза привыкают к тусклому свету под высоким деревянным потолком, и Бен снова пытается позвонить. У самой двери имеется маленький консервный музей, и Грета с интересом разглядывает большие железные приспособления, которые, видимо, использовали некогда для того, чтобы резать и чистить рыбу, прежде чем засунуть ее в консервные банки.

Грета оборачивается на Бена, готовая пошутить, сказать что-нибудь о тесноте и сардинах. Она еще не придумала толком, что именно, но видит, что Бен все еще стоит у двери и к его уху прижат телефон. На расстоянии трудно разобрать, какое у него выражение лица. Похожее на сарай строение наполнено шумом и разговорами, и между ними снуют люди, несущие пакеты с сувенирами или поедающие крабовые котлетки, упакованные в бумажные лодочки. И все же по тому, как он сутулится, она понимает: что-то не так.

Он опускает телефон и оглядывается. Его глаза отыскивают ее глаза, и она видит, что взгляд у него какой-то дикий. Он торопится к ней, стоящей у консервного оборудования.

Она не спрашивает, все ли в порядке, потому что знает, что нет.

– Ханна сломала руку, – говорит он надтреснутым голосом, – и у нее плохой перелом.

Грета сглатывает:

– Как это произошло?

– Она упала на детской площадке. Они сейчас в больнице. – Он невидящим взглядом окидывает странные приспособления для разделки рыбы. – Я не знаю, что делать. Она, должно быть, очень напугана. – Он моргает остекленелыми глазами. – Не могу поверить, что меня с ними нет. Не могу поверить, что я не дома.

Грета не знает, что сказать ему. Все, что приходит ей в голову, кажется удручающе неуместным: «Мне жаль», «Это ужасно» и «Надеюсь, все обойдется».

Тем не менее она произносит:

– Мне так жаль.

Но Бен не слышит, он смотрит в телефон и трет шею свободной рукой. Она не замечала у него прежде этого жеста, наверное, он делает так, когда огорчен, или сильно волнуется, или то и другое. Глядя на него, Грета внезапно понимает, что они так мало знают друг друга. В конце дня они оказываются просто двумя незнакомцами, которые провели друг с другом меньше недели в месте, настолько далеком от их подлинной жизни, насколько только это можно себе представить.

Ее сердце по непонятной ей причине глухо стучит о грудную клетку.

– Я должен ехать, – говорит Бен, вскидывая голову.

Грета кивает:

– Правильно. Конечно. Я вернусь вместе с тобой.

Какую-то долю секунды он кажется ошарашенным ее ответом. Но затем отрицательно качает головой:

– Нет. Я имел в виду… мне нужно домой. Я должен быть с дочерью.

Она смотрит на него и чувствует, что неправильно поняла что-то важное, словно случайно выбрала на какой-то невидимой шкале сочувствие, в то время как сложившаяся ситуация требовала от нее чего-то большего.

– С ней же все будет хорошо, верно? – спрашивает она, и на лице Бена мелькает тень нетерпения.

– Не знаю, – коротко отвечает он, – потому и должен ехать.

– Да, но сломанная рука – это не… – старается подобрать она подходящее слово, – не так чтобы очень уж серьезно. Согласен?

– Они слышали, как треснула кость. А это уже серьезно. Может потребоваться операция. Наркоз – это действительно серьезно.

Грета оглядывается вокруг, все еще пытаясь перестроиться.

– Да как ты… мы же посреди нигде, и…

– Еще не знаю. Я должен что-то придумать.

– Мы окажемся в Ванкувере меньше чем через сорок восемь часов, – увещевает его Грета. – К тому времени, как ты найдешь другой способ вернуться…

– Я не могу вот так просто сидеть с тобой посреди Аляски и пить пиво, когда моя дочь в больнице.

Она отшатывается от него:

– Я говорила не об этом. Я хотела…

– Ты не способна хоть что-то понять, – говорит он, направляясь к двери.

Небо снаружи по-прежнему холодное и чисто-голубое. Грета идет за ним до деревянного настила, который приводит к их теплоходу, причаленному по другую сторону небольшого полуострова и прячущемуся за хвойными деревьями.

– Подожди секунду, – просит она и почти бежит, чтобы не отстать от него, он же устремляется прямо в центр фотографирующейся семьи, и каждый его шаг оглушительно гремит по деревянным доскам.

– Я не могу ждать ни секунды, – поворачивается он к ней, – ты не понимаешь этого, потому что у тебя нет…

Он обрывает сам себя, но оба они знают, что он собирался сказать: «У тебя нет детей».

Это всего лишь одно из обстоятельств ее жизни. И даже не такое уж неприятное для нее. По крайней мере, она большей частью не сожалеет об этом. И все же то, как он произносит эти слова, ранит ее, и ей приходится приложить усилия, чтобы скрыть досаду.

– Прости, – говорит Бен, – но в таких случаях ты оставляешь все ради того, чтобы быть с ними.

Грета в потрясении смотрит на него. И у него уходит несколько секунд на то, чтобы осознать, что он сказал. И когда до него доходит это, его лицо словно теряет свои очертания.

– Я не имел в виду… – начинает он, но не знает, как закончить фразу. – Я не о том, что случилось с… – Он снова замолкает и качает головой, на этот раз смущенно. – Прости, – наконец произносит он, – но мне действительно нужно ехать.

– Все хорошо, – отзывается Грета. А что еще она может сказать в данной ситуации?

– Мне не хотелось бы… – сбивается он и пробует еще раз: – Мне очень не хочется, чтобы все закончилось именно так.

Слово «закончилось» с глухим стуком падает на доски между ними, она смотрит на Бена, и ей кажется, он пытается решить, стоит ему брать его обратно или нет.

– Я правда надеюсь, что с твоей дочерью все будет хорошо, – пытается успокоить его Грета, и, к ее удивлению, он берет ее за руку. Он делает это словно автоматически, и она думает, как странно, что они этим утром проснулись вместе и как пусто ей будет без него завтра.

– Спасибо, – отвечает он, а затем – вот так просто – разворачивается и идет к теплоходу.

Позже, сидя на холодном песке, Грета шарит в своем телефоне: есть прямой авиарейс из близлежащего городка Хуна в Джуно, а оттуда ночной рейс в Нью-Йорк. И весь остаток дня, пока солнце плывет по небу, а вокруг нее, подобно приливу и отливу, ходят туда-сюда туристы, она пытается представить, где он может быть в настоящий момент, видит его едущим в такси, затем ждущим в аэропорту, затем летящим над пустынным пейзажем, делающим все возможное, чтобы оказаться дома.

Пятница

Глава 30

Последний день в море выдался холодным и серым. Ветра нет, и вокруг стоит какая-то зловещая тишина. Низко нависающий туман касается воды, и кажется, что теплоход плывет прямо в облако. Глядя в испещренное дождевыми каплями окно, сидящая в шезлонге кафе «Воронье гнездо» Грета думает о кораблях-призраках, о пиратских суднах, о всех тех лодках, что некогда бороздили эти воды. Она гадает, был ли на одном из них Джек Лондон или же он добирался до этих мест каким-то другим путем. Она жалеет, что не спросила об этом Бена.

Завтра, еще до рассвета, они окажутся в Ванкувере. Но сегодня у них есть только вода, горы и небо. И все это серое. Она не знает, как долго сидит здесь, когда папа подходит к ней с бокалом в руке и садится на стул рядом. На нем флисовый жилет с логотипом круизного теплохода, щеки у него слегка раскрасневшиеся.

– Дай угадаю, – говорит он. – Ты пришла сюда ради макарены?

– Что? – вяло спрашивает Грета, и он кивает через плечо на группу пассажиров, начинающих собираться на урок танцев на маленьком танцполе перед баром.

– У тебя есть шанс научиться всем движениям.

Она смотрит на него:

– Пожалуйста, скажи, что ты пришел сюда не за этим.

– Нет, я искал тебя.

– Зачем?

– А разве мне на это требуется какая-то причина? Это наш последний день. И я подумал, нам следует провести вместе какое-то время.

Грета бросает на него скептический взгляд.

– Прекрасно, – говорит он. – Вообще-то, это идея Эшера.

И это почти способно рассмешить ее. Почти, но не совсем.

– Я, наверное, сейчас не самая лучшая компания.

Он оценивающе смотрит на нее, обращая внимание на легинсы и толстовку, на отсутствие макияжа и на небрежный пучок на затылке, на то, что она сидит, прижав колени к груди.

– Тяжелая ночь?

– Что-то вроде этого. – Она снова обращает взгляд на окно.

– Вам понравилось смотреть на китов?

У нее сжимается сердце, потому что она ясно вспоминает вчерашний день: шум ветра и вкус соли, огромные киты, разбивавшие поверхность воды, всплески, с которыми они снова падали в нее. И, конечно же, Бена: обнимавшие ее руки, колючую бороду у ее щеки, радостный смех при виде того, как огромный хвост исчез в воде.

– Это было потрясающе, – искренне говорит она.

– Так вы видели их?

– Да, нескольких. А вы что делали?

– Наблюдали за медведями. Встретили всего одного, но дело того стоило. Он был огромным.

– Почти таким же большим, как Дэвис, – слышит она голос за спиной и чувствует чьи-то руки на своих плечах. Мэри наклоняется к ней и легко целует в макушку. – Привет, солнышко.

И Грете почему-то хочется заплакать.

– Привет.

– А где твой друг? – интересуется Мэри, обходя стулья, чтобы видеть их лица, ее силуэт четко вырисовывается на фоне окна.

– Хороший вопрос, – говорит Конрад. – Разве ты не должна быть сейчас на его лекции?

Грета совсем забыла, что у Бена на сегодня была назначена еще одна встреча с читателями. Она гадает, заменил ли директор круиза его кем-то еще или же зал в настоящее время пустует. Она вспоминает, как он стоял на сцене в твидовом пиджаке, и ее словно бьет электрическим током. Она непроизвольно смотрит на телефон. Всю ночь ей хотелось написать Бену, но она не сделала этого. Ну что она могла сказать ему?

И все же она была разочарована, когда, проснувшись утром, обнаружила, что от него тоже нет никаких сведений. Не было даже сообщения о том, как у него обстоят дела. Она задумалась, а не спросить ли его, как чувствует себя Ханна, но не знала, как, согласно этикету, нужно вести себя в подобных случаях. Не будет ли это навязчивостью с ее стороны? Или, напротив, не покажется ли грубым, если она не справится о здоровье девочки? Она даже хотела позвонить в больницу в надежде получить ответ на свой вопрос, не связавшись с Беном, но потом решила, что это можно расценить как поступок сталкера. Да и непонятно, смогут ли ей ответить. И она так ничего и не предприняла. Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как он уехал, и от него по-прежнему ни слова.

Она переворачивает лежащий у нее на колене телефон.

– Ему пришлось уехать, – говорит она, – форсмажор в семье.

– Что значит «уехать»? – не понимает Конрад. – Мы же в море.

– Он вчера уехал из порта.

– Но как…

– Не знаю, но, уверена, он что-нибудь придумал.

– Ну это очень плохо, – произносит Мэри. Что-то в лице Греты предупреждает ее, что не следует ничего больше спрашивать, и она спешит сменить тему: – Эй, держу пари, это взбодрит тебя. Мы с Дэвисом собираемся сегодня вечером принять участие в концерте – исполнить попурри.

Грета приподнимает брови:

– Попурри из чего?

– Понятия не имею, – смеется Мэри. – Он сейчас в фортепьянном баре, пытается составить список. – Ты же придешь, правда?

– Ни за что не пропущу такое событие.

– И послушай, не вели казнить, но я обещала Элеанор еще раз спросить тебя, а не хочешь ли ты…

– Нет, – безучастно отвечает Грета, понимая, что кажется им капризным подростком. Но ей уже надоело твердить одно и то же. – Пожалуйста, скажите ей как можно вежливее, что я по-прежнему не желаю принимать участие в концерте, устраиваемом на занюханном круизном теплоходе. – И, немного помолчав, добавляет: – Ничего личного.

– Я так и поняла, – кивает Мэри. – Но ты должна знать, она так настаивает на этом потому, что твоя мама пообещала, что этим летом мы все побываем на одном из твоих концертов.

Грета оказывается застигнутой врасплох:

– Она обещала это?

– Она все время рассказывала нам, что они совершенно потрясающие и что на них она чувствует себя так, будто ей снова двадцать один год. – Мэри печально улыбается. – Мы собирались устроить девичник с посещением твоего концерта. И теперь, когда ее нет…

Она не заканчивает начатой фразы. Да ей и не надо этого делать.

– Наверное, – продолжает она, вытирая глаза рукавом рубашки, – Элеанор думает, что на настоящий концерт мы уже не попадем.

Грета берет руку Мэри и сжимает ее.

– Это не так. Обещаю. Скажите мне, когда вы захотите прийти, и я все устрою.

– Да мы с радостью. – Мэри смотрит на Грету с любовью. – Твоя мама очень гордилась тобой, ты знаешь об этом?

Грета кивает, но думает сейчас о шоу талантов в шестом классе, когда она так перетрусила, что матери пришлось пройти к ней за сцену.

– А, – сказала она, увидев Грету, пристроившуюся на перевернутом мусорном контейнере и в отчаянии сжимавшую гитару, – теперь я понимаю, в чем твоя проблема.

– В чем? – подняла голову Грета.

– Ты не играешь. – Она наклонилась к Грете и посмотрела ей прямо в глаза. – Тебе просто надо начать играть. И когда ты сделаешь это, все будет хорошо. Обещаю.

– Откуда ты знаешь?

– Оттуда. – Она поцеловала Грету в лоб. – Такая у тебя суперсила.

И она была права.

Но теперь, в первый раз за долгое время, Грета боится снова начать играть. И некому сказать ей, что все будет хорошо.

Когда Мэри уходит, Грета с Конрадом сидят и слушают, как инструктор учит танцевать макарену: «Ладони вверх, сначала одну, потом другую!» – и танцующие хохочут, топая ногами по деревянному полу. Туман за окном начинает рассеиваться, и в полуденном свете все приобретает сепийные оттенки.

Потрепанный экземпляр «Зова предков» лежит на столике между ними, и Конрад с интересом поглядывает на него. Потом берет в руки, открывает и видит титульный лист, на котором крупным детским почерком выведено имя Бена. Его брови приподнимаются, ему становится очевидна ценность этой книги.

– Он оставил это тебе?

– Он дал мне ее на время.

– И это значит, ты снова увидишься с ним?

Грета искоса смотрит на него:

– Не знаю, папа.

– Ну, если хочешь знать мое мнение, хотя вряд ли оно для тебя очень важно, мне он показался неплохим парнем. – Он замолкает, и Грета почти видит, как он проглатывает слова «в отличие от прочих». К его чести, он не произносит их. А вместо этого осторожно похлопывает по книге и кладет ее обратно на стол. – И вкус у него хороший.

– Да, он такой, – говорит Грета, – но у него жена и дети.

У Конрада отвисает челюсть:

– Правда?

– Они расстались. Но груза прошлого это не отменяет.

– Он есть у всех. Даже у тебя. И хотя он другого размера и формы, это не означает, что он не тяжел.

Грета прищуривает глаза:

– И когда только ты успел стать философом?

– Думаю, в этом виновата вода. – Он поворачивается к окну. – Это она так действует на меня.

– Дело тут не только в… грузе прошлого, – говорит Грета, немного помолчав. – У нас с ним такая разная жизнь. Он беспокоится о дочери, которой, возможно, придется делать операцию. Я беспокоюсь, потому что…

– …Тебе придется играть на гитаре в эти выходные.

Грета напрягается, выискивая в его словах привычное пренебрежение. Но, похоже, его там нет. И она кивает.

Конрад какое-то мгновение думает над сказанным им и добавляет:

– Но это делает тебя счастливой.

– Сделает, если все пройдет хорошо, – осторожно произносит она, все еще не понимая, к чему он клонит. И смотрит на него несколько озадаченно: – Ты сейчас навеселе или что?

Он смеется и трясет бокалом с кубиками льда.

– Сейчас далеко за полдень, и сегодня последний день круиза, в который я должен был отправиться с моей покойной женой, чтобы отпраздновать наш юбилей. Так что, конечно, я напился. Но мне все же будет дозволено поболтать с моей дочерью, разве не так?

– Мне кажется, – ровно говорит она, – это просто… странно.

– Эшер сказал мне, что ты переживаешь тяжелые времена, – признается он. – Вот почему он решил, что это путешествие – хорошая идея.

Грета хмурится:

– Для кого?

– Для тебя, – отвечает он так, будто это само собой очевидно. – Он подумал, что это поможет.

– Верно. Поможет тебе.

Конрад выглядит озадаченным.

– Нет, поможет тебе. Мне-то с чего помогать?

– Да с того, что ты должен был поехать сюда с мамой. – Грете кажется, она оказалась в некоей альтернативной реальности. – И тебе было бы очень грустно, если бы ты поехал один.

– Я не был бы один. – Он выговаривает слова медленно, словно объясняет что-то очень важное маленькому ребенку. – Со мной были бы Фостеры и Блумы.

Грета вскидывает руки:

– Я так и сказала!

– Кому?

– Я так и сказала Эшеру, когда он попросил меня поехать в этот круиз, чтобы составить тебе компанию.

– Он сказал тебе, чтобы ты поехала, потому что это поможет мне? – недоумевает Конрад, и Грета кивает, чувствуя облегчение, оттого что они наконец-то говорят на одном языке. – И он сказал мне, что это поможет тебе?

– Да.

Конрад какое-то время переваривает услышанное.

– Вау.

– Ага. Он устроил нам «Ловушку для родителей». На лодке.

– Это корабль.

– О боже ты мой, какая разница? – Грета со стоном откидывает голову. – Почему все так настаивают на этом? Ты боишься, что я оскорблю чувства корабля? – Она ищет свой телефон. – А сколько сейчас времени, кстати говоря?

Конрад смотрит на часы:

– Двенадцать тридцать.

– Прекрасно. – Она оглядывается, ища глазами официанта. – Мне теперь тоже можно выпить.

Когда она вновь поворачивается к нему, он смеется.

– Что такое?

– Ничего, – с улыбкой отвечает он. – Просто… я не против того, что он сыграл с нами такую шутку.

Позже Грета выскажет Эшеру все, что о нем думает. Обзовет его кукловодом. Скажет, что он у нее в долгу. Но в этот самый момент, к ее большому удивлению, она не может не признать, что тоже не против этого.

Глава 31

Перед концертом они идут выпить в бар «Левый борт», и Грета замечает на одном из столиков оставленную кем-то колоду карт.

– Давай посмотрим, на что ты способен, Гудини, – говорит она, подталкивая ее к Конраду, когда они садятся. Он, красивый и расслабленный в рубашке с галстуком, вытряхивает карты из коробочки.

– Давно я не проделывал это. – Он начинает тасовать карты, но потом с деловым видом распускает их веером и кивает: – Выбери одну.

Она делает это.

– И что теперь?

– А теперь верни ее обратно. Но не говори мне, что это за карта.

Он с загадочной полуулыбкой, словно наслаждаясь собой, снова тасует колоду. Но потом сбивается, и карты разлетаются. Грета встает со стула и поднимает их, а Конрад, продолжая сидеть, обозревает учиненный им беспорядок.

– Думаю, я слишком стар для этого.

– Вовсе нет, – возражает она, поднимая голову.

Он изучает свои руки:

– Я чувствую себя древним стариком.

Грета прекращает возиться с картами.

– Это необязательно конец. И даже может стать и началом чего-то нового.

Он качает головой с очень серьезным выражением лица:

– Я не хочу начинать что-то новое.

– Боюсь, у тебя нет выбора, – мягко говорит она, возвращаясь к картам. Когда она снова поднимает глаза, то видит, что отец сидит с отсутствующим выражением лица. Он кладет на столик даму червей и какое-то время смотрит на нее.

– Мы собрали пазл наполовину, – начинает он, и Грета садится на полу на пятки, слушая его. – Мы занимались этим за обеденным столом. Трудная головоломка – тысяча кусочков. А теперь… Теперь я не могу продолжить без нее, но в то же время не могу убрать так и не собранный пазл.

Грета снова садится на стул.

– Папа, – говорит она, и ее голос надламывается на этом слове, ей кажется, что надламывается и нечто большее. Она думает о льде, отщепляющемся от ледника, и внутри у нее тоже что-то становится меньше. – Я должна была приехать домой.

– Что?

– Когда ты позвонил.

Его взгляд снова фокусируется.

– Ты не могла ничего предвидеть. Никто не мог.

– Мне так хотелось бы быть там. – Она ставит локти на колени и опускает лоб на ладони. – Я все отдала бы, чтобы вернуться в то время и поступить иначе. Все бы отдала, чтобы повернуть время вспять и сесть на первый же самолет и оказаться бы дома в нужный момент.

Она плачет, и Конрад, не привыкший к этому и потому такой беспомощный, привстает, словно желает успокоить ее. Но потом снова садится и опускает глаза. К ним подходит официант с мисочкой орехов, ставит ее в центр усыпанного картами стола и поспешно удаляется.

– Я осталась там, – тихо произносит Грета, – чтобы играть на своей гребаной гитаре, словно это имело какое-то значение.

Конрад пожимает плечами:

– Это то, чем ты занимаешься.

– Что? – спрашивает она, обхватывая себя руками, и ждет, что он скажет, что она занимается тем, что выбирает между карьерой и семьей. Что предпочитает музыку всему остальному.

Но вместо этого он говорит:

– Ты играешь на гребаной гитаре. – И это звучит так неожиданно и так нехарактерно для него, что они оба невольно смеются. – Сколько человек способны делать это по-настоящему?

– Спасибо, – отвечает она, и это звучит и чрезмерно, и недостаточно. Она вытирает глаза и сильно выдыхает, затем поправляет перепутанную колоду карт и подталкивает ее к папе:

– Давай. Попытайся еще раз.

Позже они встречают Элеанор и Тодда у входа в зал. На нем смокинг, на ней – блестящее бальное платье, а волосы уложены в подобие диадемы. Такой наряд должен заставить тебя закатить глаза, но ты не делаешь этого, потому что на Элеанор он смотрится просто прекрасно.

– Послушайте, – голос Элеанор доносится до них из облака духов, – я переговорила с Бобби.

Грета хмурится:

– И кто такой Бобби?

Элеанор смеется, но потом понимает, что Грета не шутит.

– Это директор круиза, – объясняет она, не в силах представить, что к последнему вечеру на теплоходе можно не быть на дружеской ноге с такой важной персоной. – Он пообещал оставить для тебя время. На всякий случай.

По ее лицу ясно, что она приготовилась услышать еще одно нет и потому очень удивляется, когда Грета заключает ее в объятия.

– Это значит да? – сконфуженно спрашивает Элеанор.

– Это по-прежнему нет, – отвечает Грета, – но спасибо, что попросила.

В зале они садятся поближе к сцене и слушают разъяснения Бобби о том, как будет проходить концерт. Все вокруг нее, за исключением Конрада, нервничают: Дэвис играет на невидимом пианино, Мэри напевает что-то себе под нос, а Элеанор с Тоддом притоптывают ногами.

– Это ужасная идея, – шепчет Мэри Грете, когда первый выступающий – восьмилетний мальчик, нервно сжимающий мячики для жонглирования, – выходит на сцену.

Бедный ребенок умудряется уронить мячики двенадцать раз за три минуты, и два его промаха можно отнести на счет качки, в остальных же случаях он не справляется с ними из-за растерянности и неопытности. Но публика тем не менее с энтузиазмом аплодирует ему, и Грета чувствует, что сидящая рядом с ней Мэри расслабляется.

После этого выступает семья чечеточников, мужчина за шестьдесят, который поет под фонограмму We Didn’t Start the Fire, и фокусник Конрад, слегка хмурясь, не сводит с него оценивающего взгляда.

– Любитель, – фыркает он, но все же отдает должное его искусству.

За ними следует пара исполнителей христианских песнопений с укулеле, за ними – та самая старая леди, на которую Грета все время натыкается. Она читает собственное стихотворение о феминизме и сопротивлении, такое выразительное и полное матерных слов, что даже Грета под конец ее выступления краснеет. Грета бешено аплодирует ей и может поклясться, что, покидая сцену, женщина подмигивает ей.

– У нас на корабле столько талантов, – произносит Бобби почти после каждого номера.

Когда подходит их очередь, Мэри и Дэвис выбираются из своего ряда, выходят на сцену и исполняют попурри песен шестидесятых – от Марвина Гэя до Beach Boys. Им дружно и громко аплодируют. Грета уже давно не слышала, как Дэвис играет на пианино, а голос у Мэри по-прежнему чистый и сильный. И, находясь на сцене, они неотрывно смотрят друг на друга.

После этого комедиант слишком долго исполняет юмореску, посвященную рыбалке, и пожилой мужчина читает отрывок из «Улисса». Затем приходит черед Элеанор и Тодда. И они скользят по сцене под бурные аплодисменты так грациозно, что кажется, парят в воздухе, и Грета понимает вдруг, что действительно наслаждается этим глупым концертом на этом глупом круизном теплоходе.

Позже она так увлеченно перешептывается с Мэри о восьмидесятитрехлетних близнецах, сыгравших сцену из «Много шума из ничего», что почти не обращает внимания на то, как Бобби объявляет следующий номер. Но тут она видит, что на сцену поднимается по ступенькам Прити с акустической гитарой наперевес, и буквально замирает.

У нее нет причин переживать за девочку. Прити, похоже, совсем не нервничает. Она проходит прямо к центру площадки, встает перед микрофоном и настраивает гитару. Ее возбуждение кажется почти осязаемым, и когда она поднимает глаза, уверенная в себе и полная энтузиазма, оно охватывает и публику.

Она берет медиатор, зажатый у нее в зубах, и наклоняется к микрофону.

– Я исполню песню одного из моих кумиров, – говорит она, шаря взглядом по залу, – она называется «Песня птицы».

Грета не знает, рассчитывала ли девочка на то, что эти слова будут встречены аплодисментами, но в зале стоит тишина, и только в горле Греты булькает смех – это ее песня, и никто здесь не знает об этом. Откуда им знать. Даже ее знакомые не имеют об этом ни малейшего понятия. Конрад чешет ухо. Мэри ищет в сумочке мятную конфету. Тодд зевает, потом еще раз.

Прити берет начальные аккорды, и Грета не понимает, польщена она или же обеспокоена. Наверное, и то и другое. Песня старая, это четвертый трек ее дебютного альбома, самая первая ее запись, и она исполняет ее очень редко. Это скорее эскиз песни, а не собственно песня, она страшно гордилась ею в свое время, но теперь понимает, что она слишком вычурна, что в ней слишком много сложных риффов и коварных секвенций. Это не шлягер, но песню чертовски интересно исполнять, и потому она испытывает гордость за Прити – брови той сведены в линию, а язык высунут, – когда она приступает к первой прогрессии, и Грета осознает, что ей тоже интересно и весело играть эту мелодию.

– Она очень неплохо играет, – шепчет Мэри, и Грета способна лишь кивнуть в ответ, будучи не в силах отвести взгляда от девочки. До чего же это неожиданно – видеть, как кто-то еще испытывает подлинное удовольствие от чего-то такого, что ты сотворила из воздуха, и сердце Греты застревает у нее в горле, когда она смотрит, как Прити проделывает путь по очень тонкому, туго натянутому канату песни, как ее пальцы быстро перебирают струны, а голова склоняется над инструментом. И так продолжается до второго куплета. Сначала звучит не та нота. Прити останавливается. Исправляется. Берет еще несколько аккордов, снова останавливается. Так странно смотреть на все это в реальном времени, прекрасно понимать, каково приходится сейчас девочке, ощущать внезапную дыру там, где только что были сосредоточены ее нервы. За первой ошибкой следует еще одна, а затем – мгновенно – ее, как туманом, окутывает сомнением, и сквозь него трудно разглядеть хоть что-нибудь. Ты начинаешь переосмысливать каждую деталь происходящего – от элементов песни вплоть до энергии, излучаемой залом, которая затихает вокруг тебя, как ветер после шторма. И твои пальцы, только что летавшие по гитаре, цепенеют.

Прити поднимает глаза. Это продолжается всего секунду, и она ни на чем и ни на ком не останавливает взгляда, но Грета точно знает, что она ищет – она ждет помощи, она ждет ее.

– Бедняжка, – говорит женщина, сидящая за ней, и кто-то еще бормочет в знак согласия. Зрители начинают ерзать на стульях. Нет ничего более неприятного, чем видеть, как кто-то на твоих глазах терпит поражение. И Грета понимает это лучше, чем кто-либо еще.

Вставая, она не знает, что собирается сделать. Просто знает: сделать что-то необходимо. Прити неподвижно стоит на сцене, и в зале повисает тишина, неловкая и нескончаемая.

Грета выходит в проход между рядами, не обращая внимания на озадаченные взгляды Конрада, Мэри и других, а также на приглушенное ворчание женщины, которой она отдавила палец. Спеша к сцене, она притормаживает лишь затем, чтобы взять укулеле с колен мужчины из христианского дуэта.

– Эй, – ошарашенно окликает он Грету, но это не останавливает ее. Она шагает по ступенькам на сцену и подходит к Прити, глаза которой широко распахнуты, а поза совершенно застывшая. Шаги Греты звучат слишком громко. Но ее сердце стучит еще громче.

– Ты в порядке? – спрашивает она, кладя руку на микрофон, и Прити удается кивнуть в ответ.

– О’кей, – уверенно произносит Грета, хотя очень уж уверенной себя не чувствует. Она смотрит на зрителей, на море людей, и у каждого из них лежит на коленях телефон, сотни крошечных камер готовы запечатлеть этот момент. Она с трудом сглатывает.

«Просто играй на этой гребаной гитаре», – думает она.

Укулеле у нее в руках кажется игрушкой, а не музыкальным инструментом, и у нее меньше струн, чем у обычной гитары, но пальцы Греты все же оказываются там, где нужно. Она смотрит на готовую расплакаться Прити.

– Давай сделаем это, – говорит она и начинает играть. На укулеле песня звучит неправильно, слишком пронзительно и звеняще, и у этой маленькой гитары недостаточно струн, чтобы можно было сыграть необходимые ноты, но это не имеет никакого значения, потому что Прити присоединяется к ней, начиная с того самого места, на котором застряла, и играет немного нетвердо, немного неестественно, она не заслуживает аплодисментов, которыми тут же разражается зал, но все же этого достаточно, чтобы доиграть песню до конца, что иногда оказывается главным. Когда они заканчивают, публика встает, и Грета переводит дыхание. Рядом с ней смеется Прити, ее лицо расслабляется от облегчения.

– Ни фига себе, – подводит она итог их совместному выступлению.

Грета берет ее за руку, и они вместе кланяются, а потом она делает шаг назад и показывает жестом на Прити, и аплодисменты и приветственные крики усиливаются, кто-то кричит «Бис!», и ей почему-то хочется плакать. Но она не плачет, а, удивляясь сама себе, спрашивает: «Еще?» – и Прити наклоняет голову и снова кладет ладони на гитару – осторожно-преосторожно – и играет начало «Сделано так сделано», Грета смеется и подхватывает мелодию, и публика безостановочно аплодирует стоя, и – что невозможно и неожиданно – все происходящее оказывается чистейшей воды радостью.

Потом Прити обнимает ее со словами:

– Я обязана вам шумным успехом. – И в точности то же самое Грета думает о ней.

– Я тоже через такое проходила, – говорит она, – теперь у тебя будет получаться лучше, раз ты испытала это.

– Вы так считаете?

Грета кивает:

– Но тебе придется нелегко.

– Верно, – улыбается Прити, – и это будет весело.

Она еще раз обнимает девочку, возвращает укулеле владельцу – тот слишком потрясен, чтобы злиться на нее, и пробирается на свое место, где ее снова приветствуют овацией стоя Мэри и Элеанор, Тодд и Дэвис и даже папа. Особенно папа, он улыбается и качает головой, когда она со слегка застенчивой улыбкой садится рядом с ним, чтобы посмотреть несколько последних номеров.

После концерта все они направляются в фортепьянный бар, чтобы отпраздновать успех. Мэри и Элеанор смеются, попивая коктейли, Тодд клюет носом в углу, а Дэвис, приподняв брови, смотрит через плечо на пианиста.

– Он не сравнится с тобой, – говорит Грета, и он громко смеется и идет к бару за первой порцией напитков. Первой из многих.

В какой-то момент она достает телефон и пишет сообщение Хоуи: «Разделайся со слухами, о’кей?» И он немедленно отвечает: «ОК».

И впервые за какое-то время она думает, что все действительно будет о’кей.

Она отрывает взгляд от телефона и видит, что рядом с ней стоит папа.

– То, что ты там вытворяла, это прямо-таки удивительно.

– Я всего лишь попыталась помочь девочке продолжить выступление. Она симпатичный ребенок.

– Я не об этом, – отзывается он, и от того, что он произносит это очень искренне, – у Греты перехватывает дыхание. – Это было прекрасно, то, что ты играла.

– Мне жаль, что песня о тебе такой не оказалась. – Она не собиралась этого говорить, вовсе не собиралась. Но сказанного не воротишь. Конрад моргает и кажется столь же удивленным, как и она сама. Грета откашливается и начинает сначала: – Я не могу извиниться за то, что написала ее. Именно так я тогда чувствовала. Но мне жаль, что я обидела тебя и что у меня ушло столько времени на то, чтобы сказать это.

Он смотрит на нее очень, кажется ей, долго, и она уверена, что он готов уйти. Но он говорит:

– Ты просто была честной. Ты была…

– Какой? – спрашивает она, когда он замолкает.

– Послушай, мы с тобой знаем, что я стремлюсь к безопасной жизни. Но твоя мама была другой. Когда она в тот вечер пришла ко мне в бар, никто из ее родственников и знакомых не счел это хорошей идеей. Все сложилось бы куда легче для нее, останься она с тем парнем. Но, оказалось, он не был ее мечтой. – Он улыбается: – А я был.

Грета кивает:

– А она – твоей.

– Верно, но мне-то проще. Остаться с ней? Да что могло быть легче этого? А она рискнула. Ей пришлось осуществить прорыв, пойти на значительные изменения в своей жизни, но она не побоялась этого. – Он на мгновение закрывает глаза. – Я пытаюсь сказать, что иногда забываю, какой смелой она оказывалась, какой бесстрашной. – Когда он снова открывает глаза, его взгляд устремлен прямо на Грету: – Совсем как ты.

Она смотрит на него, потеряв дар речи.

– Спасибо, папа, – наконец произносит она и несколько раз моргает, хотя и не чувствует сейчас себя очень уж бесстрашной.

Все обстоит как раз наоборот. Она боится еще раз исполнить «Астрономию», потому что это означает не только новое обретение надежды, какую она испытывала, когда писала эту песню, но и новое переживание того горя, что является теперь неотъемлемой ее частью. Закончить ее – значит сказать «до свидания». А она не готова к этому и потому прячет голову в песок. Но пришло время ей самой пойти на риск.

– Знаешь, как ты можешь отблагодарить меня? – спрашивает папа. – Ты могла бы написать для меня новую песню и назвать ее, скажем, «Океанография».

Грета смеется, не понимая, как ей следует отнестись к его словам:

– Почему?

– Потому что мамина песня называется «Астрономия», – объясняет он, довольный собой, – а океанография – это нечто противоположное, наиболее далекое от звезд, но по-своему интересное.

Она не знает, является ли это его пожелание экспромтом или же он некоторое время обдумывал его. Но не уверена, что это имеет какое-то значение.

– За противоположности, – произносит она, чокаясь с ним, и хотя он откидывает голову назад, чтобы сделать глоток, она видит, что он тоже улыбается.

Позже, когда она в последний раз возвращается в свою каюту-коробку, Грета понимает, что несколько часов подряд не думала о Бене. И, возможно, это хорошо. У них была неделя, а теперь она закончилась. Иногда это все, что ты получаешь. И вероятно, этого достаточно.

Но, отперев дверь, она первым делом видит книгу, лежащую на кровати. Она садится и берет ее, вертит в руках. Ее разум все еще затуманен коктейлями, ее тело все еще вибрирует после концерта. Но когда она открывает первую страницу, книга сразу же берет ее в плен, а закрыв ее несколько часов спустя, слышит, как служители начинают собирать багаж в холле, потому что корабль уже входит в порт Ванкувера.

Суббота

Глава 32

Грета стоит на обзорной палубе, пристроив локти на ограждение, и смотрит на приближающийся город, когда приходит сообщение от Бена: «Она в порядке. Операции не было».

Вот и все, что он написал. Но Грета чувствует облегчение, узнав о состоянии девочки.

«Я так рада», – отвечает она и ждет, а не появятся ли на экране точки. Но этого не происходит.

Воздух прохладный, и хотя сейчас только начало июня, в нем висят осенние запахи листьев, древесного дыма и сырости. Грета стоит так еще с минуту, впитывая в себя это, затем убирает телефон в карман, подхватывает футляр с гитарой и идет внутрь теплохода.

Все остальные сейчас в ресторане, подкрепляются перед высадкой на берег. Грета улетает раньше других и потому покинет судно с первой группой туристов. Она берет яблоко и подходит к своим, чтобы попрощаться с ними.

Конрад, завидев ее, встает:

– Сходишь?

Она кивает и вручает ему пакет из сувенирного магазинчика. Он неуверенно засовывает в него руку и достает пазл.

– Новое начало, – говорит она папе, изучающему коробку, в которой тысяча кусочков сине-белого ледника.

– Вау, – восклицает Дэвис, заглядывая ему через плечо, – да это же полный и совершенный кошмар.

– Так оно и есть, – соглашается Конрад, потом смотрит на Грету, и его глаза увлажняются. – Спасибо тебе.

Грета улыбается:

– Спасибо тебе за потрясающую неделю, – говорит она, и, к ее изумлению, он смеется. Она делает еще одну попытку: – За неожиданную неделю?

– Принято, – отвечает он, обнимая ее, хотя в действительности все было гораздо сложнее. Неделя оказалась странной. Печальной. Тяжелой. Эта неделя могла бы отправить их на дно. Но почему-то этого не произошло, почему-то они все еще здесь. Все еще барахтаются. Она прощается и с остальными: стукается ладонями с Дэвисом и обещает Мэри навестить ее на Рождество. Смеется, когда Тодд предлагает ей принять участие в их следующем путешествии, и обещает сияющей Элеанор, что на концерте в Цинциннати ее будут дожидаться два пропуска за сцену. Все желают ей удачи завтра, Мэри напоследок опять обнимает ее и шепчет:

– Твоя мама так гордилась бы тобой.

И Грете приходится сморгнуть выступившие на глазах слезы, хотя на этой неделе Мэри говорила это не меньше дюжины раз.

Выкрикивают номер ее группы, Грета вешает гитару на плечо, еще раз прощается со всеми и идет по лабиринту теплохода. Повсюду громоздится багаж, суетятся взволнованные люди. И странно думать, что сегодня днем все это начнется по новой, что на борт взойдут совершенно другие пассажиры. У трапа она отдает ключ от каюты, сходит с теплохода и оглядывается на захватывающую дух громаду, которая была ее домом в прошедшие семь дней.

Потом она стоит в очереди на таможенный досмотр, потом еще в одной, чтобы получить свой чемодан, а потом садится на автобус до аэропорта. Тут она получает сообщение от Эшера. Это расплывчатая фотография Греты и Конрада в фортепьянном баре, сделанная вчера вечером, должно быть, ее прислала ему Мэри. Под ней написано: «У меня столько вопросов к тебе. И первый из них: я все еще его любимчик?» Она смеется и печатает: «Не волнуйся. Уверена, твое место остается незанятым». – «Фу, – отвечает он, – а я уже начал задумываться, а не завести ли еще ребенка».

Автобус трогается с места, Грета прижимается лбом к окну, смотрит на серое пятно Ванкувера и думает, до чего же это странно – начать день в море и закончить его в Нью-Йорке, перейти от спокойных вод и бесконечного неба к особнякам из песчаника и магазинам у дома. А завтра состоится музыкальный фестиваль.

В самолете она достает блокнот, чтобы проработать программу своего выступления, которую так и не удосужилась отослать Хоуи на утверждение. Вверху листа она пишет «Пролог» и долго смотрит на это слово. А затем перелистывает несколько страниц назад, где записана другая песня, которую она сочинила на другом самолете, летевшем в другой ночи. Она закрывает глаза, и перед ее мысленным взором возникает образ ледника, пепел, летящий по ветру, малюсенькие черные дырочки в абсолютно белом небе, как бы звезды наоборот. Ее сердце сжимается. И она позволяет себе сосредоточиться на этом. Но только на миг.

А потом она начинает писать. И заканчивает, когда можно, подняв шторку на иллюминаторе, рассмотреть верхушки небоскребов Манхэттена, скопление серебристых зданий, разграниченное двумя реками, один из самых любимых ее видов. Еще когда она очутилась здесь в первый раз, взволнованная и полная надежд, город показался ей домом. В подобное место можно влюбиться, еще не взглянув на него собственными глазами. Ее сердце словно становится больше при виде его, и, когда самолет разворачивается и летит к аэропорту, она делает несколько глубоких вдохов и выдохов.

К тому времени как Грета оказывается у себя, уже темно. Она бросает ключи на столик в прихожей и обозревает свою маленькую квартиру. Ее последняя попытка сохранить растение в горшке живым с треском провалилась, но в остальном все выглядит точно таким же, как и до отъезда. Не проходит и трех минут, как звонит Хоуи.

– История с помолвкой официально похоронена, машина приедет за тобой завтра в восемь утра, и лейбл хочет, чтобы ты подтвердила, что не будешь исполнять «Астрономию», – сообщает он, даже не поздоровавшись.

Грета смотрит на торчащий из сумки блокнот. И говорит:

– Спасибо, о’кей и хорошо.

Хоуи, немного помолчав, спрашивает:

– Хорошо?

– Хорошо.

– Это ответ на что?

– На твои слова о машине.

– О!

– Хоуи, да я пошутила. Скажи им, что со мной все о’кей.

– Уверена?

– Нет, – отвечает она и отключает телефон.

Воскресенье

Глава 33

Утром Грета просыпается рано, хотя перелет через часовые пояса работает против нее. Она идет прогуляться вдоль Ист-Ривер, вернувшись, выпивает две чашки кофе – одну за другой, не отходя от кофемашины, а затем долго принимает душ. К восьми часам она вся на нервах и полна адреналина, но в то же время чувствует себя готовой к предстоящему.

Когда машина едет по краю Манхэттена по магистрали ФДР, она думает о Бене и гадает, чем он занят этим воскресным утром. Представляет, как он сидит в своей квартире в северной части города, читает газету и пьет чай. Или же гуляет по Морнингсайд-парку. А может, он сейчас у себя дома в Нью-Джерси. Или все еще в больнице с Ханной, и у него красные от недосыпа глаза и неухоженная борода. Но она надеется, что это не так.

Даже после всего случившего какая-то ее часть пытается угадать, а придет ли он сегодня. Существует великое множество причин, почему она хочет, чтобы все прошло хорошо, – и они гораздо существеннее, чем желание поразить профессора-нерда, с которым познакомилась на круизном теплоходе. Но если не лгать себе, то придется признать, что это одна из них.

Когда она добирается до Рэнделлс-Айленда, там еще пусто. Трава уступила место слякоти, испещренной вчерашними следами ног, перед главной сценой пока царит тишина. Хоуи встречает машину у входа. Клео тоже здесь, ослепительная в чем-то неоново-желтом, она обнимает Грету, и ее косички покачиваются. Атсуко и Нейт ждут в гримерке, где все опять обнимаются, шутят на тему тундры и спрашивают о ней и Люке. Но, несмотря на эти отвлекающие факторы, Грета чувствует излучаемую всеми нервозность, когда они вместе идут на сцену для саунд-чека.

Она в обтягивающих черных джинсах и старой майке Metallica, и перед ней нет ничего, кроме пустого поля, но, как только она начинает играть, ее беспокойство постепенно рассеивается. Она всегда чувствует себя лучше с гитарой в руках, хотя на этот раз чуть быстрее, чем нужно, берет первые ноты «Пролога». Потом останавливается и поправляет наушники и педали.

– Это безусловный хит, – говорит Клео на обратной дороге в гримерку, и руководители студии – два белых парня в костюмах и кроссовках, чьи имена Грета никак не может запомнить, – улыбаются ее словам.

Пока Грету гримируют, Хоуи нервно вышагивает за ее креслом в накрахмаленной рубашке с воротничком на пуговицах, кажущейся неуместной среди неоновых топов и маек с портретами музыкантов. Но она знает: ему нравится такой образ. Хоуи очень хорош в своем деле и умеет прекрасно обращаться с излишне самоуверенными рок-звездами с раздутыми эго, хотя не слишком искушен в собирании по кусочкам чего-то разваливающегося на части. Но все же он работает с Гретой, его вера в нее непоколебима, даже в тех случаях, когда было бы понятным, а может, даже разумным усомниться в ней.

Гримерша отходит, чтобы взять другую подводку для глаз, и Хоуи низко наклоняется к Грете, так что их лица почти соприкасаются.

– Не смотри, – говорит он, – но я выяснил, кто пустил слух о тебе и Люке.

Грета видит в зеркале двух руководителей студии, ошивающихся у столика с едой. Один из них улыбается и берет пончик, и тут его взгляд скрещивается с ее взглядом.

– Я же сказал, чтобы ты не смотрела, – сердится Хоуи, но Грета не обращает на это внимания. До нее доходит смысл случившегося: им была нужна дополнительная реклама, история, которая отвлекла бы публику от ее возможного нового провала. Они думали, что одной ее музыки для этого недостаточно, что одной ее недостаточно. – Послушай, – продолжает Хоуи, – мы разберемся с этим позже. Поверь мне! А сейчас я просто хочу сказать… – И последние свои слова он шепчет ей на ухо: – Покажи им всем!

А потом подмигивает ее отражению в зеркале и с улыбкой уходит.

Тут возвращается гримерша, и Грета возводит глаза к потолку, пока та красит ей ресницы, а потом помощник в последний раз оглядывает ее сценический костюм – красное платье и черные ботинки, к ней присоединяются Атсуко и Нейт. Они направляются к сцене – фестиваль бьет разом по всем их органам чувств изобилием цвета и шума. Их сопровождает небольшая группа организаторов в наушниках и охранников в темных очках. Сердце Греты колотится так сильно, будто хочет спастись бегством.

Когда приходит время выходить на сцену, она останавливается за кулисами, а Атсуко и Нейт идут на свои места за инструментами. Они сидят в темноте и ждут ее, как и собравшаяся здесь толпа. Грета переступает с одной ноги на другую, и ритм первой песни – новой песни, песни, от которой так многое зависит, – уже пульсирует в ней.

Она думает о своем последнем злосчастном выступлении, воспоминание о котором все еще живо, лицу становится жарко, и его начинает покалывать. Она думает о той пустоте, которая обрушилась тогда туда, где только что была музыка; о том, как пространство вокруг заполнилось бормотанием, а затем ужасом; о том, как оцепенели ее руки и онемели губы. О тысячах камер, запечатлевающих момент, который, как дикий зверь, преследовал ее с того вечера.

Но потом кто-то подает ей гитару, и она, набросив на шею шнур, чувствует ее успокаивающую тяжесть и осознает, что это вовсе не было ее последним выступлением. Уже нет. Ее последнее выступление состоялось пару дней тому назад, когда она играла на укулеле перед сотнями пассажиров теплохода, совершающего круиз по Аляске, и сорвала бурные аплодисменты.

На сцене вспыхивает свет, он то красный, то зеленый, то синий, и Грета ощущает предвкушение толпы, словно это нечто живое. Она выходит на сцену, и публика приходит в неистовство, ее приветствуют так громко, что она дрожит, но не показывает этого, а идет к центру сцены, поднимает руку и стоит так – лицом к толпе, с расправленными плечами и вздернутым подбородком, – и музыканты у нее за спиной играют первые ноты песни, которую она никогда раньше не исполняла перед зрителями, песни, которую не слышал никто из присутствующих.

Начинает синтезатор, потом вступают ударные, темп нарастает одновременно с ревом толпы, энергия перемещается от нее на сцену и возвращается обратно, словно движется по замкнутому кругу, словно они здесь изобретают электричество, словно их общая цель – воспламенить эту чертову сцену.

В этот момент, когда она готова подхватить ритм и ее пальцы зависают над струнами – и ждут, ждут, – она оглядывает толпу, выискивая знакомое лицо, гадая, здесь ли он. И она видит его.

Он стоит перед сценой – спокойный островок посреди всеобщего движения, посреди прыгающих, танцующих, раскачивающихся людей. И он держит табличку, на которой написано «ПАПА ГРЕТЫ».

Музыка становится все быстрее, настало время коснуться струн. Но она не делает этого. А поднимает руку, и остальные инструменты замолкают. Она чувствует, как толпа замерла, гадая, а не повторится ли прошлая история. Но она не обращает на это никакого внимания, так как слишком занята – объясняет что-то шепотом своей группе.

И очень скоро опять звучит музыка, на этот раз более медленная, сильнее западающая в душу, и пространство взрывают дикие приветственные крики при первых нотах «Астрономии», которая некогда была песней о надежде, позже – о горе, но при этом всегда, всегда оставалась песней о любви. И Грета не сомневается и не медлит. Ни единой секунды. Она просто начинает играть на своей гребаной гитаре.

После

Глава 34

Она прочитывает книгу еще раз, перед тем как отослать ее. Ей кажется неправильным оставлять у себя что-то настолько личное, настолько зачитанное, ценное и горячо любимое. И все же ей нелегко расстаться с ней. Она кладет ее в почтовый конверт, адресует Бену в Колумбию, относит на почту – и это воспринимается ею как прощание. У нее осталась его толстовка. Без нее, как решает она, он может обойтись. Кроме того, она спит в ней, когда холодно.

Последние несколько месяцев Грета провела большей частью в дороге, и ей было приятно вернуться к своей нормальной жизни: череде аэропортов, гостиниц и музыкальных площадок, и к ежевечернему – когда она стоит перед толпой с гитарой в руках – напоминанию, до чего же редко выпадает удивительная возможность делать что любишь.

Она не стала читать отклики на свой новый альбом, но ее папа продолжает вкратце пересказывать ей их, когда они по воскресным вечерам разговаривают по телефону, это вошло у них в обыкновение после того, как он побывал на концерте.

– «Таймс» поет тебе дифирамбы, – доводит он до ее сведения. – Твой альбом называют оригинальным и сложным, и им особенно понравилась…

– Папа.

– О’кей, о’кей. Ну я поместил статью в мамин альбом, на случай, если ты передумаешь.

Всего несколько месяцев тому назад и представить было невозможно, что он продолжит собирать коллекцию статей и обзоров. Но теперь, как говорит ей Эшер, он обязательно показывает ее всем, кто приходит поужинать с ними.

Конрад всего лишь раз спросил, есть ли у нее вести от Бена, и она сказала ему правду: это и не должно было иметь продолжения.

– А может, дело не в том, что что-то должно длиться, – говорит он, – а в том, что оно должно иметь значение.

И, насколько она понимает, это имело значение.

Затем однажды она находит в груде почты, оставленной у двери в ее квартиру, объемистый пакет. В углу значится адрес отправителя: Университет Колумбия. Она распечатывает пакет и видит небольшую синюю книгу в тканевом переплете, на обложке которой изображены маленькие хаски и заснеженные деревья. В книге лежит записка на листе с логотипом университета: «Спасибо, что прислала ее. Ты прочитала?»

Грета некоторое время раздумывает над этим вопросительным знаком. Тема не закрыта – это приглашение к общению. Она оставляет записку на письменном столе и каждый раз, проходя мимо, останавливается и читает ее, хотя помнит наизусть каждое слово. И только спустя пару недель, перед выступлением в Портленде, утром, увидев в витрине книжного магазина Пауэлла другое издание – обложка совсем простая: снег и пустынный пейзаж и тень собаки в углу, – понимает, что собирается ответить ему.

Она несколько минут соображает, что бы написать, и выводит на листке гостиничной бумаги: «На самом деле, я прочитала ее два раза». И отсылает письмо вместе с книгой.

Через неделю он присылает ей еще один экземпляр, на этот раз на обложке морда уставившейся на читателя голубоглазой хаски. Его записка гласит: «И?»

Она находит следующее издание в Стрэнде, где прогуливается после бранча с Джейсоном и Оливией, который, невзирая на тост с авокадо, оказывается веселее, чем предполагалось. На суперобложке этой книги воющий волк и падающие снежинки, и Грета пишет на обратной стороне почтовой открытки: «И ты был прав».

Тогда он присылает ей издание в кожаном переплете с аккуратно выведенными на форзаце словами: «Добро пожаловать в клуб фанатов Джека Лондона». Она решает, что должна перещеголять его, и идет в букинистический магазин в Верхнем Ист-Сайде, куда однажды ходила с Люком, желавшим найти альбом с автографом Дилана. Там не оказывается экземпляров «Зова предков», зато ей предлагают первое издание другой книги Джека Лондона под названием «Путешествие на «Снарке», и это тоже подходит ей. На обратной стороне обложки автор написал другу: «Просто несколько моментов из путешествия, оказавшегося столь счастливым». Она платит огромные деньги и посылает книгу Бену. А потом… от него ничего нет. Долгое время.

Всю осень Грета, возвращаясь домой и забирая почту, все еще надеется на ответ. Но к декабрю становится ясно: Бен в эту игру больше не играет, ему есть чем еще заняться, и эти дела гораздо важнее для него, чем их переписка. Или он вернулся в семью. А может, просто переехал.

На Рождество она едет домой в Огайо. Это их первое Рождество без мамы, но присутствие Хелен по-прежнему чувствуется повсюду: начиная с коробок с украшениями, которые они достают с чердака, и кончая непрерывно звучащими в их доме рождественскими гимнами. Когда приходит время украшать дом, Грета и Эшер смеются при виде сбереженных ею рамок для фотографий из палочек от фруктового мороженого с комочками клея и пообсыпавшихся гирлянд из сухой лапши. И все эти вещи кажутся подарками, что она снова делает им.

Рождественским утром – к большой досаде Эшера – Грета дарит племянницам ударную установку. Ее папа превосходит ее – он дарит им гитары.

В Нью-Йорк она возвращается уже ночью, улицы города мокры от дождя и большей частью пусты. Она прижимает лицо к окну такси, когда они едут по мосту, и любуется мозаикой задних габаритных огней, танцующих красными и желтыми пятнами.

В холле у ее квартиры высится целая гора пакетов – подарков от друзей и членов семьи, агентов, менеджеров и, разумеется, от все еще чувствующих свою вину руководителей лейбла. Когда Грета открывает дверь, некоторые из них падают в квартиру, и она видит маленькую коричневую коробочку с адресом Бена на ней. Она, не снимая пальто, открывает ее. Внутри – книга, но это не «Зов предков» и даже не какая-то другая книга Джека Лондона.

Обложка темно-синяя с маленькими белыми китами по всему полю. Она проводит пальцем по названию: «Моби Дик». И, даже не развернув записку, Грета думает, что, в общем-то, делать это необязательно – она уже понимает, что все это значит. И все же ее сердце трепещет при виде теперь уже знакомого ей почерка Бена.

«Время перевернуть страницу», – сказано в ней, и она с улыбкой кладет ее в книгу.

Спустя несколько дней пошел снег, такой густой и быстрый, что кажется, будто это ускоренная съемка. Внутри же водворились тишина и спокойствие. Грета стоит у окна с кружкой в руке. Она писала целый день, и ее пальцы испачканы чернилами.

Снаружи ветер гонит белыми лентами снег по улице. Завтра все станет серым и слякотным. Но сегодня вечером все просто идеально, и она стоит так долгое время, загипнотизированная зависающими в воздухе снежинками. Окна ее квартиры выходят на север, и она представляет Центральный парк в пятидесяти кварталах отсюда: укутанные в белое деревья, сугробы, призрачный свет фонарей. И где-то посреди этого, возможно, укутанная фигура, идущая медленно и дивящаяся тому, что творится вокруг.

Ее ботинки стоят под скамеечкой в прихожей. Она смотрит на них, словно раздумывает над чем-то, а потом засовывает в них ноги. Берет пальто, шарф и варежки.

Когда она выходит на улицу, снег усиливается, и все вокруг кажется сюрреалистическим и немного кружит голову. Сначала она просто стоит и вглядывается в мерцающий свет фонарей и бархатное небо, а ее ботинки утопают в снегу. А потом она делает первый шаг.

Благодарности

Огромное спасибо моему гениальному и потрясающему агенту Дженнифер Джоэл. Это десятый роман, над которым мы работали вместе, и с каждым разом я все отчетливее понимала, как мне повезло с тобой.

Спасибо моей подруге и редактору Каре Сезаре, которая с самого начала поверила в эту книгу и поддерживала меня на протяжении всей работы над ней.

Спасибо всем сотрудникам Ballantine. Работать с вами сплошное удовольствие. Я особенно благодарна Джине Сентрелло за ранний энтузиазм, Дженнифер Херши за постоянную поддержку, Каре Уелш за доверие и Ким Хови за то, что она все организовала. Я также многим обязана Джесси Шуману, Элисон Перл, Сьюзан Коркоран, Уинн Роджерс, Джен Гарсе, Кэрен Финк, Тэйлор Ноэл, Лорен Новек, Паоло Пепе и Елене Джиавальди.

Спасибо Кэсси Браун и Кэт Бердон, а также всем остальным работникам Quercus, моим замечательным партнерам в Соединенном Королевстве – они так хорошо позаботились об этой истории. Спасибо и Стефани Туейтс, Джейку Смит-Босанке, Роксан Эдуард, Изобель Ган, Саванне Уикс и Тане Гусенс из Curtis Brown, которые нашли этой книге издателей по всему миру.

Спасибо Бинки Урбан, Джохи Фридман, Джону ДеЛейни и Тие Икемото из ICM за все, что они для меня сделали.

Спасибо Келли Митчелл за ценную обратную связь.

Спасибо Марисе Дэбис и Елене Обри за их познания в области музыки.

Спасибо Моргану Мэтсону за заглавие и Гретхен Рубин за эпиграф.

Спасибо Дженни Хан, Адель Гриффин, Саре Млиновски, Джулии Баксбаум, Шиван Вивиан и Морган Мэтсон, которые прочитали ранние версии этой книги и дали неоценимые советы. А также Анне Кэри, Дженни Хено, Лорен Грэм, Ребекке Серле, Кортни Шейнмел, Элизабет Эулберг, Робин Вассерман, Райану Доэрти, Марку Тавани, Энди Бразви, Кэри Стюарт, Джоселин Хейворд, Эллисон Линк, Хиллари Фелпс и Саммер Уокер за компанию и разговоры.

Спасибо моим читателям, тем, кто со мной уже давно, и новым. Все это было бы невозможно без вас.

И конечно, спасибо моей семье – папе, маме, Келли, Эрролу, Эндрю и Джеку – за их любовь и поддержку.

И наконец, эта книга не увидела бы свет, если бы не покойная Сьюзан Кэмил, которая долгие годы упрашивала меня написать ее. Я безмерно благодарна ей за неувядающую веру в меня. Мне жаль, что она не смогла прочитать эту книгу, с ее помощью она вышла бы гораздо лучше. Эта книга посвящается ей.

Об авторе

Дженнифер Е. Смит написала девять книг для молодых читателей, в том числе работы «Статистическая вероятность любви с первого взгляда» и «Здравствуй, прощай и все, что было в промежутке», которые были адаптированы для кино. Она получила степень магистра писательского мастерства в Сент-Эндрюсском университете в Шотландии, а ее книги переведены на тридцать три языка. В настоящее время она живет в Лос-Анджелесе.

jenniferesmith.com

Facebook[1].com/jensmithwrites

Twitter: @JenESmith

Instagram: @jenniferesmith

Примечания

1

Facebook и Instagram принадлежат компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией.

Content

Дженнифер Е. Смит
Непотопляемая Грета Джеймс

До

Глава 1

Суббота

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Воскресенье

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Воскресенье

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Вторник

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Среда

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Четверг

Глава 28

Глава 29

Пятница

Глава 30

Глава 31

Суббота

Глава 32

Воскресенье

Глава 33

После

Глава 34

Благодарности

Об авторе

Примечания