Дарья Недошивина

Четвертый корпус, или Уравнение Бернулли

© ООО Издательство «Питер», 2024

© Серия «Young Adult Nonfiction», 2024

© Виктория Савченко, иллюстрация обложки, 2024

© Дарья Недошивина, текст, 2024

* * *

Посвящается моим напарникам

У тети Моти четыре сына,

Четыре сына у тети Моти.

Они не ели, они не пили,

Они все делали не так.

(Детская песенка)

За день до

Острой пикой упирается в небо уличный флагшток. Немного позади, шагах в десяти от него, начинается ряд недавно побеленных гипсовых трибун. Каждая из них имеет свою высоту – от метра до полутора. Самая высокая стоит точно в центре. За ними возвышается гипсовый задник в виде незавершенного эллипса. Он тоже недавно побелен и пуст. Опустел он давно, но смотреть на этот белый эллипс многим до сих пор непривычно.

Если бы сейчас был год, скажем, 1984-й, когда мы с Анькой только пришли в этот мир и до нашего знакомства оставалось еще десять лет, то белый гипс украшали бы суровые профили вождей и алые знамена. А в 2005-м единственным украшением этого места стал конец гирлянды из разноцветных флажков, свисающей с растущей рядом березы.

Флагшток, трибуны и задник – это линейка, место для проведения торжественных мероприятий. Напротив трибун, выстроившись в ровные шеренги, легко могут поместиться полторы сотни человек, а то и все две, если последние ряды встанут на грунт волейбольной площадки.

Если от нее пойти прямо, оставив за спиной линейку, то можно попасть к главному корпусу – двухэтажному зданию с низкими широкими ступеньками перед стеклянной дверью. Эти ступеньки и дверь делают его похожим на советский универмаг с обязательным галантерейным отделом и отделом игрушек, где возле касс стоит шило для чеков.

На фасаде главного корпуса, в его верхнем правом углу, выложена мозаикой бабочка с сиреневыми крыльями, а верхний левый угол – пуст. Пустота эта такая же вопрошающая, как и пустота задника, с которого сняли портреты вождей, но здесь тоже видна гирлянда из флажков. Она вьется по перилам пожарной лестницы, проржавевшей и потому незаметной на фоне рыжих стволов сосен, а затем ползет по веткам молодых берез, посаженных вдоль дорожки, ведущей к жилым корпусам. Всего их четыре. Ближе всех к главному корпусу находится второй. За ним по направлению к линейке, утопая в кустах цветущей сирени, стоит первый. От него быстрее всего можно дойти до изолятора – кирпичного домика с никогда не гаснущей лампочкой над крыльцом. «Не звонить!» – написано возле кнопки звонка.

Если сойти с крыльца изолятора на бетонную дорожку, то можно увидеть четвертый корпус. В незамкнутом эллипсе задника как раз окажется нужный подъезд. Четвертый корпус считается самым дальним. Его так и называют: самый дальний. Но дальний он только относительно общежития для персонала, что иногда бывает даже кстати.

Четвертый и третий корпуса отделены друг от друга пригорком. С него спускается вниз тропинка. Сухая, пыльная, с молодой травкой в трещинках, она идет мимо молодых деревьев, посаженных, скорее всего, прошлой осенью, затем делает петлю вокруг поляны незабудок, огибает домик в виде гриба, а дальше ведет к ручью. Если сойти с тропинки в бурьян, а затем пойти между сосен, то можно выйти к лесной дороге. За ней будет место весьма необычное: там стоит бревенчатый дом, на крыльце которого однажды пела сама Милен Фармер.

Немного дальше, за бетонным забором, можно обнаружить устье ручья. Там он едва заметен и тих, но в месте пересечения с тропинкой становится до обидного бурным. Несколько лет назад рабочие построили через него мостик. Этого можно было не делать, но тропинка ведет к складу, нужному и популярному здесь сооружению.

На складе хранится все, и даже больше, гораздо больше, чем думает руководство. Но главная странность в том, что многого из того, что там должно храниться, в его закромах давно уже нет. Вот такой парадокс.

Прямо за складом – бассейн, местная гордость, но сейчас на деревянной двери висит замок и чаша бассейна пуста.

Дальше развилка. Если пойти налево, то можно выйти к общежитию. Направо идти придется гораздо дольше, пока не покажется домик с табличкой «Выжигание». Буквы, разумеется, выжжены на деревянной дощечке специальным прибором.

От места развилки отходит еще одна тропинка – заросшая, потому что ею мало кто пользуется. Она ведет обратно к жилым корпусам.

Все четыре – двухэтажные, сложены из бело-голубых панелей. Выглядят как панельные дома, пережившие ураган, который сорвал с них с десяток верхних этажей. О том, что некогда эти этажи были, говорят подъезды, слишком монументальные для низких корпусов: с козырьками, на которых можно загорать хоть впятером, и прохладными предбанниками, где живет гулкое эхо. Вот уже много лет корпуса смотрят друг на друга глазами-окнами, голубыми от отражающегося в них неба, и не перестают удивляться тому, что видят.

Но пока в этом месте не происходит ничего интересного, потому что смена еще не открыта и никого вокруг нет. Или почти никого.

– Ну что за черт! – сказала Анька, вытирая о траву подошву кроссовки. – Откуда здесь взялось собачье дерьмо?

Находка показалась нам неожиданной, потому что стояли мы не где-нибудь, а возле кустов сирени у входа в четвертый корпус, в который нам не далее как завтра предстояло заселиться в качестве вожатых. Это традиция – давать вожатым возможность осмотреться в лагере «за день до».

Нужно сказать, что не только подъезд корпуса оказался монументальным. Перед ним, справа от асфальтовой дорожки, стоял уличный фонарь, тоже значительный: высокий, с матовым плафоном размером с баскетбольный мяч. Под ним – скамейка. Самая обычная, но тоже большая, с бетонными боковинами. А на скамейке сидела женщина. Вот она была самой запоминающейся из всего, что здесь находилось.

Одетая в полинявший зеленый халат, она курила папиросу, опираясь локтями о толстые колени, и приветливо нам улыбалась. Весила она килограммов сто пятьдесят, не меньше, но зато была при макияже и даже с маникюром, сделанным, правда, давно.

– Вы уж извините, девочки, за обувь, – сказала она. – Это Борода проказничает. Сантехник местный.

От неожиданности Анька сжала мою руку и наклонила голову набок, выражая тем самым высшую степень удивления местными порядками.

– Не так вы поняли, – махнула рукой женщина. – Это не Борода сам. В ларек он ходит за колбасой и путь срезает через дырку в заборе. Вот псина какая-то за ним и увязалась. Любит он краковскую, а у меня только вареная, в кишке. Но вы не обижайтесь. Все тварь Божья, всех любить надо… Это я про собаку.

Затушив папиросу о бетонную боковину, женщина поднялась, достала из кармана резиновую перчатку и бросила в нее окурок.

– Нельзя здесь. Дети завтра приедут, – пояснила она. – А я Любовь Васильевна, кухней заведую. Но вы можете меня тетей Любой звать.

Попрощавшись, тетя Люба направилась в сторону главного корпуса, где на первом этаже находился пищеблок, а мы так и остались стоять под фонарем и смотрели ей вслед, пока она не исчезла из виду.

– Какие у нее глаза большие и не моргают, – заметила я. – Как два окна.

– Насмотримся еще. – Анька потянула меня к подъезду. – Глубоко вдохнули – и вперед!

Этаж нам дали второй (первый в четвертом корпусе был обозначен как нежилой), но мы решили, что так даже лучше, ведь второй этаж ближе к звездам. А это уже привычка студентов филфака – во всем искать тайный смысл, будь то глаза-окна, верхний этаж или резиновый поручень, оторванный до половины шатающихся перил. Даже в линолеуме с имитацией паркета было что-то знаковое: сотни детских ног протоптали в нем настоящую лесную тропинку вдоль коридора. Возле общих туалетов и игровой комнаты тропинка раздваивалась, но в туалеты мы заглядывать не стали, потому что и у напитанной романами Дюма фантазии есть свой предел.

Анька открыла дверь маленькой вожатской и прошагала к одной из двух панцирных кроватей.

– Кошмар какой. Это точно пионерский лагерь?

Осмотревшись в полупустой неуютной комнате, я кивнула:

– Да. То есть сейчас просто оздоровительный, но ремонт здесь, похоже, не делали еще с тех времен.

Чтобы примерить кровати, на которых нам предстояло проспать двадцать ночей, мы легли на узловатые матрасы, накрытые покрывалами с рисунком «турецкий огурец», и забросили ноги на железные спинки. Панцирные сетки заскрежетали, шею укололо перо из жиденькой подушки.

– Знаешь, Дашка, – сказала Анька, глядя в потрескавшийся потолок, – мне кажется, это даже хорошо, что здесь все так убогонько. Теперь по закону справедливости нам должно чертовски повезти с напарниками. Вот увидишь: МАТИ припас для нас лучших носителей российского генофонда. Только представь себе: двадцать один день работы в паре с широкоплечим будущим авиаконструктором, у которого рост метр восемьдесят и попа как орех!

– Есть еще закон подлости, – засомневалась я. – Поэтому, чтобы не сглазить, думай о детях. Но если что, я беру себе темненького.

* * *

В час жаркого, но не весеннего, а летнего заката у ворот бывшего пионерского лагеря появились трое граждан.

Первый был полностью лыс, плечист и статен. В одной руке он держал спортивную сумку с тремя баскетбольными мячами, а другой придерживал чемодан, чтобы тот не завалился на бок ввиду отсутствия одного колеса.

Второй был средних лет, с бородой, хитрым прищуром и признаками легкого похмелья на уже загорелом лице. В руках у него был китайский веер, которым он отмахивался от комаров, к вечеру донимавших особенно. На голове – джинсовая панама по последней моде.

Третий, татарин, был одет в камуфляжные брюки, черную футболку и берцы, потому что по своей работе здесь в основном ходил по лесу. Из всех троих он был самый молодой и улыбался задорно и радостно. В одной руке у него были ключи от ворот, вторую он протянул Лысому. С Бородатым они сегодня виделись.

– Как на взлетной? – спросил Лысый у Татарина, подхватив у самой земли ручку падающего чемодана.

– Все плохо, – ответил Татарин, улыбаясь. – На КДП никого, огни не горят, на полосе топливозаправщик и корова.

– Не корова, а собака, – поправил Бородатый. – И воткну я ваши лампочки. Неужель до завтрева потерпеть нельзя?

– Потерпим, – согласился Лысый. – Где топливозаправщик, говоришь? Пойдем к Любе. Соскучился я по ее биточкам с луком.

День 1-й

На запись детей в отряды и знакомство со своими напарниками мы с Анькой катастрофически опаздывали. Чтобы обстоятельства сложились нужным образом, прежде чем выйти из метро, мы сорок минут просидели на «Полежаевской», отсчитывая счастливое количество проходящих мимо поездов. После того как в темном тоннеле скрылся двадцатый, мы в который раз проверили, что чемоданов у нас по-прежнему два, рюкзаков столько же, и не торопясь двинулись к эскалатору.

Это была часть дерзкого плана по захвату напарников, обладающих определенными антропометрическими параметрами, подходящим психотипом и хорошей зодиакальной совместимостью с нашими гороскопическими знаками. План был продуман до таких мелочей, что у меня даже имелся плакат с фотороботом человека со всем набором требуемых качеств; на нем был изображен лидер финской готической группы HIM Вилле Вало.

Полагая (как потом выяснилось, ошибочно), что чем позже мы приедем, тем больше будет выбор, а значит, и вероятность совместиться со своим коллегой хотя бы по одному из этих пунктов, от «Полежаевской» до автокомбината, от которого отходили автобусы до лагеря, мы шли все медленнее и медленнее, пока совсем не остановились напротив витрины «Пончечной». За двумя горами розовых с разноцветной посыпкой пончиков сразу замаячила перспектива провести оставшееся до блицкрига время здесь, но внезапно у Аньки зазвонил телефон, и весь план полетел к чертям собачьим.

Разговаривая по телефону, она махала руками, дважды подпрыгнула на месте, один раз пригнулась, но перед тем как отключиться, покорно кивнула и шмыгнула носом.

– Вынь банан! – крикнула она и выдернула наушник из моего уха. – Директриса звонила. Все пропало, и надо немного ускориться.

Пока мы бежали с подлетающими на кочках чемоданами к автокомбинату, от Аньки удалось узнать, что главным из того, что «пропало», стала возможность выбора напарников. Два наших авиаконструктора тоже опаздывали. В том, что у них был точно такой же план, как у нас, не было никаких сомнений, но поскольку один из них считал поезда на «Пролетарской», а другой на «Речном вокзале», что гораздо дальше от автокомбината, чем «Пончечная» на «Полежаевской», директриса решила поторопить нас.

– Еще нам дали два младших отряда, – сказала Анька, толкая тяжелую дверь с надписью «Входа нет». – Им по восемь лет. Два отряда восьмилеток! Ну хотя бы двенадцать, но восемь… Самый страшный возраст: одни хотят к маме, другие – спрыгнуть с крыши.

За дверью, которую, несмотря на предупреждение, с третьей попытки удалось-таки открыть, в огромном холле с высоким потолком уже толпились родители с детьми. Все они что-то ели, пили, раскладывали на подоконниках одежду и обувь, потом складывали все обратно в разноцветные рюкзаки и привязывали к чемоданам одинаковые красные ленточки.

Я попробовала определить, кому из детей могло бы быть восемь лет, и задержалась возле самого маленького мальчика: на самодельном бейджике написано «Дима», на худых плечах рюкзак, в руках складной пляжный зонт в два раза больше, чем сам Дима.

– По-моему, они ничего, – сказала я, пока Анька оттаскивала меня от Димы. – Твоей Юльке тоже восемь лет, и вы нормально ладите.

– Моей Юльке?! – Анька остановилась и вытаращила на меня глаза. – Она на Новый год пожар устроила. Чуть не сгорели все.

– Но ведь она же его и потушила!

– Моей норковой шубой! – Анька снова схватила меня за руку и, пробиваясь сквозь толпу родителей с детьми, потащила к двери с надписью «Запись в отряды». – Если у нас будет хоть одна такая Юлька или один такой, как ее Васька, то нам не помогут никакие авиаконструкторы.

Семнадцать Юлек и столько же Васек повернули головы в нашу сторону и оценивающе нас осмотрели, но Анька не обратила на них внимания.

– Матерь божья, – сказала она, заглянув в приоткрытую дверь, и тут же ее закрыла. – Не смотри туда… Ай, ладно, смотри.

Анька открыла дверь пошире и впихнула меня в комнату для записи. Здесь тоже была толпа, но уже разбитая на группы по возрасту детей. За столами под номерами отрядов сидели вожатые. Все, кроме наших напарников. Однако большинство из них не было никакой возможности рассмотреть хоть сколько-нибудь подробно, потому что за столом у окна сидело само совершенство, гений чистой красоты с такими антропометрическими данными, что зодиакальная совместимость уже не имела никакого значения, – выпускник МАТИ, вожатый первого отряда Александр Данилов. На бейджике значилось только небрежное «Ал. Д.».

Не вставая с места, он расстрелял нас с Анькой бронебойными из-под темных бровей и сделал по два контрольных в грудь.

– Он прекрасен, – шепотом выдохнула Анька, прижимаясь спиной к стенду «Террористическая угроза». – Он прямо как Ален Делон. И как ужасно, что он уже занят!

Несмотря на полученные ранения, я осталась верна Вилле и уверенно направилась к столу под номером шесть. Анька еще раз вздохнула и поплелась за мной. У наших столов стояли самые длинные очереди, но даже сквозь толпу машек и наташек мы имели счастье видеть стол под номером один, дымку ресниц, алеющий треугольник румянца… и Сашкину напарницу.

Ее звали Марина. Разумного объяснения тому, что, оказавшись на отряде с таким красавцем, она не бьется в истерике и не благодарит Господа за то, что он ниспослал ей наивысшее счастье на земле, не было, поэтому мы решили, что она просто дура. Это многое объясняло, и, что самое главное, становилось не так обидно. Чтобы совсем полегчало, в дополнение к найденному изъяну мы обнаружили у нее еще несколько существенных недостатков: маленький рост, короткий нос и писклявый голос. Все это было щедро присыпано звездочками, бусинками, перышками и выглядело как витрина «Пончечной». Но к Анькиному неописуемому счастью, сам Сашка никакого интереса к Марине не проявлял. Вполне возможно, что они придерживались устава, который запрещал вожатым вступать в какие-либо отношения, кроме рабочих. Но мы сразу же послали устав к черту. Так же поступили и вожатые второго отряда Эдуард и Татьяна, хотя у них было оправдание – они были женаты.

– Да ладно? – сказала Анька старшей вожатой, которая рассказала об этом даже до того, как назвала свое имя.

– Финиш, – заключила некрасивая, но очень общительная девушка по имени Галя, гордо носящая звание старперши.

У Гали были длинная коса, длинный нос и такой же длинный язык, благодаря которому мы все обо всех узнали уже в первые минуты записи. Причем б́ольшая часть информации о вожатых не касалась их работы в лагере вообще или не имела к ним отношения в принципе.

– …а его потом в клинике неврозов лечили, – закончила она какой-то рассказ и уже готова была перейти к интересующему нас Сашке, как вдруг взгляд ее упал на странную парочку, сидящую за Эдуардом и Татьяной.

– Ленка и Виталик, – Галя показала на парочку, и те одновременно кивнули. – Вожатые третьего отряда.

Щуплый Виталик едва достиг совершеннолетия, а Ленка была на три года старше и в два раза крупнее. Каждый раз, когда к ним подходили родители с детьми, Ленка по-матерински обнимала Виталика, чтобы тот не сильно боялся, и проводила рукой от его макушки до неровно обрезанного края челки. При знакомстве с нами Виталик тихо пискнул, а из Ленки вырвалось что-то наподобие лая.

– Филфак, – чуть ли не с восхищением сказала о ней Галя, и я вспомнила, что уже однажды видела эту Ленку на кафедре зарубежной литературы.

«Кафка»? – подумала я, вглядываясь в знакомые черты лица суровой блондинки. «Он», – подумала Ленка и мысленно перезарядила автомат.

Через пятнадцать минут и три интересных рассказа о незнакомых нам людях толпа поредела, и осматриваться стало проще.

– А где четвертый отряд? – спросила Анька, не находя взглядом стола под номером четыре.

Театральная пауза, и… на сцену, то есть в проход между столами не то кабинета, не то класса с плакатами на тему террористической угрозы, выходит вожатый первого отряда и рассказывает страшную историю о том, что случилось с четвертым отрядом в прошлом году и почему его сейчас нет. Это была какая-то заготовка с элементами джигитовки, но поскольку исполнял ее сам молодой Делон, с которого сыпалась бирюзовая сахарная пудра и ровным слоем оседала на имитирующем паркет линолеуме, все слушали его, открыв рты. Даже Виталик.

Сашка никогда не стоял на четвертом отряде, у него всегда был первый, ведь он – Александр Данилов, поэтому история началась с маленькой, но все-таки лжи.

Итак, прошлое лето, вторая смена. Четвертый отряд собирается в ночной поход. Надвигается буря (что важно, но противоречит логике дальнейших действий). Со стороны леса темнеет, ветер гнет стволы к земле, по радио передают штормовое предупреждение.

– А в другой день нельзя было пойти? – спросила Ленка и покрепче обняла попискивающего Виталика.

В другой день пойти было нельзя, потому что тогда не получилось бы истории, но Сашка сослался на выполнение плана-сетки.

Стемнело рано. Заблудились. Местность за стадионом болотистая – шли в трясине по пояс. Сашка был первым и проверял брод табличкой четвертого отряда. Буря усиливалась, идти становилось все тяжелее. В самом топком месте табличка нырнула по самую надпись и исчезла в трясине непроходимого болота. Почувствовав опасность, Сашка обернулся, чтобы предупредить отряд, но за ним уже никого не было, одни пузыри на вонючей ряске.

– Мамочки, – выдохнул Виталик и прижался к Ленке.

– В корпус ушли, – сказал Сашка. – А табличка так там и осталась. С тех пор четвертый отряд не набирают. Примета плохая.

После такого интересного – пусть и с некоторыми отступлениями от здравого смысла – рассказа Анька влюбилась в Сашку окончательно. Он стал ее героем, который не только антропометрически совмещался с ней по всем параметрам, но и обладал отменным чувством юмора. Осталось лишь спросить, не Водолей ли он, и дело в шляпе. Но когда она уже собралась это сделать и Сашка поймал ее заинтересованный взгляд, в комнату для записи с криком «Иисусе!» вбежал мой Женька – мой крест, мое наказание и величайшая награда из всех.

Он даже не вбежал. Он влетел, как охваченный пламенем астероид, как шаровая молния, готовая здесь все испепелить. Заметался перед столами, ткнул в меня пальцем и крикнул, что не будет стоять со мной на отряде ни за какие коврижки (так прямо и сказал).

Чтобы сразу не стукнуть его по лбу, половину которого закрывала длинная, до самой серьги, челка цвета «скандинавский блонд», да так, чтоб с вышитых на плечах роз посыпались стразы, нужно было сначала выслушать его. Но он так громко верещал, что не оставил никакого выбора. По лбу ему дала Анька. Это положило начало их сложным взаимоотношениям, а заодно заставило Женьку рассказать, почему он так орет и машет руками.

Вследствие полученной в детстве черепно-мозговой травмы, и, как потом выяснилось, не одной, у него появились странные для молодого человека увлечения.

– Вот, – сказал Женька и, чтобы никто не подумал ничего плохого, расстегнул сумку Louis Vuitton, доверху набитую декоративной косметикой для женщин.

Я вытащила тушь Guerlain и показала ее Аньке.

– Так, продолжай.

В увлечение это перешло не сразу. Сначала Женька заинтересовался маминой косметичкой, а потом стал вырезать из журналов для девочек куколок с комплектами одежды к ним. Окончательный же отрыв от реальности у него произошел тогда, когда во сне ему явился ангел…

– Эй, эй, – Анька подергала меня за похолодевшую руку и начала махать перед лицом блокнотом. – Может, не все потеряно? Может, он Скорпион?

…и сказал, что Женькино предназначение в жизни – быть не испытателем летательных аппаратов, а парикмахером-визажистом. «Точно», – решил Женька, проснувшись, и записался сразу на все мастер-классы на три года вперед. Но после посещения первого же из них (по скульптурированию лица с целью скрыть возрастные изменения) выяснилось, что стоят эти мастер-классы очень дорого и без спонсорской помощи папы ему не обойтись.

Узнав о Женькиных увлечениях, папа выдохнул, потому что интерес к косметичкам и отсутствие у Женьки девушек начали наводить его на тревожные мысли, но деньгами обещал помочь только в том случае, если Женька окончит МАТИ.

Теперь выдохнул Женька и на глазах расцвел: засиял стразами Swarovski, проколол ухо и покрасился в «скандинавский блонд». Но самое главное – у него появились девушки, причем одна другой краше, и каждый день новая. С ними Женька закрывался у себя в комнате, откуда оба потом выходили довольные и счастливые.

Таким же довольным и счастливым был и папа, пока не узнал, что это бьюти-модели, на которых Женька упражняется в своем мастерстве парикмахера-визажиста и на которых тоже нужны деньги.

После того как тайна приходящих девушек открылась, папа заявил, что на Женьку и так уходит вся выручка его магазина для дайверов в Ивантеевке, и посоветовал ему искать моделей подешевле, а лучше бесплатных. Что Женька и сделал.

В МАТИ практика в лагере не была обязательной, но давала привилегии в виде лояльности преподавателей на экзаменах, права досрочно сдать сессию и звания «почетный молодец всея института». На Женькином курсе и курсами старше училось много таких молодцов. Как раз они и подсказали ему, где можно взять сразу десяток, а то и больше бесплатных моделей в безраздельное пользование аж на двадцать один день.

– Плюс вожатые, – заметила Анька.

Женька взглянул на ее веснушки и густо накрашенные ресницы и кисло вздохнул:

– Плюс вожатые.

И вот когда мечта его уже готова была сбыться, а именно десять минут назад, выяснилось, что чем выше порядковый номер отряда, тем младше дети, а не наоборот, как считал Женька, когда умолял директрису поставить его на самый последний отряд – шестой.

– Они слишком маленькие, – сказал он, записывая какого-то мальчика, и не глядя ткнул в него ручкой. – Что я с ними буду делать?

Но детям-то что до этого? Мальчика, в которого Женька так опрометчиво ткнул ручкой, звали Валерка, и он себя маленьким не считал, хотя порядковый номер отряда, который причинял Женьке душевную боль, говорил об обратном. Об этом обратном сказал ему и Женька. Завязалась словесная перепалка. Услышав знакомый сиплый смех и угрозы в адрес вожатых, из коридора на подмогу Валерке прибежали еще двое, сделали Женьке козу и предупредили, что не потерпят обвинений в малолетстве от какого-то дяди.

– Жени, – подсказал Женька. – Но я не дядя.

– Да ты на дядю-то и не похож, – просипел Валерка.

Женька похлопал себя по карманам и достал золотое зеркальце в виде ракушки.

– А на кого я похож? – спросил он у меня, разглядывая в зеркальце свой идеально матовый нос.

Я закрыла лицо руками и попыталась вспомнить, где я в жизни так нагрешила. Это было худшим из всего, что можно себе представить: летчик-парикмахер, с которым у нас целый отряд самых маленьких детей. Оставалось надеяться, что повезет хотя бы Аньке, но закон подлости оказался почему-то сильнее закона справедливости.

Ее крест пришел последним, но его появления, в отличие от Женькиного, никто не заметил. Сначала его приняли за кого-то из пап, настолько тот был серьезным и тихим по сравнению с Женькой, а когда он занял место за пятым столом, сомнений не осталось: блицкриг провалился полностью.

Анька не везла с собой фоторобот в виде постера знаменитости, но перечень атрибутов, которые харизматичный сангвиник спортивного телосложения иметь точно не должен, у нас обеих был одинаковым. В этот перечень входили пиджак, круглые очки, как у всемирно известного педагога Антона Макаренко, каре естественного блонда и пятерка по поведению.

Все это оказалось у ее Сережи вместе с гитарой в чехле и потертым чемоданом. Взглянув на своего напарника, Анька кивнула и сразу же отвернулась, потому что Сашка уже начал задавать вопросы совсем интимного характера, вроде как ее зовут и с какого она факультета. А это уже серьезная заявочка, товарищи пионервожатые. Это все не просто так! И какая теперь разница, какой у нее напарник?

Сережа стал не только последним из вожатых, но и вообще последним человеком, который вошел в комнату для записи. Полные списки возвещали о том, что делать нам здесь больше нечего и что пора приступать к погрузке в автобусы. Подгоняя всех, Сашка пронзительно свистнул и захлопал в ладоши. Виталик от страха пискнул, Ленка опять что-то гавкнула, Сережа подхватил гитару и открыл перед Анькой дверь. В шумном коридоре мы снова оказались в толпе детей и родителей.

– Ты там уже была? – Женька придержал меня за руку и тут же получил от какой-то мамы календарик с ее дочкой в тюльпанах. – Была или нет?

Другая мама вручила ему эмалированный ночной горшок с крышкой и попросила исключить из меню ее сына все молочное.

Сказать Женьке, что это моя первая смена, означало немедленно лишиться напарника: налево по коридору был выход на свободу, к метро, а направо – во внутренний двор автокомбината, где стояли автобусы.

– Была, – сказала я, принимая от кого-то пляжный зонт мальчика Димы. Это была не совсем правда, но и не совсем ложь.

– Слава Иисусу! – выдохнул Женька и положил календарик в горшок. – Хоть что-то хорошее.

Вслед за толпой, гремя горшком и чемоданами, мы пошли направо.

Всего восьмилетних детей набралось тридцать четыре. Для одного отряда много, а для двух – мало, но, учитывая, что у всех четверых вожатых младших отрядов это была первая смена, директриса пошла нам навстречу. Таким образом, нам с Женькой досталось семнадцать – как мгновений весны, но и это количество показалось большим. В ожидающем отправки автобусе они как-то заняли все сорок мест, а нам оставили два задних сиденья из трех.

Пробираясь к ним, Женька шел по проходу и, считая пары, шлепал по детским головам дуофиброй – большой двухцветной кисточкой для нанесения мелкодисперсной пудры и румян. Как вещь первой необходимости, она всегда лежала у него во внутреннем кармане джинсовки вместе с хрустальной пилкой и ножницами для кутикулы.

– Я же говорил, что он на дядю не похож, – просипел Валерка соседу, когда кисть коснулась его макушки.

– Не похож, – согласился тот, – но если сбоку посмотреть, то сойдет.

Пухлый мальчик, которого звали Вова, скосил глаза и уставился на Женьку:

– В прошлом году вообще какие-то бабуины были.

– Бедуины, наверное? – поправил Женька. – Правильно говорить «бедуины».

Завязалась словесная перепалка.

– Женя, пусть будут «бабуины». – Я взяла его за руку и повела в конец салона. – Нам еще с ними двадцать один день жить. И спрячь уже куда-нибудь этот горшок! Подумают, что твой.

Наш отряд грузился последним. И как только мы с Женькой, горшком и его сумкой Louis Vuitton добрались до своих мест, двери с громким чихом закрылись и пять автобусов в сопровождении двух машин ДПС и трех бегущих за ними мам выехали со двора автокомбината на улицу Мневники.

По инструкции мы должны были рассказать о правилах поведения в автобусе, а также о том, какая интересная жизнь нас ждет в лагере. Но неожиданно девочка, которой не хватило пары и которая села рядом с Женькой на третье заднее сиденье, заинтересовалась его дуофиброй, и вместо правил поведения в автобусе все мы случайно узнали, что это такое.

– Дуофибра, – громко сказал Женька и достал из сумки еще две такие же, – это класс кистей из двух типов ворса: натурального козьего – волокна черного цвета на нижнем уровне и синтетического – белые волокна на верхнем уровне.

Дальше пошла какая-то сложная классификация этих дуофибр по назначению, размеру и качеству и продолжалась до выезда на Ярославское шоссе, пока Валерка не крикнул на весь автобус: «Итить!»

В ответ на это девочка Наташа, которую заинтересовала дуофибра, показала ему кулак, и он спрятался за спинку сиденья.

– А там что? – спросила она и показала на сумку Louis Vuitton.

Еще две девочки перегнулись к нам через спинки сидений и задали тот же вопрос.

– Вот видишь, – обрадовалась я, – я же говорила, что они милые! И Аньке это говорила. А она: «Юлька, Васька…»

Не сводя глаз с Наташи и как будто боясь ее спугнуть, Женька расстегнул сумку и достал первое, что попалось под руку, а именно круглую серебристую коробочку с «метеоритами» Guerlain.

– Пудра в разноцветных шариках, легкая вуаль на вашей коже – фурор в мире красоты. В России их еще нет, стоят бешеных денег. Крышку украшают фирменный цветок с разноцветными лепестками и гравировка – подпись мастера, изящная, как…

– Ой, да хватит уже! – Наташа сгребла коробочку с Женькиной ладони и потрясла ей возле уха. Внутри запрыгали шарики. Наташа улыбнулась, ощущая приятное постукивание, а дальше случилось страшное.

Ярославское шоссе, по которому мы мчали с максимально допустимой скоростью – шестьдесят километров в час, весной подверглось ямочному ремонту асфальтового покрытия. Обычно после такого ремонта дорога напоминает шахматную доску, а езда по ней – стремительный путь из шашек в дамки. Но мы двигались в колонне. Ехать по диагонали было нельзя, как и менять скорость, поэтому в яму, на которую почему-то не хватило асфальта, мы, не снижая скорости, попали сначала правым передним колесом, где сидел Валерка и пил из двухлитровой бутылки колу, а потом правым задним, над которым сидела Наташа и трясла драгоценные «метеориты».

– Иисусе! – успел крикнуть Женька, но не успел поймать серебристую коробочку, содержимое которой высыпалось в пузырящуюся реку кока-колы.

Розовые, зеленые, несколько сиреневых и один белый шарик с шипением растворились в бурой жиже и превратили ее в жижу блестящую. Девочки засмеялись. Женька выпучил глаза и побледнел.

– Женя, Женя, тебе плохо?! – Я потянула его за джинсовку, но выражение лица не изменилось. – Это же всего лишь пудра!

– Это не просто пудра! Легкая вуаль на вашей коже, фурор в мире красоты…

– Итить! Я же говорил, что не похож!

– Круто! А есть еще такие?

На инструктаже говорили, что в автобусе с детьми нужно петь. Это поднимает настроение, сплачивает, снимает некоторое напряжение первого дня. Надеясь найти в этом хоть какое-то спасение, я встала в проходе и замахала руками:

– Срочно! Знает кто-нибудь песню?!

Готовый понести наказание за разлитую колу, Валерка выглянул из-за спинки сиденья и, увидев Женьку, который был почти без сознания от ужаса, происходящего под его ногами, засуетился.

– «Тетя Мотя» подойдет?! – обеспокоенно крикнул Валерка.

– Главное, чтобы не «Дядя Женя».

Запели «Тетю Мотю». Это была славная песня о мужественной женщине и ее четырех непослушных сыновьях, которые все делали не так: не спали и не ели, а вместо этого трясли руками, ногами и попами.

– Ничего, если в отрядной песне будет слово «попа»? – спросила я у Женьки.

– Да какая теперь разница? – ответил он.

Перед съездом на развязку автобусы сбавили скорость, и лужа из конца салона медленно потекла в его начало, накрывая коричневой волной уцелевшие шарики. Когда последний «метеорит» растворился в кока-коле, а смирившийся с потерей Женька немного пришел в себя, шахматную доску сменила лесная дорога. Протиснувшись через лагерные ворота и преодолев еще несколько сотен метров разбитой колеи, медленно, как будто на ощупь, переваливаясь с одной кочки на другую, автобусы подползли каждый к своему корпусу и один за другим с чихом открыли двери.

– Как же здорово! – крикнула Анька, выпрыгивая из автобуса на асфальтовую площадку перед четвертым корпусом. – Представляешь, у нас в отряде близнецы – мальчик и девочка. Они занимаются танцами, а Сережа, оказывается, играет на гитаре!

– Это логично, если она у него с собой.

Я стояла возле задней двери их автобуса, и вокруг меня росла гора чемоданов. Выискивая свой, между ними ходили дети, но им мешал Женька, который зачем-то перекатывал чемоданы с места на место и в случайном порядке орал: «Чей?!» Автобусы гремели и дребезжали, со всех сторон доносились обрывки перекличек и речовок, из громкоговорителей звучали приветственные слова, умножаемые эхом.

– Что? – переспросила Анька. – Я ничего не слышу. Он всю дорогу пел детям песни. Про жуков:

«На желтеньких листочках

Летели вчетвером

Коровки в черных точках

И муха с комаром!»

– Прекрасно! – крикнула я, хотя она стояла совсем рядом. – У нас приблизительно так же все было.

Ветер рванул гирлянду из флажков, протянутую над входом в корпус, и ее разноцветный конец обмотался вокруг фонаря.

– Ну вот, а ты боялась. Нормальный же парень!

Обе мы посмотрели на копошащегося внизу Женьку, который одной рукой ворочал чемоданы, а другой прижимал к животу горшок и сумку, набитую косметикой, и вздохнули.

– Иисусе! – крикнул он снизу. – Здесь что-то написано!

– Фамилия ребенка! – крикнула Анька. – Так удобнее. И сумку свою поставь!

Теперь гора чемоданов стала уменьшаться быстрее, и новая, из них же, вырастала возле скамейки. Совсем скоро под ноги мне упал последний – ярко-розовый с длинной ручкой, которая пришлась в аккурат по Женькиной голове.

– Чей чемодан с лошадью, неподписанный?! – крикнул Женька и поднял двумя руками розовый чемодан.

Хозяйка не объявилась.

– Чей чемодан с лошадью? – еще раз повторил он, но уже тише.

Дети почему-то молчали и сурово смотрели на Женьку.

– Чемодан с лошадью, – совсем тихо повторил Женька, пытаясь понять, что он такого сказал.

Валерка сипло захихикал, зачем-то сжал кулаки и направился к нему, но в этот момент как нельзя кстати из-за горячей кабины дребезжащего автобуса появился спаситель. Нет – Мессия со свистком на груди – старший физрук лагеря Алексей Гуляев.

На вид ему было тридцать пять и ровно столько же по паспорту, но он попросил называть его просто Леха. Одет он был в синюю, под цвет глаз, футболку и черные шорты с надписью «Adadas». Лоб в крупных морщинах, грудь в буграх, а от всей его фигуры шел неяркий свет. И это не метафора, это закон физики. Лехина голова была полностью лишена растительности и отражала любой свет, который на нее падал, будь то свет электрической лампы или, как сейчас, солнечные лучи. При таких внешних данных он запросто мог стать героем-любовником или кинозвездой, но мечты у него были другие.

– Кто же так делает? Так они у вас никогда не признаются. – Сразу после того как представился, Леха взял у Женьки чемодан. – Чей чемодан с единорогом?

Леха оглядел детей и поставил чемодан перед девочкой, которая сделала шаг вперед. Валерка разжал кулаки, толпа начала расходиться.

– Э? – спросил Женька и показал на все это двумя руками.

– Да, – ответил Леха.

Нельзя называть единорога лошадью. Без соблюдения этого правила весь устав можно слать коту под хвост, потому что тот, кто не знает, чем отличается лошадь от единорога, панда от медведя, а свинка Пеппа от Фунтика, вообще не должен быть допущен к работе с детьми. И чему нас учат на инструктажах, Лехе было совершенно непонятно.

– Значит, так, – продолжал он, поднимаясь с двумя чемоданами по гладким ступенькам, – всегда в доступе, всегда на связи. На крики «Потолок падает!» не реагировать, дверные ручки не трогать – они в мыле. На косяке ведро, под подушкой клоп, шнурки связаны, трусы зашиты. Не знаете, что делать, – берите твистер. Перед директрисой все валите на забродивший компот. Пасту прячем, телефоны на ночь не забираем – у них у всех будильники на три часа заведены. Так, что я еще забыл сказать? – Леха остановился, чтобы подумать.

– Может, когда уходит ближайшая электричка? – спросил Женька и обежал его сзади, преградив путь в коридор.

– Нет. – Леха отодвинул его и пошел дальше, но на последней ступеньке снова остановился. – Вот, вспомнил: шампунь на голову сразу не лейте, сначала на руку. Гуашь они туда подмешивают. Отмывается потом плохо, а если еще аммиак из изолятора стащат…

Женька прислонился к перилам с оторванным поручнем и обреченно на него посмотрел:

– То будет как у тебя, да?

– Сечешь, – сказал Леха и хлопнул его по плечу. – Они таких любят. Горшок только свой спрячь куда-нибудь – авторитет подрывает.

На лестнице снова послышались шаги. Леха сказал, что еще зайдет, Женька поинтересовался, по каким дням это обычно происходит и не мог бы он делать это почаще. Стоя в коридоре, я перестала подслушивать и с испугом посмотрела на Аньку.

– Как думаешь, про электричку – это правда? Он действительно может уехать?

– Да куда он денется? Привыкнет. Ой, смотри, у нас шторки!

Анька уже зашла в вожатскую и совсем не думала ни о моем Женьке, ни о своем Сереже, ни о детях, которые могут поставить ведро на косяк. Проверив, нет ли там его, я тоже вкатила чемодан и прикрыла дверь.

– Как мило, – сказала Анька и пощупала узкую гардину из дешевого желтого шелка. – Но все равно чего-то не хватает.

Не шторки и полотенца, оставленные кем-то ровной стопкой на столе, делают комнату уютной, а милый сердцу хлам, который аккуратно валяется по всем углам и поверхностям. Это известно каждому, кто когда-либо жил в общаге, лагере или другом казенном месте, где изначально все комнаты убийственно одинаковы. Поэтому необходимо было как можно скорее заполнить эту пустоту Анькиными резинками для волос, расческами, бумажками, баночками, тюбиками, колечками и телефонными зарядками и, самое главное…

– Вот! – Я показала Аньке книгу, которую достала из чемодана и держала теперь в вытянутой руке. – Редчайшее издание. Мы были бы «круглыми дурочками», если бы не взяли его сюда.

Анька взглянула на обложку и закатила глаза. Сборник стихов Леонида Губанова «Я сослан к Музе на галеры», который тоже должен был стать милым сердцу хламом, этой весной нам обманом втюхали в магазине «Школьник» на «Новослободской». Туда нас отправила преподавательница по современному русскому языку, чтобы мы приобрели «Комплексный словарь», который якобы продавался только там. Словарь стоил страшных для студентов денег, но ради зачета купить его все же пришлось.

Увидев в нас платежеспособных клиенток, продавщица, сильно смахивающая на Дольфа Лундгрена, сказала, что мы будем круглыми дурочками, если заодно не приобретем редчайшее собрание стихов Леонида Губанова, поэта, который не то что в школьную, даже в университетскую программу филфака не входил.

Издание мы приобрели, но круглыми дурочками себя все равно почувствовали, причем дважды. Первый раз, когда получили несколько сообщений от своих однокурсниц, что «Комплексный словарь» был замечен ими в других магазинах и по более выгодной цене, а второй – когда решили ознакомиться с творчеством Губанова и поняли, что знаний, полученных на трех курсах филфака, недостаточно, чтобы постичь высокий смысл его поэзии.

Судьба Губанова, описанная в предисловии, была вполне характерной для большинства поэтов советского андеграунда – от безуспешных попыток напечататься где-либо, кроме самиздата, до принудительного лечения в психиатрической клинике и смерти в тридцать семь лет от остановки сердца, которую он сам себе и предсказал.

Признаваться, что мы интеллектуально не доросли до редчайших изданий, нам с Анькой не хотелось, поэтому к книге мы периодически возвращались, но пока с тем же неутешительным результатом.

– Тогда, может, это? – Я приложила к стене фоторобот своего идеала и загнала под черный ноготь Вилле булавку. – Он очень даже симпатичный. К тому же влюблен в меня по уши, а иначе не смотрел бы так, словно его разрывают агония страсти и боль от осознания того, что нам не суждено быть вместе.

Анька залезла с ногами на мою кровать и вместе с панцирным матрасом мы опустились почти до самого пола.

– Давай помогу. Но если я буду просыпаться по ночам от собственных криков – не удивляйся.

Когда оба чемодана опустели, казенная комната с дешевыми шторами превратилась в президентский люкс, где все аккуратно валялось на своих местах. Это несколько сгладило первое впечатление от сломанных шпингалетов на крякающих форточках и ржавого вентиля на стояке, об который мы бились головой каждый раз, когда подходили к окну. Но было здесь кое-что, от чего не могли отвлечь ни ряд мятых тюбиков на полочке под зеркалом, ни даже умирающий от страсти Вилле.

Ехали мы долго, поэтому забитый унитаз в нашем санузле обнаружили быстро. Это могло стать большой проблемой, но кто-то очень заботливый оставил на стопке белья телефон сантехника, что наталкивало на мысль об актуальности проблемы забитых туалетов.

– Заметь, – сказала Анька, разглядывая листок со следами от вырванной пружины, – не врач, не директриса, а именно сантехник.

Сантехник явился почти сразу, потому что «шел недалече, а тут как раз звонють».

– Борода, – представился он и оперся на вантуз с длинным, как у лопаты, черенком.

Замерев возле двери в такой позе, он дал возможность как следует себя рассмотреть. А рассматривать было что. Перед нами в синих трениках и таком же синем халате стоял пират-контрабандист Эдвард Тич по прозвищу Черная Борода. Борода, правда, у него была рыжая, но все остальное совпадало в точности: гневный взгляд из-под сведенных у переносицы бровей, прямой нос, тонкая косичка, свисающая на плечо, золотой зуб в кривой ухмылке и грязные волосатые руки. Но самое главное – пахло от него так же, как от пирата. Пусть не карибским ромом, но напитками не меньшей крепости, которые, судя по багровости лица, он употреблял не далее как вчера вечером.

Пока Борода молчал, его обычно успевали испугаться, но как только он начинал шамкать свои «звонють» и «сосиська», страх мгновенно пропадал.

– А чаво вы смеетеся-то?

Вантуз громко чмокнул линолеум, и Борода, не снимая калош, прошаркал с ним в туалет.

– Ничаво смешного, вот ничаво. Ежели вы, девочки, будете о человеке по перегару судить, то у вас круг общения сузится до булавошной головки. А я ведь не последний человек тута, если не первый. У любого спроси, на чем здесь все держится. На Бороде, скажуть. И носами не надо так водить.

Все это он говорил, стоя к нам спиной, и не мог видеть, чем мы водим, но на всякий случай мы перестали улыбаться и приняли серьезный вид.

– А то, что я в калошах-то, вы не смотрите.

Перестали смотреть и на калоши.

– Тута в говне в другом и не походишь. Во втором корпусе слыхали чаво? То-то. Так что протрите тута потом за мной.

Мы не слыхали, что произошло во втором корпусе, но на всякий случай спросили, где можно взять тряпку.

– Да вот же она! – Борода вытащил из унитаза мокрые треники и разогнулся. – Спустил кто-то туды с водой, наверно. Хорошие портки. Прополоснуть и носить еще можно было б. Нет ведь, сразу на тряпки! Но ладно, оставлю вам.

Борода улыбнулся, сверкнув золотым зубом, и бросил треники на край ванны. Он сказал что-то еще, но его слова заглушил страшный вой, от которого задрожали стекла в окнах и граненые стаканы на столе. Не иначе как совсем рядом взревел умирающий слон. Мы с Анькой схватились за головы и зажмурились.

– Да чаво вы боитеся-то, – сказал Борода, даже не вздрогнув, – горн это на обед. Есть пора. Заждалися вас тута все. Где торчали – непонятно.

У входа в столовую всех встречала тетя Люба. Нас с Анькой она не узнала, а может, и узнала, но никак этого не обнаружила, потому что всех входящих тетя Люба любила одинаково: сурово насупившись и требуя вытереть ноги о половую тряпку. Такие тряпки, в которых можно было узнать треники, как у Бороды, лежали почти на каждом порожке и источали сногсшибательный запах карболки. Им пропиталось здесь все – от надраенного до блеска пола до потолка в трещинах. В столовой он смешивался с запахом щей и тушеного мяса, ко всему добавлялся идущий из кухни чад.

На крашеных стенах обеденного зала выделялись светлые прямоугольники – места, где раньше висели столовские лозунги типа «Хлеб – всему голова» или «У нас порядок такой: поел – убери за собой». Их сняли по просьбам работников пищеблока, потому что дети читали их хором и мешали работать. А еще потому, что однажды там появился лозунг «Пейте вина Азербайджана и коньяки Дагестана», который не сразу заметило руководство. После этого все лозунги сразу пропали, а одновременно с ними и Лехина премия.

Оставили только одну надпись: «Когда я ем, я глух и нем». Она была вышита золотыми буквами на красном транспаранте, который висел над стойкой раздачи и удачно закрывал трубы вытяжки.

Сегодня под ним стоял Сашка в фартуке дежурного и складывал на тележку только что ошпаренные тарелки. После каждой стопки он хватался за ухо и тряс руками, но все равно был так мучительно прекрасен, что мы с Анькой не сразу заметили главную достопримечательность столовой. Стена от стойки раздачи до выхода, вдоль которой стояли столы наших двух отрядов, была оклеена фотообоями с изображением березовой рощи, но то ли обои оказались с браком, то ли так задумал автор: все березы выглядели одинаково, а наклонены были в разные стороны.

У любого, кто смотрел на эту стену, сразу же возникал вопрос: куда в этой роще дует ветер? Более того, какое в ней время года, также оставалось непонятным. За стойкой раздачи, в самом темном углу, было лето, но ближе к выходу обои в разной степени выгорели, являя весну и осень, а возле двери листва оказывалась вытертой до белой подложки – здесь уже была зима. В месте, где, нарушая ход времени, весна переходила в зиму, стоял наш вожатский стол.

Женька сел под березу. Напротив, в зиме, села я, рядом Анька. Место у прохода занял Сережа. По кафельному полу загремели стулья, где-то разбилась тарелка. К месту происшествия проскрипела тележка дежурного. Проводив взглядом Сашку, Анька вздохнула и стала катать по тарелке мелкий помидор.

– Хотите я вам про Леху сплетню расскажу? – сказала она и покосилась на Сережу. Иногда нарушение приличий в кругу высококультурных людей помогает избавиться от скуки и снять напряжение.

– Не хотим, – ответил тот.

Анька знала, что он так ответит, поэтому рассказала свою сплетню, которую узнала от Гали в автобусе. Сплетня оказалась стандартной. Несколько лет назад, если посчитать точно, то восемь, Леха влюбился. Результатом этого естественного для всех людей события стало то, что у него родилась дочка. Вот, собственно, и все.

– Нет, не все, – ответила Анька на замечание Сережи и продолжила: – Самое интересное, что влюбился он в старшую вожатую и зачата эта девочка была прямо здесь.

– В столовой? – спросил Женька и уронил вилку.

– Нет, в лагере.

С тех пор Леха не вступает в отношения на работе, так как, во-первых, с той вожатой у них не сложилось и даже свадьбы не было, что оставило в его душе незаживающую рану, а во-вторых, потому что не хочет, чтобы рождались новые…

– Да не дети. Сплетни. – Анька покрутила пальцем у виска и подала Женьке его вилку. – Вот такие дела.

Все, кроме Сережи, посчитали нужным немедленно высказаться по поводу только что услышанного, но в весенней части рощи это вызвало волну недовольства.

– Когда я ем, я глух и нем, – сказала Наташа и показала ложкой на транспарант с вышитыми золотыми буквами.

Тут же все тридцать четыре повторили эту фразу хором. То же самое по очереди сделали остальные отряды, включая первый, который прибавил к ней две неприличные строчки.

Возле стойки раздачи, пребывая в жарком лете, строго кашлянула тетя Люба. Изловчившись, она поймала за шиворот какого-то парня, который шел с недопустимо высокой скоростью за добавкой биточков с луком, и дала ему ответственное поручение.

– Это вам от кухни привет. – Пойманный тетей Любой парень поставил на стол поднос с ножами и стал размахивать одним из них перед нашими лицами. – «Уймите, – говорят, – свой детский сад. Есть мешают».

Ножи были тупые, для намазывания масла на хлеб, но в кругу культурных людей так делать было не принято.

– Марадона, – представился «некультурный» и показал ножом на впалую грудь. – Младший физрук.

Младший физрук Марадона был совершенно не похож на того, кем себя называл: высокий, со светлыми бровями и жидкой шевелюрой пшеничного цвета. Ловкостью Марадоны младший физрук тоже не обладал, поэтому пока он фехтовал ножом, тот дважды упал на поднос и один раз в Анькину тарелку с рисом. Уворачиваясь от ножа, все представились, последним свое имя назвал Женька.

– Опа! А ты чего такой радужный? – спросил Марадона и ткнул в него ножом в рисе.

На фоне выгоревших обоев Женька напоминал аленький цветочек: такой же блестящий и переливающийся в свете ламп дневного света с трупиками мух. Лениво и обреченно он посмотрел на младшего физрука и приготовился выслушать все, что обычно выслушивал от тех, кому не давал покоя его маникюр. Но не услышал, потому что совершенно неожиданно произошло событие из ряда невероятных. Сережа отложил вилку и встал, оказавшись с Марадоной одного роста. Глядя ему в глаза, он забрал у него нож и задал вопрос, после которого мы с Анькой решили пересмотреть свои взгляды на ботаников или по крайней мере не записывать в них всех людей в пиджаках.

– А почему именно Марадона? – спросил Сережа. – Почему не Бенуа Педретти или Ахмед Ахахауи? Тебе бы больше подошло.

Марадона отступил на шаг, но сразу всех позиций не сдал, объявив, что он заслуженный мастер спорта по футболу, поэтому не может быть ни Ахахауи, ни тем более Педретти, и что это почетное прозвище придумал не он, а его многочисленные фанаты.

– Марадона, – как будто самому себе сказал Сережа и показал неприличный жест. – Рукой, значит, любишь поиграть?

Анька подавилась грушей из компота. Пока она кашляла и мы с Женькой стучали ей по спине, Марадона пытался придумать, что на это ответить, но так ничего и не придумал.

– Один не ходи, – бросил он Женьке и как-то сразу исчез из поля зрения.

– Я имел в виду «Руку Бога», – объяснил Сережа, переживая, что все не так его поняли. – Это гол рукой Марадоны в матче против сборной Англии в восемьдесят шестом году.

– Мы так и подумали, – сказала Анька, не моргая.

Еще раз извинившись, Сережа взял поднос с ножами и пошел из зимы в лето, чтобы помочь детям намазать масло на хлеб. У Валеркиного стола он обернулся: теперь у него были прическа, как у Леонардо Ди Каприо, очки – как у Джона Леннона и двойка по поведению.

Когда палящее солнце перешло точку зенита, над пропахшим щами и карболкой лагерем снова взревел раненый слон. Вкладывая в этот стон последние силы, умирающее животное сообщало о наступлении тихого часа, а это означало, что теперь в корпусах должно быть тихо, иначе это не тихий час, а черт знает что такое.

– Кто мне в гольф дохлого ужа засунул?! – закричала Наташа и выбросила из палаты отяжелевший гольф.

Из другого конца коридора прибежал Валерка:

– Итить! Он сдох, что ли?

– Не «итить», а «не могу поверить», – Анька подняла с пола гольф и спрятала его за спину.

Теперь Наташа осталась без гольфа, а Валерка – без ужа. Оба заныли.

– Не реветь! – сказал Женька и удивился тому, что ныть после этого они не перестали.

– Мне тут не нравится, – всхлипнула Наташа и опустилась на пыльный пол. – Я к маме хочу!

Чтобы посмотреть, что случилось, из палат вышли почти все члены отрядов. Многие были уже босиком и в одних трусах, но все равно потребовали немедленно показать им дохлого ужа.

– Вот, – Анька вывалила мне в ладони мертвую змею. – Только я не уверена, что это уж. Большой какой-то.

Все выстроились в тесный круг, склонили головы над ужом, и выгоревшие уже в июне макушки вдруг осветились неярким светом, идущим с лестницы. Это Леха открыл подъездную дверь, поднялся на второй этаж и, протиснувшись сквозь толпу детей, попросил показать ему содержимое гольфа.

– Самка, наверное, – определил он. – Самки у них крупнее. Только нехорошо это.

Чтобы стать одного роста с детьми, Леха присел на корточки и обратился к виноватому в случившемся Валерке:

– Сегодня Исаакий Змеиный. Нельзя змей обижать, иначе отомстят.

Увидев страх в Валеркиных глазах, Леха улыбнулся:

– Но есть одно средство, как спастись: нужно положить под подушку цветок голубой вероники, а получит его только тот, кто весь тихий час проспит.

Выпрямившись, Леха достал из кармана секундомер и скомандовал отбой. Десять делений успела отсчитать тонкая стрелочка на циферблате, и тропинка, протоптанная в линолеуме, опустела. Последней, выхватив из Анькиных рук гольф с помпонами, в палату убежала Наташа.

– Иисусе, – сказал Женька, осматриваясь в пустом коридоре. – Это что, фокус такой?

– Это правда такая, – серьезно ответил Леха и мотнул головой в сторону палат. – Пойдем за корпус, наберем цветов. Заодно себе под подушку положишь.

По странному стечению обстоятельств ужи жили как раз там, куда Леха повел Женьку искать от них средство. То, что они спонтанно расплодились ввиду небывало жаркого начала лета, на днях заметила директриса лагеря Нонна Михайловна и сразу же дала поручение Бороде их вытравить. Борода травить животину не стал и вместо этого поставил табличку «Осторожно: здесь живут змеи!». Благодаря ей Валерка и нашел в невысыхающей низине то, что искал. То же самое в количестве трех штук нашла там и Нонна Михайловна, когда совершала обход территории перед тихим часом, а также обнаружила в камышах табличку с соответствующим действительности содержанием.

Такое наплевательское отношение к ее поручениям привело директрису в ярость. Не боясь намочить бархатные лодочки и подвергнуться нападению ужей, она шагнула в камыши, выдернула из земли табличку и пришла с ней прямо к Бороде на склад, где объявила, что в наказание лишает его премии. Премии у Бороды и так не было, поэтому он не сильно обиделся, но вскоре точно такая же табличка появилась у входа в общежитие, где жила Нонна Михайловна.

– Это скандал, – сказал Женька, входя в вожатскую с букетом вероники и держа его перед собой, как распятье. – Здесь живут змеи! И самовар в игровой вместо кулера. Что еще?

Еще был потолок в трещинах, гладкие ступеньки, на которых все поскальзывались, и запах карболки – сюрприз такой. На инструктаж надо было приезжать. Там бы заодно сказали, что нумерация отрядов начинается с головы состава.

– Женя, это такие мелочи, – сказала я. – Привыкнешь.

– А еще дети, – шепотом добавил Женька и сделал страшные глаза.

– Они милые. Ну где бы ты пообщался с таким Валеркой?

Женька плюхнулся на кровать, дважды подпрыгнул на подбросившем его панцире и начал раскладывать на подушке цветы вероники. Голубые свечки ложились в ряд, потом в другой. Подушка оказалась такой маленькой, что Женька сложил цветы высоким колодцем. Вскипел чайник, но никто не пошел заваривать чай. Все так пристально следили за тем, хватит ли места цветам, как будто сейчас это было первостепенно важным.

– Так, все. – Сережа очнулся первым. – Сейчас я вам сыграю «По трамвайным рельсам» Янки, и мы навсегда закроем тему карболки, самовара и потолка в трещинах. Ну или хотя бы не будем на это так остро реагировать.

Янка Дягилева была любимой исполнительницей Сережи. Сибирский андеграунд восьмидесятых, классика жанра: ненормативная лексика, в двадцать четыре года утонула в реке при невыясненных обстоятельствах. Янка не была популярна, как другие представители модного андеграунда, которые были тем моднее, чем чаще их таскали по кутузкам, но ее имя было известно каждому студенту.

Когда Сережа закончил играть и отложил гитару, Анька подобрала на кровати ноги и сморщила острый нос:

– Пооптимистичнее для первого дня ничего не нашлось? Нам здесь только «дыма с трубы завода» не хватает и «желтой тарелки светофора».

– Куда оптимистичней? – искренне удивился Сережа. – Просто красоту видно не сразу. А при определенных обстоятельствах можно любоваться даже дымом из трубы.

Что это за обстоятельства, Сережа не уточнил – испугался, что Анька догадается, и зря. О том, что он всю дорогу до лагеря с наслаждением мазохиста сгорал в адском пламени ее рыжих кудрей и теперь был готов так же мучиться хоть всю оставшуюся жизнь, она узнает самой-самой последней.

Подъем случился на пятнадцать минут раньше ожидаемого времени. В вожатскую с громким плачем ворвался мальчик Ваня. Вань у нас с Женькой было двое: один без затей, бритый почти наголо, а другой с претензией на гламур и со стрижкой а-ля Дима Билан после гастрольного тура.

Оба поселились вместе с Валеркой, о чем за пятнадцать минут до конца тихого часа и пожалели. Но если Ваня без затей отделался легким испугом, когда обнаружил себя примотанным скотчем к матрасу, то Ваня с неприемлемыми для пионерского лагеря претензиями оказался вымазан с головы до ног пастой. Особенно сильно пострадала прическа, которой Ваня очень гордился, поэтому сразу схватил шампунь и побежал в туалет, где окончательно убедился в том, что Валерке место не в лагере, а в дурдоме.

Случайным свидетелем этого безобразия стал Виталик, чьи дети тоже проснулись раньше времени и потребовали от них с Ленкой веселых игр.

– У вас твистера нет? – стоя посреди вожатской, спросил Виталик и снял с головы белую панаму, чтобы спасти ее от неминуемой гибели.

Требуя немедленно наказать виновного, Ваня начал размахивать полотенцем, от которого во все стороны полетели черные капли. Всего за пару секунд Вилле Вало обзавелся новой татуировкой, Женька – леопардовым принтом на поло от Lacoste, а по корпусу гитары разбежались черные дорожки.

– В душ! – крикнула Анька и стала выпихивать Ваню вместе с Женькой из вожатской. – Быстро в душ! И выбросите этот шампунь, пока его кто-нибудь другой не взял.

После Женькиного вопроса, чем же в таком случае он будет отмывать гламурного Ваню, Анька предложила ему использовать свой шампунь и больше не задавать таких глупых вопросов.

– Как же так? – донеслось уже из коридора. – У меня профессиональный, для окрашенных волос, с эффектом ламинирования и тонирования, придающий объем у корней и запаивающий посеченные кончики. Им нельзя мыть детей!

– Из этих всех возьми тот, что для окрашенных! – крикнула Анька в коридор и обернулась к Виталику: – И твистера у нас нет.

Противостояние двух соседей по палате продолжилось на полднике. Когда с опозданием в двадцать минут в обеденный зал вошел Ваня с укладкой под Элвиса Пресли, Валерка решил, что это уже вызов. Мужественно приняв его, он объявил, что пока Вани не было, оба отряда участвовали в конкурсе по засовыванию в рот вареных яиц в скорлупе. У кого залезет – тот и выиграл. Ване такой конкурс понравился, и он тоже захотел поучаствовать, только залезть-то яйцо залезло, но чистить его Женьке пришлось прямо у Вани во рту.

– Посоли еще, – сказал Валерка, заглядывая через плечо в стразах, и передал Женьке солонку с забитыми дырочками. – Соленое вкуснее.

Женька машинально протянул руку за солонкой и, обернувшись, встретился взглядом с Маринкой.

– Какая прелесть, – промяукала она, разглядывая Ванину прическу и не обращая внимание на занавес слюней, текущих из его открытого рта на наш стол. – А у нас такая катастрофа с отрядками, такая катастрофа. Оргпериод – самый сложный во всей смене.

– Да-а-а, – протянул Женька, вынимая скорлупки изо рта Вани. – Самый сложный, самый.

– Особенно с девочками беда. – Маринка оперлась рукой о стол и наклонилась к Женьке. – Прямо не знаю, чем их занять. – Ресницы дважды хлопнули, губы заметно надулись – Маринка выразила глубокую печаль, в которую ее погрузила сложившаяся ситуация.

– Такая же фигня, – сказал Женька, для которого намек оказался слишком тонкий.

На всякий случай Маринка наклонилась еще ниже, и до конца разговора Сережа был вынужден смотреть в сторону бракованной рощи.

– Ты ведь не пойдешь? – спросила я, надеясь, что здравый смысл восторжествует.

Здравый смысл не восторжествовал. После полдника, когда до Женьки наконец дошло, что Маринка предлагала ему воспользоваться услугами шестнадцатилетних моделей, а заодно занять их на часок-другой, он сбежал со своей сумкой во второй корпус. Но вместо того чтобы повысить свой профессиональный уровень, подвергся там страшной опасности.

Предчувствуя это, мы с Анькой старались задержать его в игровой как можно дольше, неумело прикрываясь тем, что до ужина нам нужно нарисовать тридцать четыре эмблемы, отрепетировать отрядную песню, выбрать девиз и снять с пожарной лестницы Валерку, который примотал к ней тарзанку, сделанную из чьих-то колготок. В том, что это не более чем неумелое прикрытие, Женька не сомневался, подозревая нас в намерениях усложнить его путь к успеху и считая, что мы действуем исключительно из вредности.

– Что сложного в том, чтобы нарисовать тетю Мотю? – спросил он и, не отрывая карандаша, нарисовал в своем блокноте Кейт Мосс.

– Да все! – ответила Анька и с третьей попытки нарисовала тетю Любу.

Остаться Женьку уговаривал даже Валерка, обещая, что в противном случае девизом у нас будет «Мы пупы, мы всех пупее!», а если Нонне Михайловне он не понравится, то Валерка скажет, что его придумал Женька.

– Или «Мы носки, нас не согнешь», – добавил он.

Но Женьку это не остановило. Он, как несгибаемый носок, стоял на своем и смотрел поверх детских голов в окно, где был виден второй корпус с населяющими его бесплатными моделями.

– Ладно, – я взяла у него образец эмблемы, который никто не в силах был перерисовать, и указала на дверь. – Иди уже. Только быстро.

И десяти делений не успела бы отсчитать тонкая стрелочка на циферблате Лехиного секундомера, как Женька схватил свою сумку и выскочил из игровой. Однако то, что он увидел, когда прибежал в первый отряд, не было похожим на то, что он там увидеть ожидал.

Приближался вечер – время ритуальных танцев, поэтому на втором этаже второго корпуса его встретили не пятнадцать готовых на все моделей, а женщины одного из племен Папуа – Новой Гвинеи, в котором брачный период неудачно совпал с сезоном охоты их мужчин.

Красной краски, которой женщины племени придавали чувственности губам, у них было завались, как и синей, которая выгодно оттеняла глубину глаз и подчеркивала изгибы надбровных дуг. Но юные папуаски все равно согласились взглянуть на то, что принес белый человек в своей чудо-сумке, и взяли его в плотное кольцо.

Папуаска, которая была у них главной, о чем говорило густое ожерелье из природного материала на пышной и почти оголенной груди, первой заглянула в Женькину сумку, достала из нее золотую тубу с тушью Guerlain и поднесла к глазам.

– Ништяк, – сказала она на местном диалекте и оскалилась.

Оценив изящность тубы и тонкий аромат, исходящий от изогнутой кисточки, главная папуаска издала победный клич и объявила, что она желает, чтобы Женька немедленно сделал ее такой же красивой, как белые женщины на рекламных буклетах, которыми был набит средний карман его сумки. Того же потребовали и остальные папуаски, что заставило Женьку расслабиться и окончательно потерять бдительность.

Засучив рукава рубашки Baumler, он обвел критическим взглядом разукрашенных папуасок, жаждущих красоты, и спросил, известно ли им, что такое нюд, имея в виду особую технику макияжа без макияжа, который предпочитают женщины в развитых капиталистических странах.

– Нюд? – переспросила главная папуаска.

В игровой воцарилась мертвая тишина. Скорее всего, Женька назвал какое-то запрещенное в этих краях слово, чем разгневал папуасских богов. Лица женщин исказились, обведенные красной краской рты открылись, и ему показалось, что его послали на другие три буквы, но точно он этого утверждать не мог, потому что за дверью послышались топот и шум. Это мужчины племени, которых Сашка привел со стадиона, начали выражать обеспокоенность тем, что то, ради чего они сюда приехали, в полном составе закрылось в игровой и никак не выходит.

Начал беспокоиться и Женька, потому что не понимал, чего от него хотят аборигены: половина слов была на местном диалекте, но явно имела агрессивную коннотацию.

– Нюд, – попробовал объяснить он, чтобы наладить диалог с туземками, – это почти незаметный, естественный макияж с использованием нейтральных оттенков. Главная задача при его нанесении – создать ощущение полного отсутствия косметики. Это показатель хорошего вкуса.

Совершить акт каннибализма женщинам племени не дали их мужчины, которые ворвались в игровую как раз тогда, когда раздетого до трусов Женьку с топинамбуром во рту тащили к жертвенному костру…

– Да не было такого, – сказала Маринка и прислонила Женьку к стене, потому что держать его на себе уже стало тяжело. – До каких трусов? Так, рубаху помяли.

– Это потому что ты вовремя пришла! – Женька сполз по стене на мат и вытянул ноги. Почти сразу же к нему на колени залезла девочка, которую напугал его рассказ о папуасках, и теперь они боялись вместе. – Чуть не разорвали меня на сотню маленьких парикмахеров. Они же все раскрашены, как…

– Жертвы общественного темперамента, – подсказала Анька.

Это выражение мы вычитали в «Общественной жизни» Салтыкова-Щедрина и теперь называли так любую особь женского пола, одетую чуть более вызывающе, чем мы сами.

Женька кивнул и прижал к себе девочку.

– Вот, они самые.

Маринка пожала маленькими круглыми плечиками и надула губки.

– Тоже мне катастрофа! Не надо было мне уходить из корпуса. В следующий раз обещаю присутствовать.

– В следующий раз?! – Женька посмотрел на нее глазами чудом спасшегося Кука. – Спасибо, я лучше пешком постою.

– Ну, знаешь! – Маринка развела руками. – Какие есть!

Развернувшись на каблуках, она вышла в пустой коридор, а Женька уткнулся носом в макушку девочки.

– Давай сюда, что у тебя, – сказал он и взял у нее эмблему отряда. – Здесь нужно немного подправить.

Щелкнув пальцами, он попросил карандаш и ластик и, не вставая с мата, превратил тетю Любу в Кейт Мосс. Ему было неудобно делать это с девочкой на коленях, и ей было неудобно тоже, потому что на Женьке были штаны с острыми заклепками в форме звезд, но они просидели так до ужина. Они сидели бы и после, но по дороге из столовой в корпус была организована специальная очередь к Женькиным коленям в звездах, поэтому дальше девочки все время менялись.

День подходил к концу. Был второй круг девочек и третий. Вова придумывал девизы с призывами к экстремизму, Наташа искала колготки, Сережа подбирал аккорды для «Тети Моти».

– Так тебе нравится девиз про пупов? – спрашивал Валерка и тряс листочком для голосования.

– Да, – отвечала я и смотрела, как под Женькиной рукой молодеет и стройнеет пятнадцатая тетя Люба: халат превращается в коктейльное платье, а наколка буфетчицы – в диадему с бриллиантами из «метеоритов» Guerlain, приклеенных на канцелярский клей. «Всех любить надо, всех».

После отбоя, когда солнце упало за главный корпус, возле скамеек над шапками сирени зажглись фонари. Белые плафоны окружили ночные мошки, на асфальте зашевелились тени. Из окна главного корпуса с противоположной стороны от линейки лагерь выглядел как деревенская улица, где тропинки гораздо популярнее проложенных рядом асфальтовых дорожек и где покосившиеся фасады домов не видны за буйной зеленью, которую никто не косит.

– Закройте окно, сифонит, – попросил Виталик и поежился. – Мне мама не разрешает у открытых окон сидеть.

Анька закрыла окно и спрыгнула с подоконника на пол.

– Сдует тебя, что ли? Посмотри, какой вечер.

– Пол-одиннадцатого – это ночь, – заметил Виталик. – Кто придумал так поздно проводить планерки?

Кожаный диван, на котором сидел Виталик, чавкнул, не сразу отпуская его ноги, внизу послышались шаги. Это Нонна Михайловна поднималась по лестнице советского универмага из кулинарии в галантерейный отдел и очень надеялась, что в пионерскую она войдет последней. Сегодня на ней были черное шелковое платье с погонами и выпуклыми золотыми пуговицами, лакированные туфли с широкими пряжками и алый шарфик, поэтому она ни в коем случае не должна была затеряться в толпе входящих. Увидев нас, директриса остановилась возле лестницы и показала на дверь с надписью «Пионерская».

На первую планерку пришло столько народу, что всем не хватило места за двумя рядами столов. Треть пионерской занимали стол самой Нонны Михайловны, кожаное кресло и два стеклянных шкафа. В оставшейся части стояли похожие на школьные парты столы. У двери – один маленький стульчик. Его называли «для важных персон». Сегодня на нем сидел Борода и испытывал необычайную гордость из-за того, что его пригласили на планерку. Когда мы вошли, он громко поздоровался и так напугал Виталика, что тот чуть не сел Бороде на колени.

– Чаво тебе?! – заревел тот и показал на свободный стол с тремя стульями. – Местов рази нету?

Анька взяла нас с Виталиком за руки и повела к свободному столу у окна. Неловко, когда на тебя смотрят сразу столько людей, но Нонне Михайловне это нравилось. Расправив плечи с погонами, она прошла между рядами и встала возле своего кресла. Ни единой складочки не дало шелковое платье. Обведенные темной помадой губы застыли в улыбке, от легкого поворота головы по волосам пробежал блик света. Ей было пятьдесят.

– Да ладно?! – сказала Анька Гале, и мы уже более внимательно посмотрели на Нонну Михайловну.

Она была стройной брюнеткой с длинным хвостом густых блестящих волос, с розоватой, почти юной кожей. И только строгий взгляд выдавал ее возраст и высокое положение, которое она здесь занимала. Смотрела Нонна Михайловна всегда как бы сверху, но только потому, что так был лучше виден изгиб ее ресниц.

Все называли ее Нонкой, но она об этом не знала, потому что никто не решился бы сделать это в ее присутствии. Так же любящие дети в кругу друзей называют свою маму мамкой. Нонка, как любая нормальная мамка, всегда всех жалела и всем помогала, но за дело могла так надрать уши, как под силу только самой близкой и родной душе.

Лишь один человек мог себе позволить обращаться к ней иначе, чем Нонна Михайловна, – лагерный врач. Сегодня он стоял у окна в безукоризненно белом отглаженном халате, хотя обычно носил более удобный хирургический костюм.

– Аркадий Семенович, – представила его директриса.

Он называл ее Нонна, а дальше следовало что-то вроде «Ты меня убиваешь», «Я тебя умоляю» или и то и другое вместе. Самого его называли доктор Пилюлькин. Он об этом тоже не знал, но догадывался. На самом деле его звали Аркадий Семенович Волобуев, но кто-то, у кого потом, наверное, пропала премия, придумал ему прозвище и сделал все, чтобы оно прижилось. Но, как сказала Галя, «что на клизме ни пиши, все равно приятного мало».

Доктор Пилюлькин был одержим идеями поддержания стерильной чистоты и соблюдения санитарно-гигиенических норм, а всех, кто вставал у него на пути к белоснежным простыням к концу смены и тумбочкам, в которых хранится только туалетная бумага (да и то едва начатая), обливал карболкой и сбрасывал с крыши в крапиву. По крайней мере, так утверждал Валерка, и все ему верили – настолько страшен был Пилюлькин в своем хирургическом костюме и медицинской шапочке, надвинутой до черных с проседью бровей. Особой гордостью Пилюлькина были усы, которые висели под носом аккуратной трапецией и ставили под сомнение то, что он может улыбаться хотя бы теоретически.

– В общем, чуткий, добрейшей души человек, – говоря о нем, Нонна Михайловна сделала акцент на последнем слове, чтобы Пилюлькин об этом случайно не забыл и перестал так откровенно коситься на пыльный подоконник.

– Нонна, ты меня убиваешь, – на вдохе произнес он, но с медслужбой уже было покончено.

– Лола Викторовна, – представила она следующего по важности человека, – моя правая рука.

Нонна Михайловна посмотрела куда-то под стол, и все привстали, чтобы увидеть ее правую руку.

Рядом с кожаным креслом директрисы на раскладном стульчике сидела старушка, такая сухонькая и такая маленькая, что ее даже не сразу заметили. Этой весной она отпраздновала девяностолетний юбилей, но десять лет назад время Лолы Викторовны пошло в обратном направлении, и теперь с каждым прожитым днем она приближалась к волшебной поре детства. Сейчас для нее на дворе были семидесятые, и она считала директором лагеря себя, как это и было в то время. Нонну Михайловну она называла девочкой, потому что не всегда могла вспомнить, как ее зовут, и принимала ее то за пионерку, то за вожатую. Сейчас она официально числилась заместительницей директрисы, но ей об этом не говорили.

– Вам все это интересно? – Галя обернулась и с сочувствием посмотрела на нас с Анькой. Они с Сашкой сидели перед нами, и обоим было скучно, так как все это они уже много раз слышали. – Давайте я вам расскажу кое-что получше.

Галя показала на парня в белой толстовке и поварских брюках, который стоял в противоположном от окна углу: глубокий капюшон, смотрит в пол, лица совсем не видно.

– Олег, – сказала Галя. – У него пирсинг на… – Она пододвинула к себе мой блокнот и нарисовала то место, где у него пирсинг.

– Где?! – Анька развернула блокнот и уставилась на ничем не примечательного до этого Олега. – А ты откуда знаешь?

– В карты на раздевание играли. – Галя прыснула в кулак и, прячась за Сашкину спину, почти легла на наш стол.

Анька немедленно затребовала подробностей, и вместе они чуть не спихнули меня в проход. Нонна Михайловна постучала ручкой по столу, и звук этот оказался громче кашля Бороды, на котором здесь все держалось, а об этом еще ни слова не сказали.

– Что же смешного в том, что Олег с отличием окончил кулинарное училище? – спросила Нонна Михайловна, потому что как раз о нем и говорила.

– Ничаво смешного, вот ничаво, – тихо прошамкала Анька.

Но Нонна Михайловна решила все же выяснить, над чем все сидящие у окна так заразительно смеялись. Двигаясь между рядами столов, она как бы случайно коснулась Сашкиного плеча и заглянула за его спину. Бархатный румянец отразился в одной из выпуклых золотых пуговиц. Задержавшись в такой позе чуть дольше, чем было нужно, Нонна Михайловна выпрямилась.

– Чебурашек этих с детьми будете рисовать, – сказала она. – Мы сейчас по другому поводу здесь собрались.

– Чебурашек?! – В новом приступе смеха Галя легла на наш стол и окончательно вытеснила меня со стулом к окну.

Я прислонилась виском к прохладному подоконнику и увидела черные берцы. В простенке между окнами стоял человек в камуфляже. На берцы налипли сосновые иголки. На левом они сложились в слово «ух», на правом – в «ах». На запястье на тонком ремешке, поскрипывая, раскачивался фонарик. Он был включен и освещал по очереди то «ах», то «ух»: ах-ух, ах-ух.

Борода начал нетерпеливо крякать. Время шло, совсем скоро закроется магазин, до которого двадцать минут ходу, а Нонна Михайловна до сих пор его не представила.

– Точно! Борода! – вспомнила она наконец. – Наш завхоз, кастелянша, сантехник, слесарь, столяр, маляр…

Фонарик перестал раскачиваться, соскользнул с руки, но сразу же был пойман и отправлен в карман камуфляжной куртки. Под ней черная футболка, крепкая шея с пульсирующей жилкой.

– …завскладом, электрик…

Умоляющая улыбка на смуглом лице, карие глаза, поднятая черная бровь. Я посмотрела на лежащий на коленях блокнот и с опозданием прикрыла рукой Галин рисунок.

– Ринат, – тихо сказал человек, слегка пригнувшись, чтобы Нонна Михайловна не сделала ему замечание.

– Даша.

– …садовник, косарь, заведующий инвентарем.

– Нонна Михална, – взмолился Борода, – можно покороче? Дюже спешу.

Нонна Михайловна бросила взгляд на белые круглые часы в простенке между окнами и нахмурилась.

– Иди, – коротко сказала она, надеясь, что он не успеет – часы на пять минут отставали.

На этой же остановке решил выйти и Пилюлькин. В изоляторе его ждала медсестра Светлана. Каждый раз, когда он надолго оставлял ее одну, она очень волновалась и смотрела в окно на первом этаже, грустно вздыхая. Лоле Викторовне она приходилась младшей сестрой, но разница между ними была небольшая. Иногда Светлана путала адельфан с седуксеном, и Пилюлькин спешил проконтролировать, чтобы на ночь она приняла нужное лекарство. В закрывающуюся за ним дверь выпрыгнул Олег.

– Ринат, – объявила Нонна Михайловна, будто в громкоговоритель, но так показалось только мне. – Наш охранник. Завтра открытие смены…

Дальше она обращалась исключительно к Сашке, и вся ее речь состояла из просьб не повторять того, что было в его третьей смене, четвертой и шестой, а вот то, что было во второй, можно сделать еще раз, все равно никто уже ничего не помнит. Я повернулась к Гале и поймала ее взгляд.

– Охранник, – повторила она.

И все. Никакой интересной истории. Только «ах» и «ух», товарищ пионервожатая.

Ближе к двенадцати планерка закончилась для всех. Еще никто ничего не успел натворить, поэтому не было смысла растягивать ее до часу, а то и до полвторого, как это иногда бывает.

– Нет, ну ты слышала?! – Анька спрыгнула на одной ноге по широким ступенькам и, оказавшись на асфальтовой дорожке, продолжила: – «Александр, сделайте мне на открытии смены приятно!» А он ей такой: «Нонна Михайловна, вам очень трудно сделать приятно». А она ему: «Вы вожатый, Александр, и вы должны уметь делать мне приятно».

Наверное, я отреагировала на это замечание не так бурно, как следовало, а именно не начала махать руками, как Анька, и обвинять Нонну Михайловну в домогательствах к Сашке. Анька обиделась. До корпуса Виталика мы шли молча, но для нее это было такой страшной пыткой, что она наконец сдалась.

– Ну поговори со мной о нем, пожалуйста! – Анька села на скамейку под шапками белой сирени и показала на место рядом с собой. Не заметив подвоха, я села. – А я с тобой поговорю о Ринате.

Анька хлопнула густо накрашенными ресницами и как ни в чем не бывало уставилась на меня. Ее кудри и веснушки в свете фонаря стали фиолетовыми, в нос ударил сладкий и липкий запах белой сирени.

– Кто он такой, чтобы о нем со мной говорить?

Анька обрадовалась тому, что разговор все же начался, и даже забыла о Сашке.

– Он тот, кто тебе понравился. Этого достаточно. – Теперь она смотрела на цветы сирени, которые щекотали открытые плечи. – И это очень кстати, потому что если у нас что-то получится с Сашкой, то мне было бы спокойнее, если у тебя тоже кто-то будет.

– Ах, в этом дело! Тогда он мне не понравился. Он для меня слишком взрослый!

– Взрослый?! – Анька засмеялась. – Ну ближе к тридцати ему. А Вилле твоему сколько?

Задела за живое.

– Вилле двадцать восемь. И он, на минуточку, финн и рок-музыкант. – Я подняла указательный палец и многозначительно потыкала им куда-то в небо.

– Если тебе нравятся мужчины другой национальности с экзотическими профессиями, то Ринат – то что надо: татарин, который работает охранником в пионерском лагере. Или ты имеешь что-то против татар?

Я не имела ничего ни против татар в целом, ни против Рината в частности, но Анька продолжала смеяться, а поговорить о нем, возможно, и хотелось, но не так.

– А ты заметила, как быстро Сережа уложил детей спать? – попыталась я сменить тему.

Анька перестала смеяться, но все равно надула щеки, чтобы не случилось новой истерики. Как быстро Сережа уложил детей спать, не заметил никто, потому что в это время Женька лично собирал нас на планерку, чтобы мы не явились туда «одетые, как деревенские клуши».

– Деревенские клуши, – повторила Анька, и случился новый приступ. – Но Женька не зря старался. Ты Ринату тоже приглянулась: девушка другой национальности с экзотической профессией «учительница русского языка и литературы». Может, он еще и Скорпион, как Вилле Вало? Хочешь, я у него спрошу?

В минуты нарушения психологического равновесия, когда возникает острое желание стукнуть собеседника по башке, мы с Анькой пользовались одним успокоительным средством. Его придумал единственный на нашем курсе парень, когда его лишили стипендии и другие успокоительные средства, которые хоть сколько-нибудь стоили, оказались для него недоступны.

Итак, для того чтобы психологическое равновесие восстановилось, нужно посмотреть на небо и произнести монолог раненного в битве под Аустерлицем Андрея Болконского, у которого ввиду сложившейся ситуации тоже возникли проблемы с мироощущением: «Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения». Дальше Андрей говорил: «И слава Богу!» Но в варианте успокоительного средства эти слова должно было произнести небо. И что самое удивительное, оно их произносило.

«Совсем с реек съехал», – решила Анька, когда впервые это увидела, но и сама однажды так успокоилась, когда в Zara не оказалось ее размера платья цвета горчицы. «И слава богу!» – ответила я тогда вместо неба, потому что мой размер был.

– Сегодня столько всего случилось, что мне нужно подняться на крышу и поговорить с небом, – сказала я, вставая со скамейки. – Боюсь, больше ничего не поможет.

Анька наклонилась, чтобы сорвать одну из голубых свечек вероники.

– Сходи успокойся, – сказала она, протягивая мне цветок. – И ничего не бойся.

Сама она осталась сидеть перед корпусом Виталика, а я зашла за кусты сирени и оказалась перед нижней поворотной площадкой пожарной лестницы.

Дорогу на крышу в тихий час разведал Женька. Он оборудовал там курилку, потому что в лагере крыша корпуса – единственное место, где можно уединиться и «подышать свежим воздухом». На крыше в тени огромной старой сосны, которая стояла почти вплотную к задней стене корпуса, действительно дышалось хорошо, да и попасть туда было совсем нетрудно. И если бы Женька не нарядил меня в длинный сарафан, который чем-то ему понравился, и босоножки на каблуках, которые к нему «скандально» подходили, я бы поднялась в считаные секунды, но мне потребовалось на это гораздо больше времени.

Каблуки проваливались в антискользящие дырочки ржавых ступенек, подол цеплялся за металлические занозы перил, дважды я наступила на него и чуть не свалилась вниз, поэтому к концу восхождения успокоительное средство было уже необходимо как никогда.

– Да чтоб тебя! – прорычала я, стоя на крыше и имея в виду Женьку. – Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения.

Чтобы средство сработало, я прислушалась к ответу неба, но вместо него услышала вопрос Рината:

– Ты так сильно боишься змей?

«Ах» и «ух», товарищ пионервожатая.

Ринат стоял возле жестяного парапета у сосны, поэтому я не сразу его заметила. И не заметила бы вовсе, если бы он не подал голос. Ручной фонарик осветил голубой цветок в моей руке, Ринат подошел ближе:

– Или просто любишь крыши?

Я не боялась змей и не любила крыши, но стояла у парапета с цветком вероники в руках.

– Это Леха придумал, чтобы дети уснули, – оправдалась я.

– Он не придумал. Сегодня Исаакий Змеиный, завтра – Еремей Распрягальник. – Ринат посветил фонариком вниз, на спокойное море из белых шапок сирени, затем круг света пробежал по лопухам вдоль стены корпуса Виталика и, провалившись в дыру между стеной и пригорком, растворился в темной дали. – Четвертый корпус стоит выше, чем остальные. Мне отсюда лучше видно. И свет здесь интересно падает.

Он показал на сосну, сквозь ветки которой проходил свет луны, и на искрящийся плешивый рубероид. Столбики вентиляции отбрасывали одинаковые короткие тени.

– Подходящее место, чтобы сфотографировать тебя на контакт.

Внезапно рубероид в искорках перестал быть таким интересным, и я перехватила руку с телефоном.

– Эй! Я не разрешала себя фотографировать. А если ты так любишь свет, сфотографируй… фонарь.

Ринат послушно убрал телефон и запрыгнул на узкий жестяной парапет. Внизу у самой стены шевелились мясистые лопухи, но местами они пробивались прямо сквозь асфальт.

– Упадешь! – крикнула я, мгновенно пожалев о своем дурацком предложении.

Но Ринат спокойно дошел до угла, затем круто повернул и остановился напротив нашего фонаря. Щелкнул затвор камеры, он развернулся, чтобы пойти обратно, но где-то рядом совершенно точно заржал конь. Ринат покачнулся. Я вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Ужас как приятно, – сказал Ринат, спрыгивая возле меня на рубероид в искорках. – Но не переживай. Я умею летать.

– Бэтмен, что ли?

– Ну типа того. Не похож?

– На Шалтая-Болтая ты похож. Чуть не стал. – Я подобрала юбку и перелезла через парапет на лестницу. – Это было ужасно глупо.

Ринат сел на парапет и, глядя на меня сверху, негромко крикнул:

– Я же сказал, что умею летать.

День 2-й

На другой день, когда первые лучи солнца позолотили верхушки сосен, как и было положено старшей вожатой, раньше всех в лагере проснулась Галя. Первое, что она сделала, когда открыла глаза, – попыталась понять, где она проснулась. Потолок, на который она смотрела уже минуту, везде был одинаковый: в мелкую сеточку трещин. Кровать скрипела так же противно, как и ее собственная, и одеяло, которым она была накрыта до самого носа, было точно таким же: со штемпелем «голова» на положенном месте. Но тот факт, что лежала она под этим одеялом полностью одетая, подсказал ей, что она все-таки не в своей вожатской.

Галя повернула голову набок и сквозь решетку спинки стула увидела спящего на соседней кровати Сашку. В памяти сразу же восстановились события прошедшей ночи. Потянувшись, она встала, сунула ноги в кроссовки, но, прежде чем уйти, захотела еще раз взглянуть на вожатого первого отряда. Для этого она села на его кровать и приподняла угол одеяла: спит. Скользнув равнодушным взглядом по обнаженной фигуре Аполлона, Галя бросила одеяло обратно и вышла в коридор. Между ними ничего не было.

На первом этаже она столкнулась с Лехой. Он собирался на пробежку и как раз выходил из своей комнаты. Увидев Галю, он молча улыбнулся, дежурно чмокнул ее в нос, но так и не решил, чего ей пожелать: доброго утра или спокойной ночи. Вставать было еще рано, а ложиться – поздно. К тому же расстались они всего два часа назад, потому что эту ночь провели вместе. Но с Лехой у Гали тоже ничего не было. Видя его замешательство, она пожелала ему доброго утра и сказала, что пойдет, пожалуй, вздремнет до горна, если получится.

В коридоре третьего корпуса она не встретила никого, но в своей комнате обнаружила спящего на одной из трех кроватей Марадону. Кроватей было три, так как Галя жила не в вожатской, а в крайней палате левого крыла. Она выбрала эту комнату, потому что в любое время здесь было одинаково тихо и прохладно. По этой же причине здесь иногда спал Марадона. Между ними тоже ничего не было.

У Гали вообще ничего ни с кем обычно не было, потому что удовольствие, почти физическое, она получала от другого. Она была сплетницей и честно предупреждала заранее: все, что знает она, в скором времени узнают весь лагерь и вся общага МАТИ. Любой секрет, который не было возможности выдать, ее чрезвычайно тяготил. Так случилось и сегодня. Ночью во втором корпусе произошло кое-что презабавное, а рассказать об этом было некому, поэтому, с трудом дотянув до подъема, разрываемая нетерпением Галя первая выбежала из корпуса и сразу же отправилась на поиски свободных ушей.

– Хотите, кое-что расскажу про нашего красавчика? – сказала она, поймав нас с Анькой у входа в столовую, и с видом спекулянта продолжила, не разжимая губ: – После завтрака, в третьем корпусе, крайняя палата слева. Приходите на чай.

Анька закусила губу и огляделась по сторонам. Галина информация касалась Сашки, но прийти к ней на чай не было никакой возможности. После завтрака нам нужно записать детей в кружки, и если мы захотим уйти, то Женька начнет ныть, а Сережа взывать к совести, сомневаясь в том, есть ли она у нас вообще.

– А это не может подождать до тихого часа? – на всякий случай поинтересовалась я. – Опять дают вареные яйца, и Валерка, кажется, снова устраивает свои конкурсы. Сейчас у нас сдвинется график…

– Конечно, не может! – перебила Анька. – Мы обязательно что-нибудь придумаем.

– Да, – поддержала Галя. – Что, у вас не может быть никаких срочных дел к старшей вожатой?

Думали весь завтрак. Делать это было сложно, потому что рядом сидели Женька с Сережей и нудели, что дети уже на второй день растеряли все воланчики и теперь кому-то придется идти на склад. Думали всю дорогу до корпуса, и на свежем воздухе мысль заработала быстрее. К тому же на волейбольной площадке был замечен Сашка, который помогал Марадоне привязать волейбольную сетку, что придало мысли еще большее ускорение.

– Придумала! – наконец объявила Анька и отвела меня к кустам сирени, чтобы поделиться деталями плана.

Третий пункт устава лагеря гласит, что вожатый всегда должен быть в доступе. То есть дети знают, что если им в три часа ночи приспичит попить или поговорить, то они всегда могут зайти со своей проблемой в вожатскую и им точно помогут ее решить. Правда, там они могли обнаружить вовсе не своих вожатых и даже физруков, которым тоже что-то приспичило, но чужих детей не бывает. Главное – нужная дверь всегда открыта. С другой стороны, это условие одновременно являлось и причиной того, что в вожатской могли оказаться физруки и другие посторонние люди. Но таковы правила.

Гарантией свободного доступа вожатых становилось то, что ключи от них (а на каждом этаже таких комнат было три) сдавали под роспись старшей вожатой, причем делали это сразу, а не тянули до второго дня, как мы. Именно такую ерунду мы наплели Сереже с Женькой, после того как построили оба отряда для похода на запись в кружки.

– Ну ладно, – пожал плечами Сережа, глядя на три ключа на моей ладони. – Только как можно быстрее.

– Да там дел на две минуты, – сказала Анька. – Вы даже до Гриба не успеете дойти.

По третьему стакану чая наливала нам Галя и все никак не могла подойти к сути дела. Она растягивала удовольствие. На столе беспрерывно кипел чайник, работал настольный вентилятор, на плане-сетке, который выполнял функцию скатерти, лежали два брикета сухого киселя и помидоры со вчерашнего обеда.

– Чем вас еще угостить? – Галя открыла скрипучую дверцу тумбочки и чуть не исчезла за ней полностью. – Сосисок не хотите? Не волнуйтесь, они не портятся.

– Галя, давай уже рассказывай, – попросила Анька. – Нам две минуты дали, а мы здесь уже полчаса сидим.

Галя не любила, когда спешат, но проявила уважение к нашей занятости и под шуршание вентилятора начала рассказывать. Заходила она сильно издалека, поэтому подробности того, как она оказалась ночью во втором корпусе с колодой карт, вместо того чтобы готовиться к церемонии открытия смены, можно опустить.

Итак, вчера вечером, в ту самую минуту, когда Ринат шел по парапету, чтобы сфотографировать фонарь, а Борода влетал в двери уже закрывающегося магазина, Сашка взял бубнового туза и проиграл Маринке, Гале и Лехе одно желание на троих.

Желание придумалось сразу, но оказалось, что с фантазией у них дела обстоят еще хуже, чем у Виталика, который второй день выпрашивал у всех твистер. Хохоча и подпрыгивая на одной из двух Сашкиных кроватей, Маринка велела своему напарнику выйти без штанов на козырек корпуса, оседлать табличку первого отряда и громко крикнуть «И-го-го!».

Карточный долг – долг чести, а Сашка свою честь берег, поэтому тут же снял перед Маринкой и Галей джинсы, выбрался через окно игровой на козырек и, ощущая обнаженным телом бодрящую прохладу ночи, выполнил остальные пункты проигранного желания.

В это же время, закончив свои дела в пионерской, по дорожке в сторону изолятора шла Нонна Михайловна. Проходя мимо второго корпуса, она услышала ржание коня, доносящееся откуда-то сверху, и посмотрела туда, откуда предположительно доносились звуки. Коня там, к счастью, не оказалось, но на козырьке она увидела Сашку, который в одних трусах скакал на табличке своего отряда и ржал.

От такого зрелища Нонна Михайловна сначала пришла в восторг, а потом в ярость. Обозвав его Пегасом (но Сашке послышалось другое слово), она сказала, что, если он сейчас же не прекратит ржать на весь лагерь и немедленно не уберется в вожатскую, она сдернет его за ногу с козырька и отправит на ближайшей электричке домой. Вдобавок она пригрозила, что если после всего случившегося на открытии смены он не сделает ей приятно, то это будет его последняя смена в лагере и, более того, последний в ней день.

– На ближайшей электричке! – хохотала Галя, размахивая половиной брикета киселя. – Куда она его отправит?! Он вожатый первого отряда, а смена только началась!

Наслаждаясь произведенным эффектом, Галя смеялась, осыпая розовыми крошками стол, а Анька думала. У филологов богатая фантазия, и иногда это до добра не доводит.

– В одних трусах, – тихо сказала она и покосилась на только что сданные ключи. – Галя, можно я возьму один?

На ключе, который Анька, глядя Гале в глаза, начала медленно сдвигать пальцем, висел брелок с надписью «4К, № 6». Это был ключ от третьей пустой вожатской. И по мере того как он приближался к краю стола, объезжая стаканы с чаем и тарелку с помидорами, мы становились свидетелями его чудесного превращения в ключ от комнаты для свиданий.

– С ума сошла, что ли? – Галя накрыла ладонью ключ и не дала превращению завершиться. – Что вы в нем находите?

Я отсела от Аньки подальше и сразу обозначила, что лично мне не нужны ни комната, ни Сашка. Но, говоря «вы», Галя имела в виду другое, только Анька не захотела ее слушать, сославшись на то, что мы очень спешим. Расстроенная тем, что не может рассказать остального, Галя сама отдала ей ключ.

– Закрывайтесь только. И если кто узнает, без обид.

Как только чудесное превращение завершилось, мы откланялись.

– «На ближайшей электричке», – передразнила Анька и опустилась на чисто вымытый линолеум пустого коридора. На протянутой ладони засиял добытый трофей, и она залюбовалась им, как будто он был из чистого золота.

– Тебе не кажется, что это уже не смешно? – спросила я, садясь напротив. – Вот до этого все было смешно, а это – уже нет.

Анька закрыла один глаз и посмотрела на меня через дырочку в блестящем ключе:

– Да ладно тебе. Будем там от Пилюлькина апельсины прятать.

– То есть ты ради апельсинов стараешься?

Анька спрятала ключ в карман и отвернулась к пожарному выходу.

– Мне уже двадцать лет, – сообщила она пожарной двери, потому что я-то это уже достоверно знала. – А я до сих пор берегу себя. Все принца жду. Мне уже скоро стыдно станет перед этим принцем, если он когда-нибудь появится. А я нормальная здоровая женщина! Я хочу настоящей любви и прямо сейчас!

Получалось, что Анькина настоящая любовь выглядела как прерывистый выдох у стены с плакатами «Террористическая угроза» и длилась примерно столько же в масштабах долгих сознательных отношений, но мне вдруг стало стыдно за свой обвинительный тон.

– Хорошо, забудь и пойдем в отряды, – сказала я, чуть ли не с виноватым видом кусая ноготь. – Апельсины так апельсины.

Обычно третьи вожатские занимали старшие вожатые или физруки, которые тоже могли оказаться разнополыми. В третьем корпусе в комнате, которая имела такое же расположение, как наша теперь уже для свиданий, жил Марадона. Опаздывая на «Веселые старты», он выскочил из душевой и возле лестницы с разбегу налетел на нас. Лестница была узкая, а мы тоже спешили, поэтому за право покинуть третий корпус первыми завязалась ожесточенная борьба, но силы оказались равны. Сначала Марадона испугался и заметался, но потом увидел, что Сережи с нами нет, и принял максимально нахальный вид.

– Где накрашенного своего забыли? – спросил Марадона и небрежно взъерошил жидкую шевелюру, посчитав, что так он выглядит более сексуально.

Нужно было сказать не «накрашенного», а «крашеного», потому что Женька красил волосы, но не лицо. Правда, иногда оно как-то странно переливалось перламутром, но он утверждал, что это у него от природы (что-то генетическое, наверное). То же самое мы сказали Марадоне, но он не понял слово «генетическое».

– В общем, он просто следит за собой, – перевела я.

– Тогда передайте ему, пусть один не ходит, потому что я теперь тоже за ним следить буду.

Марадона решил, что после такой остроумной фразы он выглядит еще сексуальнее, и, безбожно опаздывая, но уже не спеша, стал спускаться вниз.

– Похахуйло – король каламбуров, – бросила Анька ему вслед.

– Ахахауи, – поправила я. – Но твой вариант мне тоже нравится.

Выпустив Марадону, входная дверь снова захлопнулась, и в полумраке подъезда в пробивающихся сквозь щели лучах света засверкала пыль. В третьем корпусе было все как у нас, типовое и безликое, но внимание привлекло висящее на внутренней стороне двери объявление: «Уходя, выключи в палате свет, вымой стакан, переодень обувь и повтори девиз». Спрыгнув с гладких ступенек, Анька достала из кармана ручку, мелко дописала внизу «сволочь!» и со всей ненавистью к Марадоне толкнула дверь.

– Иисусе! – вскрикнул Женька, морщась и потирая ушибленное плечо. – Кто из вас придумал девиз про пупов? Теперь они угрожают сказать его на открытии смены.

После подъездного полумрака дневной свет ненадолго ослепил, поэтому то, что за Женькой длинным хвостом стоят парами два отряда и Сережа, стало понятно не сразу.

– Вы на кружки записались? – деловито осведомилась Анька, чтобы Женька не начал ныть, почему мы так долго.

– Да, – кивнул он, все еще морщась от боли, – списки у Светы.

Ребенка со списками звали не Света. Перепутать имена детей было страшнее, чем назвать единорога лошадью, поэтому Несвета сильно обиделась.

– Я не Света! – громко заявила Несвета и вышла из строя.

Я взяла Несвету за руку и подвела к Женьке:

– Я все понимаю, тридцать четыре – это много, но на второй день не отличить Свету от Вани…

Несвета, которая оказалась Ваней, заныла, но тут же получила от Аньки веточку белой сирени. Эти кусты были везде, и все они были в цвету, но Ванина веточка была необычная. И вовсе не потому, что на ней случайно оказался паук-крестовик, при виде которого Женька заорал громче, чем раненый слон, а потому что это была сирень-говорилка. Получивший ее должен был произнести свое имя, затем передать ее соседу, чтобы тот прибавил к этому имени свое и передал сирень-говорилку дальше.

– Понятно?! – рявкнула Анька и сунула сирень Женьке, который взял ее только после того, как убедился, что в ней больше никто не живет.

– Я Женя, и меня здесь всё за…

Я выхватила сирень и закрыла ладонью ему рот.

– Женя, Даша, Наташа, Катя… – дойдя до Анькиного имени, я передала ей сирень и кивнула на Женьку: – Что с Похахуйло будем делать? Жить же не даст.

– Наябедничаем Лехе, – ответила она. – И как можно скорее.

Наябедничать Лехе получилось только на обеде. Можно было, конечно, прямо не отходя от корпуса Виталика настрочить гневный донос и отправить его, используя великое достижение прогресса – сотовую связь, но с первого дня смены до королевской ночи на всей территории лагеря действовало «правило ТЭВ» – только экстренные вызовы. Фактически это был запрет на пользование мобильными телефонами, который Леха ввел после того, как стал получать сообщения с вопросами типа «че было на планерке?» или просьбами вроде «забери наших на зарядку, мы проспали».

Технический прогресс Леха приветствовал пионерским салютом, но считал, что общение посредством мобильников между людьми, которые находятся в ста метрах друг от друга, – это особая форма сексуальных извращений, которая сводит всю романтику пионерского движения к массовым рассылкам.

На вопрос, как же в таком случае общаться в обстановке, близкой к боевой, когда после десяти вечера объявляется комендантский час, а после часа ночи во всех вожатских нужно обязательно гасить свет, Леха отвечал, что в распоряжении вожатых остаются азбука Морзе, шифровальные письма, световые маяки, голубиная почта и один древнепионерский, но при этом самый надежный из всех способ передачи информации – «гонцы-пионеры».

– Это вам от Лехи.

Над нашим вожатским столом склонился пятнадцатилетний пионер из первого отряда и положил возле солонки с забитыми дырочками заклеенный скотчем конверт. Такие же конверты легли рядом с солонками с забитыми дырочками на каждый вожатский стол.

Первым свой конверт вскрыл заинтригованный Виталик и, пробежав глазами текст секретного послания, воскликнул:

– Какой кошмар!

После чего получил подзатыльник от Ленки и спрятал шифровку в карман. Наш конверт вскрывал Сережа. Внутри оказалось письмо, написанное печатными буквами с орфографическими ошибками. Это было приглашение на неофициальное посвящение в вожатые, которое обычно проводится в день открытия смены после отбоя на специально оборудованной поляне в лесу.

Под приглашением цветными карандашами Леха нарисовал оборудование: три скособоченные елки, четыре бревна, шалаш из дров и коробок спичек. Ниже с прискорбием сообщалось, что по одному вожатому, «герои, чью жертву мы не забудем», должны будут остаться на корпусах в качестве дежурных, за что получат звание вожатого заочно и пионерский привет.

На обратной стороне письма Леха нарисовал карту: тропинка, ведущая к незабудковой поляне, обозначенная пунктирной линией, уходила куда-то в сторону лесной дороги, затем сворачивала к складу и где-то за ним упиралась в огромную букву Х.

Под картой стояли постскриптум «После прочтения сжечь (огнетушитель в отделении для обуви)» и подпись «С любовью, Л.»

– Кошмар какой! – снова донеслось со стороны третьего отряда, и Виталик, разрываемый желанием немедленно обсудить с кем-то, кроме Ленки, только что произошедшее, ринулся к нашему столу.

Сжимая в руке письмо, он так возмущенно тряс им, как будто получил от Лехи не приглашение на посвящение в вожатые, а призыв прийти ночью на сеновал.

– Это вожатское самоубийство, – не зная, к кому конкретно обратиться, Виталик обратился к солонке с забитыми дырочками. – Нас же Нонка убьет!

– Тогда тебе присвоят звание вожатого посмертно, – успокоил его Сережа.

Виталик перестал пугать солонку и медленно повернул к нему голову:

– Так вы что, собираетесь туда идти?!

Все, кроме Женьки, который боялся пауков и лягушек, кивнули и продолжили тыкать вилками в разваренный в кашу рис, а Виталик, беззвучно шевеля губами, еще раз перечитал письмо и уставился в бракованную рощу.

Никогда раньше Виталик не шел против системы. От любой возможности это сделать его оберегала мама, которая воспитывала сына одна и пристально следила за тем, чтобы он вырос настоящим мужчиной. Она даже друзей ему подбирала лично, тщательно изучая перед этим биографии их родителей. Такой подход к его воспитанию Виталику активно не нравился, поэтому уже с восьмилетнего возраста он начал проситься в лагерь, но мама обещала подарить ему путевку только на восемнадцатилетние, да и то, если он будет себя хорошо вести.

Виталик вел себя хорошо, даже отлично, но перед знаменательной датой выяснилось, что отряды из восемнадцатилетних юношей набирают уже не в пионерских лагерях, а в других инстанциях. Перед сыном получалось неудобно, но мама Виталика решила во что бы то ни стало сдержать свое слово и отправить сына в лагерь. Для этого она вошла в тесный контакт с Нонной Михайловной, с которой была знакома через директора автокомбината, и стала ей почти лучшей подругой, подарив лагерю DVD-проектор с коллекцией киноновинок, но Виталика в отряд все равно не брали. Зато брали вожатым, на что мама была вынуждена согласиться с условием, что напарницу она ему подберет сама, тщательно изучив перед этим биографии всех ее родственников.

– Тогда меня убьет Ленка, – проговорил Виталик, смиряясь со своей участью. – Но, черт возьми, я иду с вами!

Приняв судьбоносное решение, Виталик разгладил смятое письмо и уже направился было к своему отряду, но Анька его вернула. Нам еще нужно было нажаловаться на Марадону. На салфетке она нарисовала ручкой сердитый футбольный мяч, а рядом плачущего крокодильчика Lacoste. Снизу написала: «Спасибо, только уйми свой детский сад».

– Передай это Лехе, – попросила Анька, вручая Виталику шифровку. – И удачи тебе, солдат!

Петляя между столами и пригибаясь, словно под перекрестным огнем, но на самом деле стараясь не попасться на глаза Ленке, Виталик невредимым перебежал через весь обеденный зал и вручил донос Лехе.

– Хрен знает что творится, – бросил Виталик, проходя мимо нашего стола и особым образом выделяя нехорошее слово «хрен», – и прямо под носом у директрисы. Что будет, если она узнает?

Но Нонне Михайловне было не до этого. Как стало известно из достоверного источника, разрываемого нетерпением поделиться ценной информацией, со вчерашней ночи по сегодняшний обед включительно директриса мучилась совсем другим вопросом. Когда Виталик становился мужчиной, Нонны Михайловны вообще не было в столовой. В это время она стояла у окна в пустой пионерской и смотрела на Сашкину фотографию. Это было одно из многочисленных фото первого отряда с прошлых смен, где он сидел с напарницей и тридцатью пятнадцатилетними пионерами на широких ступеньках у входа в главный корпус. Здесь он особенно хорошо получился: в красной бейсболке, шортах и расстегнутой рубашке, сквозь которую проглядывает загорелый торс.

– Ну как, как он сможет сделать тебе приятно на официальном открытии смены, где, кроме сдачи рапортов и поднятия флага, ничего происходить не должно? – спросила Нонна Михайловна сама у себя и обернулась на шорох, доносящийся из-за двери. Показалось, наверное. – Девять смен на первом отряде – это, разумеется, не кот чихнул, но ставить такие условия! По-моему, вы, Нонна Михайловна, просто дура.

Монолог самобичевания продолжился и дальше, но Гале нужно было идти на склад за флагом, поэтому чем он закончился, никто не узнал.

– Скорее всего, Сашка придет за вашими детьми, – предположила Галя, провожая нас от столовой на тихий час. – Нонка ведь так любит маленьких детей!

– Дура! – крикнул Вова и схватил Наташу за кофту. – У меня сирень-говорилка, значит, я говорю!

Возле двери в свою палату Наташа резко развернулась и сунула Вове под нос ветку сирени в два раза пышнее.

– У меня такая же!

Сашка забрал обе ветки и поднял их над головой.

– А у меня две, значит, говорю я.

Сверху посыпались белые цветы, два из них упали на обтянутое голубым поло плечо, один застрял в темных волосах.

Вова потянулся за своей сиренью, но не смог достать даже до поднятого вверх локтя.

– Ну если она и правда дура? Сама к нам бегает, а потом вожатым жалуется.

Сашка спрятал сирень за спину и наклонился к Вовиному уху.

– Нельзя допускать, чтобы женщина из-за тебя чувствовала себя дурой, тем более такая красивая.

Наташа не была красивой и знала об этом, поэтому сразу потеряла к Сашке уважение и ушла в палату.

– Даже если сама виновата, – сказал он, не обращая внимания на то, что она ушла. – Это очень обидно. Но если уж так случилось, соверши ради нее поступок.

Чуть не пропустив все самое интересное, к палате девочек подбежал Валерка и заинтересованно уставился на Сашку:

– Какой?

Здесь была необходима пауза секунд десять, и Сашка ее выдержал. Затем встал на одно колено и сказал им с Вовой такое, отчего те сначала испугались, потом обрадовались, а под конец расстроились.

– Не, они не разрешат, – сказал Валерка и показал на нас четверых. – Я уже спрашивал, про пупов не хотят.

Сашка посмотрел на Сережу, который почему-то пошел красными пятнами, затем перевел взгляд на Женьку, вообще не понимающего, что происходит, и встретился глазами с Анькой, которая смотрела на него так восторженно и выглядела при этом так глупо, что Сашка уверенно сказал:

– Разрешат, если в тихий час, который начался пятнадцать минут назад, все будут спать.

Я оказалась в числе воздержавшихся, но последняя ремарка заставила меня согласиться.

– Отлично. – Сашка встал в полный рост и подошел вплотную к Сереже. – Поверь. Мне очень нужны на открытии ваши дети. Нонка так любит маленьких детей.

То, что произошло дальше, называется отложенной ссорой. Так еще бывает в молодых семьях, когда уже очевидно, что обоев на коридор не хватит, но дети еще не уснули. Когда Сашка ушел, наши дети тоже еще не уснули, поэтому Сережа ходил из палаты в палату молча и даже старался улыбаться, но зато, когда уснул последний, стараться он перестал.

На свое спасение Женька надел сегодня белую рубашку в мелкую клетку и удачно слился с планом-сеткой, который висел напротив постера с Вилле Вало, поэтому виноваты во всем случившемся оказались только мы с Анькой. В вину нам ставилось то, что, согласившись участвовать неизвестно в чем, мы подорвали собственный авторитет в глазах детей, да еще и смотрели на этого смазливого балабола как на полубога, тогда как на самом деле он полудурок.

– Да почему полудурок-то? – спрашивала Анька, а я снова не поняла, почему «вы».

– Да потому что он смазливый балабол, и ему из-за этого все можно: приходить в чужой отряд, брать чужих детей, разрешать им орать не пойми что на линейке! Вот! Только посмотрите: у вас все мужики такие! – Сережа ткнул пальцем сначала в плакат с Вилле Вало, потом в книгу стихов Губанова, а затем в окно, где уже никого не было, но на грунтовой площадке отчетливо виднелась дорожка следов.

– Он не смазливый. – Я сначала показала на книгу, а потом на плакат. – А он не балабол.

– Да какая тебе разница, кем мы себя окружаем? – с вызовом спросила Анька. – А я его, может, люблю!

Сережа перестал ходить туда-сюда по вожатской и уставился на нее.

– Как это какая?! У нас с тобой общие дети вообще-то! И что значит… «люблю»?!

Красные пятна стали ярче, у Сережи дернулся нос, и мокрая блестящая дорожка сбежала с виска.

– Стоп, стоп, стоп! – Я встала между ними и уперлась руками обоим в грудь. – Все пустое, все обман. Ну-ка, посмотрели все в аустерлицкое небо, пока не рвануло.

Все, включая Женьку в клеточку, повернулись головы к окну и, щурясь от яркого света, посмотрели в бьющую в глаза звенящую синь. Она была густая, как гуашь, и простиралась от верхушек сосен на востоке до крыши главного корпуса на западе. И только в месте, где пика флагштока буравила синий плат, висело пушистое белое облачко, как будто кто-то вспорол небо гигантской десятиметровой иглой и выпустил из него пузырь синтепона.

– Иисусе, – сказал Женька и перекрестился. – Вы так орете, что небо разверзлось.

Если пойти по лесной дороге и выйти через деревянные ворота за территорию лагеря, а потом долго-долго идти по направлению к шоссе, то рано или поздно можно встретить кого-нибудь из местных жителей. Делать им там нечего, но иногда забредет какой старичок с корзиной грибов и сядет на старой автобусной остановке. Маршрута этого уже давно нет, но остановка осталась. Вот и сидит старичок под навесом – отдыхает в жаркий день. Спросим у него:

– Где прячется солнце, когда его нет на небе?

– Эка загадка! – ответит старичок и обопрется о корявый посох. – В тучах. Али за деревья садится.

– Глупости, – скажут те, кто хоть раз побывал внутри бетонного забора. – Вовсе не там, а где – нам одним ведомо.

Солнце прячется на складе у Бороды в купленном на блошином рынке старинном пиратском сундуке, украшенном драгоценными камнями из натуральной пластмассы. Ждет оно там своего часа, чтобы взмыть в небо и целую смену радовать всех веселыми синими глазками и лучами разной длины. Нескладное оно, потому что нарисовано второпях на обычном листке и по специальному заказу Нонны Михайловны перенесено на голубое полотнище. Это флаг лагеря.

Как зеницу ока хранит Борода сундук, ведь по легенде, им самим придуманной, стоит он целых десять тысяч рублей, а вовсе не двести, как обозначено на чеке, написанном от руки торговцем с блошиного рынка. Но какой толк в сундуке без ключа? Ключ Борода носит на шее и прячет от людских глаз под рыжей бородой. Это тоже легенда. Ключ висит на гвозде под связкой скакалок, и все об этом знают. Да и кому он в самом деле нужен?

– Ответственному вожатому-жатому-жатому! – произнесла Нонна Михайловна в микрофон, и дилей, приобретенный специально для торжественных мероприятий, разнес долгое эхо по всему лагерю. – Приготовиться к поднятию флага-лага-лага!

В платье из голубого гипюра Нонна Михайловна вышла из-за самой высокой трибуны и вручила Виталику ключ от сундука, в котором так долго томилось солнце. Ее выбор знаменосца многие посчитали странным, но подаренные киноновинки нужно было отрабатывать. Вернувшись за трибуну, директриса нацелила на Виталика черную «мыльницу» Kodak и на то, как он идет к своему звездному часу, смотрела уже через узкий объектив пленочного фотоаппарата.

Чеканя шаг и сожалея о том, что его не видит мама, Виталик промаршировал к флагштоку, развернулся к выстроившимся в ровные шеренги отрядам и продемонстрировал всем ключ.

– Открыть сундук-дук-дук! – эхом разнеслось над лагерем.

Виталик опустился на одно колено и вставил ключ в замок, однако тот, к его величайшему изумлению, в такой важный для лагеря день вдруг не захотел открываться. Видя, что происходит некая заминка, директриса снова наклонилась к микрофону и начала тянуть время.

– Сейчас вы увидите главный символ лета-это-это… – говорила она и с тревогой смотрела на то, как Виталик дергает неподдающийся замок, – который свяжет нас крепко-репка-репка…

Виталик от напряжения вспотел, Нонна Михайловна схватила стоящего рядом Сашку за руку.

– Не надо делать мне приятно, – настойчиво попросила она. – Пусть все пройдет хотя бы так, как задумано.

Сашка, который стоял первым в шеренге сдающих рапорт вожатых, не смея нарушить ее же команду «смирно», скосил глаза на испуганную директрису и сказал тихо и на удивление спокойно:

– Не переживайте, Нонна Михайловна, этот символ лета свяжет нас так крепко, что мы до конца смены не развяжемся.

Директриса приложила руку к груди, пикантно подчеркнутой драпировкой из прозрачного гипюра, и повернулась к Лехе. Тому досталась самая низкая трибуна, и со стороны казалось, что он стоит в белом тазике.

– Он же так может сломать его-матьего-матьего, – произнесла Нонна Михайловна, умоляюще глядя на Леху. «Что ты стоишь как пень?» – читалось во всей позе директрисы, делавшей ее похожей на голубой вопросительный знак, точкой в котором была пара тоже голубых туфель.

Вздохнув, Леха вышел из «тазика», чтобы сказать Виталику, что ключ нужно повернуть в другую сторону, только и всего, но – какое счастье – Виталик уже сам обо всем догадался. В следующую секунду крышка сундука отпружинила, стукнулась о флагшток, и один из драгоценных камней из натуральной пластмассы выкатился на центр линейки.

– Лена, ты не поверишь, что здесь! – радостно воскликнул Виталик, заглянув в сундук. – У нас теперь есть твистер!

Нонна Михайловна побледнела. Теперь ей точно придется отправить Сашку на первой электричке. А после того как она не уберегла главную реликвию лагеря – вожатого первого отряда (то есть флаг, конечно же), ей останется только сложить полномочия и уехать отсюда вслед за ним. Но оказалось, что все это было подстроено. Сашкой же.

По придуманной им легенде флаг выкрал четвертый отряд в отместку за то, что его в спешке забыли посадить в автобус на записи. В результате дети были вынуждены добираться до лагеря в чемоданах на колесиках, прицепленных к грузовику с картошкой, следовавшему по нужному им маршруту. (Сразу обратим внимание на то, как все четко продумано, потому что Нонна Михайловна еще не раз попросит это сделать на трех ближайших планерках.)

Чтобы собрать этот четвертый отряд, Сашке и понадобились маленькие дети, которые водились только в четвертом корпусе. Перед торжественной линейкой он рассадил их по чемоданам и спрятал за пустым задником, и когда накал страстей достиг своей вершины, выкатил сцепленный паровозик на линейку.

– Ого! – прокатилось по ровным шеренгам замерших от удивления отрядов.

– Ага! – донеслось из закрытых чемоданов.

– Бог мой, Саша! – вырвалось из груди Нонны Михайловны и утонуло в общем гомоне детей, приветствующих на редкость остросюжетный сценарий открытия смены.

На растянутом в разные стороны полотнище необычайно широко заулыбалось ярко-желтое солнце. Отправить на ближайшей электричке такого ценного и опытного кадра? Возможно ли?

– Ты сделал мне приятно, – говорила директриса, пока Валерка с Вовой крепили флаг с солнцем к тросу флагштока. – То есть детям, конечно же.

После того как вожатые сдали Гале рапорты, а отряды нестройным хором спели отрядные песни, Нонна Михайловна посчитала нужным еще раз сказать Сашке, что ей было так приятно, что она практически испытала множественный катарсис. Но оказалось, что и это еще не все. Четвертый отряд тем временем выстроился вдоль узкой тени флагштока и тоже приготовился к сдаче рапорта.

– Мы пупы! Мы всех пупее! – сиплым голосом крикнул Валерка и салютовал поднятому в небо солнцу.

Не давая Нонне Михайловне возможности хоть как-то отреагировать на это вызвавшее волну смеха безобразие, микрофон забрал Марадона.

– Ха-ха-ха-я смена объявляется открытой-рытой-рытой! – объявил он и мотнул головой так, чтобы челка упала на лоб максимально сексуальным образом.

– Какая смена? – переспросил Леха и заглянул в шпаргалку, которую Марадона вырезал из устава лагеря.

– Ха-ха-ха-я-ха-ха-я-ха-ха-я, – уверенно повторил Марадона. – Здесь так написано-писано-писано.

– Да выключите этот дилей-лей-лей! – попросила Нонна Михайловна и закрыла микрофон рукой.

Раздался шорох, эхо шороха, затем какой-то невыносимо громкий звук, и весь лагерь услышал объяснения Лехи, что это не ха-ха-ха-я смена, а три икса, вместо которых нужно вставить ее порядковый номер. «Балда-да-да».

Последнюю часть сценария Нонна Михайловна предложила прогнать еще раз, уж очень она контрастировала с высокохудожественной первой, но на спонтанно организованной летучке за трибунами было решено этого не делать. Тканая заплатка уже взмыла в дырявое небо, и «ха-ха-ха-я» смена официально считалась открытой.

* * *

– Да ну, не может быть такого, – сказала тетя Люба, нарезая широкими колесами вареную колбасу. – Всегда же нормально все было.

Борода перестал жевать бутерброд и осенил рот крестным знамением.

– Да вот те крест! Стибрил ключ! И когда тута нормально было чаво? В 2003 году, помнишь? Туды и ах!

– Ага, – тетя Люба засмеялась, вздрагивая всем своим грузным телом, – я тогда еще думала, что совсем, а оно ничего.

– А в 82-м? То-то… Ну ты там еще… Н-да…

Борода замолчал, посмотрел в забрызганное жиром окошко пищеблока и часто-часто заморгал. Тетя Люба перестала смеяться, сморщилась, покраснела и начала плакать.

– Ой, дурак старый, – сказала она, досадуя, что голубые тени придется накладывать заново, – разбередил душу. Кто просил? На вот лучше киселя поешь, чего в сухомятку-то.

* * *

По случаю открытия смены вечером в главном корпусе должна была состояться праздничная дискотека. В женских палатах активно укорачивались юбки, в мужских рекой лилась туалетная вода Cigar. В нашем корпусе девочки из обоих отрядов в ожидании чуда расселись в игровой вокруг своей феи-крестной.

Наша фея громким шепотом материлась, смешно кричала «Иисусе!» и курила Esse с ментолом, что своими глазами видела за корпусом Наташа, но за возможность потрогать разноцветные баночки фее-крестной прощали даже то, что она была двадцатилетним парнем.

Затаив дыхание, все смотрели, как Женька раскатывает на мате свои органайзеры с кисточками, раскладывает трехэтажные боксы с баночками и высыпает прямо из сумки блестящие тубы с тушью и помадами. Обычно все это было сложено аккуратно, но вчера второпях пришлось побросать, поэтому тубы рассыпались.

Через минуту опустевшая сумка шмякнулась в угол и выпустила из расстегнутого зева ароматное блестящее облако.

– Можно, – сказал Женька и закатал рукава рубашки Baumler. – Кто первый?

Чтобы сразу же разгоревшийся конфликт не перерос в массовую драку, мы с Анькой согласились быть последними и залезли на подоконник. Ждать очереди здесь было не так скучно, но, как оказалось, не так и весело.

– Марадона, – сказала Анька и ткнула пальцем в стекло. – Когда он отвяжется уже?

Марадона стоял перед нашими кустами сирени и, используя все возможности своего роста, пытался заглянуть в окна второго этажа. Этих возможностей ему явно не хватало, поэтому, увидев нас, Марадона замахал руками и снова задал вопрос про накрашенного.

– Нет его! – ответила я.

Марадона посмотрел на часы и сел на скамейку под фонарем. Сейчас бы очень пригодился Сережа, но он вел себя настолько плохо перед открытием смены, что был отправлен с мальчиками на стадион гонять мяч.

– Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, – считал тем временем Женька. – Шестнадцать. Одной не хватает!

– Кого, девочек? – испугалась Анька.

Не хватало кисточек. У Женьки пропала веерная кисть для нанесения сухого хайлайтера. В России таким еще не пользовались, но у себя на родине Ив Сен-Лоран ввел его в обиход еще в 1991 году, поэтому, пока нашу страну путчило, вся Франция уже сияла скулами ярче, чем Эйфелева башня в новогоднюю ночь.

– Эта, что ли? – Наташа достала из кармана джинсовки нужную кисточку и протянула ее Женьке. – Мы ей гусям лапы рисовали.

– Хорошо, что не забор красили, – сказал он и опустил кисточку в баночку с хайлайтером. – Здесь, здесь и здесь.

Пальцем Женька обозначил на Наташином лице зоны нанесения хайлайтера и попросил добавить света. Свет должен был быть обязательно дневным, поэтому с подоконника пришлось слезть.

– Слушай, – Анька села рядом с девочками на мат и подняла первую попавшуюся баночку, – а фингал вот этим закрасить можно? Так, чтобы совсем не было видно?

Не поднимая головы от лица Наташи, Женька взглянул на то, что показывала Анька.

– Глиттером? Вряд ли. Если только консилером. Но у меня его нет.

– Жаль, – сказала Анька и положила баночку на место. – А если кровоподтек вот здесь? – Она показала себе на лоб, затем подумала и показала еще и на нос. – И здесь распухло?

Женька поднял голову.

– Это Guerlain, – с придыханием сказал он, и все девочки тоже в голос вздохнули. – Им не замазывают кровоподтеки. Это вульгарно. Парфюмерный дом Guerlain был образован в 1828 году. Сначала он существовал как аптечный магазин…

Мы с Анькой тоже в нужных местах вздыхали и, глядя на маячившего за окном Марадону, думали, где будем брать мне нового напарника.

– Скандал! – крикнул вдруг Женька, и все от неожиданности подпрыгнули. – Натуральный блонд – и карие глаза! Тебя на любом кастинге оторвут с руками!

На стуле перед зеркалом оказалась Лиза, девочка из Анькиного отряда, у которой был брат-близнец Антон.

– Эльфийка! Здесь ничего делать нельзя! Вообще ничего!

Лизе хотелось, чтобы с ней тоже что-то сделали, поэтому, чтобы она не обиделась, Женька попросил передать ему шиммер.

– Это что-то типа шпателя? – Я достала из кучи инструментов что-то типа шпателя, но это оказался керлер, а шиммер выглядел как праймер, но, в отличие от него, был в черной баночке и использовался для придания коже сияния, а не матовости. И как я могла дожить до двадцати лет и не знать таких простых вещей, одному Иисусу было известно.

– Может, ты на корпусе дежурным останешься? – выслушав все это, предложила Анька. – Раз консилера нет.

Женька связи не понял и, томно улыбнувшись, махнул на нее дуофиброй. У нас была неправильная фея-крестная. На дискотеку она хотела больше всех.

Уровень качества дискотеки в лагере определяется только одним критерием – количеством темных углов в зале, а вовсе не наличием юпитера, цветомузыки и дымной установки, как думала Нонна Михайловна, когда просила Леху купить все это на Митинском радиорынке.

Когда он туда съездил и Борода, трясясь от ужаса под The Prodigy, все это установил, дискотека вопреки ожиданиям Нонны Михайловны перестала быть такой популярной, как раньше. Старшим отрядам стало неинтересно приобщаться к современной музыкальной культуре в условиях, когда все другие их интересы оказались видны, как при свете дня.

Больше всех расстроилась Лола Викторовна: уходит в прошлое романтика танцплощадок, не вернутся в душный зал вальсирующие пары. Но три года назад произошло событие, следствием которого стал новый виток популяризации музыкальной культуры. Прямо во время проведения очередной дискотеки, куда пришли только младшие отряды, во всем главном корпусе вышибло пробки. Еще бы: прожекторы по пятьсот ватт и «Я люблю тебя, Дима» на сто десять децибел. Обесточило весь лагерь и ближайший населенный пункт, а кто-то даже говорил, что на Ярославском направлении встали электрички.

Впоследствии Борода утверждал, что объяснения этому нет, потому что он сам все устанавливал, а он электрик шестого разряда и на БАМе кабеля тянул, но про себя решил, что чайник в подсобке был все-таки лишним. Нонну Михайловну такое отношение к работе не устроило, и она уже была готова лишить Бороду премии, как вдруг в темный зал вернулись вальсирующие пары из старших отрядов и наполнили темные углы романтикой танцплощадок. Никого даже не смутило, что музыки нет.

– И окно занавесьте, – сказала маленькая Наташа, ковыряя в носу.

С тех пор, чтобы не спровоцировать новые эпизоды обесточивания части города и снижения интереса к современной музыке, из купленных Лехой установок включали что-то одно либо вообще гасили свет минутки на три, пока глаза отдыхают и чайник кипит. Окно по просьбе Наташи занавесили, и зал, который представлял собой широкий коридор с шестью облупившимися колоннами и маками из цветной бумаги на стенах, превратился в идеальное место для романтических встреч.

– Здесь же можно совершить убийство, и никто не узнает, – сказала Анька и схватила меня за рукав джинсовки.

Вокруг прыгала толпа детей, в которой легко можно было потеряться, и только тонкий квадрат света по периметру покрывала, которым занавесили окно, служил ориентиром для выхода из зала. Во вспышках цветомузыки загорались красные маки, в ультрафиолете голубым светом сияла майка-алкоголичка Марадоны.

– Где накрашенный? – спросил он, стараясь перекричать Черникову. – Красится?

– Ха-ха-ха! – ответила Анька королю каламбуров и отвела меня в сторону. – Неужели Леха забыл?

– Или не понял. Не могла нормально написать? Зачем эти ребусы?

Женьки действительно еще не было. Он сказал, что задержится, потому что ему нужно убрать все в игровой, и зачем-то притащил туда зеркало с подсветкой. Этот важный нюанс наталкивал на мысль, что Марадона, возможно, прав, и готовящееся убийство теперь обретало очевидный мотив.

– Тихо! – сказала Анька, что казалось странным, учитывая, что мы были на дискотеке, но в перерыве между песнями за дверью в холле послышались шаги. – Кажется, наша лягушонка приехала.

В следующую секунду пол задрожал от басов, дверь распахнулась, и наша лягушонка вошла в зал. О том, что это именно Женька, а не Шура в искусственной шубе, как сказал потом Леха, говорило только наличие всех зубов, которые сияли голубым светом, как и алкоголичка Марадоны. Сияло вообще все: джинсы с талией такой низкой, что трусов еще не видно, но вопрос, есть ли они вообще, уже возникает, белое поло с дорожкой из страз. Но ярче всего, туды и ах, сиял хайлайтер на скулах.

– И-и-сусе! – радостно воскликнул Женька и тут же в обнимку с Марадоной улетел в ближний темный угол.

Их не было мучительных двадцать секунд, за которые мы успели усомниться в Лехиной понятливости и своей стрессоустойчивости. Но Леха работал в лагере далеко не первый год и был специалистом по шифровкам и мелкому шантажу, который он и применил в отношении Марадоны, чтобы тот отстал от Женьки и его сияющих скул раз и навсегда.

Спустя обозначенные двадцать секунд Женька вышел из угла живой и невредимый. После недолгих препирательств он рассказал нам, что Марадона тоже вдруг озаботился своей внешностью, что вполне нормально для современного парня, и попросил у Женьки как у профессионала самого высокого уровня шампунь от выпадения волос, чтобы они и дальше падали сексуальным образом на лоб, а не на пол, как стало происходить в последнее время. В обмен на сохранение какой-то его тайны, это посоветовал сделать Леха, причем как можно быстрее, пока с Марадоной не случилась та же беда, что и с ним.

Просьба Марадоны была большим секретом, но Женька поделился им с нами, потому что, во-первых, бесконечно нам доверял, а во-вторых, не хотел, чтобы в Анькиной руке, которой она держала его за поло, осталась половина страз Swarovski. Чужие секреты мы уважали, поэтому о проблеме Марадоны не узнал никто, кроме Гали, да и то только потому, что она очень просила.

После горна на отбой в соседней с Валеркиной палате никак не мог уснуть Антон, брат-близнец Лизы, эльфийская внешность которой так поразила Женьку. Из его окна был виден ствол старой сосны. В свете луны рыжий ствол казался фиолетовым, и тень от него делила палату ровно пополам.

– У тети Моти четыре сына, четыре сына у тети Моти, – шептал Антон, качаясь на шуршащем панцире. – Они не ели, они не спали, они все делали не так.

– Тебе понравилась отрядная песня? – Я села рядом и увидела в его тумбочке открытую пачку чипсов. – Она как будто про вас.

Антон проследил мой взгляд и ногой захлопнул дверцу тумбочки. Он был похож на Лизу. Такой же скуластый коротконосый эльф, только с темными волосами.

– Да ладно, – я демонстративно отвернулась, – вам пока можно делать все не так.

– А в каком возрасте уже нельзя? – спросил Антон. – Ты все делаешь так?

– Стараюсь. И вы должны стараться. – Я все-таки забрала чипсы из его тумбочки. – Завтра возьмешь в вожатской после завтрака. Посторонняя еда – только после посещения столовой. Тогда мы с тобой все сделаем так.

Антон угукнул и показал на мою одежду – джинсы и куртку:

– Ты ночью куда-то собираешься?

Немного подумав, я вернула пакет. В нарушение правил устава, запрещающих отлучаться куда бы то ни было ночью из корпуса, я куда-то собиралась.

Ночь была лунная, звездная. Тропинка, ведущая к незабудковой поляне, и все, что находилось по обе стороны от нее, теперь выглядели совсем не так, как днем. Листья седой полыни искрились, словно были покрыты не пушком, а инеем. Можно было подумать, что на улице не середина июня, а ноябрь. Полынь пахла так навязчиво, что все другие травы, оказавшиеся много ниже нее, не имели никакой возможности предложить что-либо более яркое. Горечь полыни оседала на тропинке в каплях вечерней росы.

Тонкие стебельки незабудок в темноте совсем не были видны. Казалось, что мелкие синие цветки парят над поляной бирюзовой взвесью и ночной ветер вот-вот сдует их и унесет за сосны этот голубой ковер-самолет.

Ручей, днем еле слышный, ночью превращался в бурный поток и, злясь на умиротворенность ночи, чуждую его беспокойной природе, с грохотом обрушивал с холма под дощатый мостик свои воды с растворенным в них лунным светом. Где еще такое увидишь?

К сожалению, всей этой красоты мы не увидели тоже. Перед нашим уходом, следуя Лехиным инструкциям, Женька сжег в туалете карту, решив, что до склада мы и так доберемся, а там спросим дорогу у прохожих.

– Или попутку поймаем, – серьезно сказала Анька, смутно догадываясь, что представители надзвездного мира гламура вряд ли когда-либо бывали ночью в лесу.

Шли без карты, полагаясь исключительно на свою память. Поскольку память была короткая, а дорога длинная, мы решили срезать и пойти не по петляющей тропинке, а по ровной лесной дороге, но, дойдя до деревянных ворот, поняли, что срезали слишком круто и не в ту сторону.

Чертыхнувшись, Анька пожелала Женьке провалиться на первый этаж в крайнюю палату, где был склад сломанных кроватей, беспорядочно наваленных друг на друга железными ножками вверх, и в бессилии опустилась на земляную кочку. Рядом сел Сережа и выключил фонарик. Сейчас свет был не нужен, и, учитывая неопределенность ситуации, в которой мы оказались, батарейки можно было поберечь. Но света меньше не стало.

Втроем мы сидели в белом круге, а источник света – белая точка, за которой ничего не было видно, находился в беседке у ворот. Обнаруженный круг стал удаляться и уменьшаться, а после того как осветил черные берцы своего хозяина, вовсе исчез.

По официальной версии, мы гуляли, а потом как-то незаметно стемнело, и вроде как уже пора в корпус, но мы немного подзабыли, где он, собственно говоря, находится. Внимательно всех выслушав, Ринат снова включил фонарик и посветил на тропинку вдоль забора.

– Если по ней пойдем, то выйдем к посадочным огням. Я провожу. Леха на тропе светосигнальное оборудование установил, чтобы никто не заблудился, но, наверное, надо было ставить больше.

Согласившись с тем, что светосигнальное оборудование – это хорошая идея, так как уличное освещение в этой стороне почему-то отсутствует полностью, мы построились в колонну по двое и двинулись в указанном направлении. Совсем скоро в траве между деревьями замигали желтые огни. Это горели помещенные в тридцать граненых стаканов свечи. Стаканы были расставлены в форме девятки, хвост которой указывал на тропинку. По ней мы должны были бы прийти на место, если бы Женька не сжег карту. Убедившись, что оставшиеся два метра мы преодолеем сами, Ринат стал прощаться.

– Ты разве не останешься? – спросила я.

– У меня обход сейчас. Но потом, если ты попросишь, могу прийти. Будешь ждать?

Я дважды моргнула, соображая, как ответить, чтобы ему не было ужас как приятно, но он при этом остался, и ничего не придумала.

– Без этого никак?

– Не-а.

Не дождавшись нужного ему ответа, Ринат включил фонарик и, что-то насвистывая, ушел в лес.

За мигающей девяткой под одной из трех елок, точь-в-точь таких же скособоченных, какими их нарисовал Леха, сидел Борода и плел венок из клевера. Увидев нас, он не прервал своего странного занятия и продолжил рассказ о том, как вчера в ларьке какие-то изверги продали ему просроченную краковскую, после чего ему сначала пришлось бежать к Пилюлькину за бесалолом, а потом к тете Любе за колбасой, которой невозможно отравиться.

Его слушатели Леха, Марадона, Сашка, Виталик, Эдуард и Галя – все как один осуждающе качали головами и подбрасывали в костер тонкие ветки. Костер и так был слишком большим для такой компании, но Лехе нравилось, когда от костра летят искры. Это создавало нужную атмосферу.

Жар согнал с бревна Сашку. Он поднял с земли один из приготовленных букетов и подсел с ним к Бороде. Теперь они венки плели вдвоем.

– Индеец Джо тоже вчера отличился, – беззлобно сказал Леха. – Я ему говорю: «Зачем вчера ржал на козырьке? Еремей Распрягальник же сегодня!»

Все посмеялись, но было похоже, что Леха повторил шутку специально для нас.

– Садитесь, – сказал он уже более серьезным тоном и показал на свободное бревно. – Теперь, когда все в сборе, можно приступить к основной части программы.

В костре затрещали ветки, взметнулся столп искр. Несмотря на жар, Леха подошел ближе. Лысая голова заблестела, крупные морщины перерезали лоб. Ему не терпелось рассказать что-то очень важное.

– Задам-ка я вам один вопрос, мальчики и девочки, – сказал он, обращаясь ко всем сразу. – Чего сейчас так просит ваша юная душа, чего вы жаждете больше всего прочего? Чего вам не хватает?

– Пива! – крикнул Марадона.

– Ума побольше! – проревел Борода и бросил на Марадону гневный взгляд.

Сашка отложил в сторону готовый венок и взял букет для нового.

– Любви, – озвучил он уже известный ему ответ.

– Любовь, – Леха сделал паузу и медленно пошел вокруг костра. – Любовь дает крылья. Это неиссякаемый источник нашего счастья и страданий: невозможно вкусить одно, не изведав другого. Глупый стремится избежать мучений, урвать свое счастье и сбежать с ним, как последний вор. И только умный понимает, что, мучаясь от любви, он обретает настоящее сокровище. Да сами мучения эти и есть наивысшее счастье. Поэтому мучайтесь, друзья мои, в свое удовольствие! А чтобы процесс пошел быстрее, ведь у нас всего двадцать дней впереди, расскажу я вам одну историю.

Давным-давно в одну из летних смен стояли на первом отряде двое вожатых – Иван да Марья. Любили они друг друга до умопомрачения всегда и везде, что, как известно, является грубым нарушением устава лагеря и санитарно-гигиенических норм. Сварливая Нонка позавидовала их юности и пылкости и решила наказать Ивана да Марью. Наказание она выбрала страшное: поставила их на разные отряды и в напарники дала людей скучных и искусству любви не обученных.

Загрустили Иван да Марья, но не отчаялись, а стали встречаться тайком за вторым корпусом, где и застукала их как-то в тихий час Нонка целующимися. Придя в бешенство от такой неслыханной наглости, она топнула каблуком, хлопнула в ладоши и превратила их в деревья – клен да рябину. Туго сплелись их ветки, корни глубоко проросли друг в друга, и стали они одним деревом – Деревом любви. Теперь это лагерный тотем, который обладает приворотной силой: если прийти к нему на закате, положить к корням что-нибудь вкусное и трижды назвать имя любимого, то вскоре все у вас будет в абажуре.

– Да не может быть такого, – сказал Виталик, выслушав историю. – Что, вот прямо целовались за корпусом? В тихий час?

Борода снова метнул гневный взгляд, теперь уже на Виталика, и подошел к костру.

– Очень даже может, – серьезно и почему-то печально сказал он. – Тут давеча такая дрянь случилася. Жили себе двое вожатых, никого не трогали. Ну обжималися, пока никто не видит, – дело ж молодое. А тут эта Нонка все испортила: превратила их в старого сантехника и толстую повариху. – С досады Борода сплюнул в костер, а затем мечтательно посмотрел в небо. – Но любить друг друга до умопомрачения всегда и везде они и после этого не перестали.

– Да не может быть такого, – снова сказал Виталик. – Ты был вожатым?!

Леха подошел к Виталику и помог ему встать с бревна.

– А ты точно знаешь: чего быть не может, а что может? Пойдем посвятимся. Пора.

Обряд посвящения проходил в девятке из свечек. Эта цифра не имела сакрального смысла, да и не цифра это была вовсе, а просто круг с хвостиком. В центр круга должны были встать мы, а хвостик, плавно изгибаясь, указывал на тропинку, по которой можно было дойти до склада. И все же в круг вошли девять. Бывший вожатый Борода это сделать отказался, но в посвящении принял активное участие: обошел всех по очереди и каждому надел венок, а тем, кто пришел без напарника, но такового имел, еще один дал в руки.

Повторяя слова за Лехой, мы произнесли клятву вожатых. Она была короче, чем легенда об Иване да Марье, но тем, кто никогда не был приглашен в круг из граненых стаканов, знать ее ни к чему, хотя на самом деле там ничего секретного не было. В первой части клятвы мы пообещали работать во благо детей, а во второй – неожиданно для себя поклялись в любви и верности своему напарнику.

– А теперь посмотрите туда, – придерживая на вспотевшей голове венок, Леха указал пальцем наверх. – Что вы там видите?

Над нами было ночное небо, в которое упирались верхушки берез. Каждая из них, не успевая за порывами ветра, наклонялась в свою сторону. Листья на нижних ветках казались рыжими от костра, а ближе к верхушкам зеленели и темнели. Над головами хлопьями кружился белый пепел.

– Та самая роща из столовой! – узнала я.

Леха кивнул:

– Как только поймете, что любите, приходите к Дереву, не тяните.

День 3-й

Около восьми часов утра, когда мы с Анькой, разбуженные летним солнцем и отсутствием нормальных штор, сидя на моей кровати, примеряли венки, выяснилось страшное. Вернее, оно не выяснилось, а еще раз подтвердилось. Женька страдал каким-то аутоиммунным заболеванием, которое привело к снижению его умственных способностей. Анька выразилась иначе, но смысл тот же.

– Когда вы вчера с Сережей пошли за гитарой, – сказала она за минуту до своего открытия, – я спросила у Лехи, что он такого сказал Марадоне, чтобы тот от Женьки отстал. И знаешь, что он ответил? «Я, – говорит, – сказал, что если он не отстанет, то расскажу всем, какая у него настоящая фамилия». Наш Леха – мелкий шантажист!

– И какая же у него фамилия? Неужели Похахуйло? – Женькин венок мне понравился больше, поэтому, пока он не видит, я с ним поменялась. – Давай с венками на завтрак пойдем?

– А давай! – Анька залезла с ногами на мою кровать. – Я тоже об этом спросила, и Леха почти раскололся: нашептал что-то неразборчиво. Все же так кричали, когда эта береза загорелась. Еще Борода со своими частушками… «Подотри что?» – говорю. А он мне: «Не подотри, а подопри. И вообще это секрет». Как тебе?

Я сняла с головы Женькин венок и стала разглядывать мелкие белые звездочки. Вопрос о том, какая фамилия у Марадоны, был важным, но то, что венки с ночи не завяли и белые звездочки на до сих пор упругих стебельках торчали в разные стороны, занимало не меньше.

– А это что такое? – неожиданно серьезно спросила Анька.

– Не знаю. Какая-нибудь куриная слепота. Тебе тоже кажется странным, что они не вянут?

– Да не это. Там!

Анька подошла к плану-сетке и ткнула пальцем в сегодняшнее число, где черным маркером кто-то зачеркнул футбол между вожатыми и первым отрядом, а вместо него красивым почерком с вензелями написал: «Мисс лагеря». На столе обнаружились список всего, что нужно подготовить к конкурсу, вопросы к викторине и сценарий полноценного концерта. Все это могло означать только одно.

– Он со своими кисточками совсем с реек съехал, – заключила Анька и стала торопливо натягивать джинсы. – Он не понимает, что теперь вместо того, чтобы часик посидеть на стадионе, нам нужно готовить целый концерт? Когда? Где мы найдем столько времени?

Анька сорвала с головы венок, дважды деранула щеткой рыжие кудри, влезла в какой-то электризующийся свитер и горящим факелом выскочила в коридор.

– Подожди меня! – крикнула я, выбегая за ней с Женькиным венком в руках. – Он же не был на посвящении! Сначала нужно создать нужную атмосферу!

Ворвавшись в их с Сережей вожатскую, Анька вытащила Женьку из-под одеяла и схватила двумя руками за майку.

– Ты совсем с реек съехал?! Здесь пионерский лагерь, а не кастинговое агентство! Их нужно не только накрасить! Там песни, танцы. Кто всем этим будет заниматься? И когда?

Вывалив все это на еще спящего, но теперь уже сидя, Женьку, она сунула ему под нос список вопросов и сценарий к конкурсу:

– Это твое?

– Мое, – ответил Женька, не открывая глаз.

– Откуда?

– Оттуда.

– Оттуда?! – всплеснула руками Анька.

Не зная, что еще сказать, она заметалась по вожатской, но над спящим лагерем уже ревел слон. В коридоре все немедленно ожило и пришло в движение. В палате напротив заорал Валерка, кто-то заплакал, в открытую дверь влетел тапок. Погрозив кому-то кулаком на прощанье, Анька пошла со всем этим разбираться. Женька открыл глаза и взял из моих рук венок.

– Это что такое? – спросил он, разглядывая розовый клевер и тимофеевку.

– Ты теперь вожатый, – с придыханием ответила я. – Там было так красиво, пока береза не сгорела и Борода в костер не упал. Такая атмосфера! Слушай, а ты знал, что значит «тушить костер по-пионерски»?

– Да не это. Там! – Женька кивнул в коридор. – Сказал же, все сделаю. Целый час будет, пока все на кружках.

Последнюю фразу он повторил за Нонной Михайловной. Вчера на планерке, после того как все в подробностях обсудили предстоящий футбольный матч и пришли к соглашению, с каким примерно счетом его следует проиграть, чтобы Сашкины пионеры не устроили драку на трибунах, у Маринки сломался ноготь.

«Катастрофа!» – крикнула она и показала всем кусок красного ногтя, увенчанный двумя голубыми стразами. Но на планерке был Женька, а у Женьки с собой была стеклянная пилка с хрустальным напылением, которая вместе с ножницами для кутикулы и дуофиброй всегда лежала у него в кармане. Как настоящий мужчина он незамедлительно предложил Маринке помощь, которую и оказал прямо в пионерской на глазах у всех собравшихся.

Увидев этот перформанс, Нонна Михайловна пришла в некоторое замешательство, но, чтобы привести в чувство Марадону, которому вдруг стало нехорошо, отшутилась: мол, это, конечно, странно, но зато за конкурс красоты она теперь может не волноваться. «Да хоть завтра!» – сказал Женька, убирая в карман хрустальную пилку.

Нонне Михайловне такое предложение понравилось. Весной в актовом зале был проведен капитальный ремонт – Борода покрасил сцену, и директрисе не терпелось ее опробовать.

После этого плохо стало Ленке, потому что она тоже не знала, как можно за такое короткое время подготовить целый концерт. Да еще и Виталик по поручению Нонны Михайловны всю ночь отправлялся в лес за дровами для костра. «У вас целый час будет, когда всех разведете по кружкам», – сказала на это Нонна Михайловна и выдала первый экземпляр сценария Ленке, у которой кружки по времени стояли после концерта.

– Так что нам, получается, еще повезло? – подал голос Сережа с соседней кровати.

– Сказал же, сделаю, – зевнув, ответил Женька. – Быстренько отведем всех на кружки и займемся.

Кружководы украли у нас десять минут. Гриб, к которому мы с двумя отрядами примчались сразу с завтрака, оказался заперт, хотя часы показывали точно обозначенное в Женькином блокноте время. Но на двери висела обнадеживающая записка: «Скоро буду».

– Я же говорила, не успеем! – Анька почему-то налетела на Женьку, как будто это он был виноват в том, что Глина Глинична отлучилась.

Преподавателя по керамике звали Галина Ильинична, но прозвище так прочно приклеилось к ней, что никто по-другому ее уже не называл. Когда примерно это произошло, неизвестно, как неизвестно было и то, сколько ей лет и как она выглядит.

Глина Глинична не пряталась, но одевалась очень странно: носила сразу два вязаных чепца и даже летом куталась в шали. Все это она надевала не потому, что ей было холодно. Никакие заколки не могли удержать ее длинные и густые волосы в прическе, и после того как однажды в творческом порыве Глина Глинична намотала их на гончарный круг и упала лицом в глиняный колокольчик, чепцы стали ее единственным спасением.

Обычно она носила один чепец, но Глина Глинична была так рассеянна, что часто поверх него надевала второй, а иногда и третий. Она вязала их сама, как и шали, которых на ней тоже могло оказаться сразу три штуки. Все это скрывало не только ее внешность и возраст, но и часто ставило под сомнение, есть ли она под этими слоями одежды вообще.

Перед занятием Глина Глинична понесла на кружок по выжиганию термос с ромашковым чаем. Она всегда так делала, а записку оставляла на случай непредвиденных обстоятельств, которые могли бы ее задержать. Сегодня таковые как раз сложились. Анатолий Палыч, кружковод по выжиганию, тоже отлучился, но не в какое-нибудь из соседних строений, а вообще из лагеря, о чем сообщил ей в записке, оставленной на столе вместе со вчерашним номером «Красной звезды».

Взяв в руки газету, Глина Глинична опустилась на стул и пробежала глазами заголовки. Судя по всему, коммунисты, самым идейным из которых был Анатолий Палыч, не смогли протащить в первом чтении закон о военных пенсиях, от чего больше всех пострадала лучшая прослойка населения России и Анатолий Палыч лично. Организация митинга перед зданием правительства давно входила в его планы, но не это заставило его отлучиться из лагеря. Причина была оговорена в записке, которую Глина Глинична решила прочитать по дороге, так как поняла, что уже опаздывает.

– О, вот этого товарища я знаю! – объявила она, когда путь ей на желтой петле тропинки преградил Валерка. – Он у меня в прошлом году пуговицу слепил размером с тарелку, пришил ее к куртке своего вожатого, а потом пристегнул ее к рваному покрывалу. Они потом долго не могли понять, на чем все держится. Но сначала этого никто не понимает. – Глина Глинична погладила Валерку по голове и махнула шалью, как крылом. – В этом году опять ко мне записался. Так что смотрите внимательнее, что надеваете.

Валерка топнул ногой, и под подошвой его кроссовки в муках погиб голубой кустик незабудок.

– Ну вот зачем вы рассказали? – сказал он. – Им же теперь неинтересно будет.

Глина Глинична засмеялась. Смех у нее был необычный: как будто в пустом кувшине прыгают и бьются о стенки глиняные шарики.

– Я смотрю, у вас еще список на выжигание с собой. Вам теперь, наверное, интересно, хорошо ли охраняются выжигатели? – Глиняные шарики снова запрыгали в пустом кувшине.

– И где ближайший ожоговый центр, – серьезно сказал Женька.

– За это не переживайте. Анатолий Палыч за ними хорошо следит, – Глина Глинична вдруг погрустнела. – Но выжигания сегодня не будет. Он срочно уехал по семейным обстоятельствам, и я боюсь, что это затянется. Эта его Оленька… Представляете, он оставил ей некоторую сумму денег, чтобы она за три месяца оплатила взносы в Союз советских офицеров, пока он здесь будет все лето от телевизора отдыхать. Смешная… Я же ей сказала, что у нас телевизор есть. Здесь же пионерский лагерь, а не зона отчуждения. А она на эти деньги купила ему болгарскую дубленку. Так еще и вызвала его отсюда, чтобы он ее померил, потому что вернуть ее можно только в течение трех дней, после которых эти развалы обычно закрывает милиция. Вот, посмотрите сами.

Глина Глинична показала записку и тут же сунула ее в карман длинной юбки.

– Разведутся, наверное, – вздохнула она. – Сына жалко.

Сыну Анатолия Палыча было под сорок, и он уже сам был дважды разведен, но Глина Глинична все равно расстроилась.

– Так что сегодня сдавайте всех мне, а сами посидите вот здесь, на полянке.

Расправив шали, она обняла стайку девочек и повела их к деревянным ступенькам.

– Молотки только для отбивания мяса не лепите там! – крикнул им Женька и, дождавшись, когда за Вовой закроется деревянная дверь, опустился на нижнюю ступеньку крыльца.

Оглушенные наступившей вдруг тишиной, в которой стал медленно нарастать стрекот кузнечиков, мы сели в траву напротив и уткнулись носами в голые колени.

– Давайте тогда начнем с викторины, – предложил Сережа, разворачивая огромную простыню сценария. – Времени немного, но, думаю, успеем. Как звали первую женщину?

– Чью? Мою? – шепотом спросил Женька.

Я крепче обняла колени и закатилась смехом:

– Аграфена! Женькину первую женщину звали Аграфена. Или Авдотья!

– Авдотья! – завизжала Анька.

Сережа потряс списком вопросов, и это тоже показалось смешным. На наших головах были венки, по-прежнему свежие, как будто их сплели только что, и вид Сережа имел откровенно дурацкий: с венком, в очках и с ручкой.

– Ева ее звали, – сказал он и подписал ответ в списке вопросов. – Первую женщину звали Ева.

– Ева, – мечтательно протянула Анька. – Странно, что Марья превратилась в рябину, а не в яблоню.

Вспомнив, что Женька вчера с нами не ходил, Анька развернулась к нему:

– Ой, мы же не рассказали тебе легенду о Дереве любви. Вдруг тебе тоже пригодится?

Женька нехотя разлепил глаза и сделал вид, что слушает, но ближе к трагическому финалу веки его снова склеились, а по Сережиным щекам стал расползаться румянец гнева.

– Как можно верить во всю эту чушь? – сказал Сережа с улыбкой, как будто это для него было совсем неважным. – По двадцать лет людям. Это же сказка для детей.

– Это не чушь! – отрезала Анька и ткнула в Сережу пальцем. – И лично я пойду туда сегодня же и скажу его имя. И если Дерево сработает, а оно сработает, то мне бы не хотелось, чтобы ты каждый раз начинал читать мне лекции о морали и нравственности. И не надо сидеть здесь таким букой!

От этих слов Сережа дернулся как от удара током. Его венок упал в незабудки и ощетинился упругими ежиками тимофеевки.

– Мне почему-то тоже кажется, что это не чушь, – сказала я и водрузила венок на место. – Не могут сорванные цветы так долго оставаться свежими. Может, оно и правда волшебное. Заодно и проверим. Что там еще, кроме викторины?

Невидящим взглядом Сережа уставился в простыню сценария. Как обычно описывают такие состояния в романах, скорее всего, ему нестерпимо захотелось лечь в траву, чтобы земля поглотила его и он навсегда исчез с ее поверхности. Но земля была тверда как камень, в руках дрожал сценарий, а за дверью Гриба находились тридцать четыре вверенных нам ребенка.

– Прическа подружке, танец и песня, – произнес Сережа одними губами. – Песня, в которой упоминается женское имя.

– А есть песня про Авдотью? – серьезно спросила Анька.

– Нет, – так же серьезно ответила я. – Но я знаю другую песню, где упоминается женское имя. «Тетя Мотя» называется.

В приступе смеха Анька мотнула головой, и рыжий пожар ее волос взметнулся вверх, на мгновение бросив на лицо Сережи тень.

– Я люблю тебя, – все еще невидяще прошептал Сережа, но мне показалось, что мне это показалось, Женька уснул, а Анька вообще его не поняла.

– Да! – снова захохотала она. – «Я люблю тебя, Марина!» Отличная песня! Современная, главное.

В тихий час, когда Женька закрылся с двумя конкурсантками в игровой и тишину в пахнущем карболкой коридоре нарушали только его приглушенные повизгивания вроде «Нюд!» и «Скандал!», мы с Анькой, аккуратно переступая через черные петли проводов от трех его плоек, пошли инспектировать чилаут.

Назвать так третью вожатскую придумала Анька. Фактически это была единственная комната, которую никто никогда не досматривал: ни Нонка на обходах, ни Пилюлькин со своими шмонами на предмет запрещенной в корпусах еды и электроприборов. За этой дверью, запертой снаружи, но на самом деле – изнутри, можно было нарушать любые «нельзя», даже самые наказуемые. Даже если называть единорога лошадью, никто и слова не скажет. Но это оказалось единственным ее достоинством.

Внутри чилаута ничего особенного не было: нежилая, пыльная, казенная, с желтыми шторами из дешевого шелка, на правой – затяжки от ржавого вентиля. На столе возле двух граненых стаканов – стопка чистого белья, на панцирной кровати – перьевая с сизым уголком подушка.

Когда мы вошли, комната показалась непривычно пустой. Здесь была всего одна кровать, а у стены напротив – только четыре продавленные дырки в линолеуме. Из санузла пахло половой тряпкой и лавандовым мылом.

Притворив дверь, Анька смело прошагала к столу, села на один из двух стульев и сложила руки на груди.

– Ну и как мне затащить сюда Сашку?

Она задала этот вопрос таким бодрым голосом, как будто собиралась на пикник и не знала, как донести до поляны четыре килограмма мяса.

Я молча села на соседний стул и коснулась жесткой выбеленной простыни. С самого начала было понятно, зачем Аньке эта комната, но к такому вопросу я оказалась не готова.

– Можно подумать, я специалист по затаскиванию Сашек в чилауты. Да и вообще: здесь, в этой затхлой комнате с дырками от ножек на полу, с человеком, которого ты знаешь три дня? Неужели ты так себе представляла свой первый раз?

– Ой-ой-ой, – протянула Анька и приложила руку ко лбу. – Вот только не надо превращаться в Сережу. Если ты сейчас назовешь Сашку смазливым балаболом и начнешь мне читать лекции, я уйду.

Она действительно ушла бы, поэтому я никак не назвала его, но шторы вдруг показались еще более дешевыми и из проржавевшего туалета понесло не лавандой, а таблетками от моли.

– Ладно, – сказала Анька, – зайдем с другой стороны. Какие у меня сильные стороны? Где у меня, по-твоему, вот этот вот скандал?

Она убрала от лица волосы и закрыла глаза: веснушчатый нос, густо накрашенные ресницы, светлые брови, розовый румянец, потому что кожа белая и не загорает, и почему-то плотно сжатые губы.

– Не знаю. Так чтобы скандал… О! С тобой не страшно. Да. Я жуткая трусиха, а с тобой мне не страшно.

– Не страшно? – Анька открыла глаза и в удивлении подняла брови. – Это как?

– Ну вот так. – Обрадованная тем, что напряжение спало, я пересела на кровать и позвала ее сесть рядом. – Помнишь, мы зимой на лыжах решили в лесу покататься? Ведь видели же, что крепление болтается и мороз минус двадцать, но все равно пошли, потому что ты сказала: «Все будет хорошо». И я поверила!

Анька засмеялась и смахнула выступившие слезы:

– Да, нас через пять часов нашли какие-то солдаты, и то только потому, что мы на стрельбище со сломанной лыжей вышли.

– Но ведь нашли же! А «Красную звезду» помнишь? Ты меня возила по коридору на стуле с колесиками и потом так разогнала, что я влетела в какую-то дверь. Но мне было не страшно!

– Да, – вздохнула Анька. – Кто ж знал, что это кабинет главного редактора?

В редакции любимой газеты Анатолия Палыча мы и познакомились. Прямо на том стуле. Наши с Анькой мамы работали в машбюро, а из развлечений там были только стул на колесах и автомат с газировкой.

– А у вас в общежитии? – Это уже было у Аньки. Они жили в гостинице для военнослужащих на Янгеля, ждали квартиру. – Помнишь? Там была лестница, такая же гладкая, как у нас здесь, только длиннее, и ты придумала скатиться с нее в коробке из-под холодильника.

– Ай-ай-ай! – Анька замахала руками перед глазами, чтобы от слез не потекла тушь. – А потом мы решили на филфак поступить. Наверное, о почтовые ящики слишком сильно ударились. Один же так и не нашли потом.

Внезапно Анька напряглась:

– Слушай, а это точно моя сильная сторона? Может, это не бесстрашие, а как-то по-другому называется?

Неважно было, как это называлось, но я вдруг тоже перестала смеяться. С Анькой было не страшно, но сама она до чертей боялась того, что задумала, и появись здесь сейчас Сашка в своих потертых джинсах, голубом поло и с комплектом бронебойных, она умерла бы от ужаса, а вовсе не от любви.

– А ты уверена, что не пожалеешь, что все так быстро?

– Уверена, – неуверенно ответила Анька.

В ходе последующего совещания был разработан план по заманиванию Сашки в чилаут, а также решено непременно воспользоваться силой Дерева любви, чтобы свидание, раз уж ему суждено случиться в этой казенной комнате, приобрело хоть какой-то оттенок волшебства и романтики.

Единственной проблемой стало то, что вожатые Иван да Марья просили за свои услуги слишком высокую плату. В меню столовой и близко не было того, что можно назвать вкусным, и у нас с собой тоже. Наверняка это было у детей, несмотря на то что хранить еду в корпусе запрещалось. И если как следует потрясти за ногу Валерку, то из него бы точно высыпалась среднего размера кучка конфет, но отнимать конфету у ребенка, чтобы затащить Сашку в чилаут…

– Да, надо так и сделать, – решила Анька, вставая с кровати.

– Подожди, – я придержала ее за руку. – Есть более честный способ. Мне Наташа рассказала. Надо будет напрячься, но хорошо еще, что эти вожатые не просят ортопедический матрас, упаковку цитрамона или свежие полотенца. Вот тогда бы мы побегали.

Наташа, как Галя, знала все про всех и каждого, но информация, которой она располагала, касалась только мира детей. Она не прошла Женькин кастинг на участие в «Мисс лагеря», потому что у нее не было никакого скандала, но не расстроилась. Перед тихим часом Женька подарил ей заколку – металлическую бабочку с дрожащими крыльями из бисера. Наташу такая компенсация устроила. Более того, бабочка оказалась настолько красивой, что Наташа посчитала, что она осталась в долгу, и решила приплатить сверху дополнительной информацией, ведь она была девочкой очень воспитанной.

– У нее попа слипнется, – сказала Наташа, когда я накрывала ее одеялом. – Если она, конечно, не поделится с отрядом.

– У кого?

Кому-то грозила мученическая смерть, поэтому я села на Наташину кровать и приготовилась ее внимательно выслушать.

Оказалось, что приз победительнице конкурса каждый год был одним и тем же и представлял собой подарочный набор конфет и шоколадок. Количество всего этого было рассчитано на отряд, но в прошлом году «Мисс лагеря» стала какая-то очень жадная девочка, которая ни с кем не поделилась, в результате чего просидела три дня в изоляторе, не снимая короны из фольги даже на ночь.

Существовала небольшая вероятность, что Нонна Михайловна пересмотрит систему поощрений и это полностью исключит возможность попадания победительницы в изолятор, но уже на полднике стало ясно, что этого не произошло.

Не было даже никакой интриги. На самом видном месте, а самое видное место в столовой – это вожатский стол первого отряда, уже с тихого часа стоял разыгрываемый приз – огромная корзина с разноцветными коробками конфет, киндер-сюрпризами, шоколадными зайцами и чем-то еще, чего мы из своей бракованной рощи не разглядели.

Корзина была завернута в прозрачный шуршащий целлофан, перехваченный сверху красным бантом, концы которого исчезали в Маринкиной тарелке с винегретом. На самой Маринке была надета шелковая лента с золотой надписью «Мисс лагеря», и умопомрачительный Сашка, доводя напарницу до белого каления, сминал двумя руками шуршащий пакет, отчего тот противно крякал.

– Просто сектор «Приз» на барабане, – увидев все это, сказал Сережа.

* * *

– Нонна, неужели ты не понимаешь, что это не приз? – Стоя в пустом коридоре главного корпуса, пахнущем политурой и деревом, Пилюлькин раздраженно махал руками перед растерянным лицом Нонны Михайловны. – Это несварение желудка, перевязанное красивой ленточкой. Вот что это такое!

Нонна Михайловна посмотрела на корзину, которую держала в руках, и начала виновато оправдываться:

– Но как же, Аркадий, ведь это дети. Они радуются всему яркому и сладкому. Что им еще можно подарить? А тут кое-что с Нового года осталось, даже покупать ничего не нужно. Зато смотри, как нарядно выглядит.

– Нонна, – лагерный врач закрыл глаза и досчитал до пяти, – ты меня убиваешь! Каждый раз одно и то же! Нельзя было в качестве приза придумать что-нибудь несъедобное?

– Ну так это и не… Аркадий! – Мелкими быстрыми шажками Нонна Михайловна бросилась догонять развевающийся белый халат. – Аркадий, подожди! Ну, хочешь, возьми себе отсюда что-нибудь. Здесь есть коробка «Вдохновения» с орехами. Ты же любишь такие.

Пилюлькин остановился и поднял черную с проседью бровь. Он такие любил.

* * *

На сияющую коричневым глянцем сцену выбежал Леха, макнул кисть в баночку с синей гуашью и по просьбе Гали дописал на заднике недостающую букву «с» в слове «мисс». Спустя какое-то время, выполняя поручение Нонны Михайловны, с точно такой же баночкой к заднику подбежал Марадона и дописал еще одну. Раздались аплодисменты.

Придерживая руками пышную прическу, которая еще не была закреплена жемчужными шпильками, из-за желтой кулисы выглянула Лиза. По бликам на очках она нашла в зале Сережу, помахала ему рукой и спряталась обратно. Она еще не совсем была готова к конкурсу, и Женька делал все возможное, чтобы успеть к началу: орал на всех, топал ногами и размахивал дуофиброй.

С нашей стороны на сцену можно было подняться по лестнице, и поэтому правая кулиса была шире, чем противоположная. Места здесь оказалось достаточно для двух деревянных скамеек, старого рояля и большой музыкальной колонки. На колонку Женька поставил свою сумку, а на крышке рояля разложил ее содержимое.

– Где ты набрал столько косметики? – спросил Виталик, разглядывая золотую пудреницу Guerlain. – Даже у моей мамы столько нет. «Гур-лян». Да? – Слово на непонятном языке Виталик прочитал по слогам, а затем осторожно положил пудреницу на место.

– Гурлянда, – повторил Валерка и сипло захихикал. – Ага!

Оказавшись в облаке лака для волос, он чихнул и громко высморкался в блеклый драпированный занавес.

– Женя! Женя! Женя! – Дергая Женьку за рукав джинсовки, Анька бегала взад-вперед и мешала ему закреплять жемчужные шпильки в волнах волос цвета «марсель». – Мы должны, мы просто обязаны выиграть!

– Да успокойся ты! – Женька развернулся и слегка встряхнул ее за плечи. – Тушь найди там… Да не эту. Для объема.

Дрожащей рукой Анька взяла с крышки рояля нужную тушь и случайно уронила ее на пол. Дважды блеснув золотой надписью, туба укатилась за колонку, но найти ее уже было невозможно, потому что в эту самую минуту на сцене и за кулисами погас свет. Освещенная фонариком, направленным на нее из зала, к микрофону вышла Галя.

– Стоп! Обратно! – пискляво заголосила Маринка из-за противоположной кулисы, и все повторилось в обратном порядке: Галя ушла со сцены, включили свет, Женька увидел на полу тушь и выпустил Аньку из рук. Та сразу же заметалась, приговаривая: «Женя! Женя! Женя!»

– Гурлянда, ага! – повторил Валерка и отошел в сторону, пропуская к нам Маринку.

Под противное кряканье пакета та перебежала через сцену, облокотилась на рояль и приложила руку к виску.

– Женя, это ужасно, – сказала она, как будто, кроме них, здесь больше никого не было. – У нас там катастрофа! Катастрофа!

Маринкина катастрофа заключалась в том, что невозможной красоты прическа их конкурсантки, которая на самом деле выглядела так, будто на нее приземлилась летающая тарелка, полная гуманоидов с антеннами вместо ушей, только что кошмарным образом развалилась, потому что одна из антенн…

– …сломалась пополам. Она просто взяла и сломалась пополам! – визжала Маринка и дергала Женьку за руку, не давая ему ничего сделать.

Догадавшись, что антенны – это канзаши, японские палочки, которыми гейши украшали свои прически, Женька достал из своей сумки деревянную замену сломавшейся и протянул ее Маринке. Это уже было мини-предательство, поэтому на всякий случай Анька закрыла собой рояль, чтобы Маринка не попросила что-нибудь еще. Но, к нашему ужасу, вместе с палочкой Маринка забрала всего Женьку целиком, чтобы тот собственноручно собрал развалившихся гуманоидов заново.

– Встречаем! – радостно сказала Галя в микрофон и в круге света от фонарика встретила Маринку с Женькой.

– Куда?! – проныла Анька и стукнула кулаком сразу по нескольким клавишам. – Это же команда соперника!

– Встречаем! – снова сказала Галя.

На этот раз, шурша одинаковыми бумажными цветами, пришитым к платьям, на сцену вышли наша с Женькой Вика, Роза Виталика и остальные участницы конкурса, но Лиза вцепилась в Аньку и отчаянно замотала волнами крупного гофре.

– Я не пойду, я боюсь! – лепетала она, пытаясь зарыться головой под Анькину джинсовку, тогда как другие участницы уже представлялись, передавая друг другу свистящий микрофон.

Анька попробовала отцепить ее будто сведенные судорогой маленькие пальчики и присела перед ней на корточки.

– Не может быть, – сказала она, не веря тому, что видит. – Ты же занимаешься танцами. Ты не должна бояться сцены!

– Так то с Антоном, – объяснила Лиза и некрасиво скривила рот. – Я одна никогда не…

Карие глаза заблестели, намокли, и на светлых ресницах повисла крупная слеза. Еще немного, и все старания феикрестной превратятся в грязные потеки на побледневших щеках. Анька поднялась, выглянула из-за кулисы, нашла в зале удивленные глаза Сережи и обернулась к Лизе.

– Не выдумывай! – сказала она и стала подталкивать на сцену.

За кулисами пол почему-то не покрасили. Доски здесь были пыльными, в занозах и трещинах, но там, где кончались кулисы, пол сиял коричневым глянцем, в свете рампы показавшийся вдруг кроваво-красным, и перейти эту черту Лизе не давал почти животный страх.

– Да что здесь страшного? – в отчаянии запричитала Анька и обняла дернувшуюся от ее прикосновений Лизу. – Все отрепетировали, даже ответы на вопросы выучили.

– А ты сама выйди, – сказал вдруг Виталик со своей скамейки таким тоном, как будто предлагал ей прыгнуть со скалы. – Выйди и посмотришь. Я один раз в детском саду на утреннике стихотворение забыл, которое мы с мамой неделю учили. Такой стыд был! До сих пор сцены боюсь.

Все повернулись к Виталику, Валерка с Вовой дружно захихикали, а у Лизы на ресницах повисла еще одна слеза.

– Выйди, выйди, – засуетилась я, потому что свистящий микрофон уже пропутешествовал через всех участниц, и наша с Женькой Вика оглядывалась в поисках соседки. – Женька же стоит возле своих гуманоидов! А с тобой не страшно, помнишь?

Стоя на сцене, Женька доделывал прическу конкурсантке от первого отряда и совершенно не обращал внимания на то, что, глядя на него, Пилюлькин что-то бубнит Нонне Михайловне, а та кашляет и сует ему коробку конфет «Вдохновение».

– Ладно, пойдем вместе, – бодро сказала Анька и, взяв за худенькие плечи свою Лизу, шарахнула каблуком по коричневому глянцу.

В зале раздались аплодисменты, Лиза получила в руки микрофон и, едва не обмирая, представилась. Пощелкав пальцами, Анька попросила у меня ответы на вопросы викторины. Я схватилась за занавес, вляпалась в Валеркины сопли и передала ей свернутый гармошкой лист.

– Вот же, вот, – шептала она перепуганной Лизе, пока микрофон начинал новый круг. – Все ответы у нас есть. Первая женщина космонавт – Валентина Терешкова, первая женщина нобелевский лауреат – Мария Кюри. Мы во всем первые, мы во всем смелые, хоть и виноваты все кругом, как Ева. Смотри, вон и Женя!

Рукой она показала на заканчивающего прическу Женьку и вдруг негромко охнула и тоже, как Лиза, стала переминаться с ноги на ногу, чтобы никто не заметил, как задрожали колени.

Там, куда она показала, прямо за Женькой и обладательницей прически с гнездом гуманоидов, за противоположной кулисой сидел Сашка и улыбался ей, закрываясь сценарием от ноющей Маринки. Два бронебойных попали точно в цель. Анька покачнулась и схватилась за самую ненадежную сейчас опору – с запинками отвечающую на вопросы викторины Лизу. Над сценой замигал свет – закоротило рампу.

– …а потом меня увела заведующая, – продолжал тем временем свой рассказ Виталик, – и деревянный домик для медведя так и не дали.

Его слушали уже только Валерка и Вова и рыдали от смеха в складки занавеса. Увидев их, Лиза тоже улыбнулась и подняла глаза на Аньку.

– Иди, песню я сама спою, – тихо сказала она и толкнула ее бедром к засморканной кулисе.

Но Анька осталась стоять на месте. Она, как загипнотизированная, смотрела на треугольник румянца, что-то шепчущие ей губы, пыталась по выражению глаз понять что, но сквозь свист микрофона, хлопки и выкрики из зала не могла ничего разобрать. Боясь потерять его взгляд, она тоже шевельнула губами, он что-то ответил, наклонил голову, посмотрел на нее исподлобья с поднятой бровью и таким же поднятым уголком губ. И это уже означало, что он тоже не против, а ведь не против – это почти за.

– Нонна! – вдруг громко сказал Пилюлькин и показал толстым пальцем прямо на Аньку. – У них у всех губы одной помадой накрашены!

Нонна Михайловна бросила быстрый взгляд на сцену и вскрыла коробку конфет.

– Аркадий, тебе показалось. Это свет так падает. На вот, возьми конфетку. Ты же такие любишь.

Анька вздрогнула и повернулась к залу. Почти две сотни пар глаз смотрели на нее: все отряды, персонал, весь педсостав. В первом ряду сидел Пилюлькин. Все остальные смешались в общую шевелящуюся массу.

– Иди, – повторила Лиза, толкая ее руками. – Все уже нормально.

Анька закивала, что-то поправила в ее идеально уложенных волосах и, непростительно громко стуча каблуками, ушла со сцены.

– Ужас… – сказала она, продолжая какой-то свой внутренний монолог и пытаясь отдышаться, как будто только что пробежала стометровку. – Для девочки это какое-то немыслимое испытание! Неужели Ева так сильно согрешила?

Я прислонилась к роялю и сложила на груди руки.

– Может, тогда не нужно этого делать?

– Я не об этом! – отмахнулась Анька, даже не уточняя, о чем я. – Почему не «Мистер лагеря»? Почему участвуют девочки, да еще и с разницей в семь лет? Ты посмотри, она поет, а у нее ноги дрожат! А там еще три конкурса, и все на нее смотрят. Бедная Лиза! Бедная, бедная моя Лиза!

У Аньки покраснели щеки, вспотел лоб, и она схватилась за край занавеса, чтобы вытереться им.

– Не трогай, там Валеркины сопли, – без выражения сказала я.

Анька чертыхнулась и села на скамейку рядом с Виталиком. Оставшиеся три конкурса просидели молча уже без какой-либо надежды на выигрыш, хотелось только, чтобы все побыстрее закончилось. Однако после последнего выступления выяснилось, что у всех конкурсанток одинаковое количество баллов, и концерт затягивался.

Проведя короткое совещание за противоположной кулисой, Галя вышла на сцену и объявила дополнительное задание: назвать известную носительницу своего имени. Задание было несложным, но Снежана, Карина, Роза, Лиза и Вика задумались.

– Лиза Симпсон! – гаркнул Вова, вскочив на скамейку, но Виталик покачал головой.

– Не зачтут, – со вздохом сказал он. – Это же пионерский лагерь. Здесь все должно быть коммунистическое. А никто случайно не знает известную женщину с именем Роза?

Анька зажмурилась, схватилась за два пышных рыжих хвоста и потянула их вниз.

– Думай, думай, думай, – забормотала она, сделала шаг к краю кулисы, но промахнулась, и каблук громко стукнул по коричневому глянцу.

Лиза обернулась на звук, но Анька ничего не смогла ей подсказать. Ответ не приходил в голову. Сочувствуя этой девочке и видя в ее испуганном лице как будто свое собственное отражение, Анька закрыла лицо руками и выдохнула:

– Бедная Лиза.

Лиза кивнула, повернулась к залу и громко повторила ответ.

После случайно выигранного конкурса вечерняя «свечка» искрилась фантиками от конфет, блестела фольгой от шоколадок и шуршала целлофаном от чупа-чупсов. До отбоя оставался еще час, но темнело гораздо позже. Чтобы создать в игровой полную темноту, пришлось воспользоваться Лехиным изобретением: снять шторы и повесить вместо них два покрывала с рисунком «турецкий огурец». Они плотные, свет не пропускают, но вот беда, оказались дырявыми. Стоя на подоконнике, Сережа просунул руку сквозь дыру и спросил у Женьки, не нарушит ли этот досадный недостаток некоторую магию момента.

Женька в это время рассаживал детей на матах: взяв за плечи, вдавливал их как разноцветные кнопки, чтобы те приняли сидячее положение, и заходил таким образом уже на третий круг.

– Не нарушит что? – спросил он, перекрикивая Вову, который только что сказал, что у нас пионерский лагерь, а не клуб анонимных алкоголиков.

– Все, хватит! Смотрите, сейчас будет фокус.

Я выключила свет, и почти сразу же на полу зажглась электрическая елочная гирлянда, а в центре игровой – полный восторг – ультрафиолетовая лампа в виде большой синей капли. Мгновенно все, что было белым, засияло нежно-фиолетовым светом, и разноцветные «кнопки» без команды вдавились в маты.

– Не нарушит, – сам себе сказал Сережа, спрыгнул с подоконника и застыл на месте. Последний луч заходящего солнца, пройдя сквозь дыру в покрывале, будто золотым мечом ударил в светлый висок.

– Сережа! – Из темноты, прижимая к груди шоколадного зайца, которого ей подарила Лиза, выплыла раскрасневшаяся Анька. – Можно я отойду? На пять минут всего!

Сережа огляделся: в темной, вспыхивающей разными цветами игровой снова сидели все тридцать четыре ребенка, Валерка мял в руках сирень-говорилку, Женькины голубые теперь волосы сияли в углу у самовара, рядом с ним, подобрав под себя ноги, сидела я и показывала на наручные часы: скоро отбой, а нам еще нужно всех выслушать.

– Куртку только возьми и до планерки вернись, я один не уложу, – спокойно сказал он и повернулся к детям: – А мы пока расскажем друг другу, как нам здесь замечательно живется. Так ведь?

До планерки Анька не вернулась. Когда она вошла в подъезд, освещенный идущим из коридоров дежурным светом, все в четвертом корпусе уже спали, а Нонна Михайловна, готовая начать ежевечернее совещание с педсоставом, встала у стены под круглыми часами. Так ей было лучше видно спящего за столом Женьку, а Сашке, который сидел перед ним, был виден ее синий брючный костюм с поясом на запах.

– Евгений! Я к вам обращаюсь. Вы спите?

Женька поднял голову. Первым, что он увидел, было его отражение в темном окне. На щеке отпечаталась пуговица от рукава джинсовки, на лбу – лепестки вышитой розы.

Сашке было скучно, жарко и как будто тесно. Чтобы как-то развлечь себя, он слушал плеер и барабанил пальцами по столу. Нонна Михайловна наклонилась к нему и выдернула из уха шипящий наушник.

– Завтра родительский день, Александр, – сказала она. – Вам должно быть не до сна и не до музыки. Ознакомьтесь со списком запрещенных продуктов.

«Родительский день», – написал Женька в блокноте и глазами размером с детские шашки посмотрел на меня.

Родительский день всегда ждут с такими глазами. Даже Нонна Михайловна. Его никто не любит, потому что в течение всего дня приходится отвечать на вопросы, одна половина которых представляет собой плохо завуалированные просьбы сделать отдых детей не хуже, чем на побережье Средиземного моря, а другая не имеет отношения к лагерю вообще. Но самое страшное – это контрабанда продуктов, которая в лучшем случае срывает работу кухни, а в худшем – изолятора, когда Пилюлькин машет перед лицом Нонны Михайловны последним блистером бесалола и кричит, что здесь не пионерский лагерь, а какой-то холерный барак.

Жить почти две недели в ожидании этого кошмара крайне непросто и хочется побыстрее отстреляться, но ни в одном лагере родительский день не устраивают почти сразу же после начала смены. Обычно он двенадцатый – следующий после банного дня и замены белья, когда можно продемонстрировать родителям их чистых детей, сидящих на таких же чистых постелях, что бывает очень редко. Если говорить точнее, то это единственный день, когда есть такая возможность. Однако Нонна Михайловна уже много лет занимала должность директора лагеря и за это время разработала целую теорию относительно того, когда нужно проводить родительские дни.

Педагоги и детские психологи утверждают, что среднее время адаптации ребенка в новых условиях – неделя. Вот тогда и нужно устраивать первую встречу с родителями, чтобы избежать массового исхода не успевших адаптироваться детей. Но главный специалист по детскому отдыху, с которым Нонна Михайловна была знакома лично, однажды сказал ей: «Чаво трястися до двенадцатого дня, ежели путевки профсоюзные и все тута по десять разов уже были? А ежели кто и первый раз, то кто отсюдова уедет? Воздух, вода в кране. Чаво еще надо-то?»

Сначала Нонна Михайловна усомнилась в словах этого специалиста, но что-то похожее на последнюю часть его фразы она услышала на днях в министерстве, поэтому решила прислушаться к совету и сделать все, чтобы «перестать трястися» как можно раньше. И действительно, даже на четвертый день смены мало кто уехал. Правда, и мало кто приехал, потому что был рабочий день, но это здесь совершенно ни при чем.

– Бесполезно, Нонна Михайловна, – сказал Сашка. – Шмонай не шмонай, все равно потом под матрасами колбаса тухнет.

– Александр, – обратилась к нему директриса, обрадованная тем, что появился повод к нему обратиться, – вы вожатый и должны смотреть лучше. Вы же сами знаете, что в противном случае нам обеспечены проблемы физиологического характера.

Виталик, который записывал все, о чем говорят на планерках, пожелал уточнить, какие конкретно проблемы физиологического характера нам обеспечены, но директриса замялась.

Предвкушая веселую беседу, Сашка с хрустом потянулся:

– Да что вы, Нонна Михайловна, вокруг да около всё ходите? Острый дристоз нам обеспечен. Вот и вся проблема.

Нонна Михайловна отвернулась к окну и выждала, пока все посмеются над этой шуткой.

– Смею вам напомнить, Александр, что в нашем изоляторе всего одна палата на четыре койко-места и один туалет, вокруг да около которого в прошлом году ходили пятнадцать детей из первого отряда и один вожатый, чье имя я называть не буду.

«Острый дристоз», – написал Виталик.

– Да кто ж знал, что черешня немытая? – сказал Сашка и передал Виталику список запрещенных продуктов, чтобы тот не мучился, переписывая все названия сигарет. – Еще запиши: «Спазм мышц малого таза, вызванный шоколадной интоксикацией».

«Спазм мышц малого таза», – записал Виталик.

– Читайте внимательнее, Виталий, – попросила Нонна Михайловна. – Как известно, воинский устав написан кровью, а этот список написан…

– Фу! – фыркнул Сашка и вытер руки о джинсы Виталика. – Что ж вы сразу не сказали, чем он написан!

– Александр! – Нонна Михайловна обернулась. – Вы на планерке или где? И на начинку конфет смотрите. В прошлом году кому-то привезли конфеты с водкой, потом мы долго думали, чем вызвано такое странное и необъяснимое поведение одной из вожатых. И будем надеяться, что в этой смене обойдется без острого дристоза.

– Эх! – хваля ее за смелость, Сашка хлопнул в ладоши и стрельнул двумя бронебойными.

Но какая досада: тема дристоза была исчерпана. Опять стало жарко, тесно и скучно. К счастью, на Сашкином столе оказался график дежурств на КПП. Мое имя стояло в нем первым, и Сашка обернулся ко мне:

– Не бойся, он написан шариковой ручкой.

– Какое счастье, что не кровью или чем-то еще! – Я потянулась за графиком, но Сашка накрыл его своей ладонью: не так быстро, товарищ пионервожатая.

Ах, простите. Сначала нужно заглянуть в серые в дымке ресниц глаза и решить, что же слаще – утонуть в этих чистейших озерах или сгореть от страсти, касаясь кончиками пальцев пылающего румянца? Или, может, заблудиться в темных прядях густых волос, а потом задохнуться от жарких поцелуев коралловых, будто присыпанных сахарной пудрой губ? Саша, какой же ты все-таки смазливый…

– …мы завтра еще и по столовой дежурим. Вот мы как-то в прошлом году дежурили и кастрюлю с киселем на пол разлили, а тут как раз Борода шел пьяный в жопу!

…балабол.

– Александр! Вы на планерке или где?

После Сашки от тишины звенело в ушах. Не желая ее нарушать, Женька молча остановился возле выхода из главного корпуса и глазами показал на стеклянную дверь. Я должна была ее перед ним открыть. Похожие на эти стеклянные с плоскими металлическими ручками двери, открывающиеся сразу в обе стороны, были не только в советских универмагах, но еще и в метро, где однажды на выходе со станции «Первомайская» шестилетнего Женьку стукнуло железной ручкой по лбу. С размаху. На «Первомайской» еще сквозняк такой… После этого случая он стал опасаться подобных конструкций и, так совпало, увлекся вырезанием бумажных куколок.

– Женя, это невозможно, – я с трудом потянула на себя ручку и показала в темноту, где за нашими отражениями белели задник и трибуны. – Нельзя всю жизнь бояться того, чего нет. Это было сто лет назад.

– Там! – крикнул Женька, и нас обоих впечатало в стену.

Мне повезло: я только ударилась головой и оцарапала ногу о веник, который торчал из ведра для мытья полов. А Женька, хоть и успел заметить, что к дверям на бешеной скорости подбегает Анька, принял весь удар на себя и чуть не лишился целостности носовых перегородок.

– Вот вы где прячетесь! – сказала Анька, не обращая внимания, что у Женьки нос в крови, а я сижу на полу возле ведра в задравшейся юбке. – Отдыхают они здесь, а мне столько всего надо рассказать!

Не желая нарушать тишину летней ночи, Женька молча забросил джинсовку на плечо и пошел в корпус.

– А я еще думаю, где вы застряли! – Проводив его взглядом, Анька помогла мне встать и воткнула выпавший из ведра веник обратно. – Я ходила к Дереву, а там такое произошло, такое произошло!

Веник перевесил и снова выпал, ведро загремело по кафельному полу.

– Да пойдем уже, – я зажмурилась от боли в голове, и мы вышли на улицу, где Анька начала свой рассказ.

Следуя Лехиным инструкциям, к Дереву она пришла в точно оговоренное время и, когда последний солнечный луч блеснул в открытом окне его вожатской, приклонила колено перед Иваном да Марьей. Под тесно переплетенные стволы клена и рябины она положила шоколадного зайца с истекающим сроком годности и трижды произнесла имя возлюбленного. Однако в это же самое время где-то неподалеку точно такое же имя трижды произнесла Сашкина напарница. Анька не на шутку перепугалась, но тревога оказалась ложной. Своим писклявым (что важно) голосом Маринка молила не о любви, а о помощи: в первом отряде произошло ЧП.

Насмотревшись, как на открытии смены Сашка выкатывал в чемоданах несуществующий четвертый отряд, два шестнадцатилетних пионера захотели повторить этот фокус и скатиться в чемодане с лестницы.

На такую нагрузку чемодан рассчитан не был, поэтому, не преодолев и трех ступенек, развалился. В результате оба пионера с огромным ускорением просвистели вниз по лестнице на оторвавшейся от чемодана крышке и, выражая свой восторг нецензурными идиомами, вылетели через распахнутую дверь второго корпуса прямо под ноги проходящего мимо Пилюлькина.

В это время, совершая вечерний обход, по дорожке, идущей мимо второго корпуса к изолятору, шел Ринат. Увидев столпотворение возле входа и не желая становиться его участником, он решил обойти корпус со стороны леса, но, проходя мимо пожарной лестницы, заметил Аньку, которая сидела под Деревом любви в позе кающейся Марии Магдалины и думала: хватит ли Ивану да Марье зайца или нужно доложить что-то еще.

Поздоровавшись с ней, Ринат поинтересовался, как дела в четвертом корпусе. Но больше всего его интересовала…

– Ты! Представляешь?! Он так и спросил: где ты!

Ах и ух, товарищ пионервожатая. Анька замерла, ожидая бурной реакции, а я раскрыла блокнот и уставилась в свои записи: «…чем вызвано такое странное и необъяснимое поведение одной из вожатых».

– Он ничего не сказал про шоколадного зайца и даже не спросил, почему я сижу под этим деревом, но зато каким-то образом узнал, что мы с филфака, и спросил, какой у тебя любимый писатель. Ты понимаешь, что это значит?

Любимый писатель… Я достаточно хорошо знала Аньку, чтобы немедленно начать предчувствовать недоброе.

– И я сказала, что у тебя не писатель, а поэт – Леонид Губанов!

Недоброе подтвердилось. Анька захлопала в ладоши и начала смеяться. Она смеялась так долго, что я успела прочитать все, что записала на сегодняшней планерке, после чего поняла: они с Сашкой будут идеальной парой.

– Это кошмар, – я закрыла блокнот и закусила губу. – Я даже не понимаю, о чем этот Губанов пишет. Его и не знает никто! Не могла придумать что-нибудь модное? Бродский там, Евтушенко?

– Ага, Зинаида Гиппиус. – Анька перестала смеяться, но только чтобы набрать воздуха. – Или Ахмадулина. Ринат бы точно оценил позднее творчество Беллы Ахатовны!

«Ахмадулина» и «Ахатовны» она произнесла как «Ах-ахмадулина» «Аха-хатовны», и ее опять понесло. Я развернулась и пошла в темный подъезд.

– Стой! – крикнула Анька и побежала за мной. – Тебе же он не нравился! Тогда какая разница, что он о тебе подумает?

* * *

В вожатской Виталика вскипел чайник.

Дождавшись короткого Ленкиного кивка, Виталик налил в две одинаковые чашки из фарфорового сервиза крутого кипятка.

– Я вот о чем теперь часто думаю, Лена, – сказал он и посмотрел в окно на кусты сирени. – Какая известная женщина носила имя Роза?

– Люксембург! – гавкнула Ленка. – Я же тебе кричала из зала. Ты глухой, что ли?

Виталик довольно улыбнулся.

– Лена, ты прямо как моя мама, – сказал он и густо покраснел. – Такая же умная.

День 4-й

Шторы задернуты плотно, насколько это возможно, но в вожатской светлее, чем днем. У Лехи такая блестящая и гладкая голова, что похожа на круглый горящий плафон, и света от нее столько же.

– Ой, лежи так, не накрывайся, – сказал Леха вполголоса, чтобы не разбудить Аньку. – Жаль, руки у меня заняты.

В руках он держал две полные бутыли для кулера, и это нисколько его не затрудняло, но, собираясь сесть на заваленный одеждой стул, он все же поставил их на пол. Стул под ним скрипнул, где-то под слоями одежды хрустнула одна из деревянных перемычек спинки.

– Завял твой венок. – С кровати я дотянулась до ниши тумбочки и достала венок из поникших цветов. – А мы уж подумали, что они заговоренные.

Леха махнул рукой: не страшно.

– Сейчас к воротам дежурить пойдешь. Там беседка есть, а по ней вьюн ползет. Он зацвел как раз – сплетешь себе новый. А когда плести будешь, суженый придет. Все девки так делать будут. Сегодня Вьюн Зеленый, или Никифор Дубодер.

Леха сильно картавил, и последние два слова дались ему с трудом.

– Кто-кто сегодня? – переспросила я.

– Никифор Дубодер. Тьфу ты! Да ну тебя на фиг! – Леха встал со стула. – Такую красоту испортила.

Подхватив бутыли, он пошел к выходу, но у двери обернулся:

– Возьми с собой пацаненка, чтоб в отряды родителей провожал, только побойчее. Того, конопатого. И тушенки мне там из конфиската отложите, если будет. Я вечером картошки в сковороде нажарю.

– Что-что сделаешь?

– Ай, да иди ты!

Такое возможно только с Лехой: сломал стул, дважды послал, а ушел – и темно стало.

Того конопатого звали Валерка. Встать ему пришлось раньше всех, но на свое первое дежурство на КПП он шел с радостью: широко расставлял ноги и размахивал зажатой в худенькой руке колодой карт. На травяных кочках еще блестела роса, дорога не пылила, но солнце редкими лучами уже сгоняло промозглость раннего утра. В глубине соснового леса раздавалось негромкое «ку-ку», со стороны забора долетал шум проснувшегося шоссе.

В конце пути, вильнув два раза, бугристые колеи уперлись в деревянные ворота. Из-за того что мы пришли слишком рано, в кованых кольцах висел амбарный замок. Рядом с воротами, чуть в стороне от дороги, стояла круглая беседка с высоким резным куполом. Как и обещал Леха, по всей его поверхности расползся вьюн и превратил беседку в цветущий шатер.

Зажав в зубах колоду, Валерка двумя руками перебрал свисающие с купола лианы, отыскал вход и первым вошел внутрь. В центре деревянного пола плоским грибом торчал круглый, потемневший от дождей стол, вкруг стояли залоснившиеся скамейки.

Я ухватила конец одной из цветущих лиан, свисающий прямо над столом, и потянула его вниз.

– Хочешь, сплетем тебе венок?

– Я же не девчонка, – обиделся Валерка. – В дурака давай! Договаривались же.

Игру в карты с восьмилетним ребенком можно было считать полным педагогическим фиаско, но Валерка наотрез отказался брать на КПП шахматы, чтобы не позориться перед народом, а карты обещал спрятать, как только этот народ появится, чтобы не позорилась я.

– Ладно. Все равно никто не видит, – согласилась я и, не выпуская из рук цветущую лиану, села на скамейку. – Но венок тоже сплетем!

С первого же хода мой веер из карт начал безостановочно расти, но, даже отвлекаясь на плетение венка, я заметила, что карты Валерка берет уже из биты.

– Эй, вышел этот король уже, – я подцепила крестового короля и бросила его в биту. – Так нечестно!

– Тс-с! – Валерка спрятал нос за веер из карт и скосил глаза в сторону ворот. – Убирать или свой?

Я раздвинула лианы и заглянула в просвет между вензелями. У ворот стоял Ринат и, звеня связкой ключей, открывал замок. Он нас тоже увидел и показал, что сейчас подойдет. Он улыбался, но все равно стало неловко. Теперь подумает, что я разговариваю с небом, читаю сумасшедших поэтов советского андеграунда и в свободное от всего этого время играю с восьмилетними детьми в карты. Товарищ пионервожатая, признайтесь честно, вы…

– Дура! – крикнул Валерка и бросил на стол свою последнюю карту – крестового короля.

Подпрыгнув от неожиданности, я стукнула ладонью по столу и сунула Валерке венок из вьюнков.

– Хотя бы сделай вид, что венок плетешь.

Валерка отвернулся и задрал нос к цветущему куполу. Я пододвинула венок еще ближе, и Валерка взял его в руки.

– Ну ла-адно, – нехотя сказал он вошедшему в беседку Ринату, – мы плетем здесь венки. Как две дурочки.

Ринат увидел сваленные под столом гирлянды вьюна и прямо спросил:

– Никифор Дубодер?

– Все равно делать нечего, – неуклюже оправдалась я сразу и за венок, и за карты. – К нам еще никто не приехал.

Ринат сел рядом, взял карту и стал стучать уголком по столу, думая, что сказать.

– И не приедет, – вдруг сказал он и, перехватив мой вопросительный взгляд, засмеялся. – Я ведь так и не открыл ворота. А вы пока кукушек можете послушать. Таких, как здесь, больше нигде нет. У них брачный период. Самцы завлекают самок. Сейчас будет целый хор.

Будто в подтверждение его слов, две или три кукушки закуковали где-то совсем рядом. Я повернулась, чтобы разглядеть их в просвете между вензелями, и случайно коснулась ладони Рината. От плеча до запястья рука покрылась мурашками, и в пятнах солнечных зайчиков заблестели поднявшиеся светлые волоски. Ринат бросил на них взгляд, поднял бровь и, улыбаясь, отвернулся.

– Холодно, – сказала я и потерла руку. – Кто придумал так рано дежурить?

– Так это же хорошо, – сказал Ринат, поднимаясь. – Меньше родителей достанется.

У выхода он собрал гирлянды вьюна в толстый хвост и заправил его за резной вензель.

– Я живу за стадионом, – сообщил он, как будто открыл какую-то тайну. – Завтра вы пойдете туда фотографироваться с отрядами. Вечером после отбоя занесу тебе расписание и расскажу, как идти. Будешь ждать?

Вензель оказался слишком маленьким для такого толстого хвоста, и цветущие лианы стали одна за другой выпадать из него, скрывая Рината.

– Буду, – быстро сказала я, пока последние лианы еще держались за деревянный завиток.

– Отлично, – ответил Ринат и, играя связкой ключей, пошел открывать ворота.

Родителей нам с Валеркой действительно досталось мало – всего двое. У одной мамы мы конфисковали копченого палтуса, но все закончилось мирно, а другая устроила скандал на ровном месте.

Ее сын числился в третьем отряде, и хотя его устраивало здесь все, ее не устраивало ничего. Гневно размахивая паспортом, она спрашивала, почему третий отряд так часто дежурит по столовой, почему ее ребенок вынужден участвовать в подготовке всех мероприятий, почему он не спит в тихий час, кто следит за отсутствием в отряде вшей, за чистотой рук и свежестью постелей и как объяснить тот факт, что вчера ее сын не спал до часу ночи, но вожатая все равно подняла его в восемь утра.

Сначала мама просто стучала кулаком по столу, на котором подпрыгивали разбросанные карты и цветы, а потом начала еще и тыкать пальцем в Валерку, но тот сидел со сложенными на груди руками и был совершенно спокоен, чем выводил ее из себя еще больше. Когда претензии мамы закончились, Валерка встал, демонстративно поковырял пальцем в ухе и предложил проводить ее в третий ряд.

– Я еще уточню у директора, есть ли у вас громоотводы, – предупредила мама, выходя из беседки. – И дай бог, чтобы они были, потому что, поверьте мне, дорогая моя, это в ваших же интересах!

Больше в наше дежурство никто не приехал. Когда Валерка вернулся, весь оставшийся час мы честно слушали кукушек, отпускали за хлебом божьих коровок и, черт с ним, играли в дурака, пока на посту нас не сменила Анька. В назначенное время, чем-то взволнованная, она выбежала из-за сосен и чуть не пролетела мимо беседки.

– Дерево любви работает! – объявила она, плюхаясь рядом со мной на скамейку. – Представляешь, меня здесь должен был сменить Виталик, но к нему приехала мама, поэтому он поменялся с Сашкой. Это судьба!

Довольная Анька огляделась по сторонам и понюхала фиолетовый цветок вьюна. Тонкая дудочка облепила нос.

– Какое романтичное место! А это у тебя что?

Я сняла с головы заинтересовавший Аньку венок и положила его на стол.

– Да это Леха все со своими присказками. Сказал, что если сегодня из вьюна сплести венок, то суженый придет. Вот и сплети себе, как раз с Сашкой встретитесь.

Я уже собиралась выйти из беседки, но вдруг замерла у края цветущего балдахина и, пораженная страшным открытием, повернулась к Аньке:

– Никифор Дубодер! Тогда что же это получается? Эта истеричка – мама Виталика?!

К концу второго часа Анькиного дежурства на столе, заваленном конфискатом, лежали уже четыре требуемых для достижения счастья в личной жизни венка, но сменять Аньку пришел почему-то не Сашка, а Сережа. На вопрос, какого лешего он это сделал, Сережа ответил, что Леха вместе с первым отрядом организовал для оставшихся в лагере детей игру «Тропа смелых», в ходе которой Сашка якобы заблудился в лесу и одним из заданий было его найти.

– Ну, Леха… – сквозь зубы процедила Анька и прямо с КПП отправилась на поиски старшего физрука, который, разумеется, специально выдумал эту «Тропу», чтобы скрыться от возмездия.

Но скрыться от Аньки не так-то просто. Через двадцать минут Леха был обнаружен на стадионе с оранжевым конусом на голове и в окружении детей, гавкающей Ленки, замученного Виталика и Гали, которая трясла перед всеми стопкой написанных его мамой жалоб.

Увидев это столпотворение, Анька решила, что она как раз вовремя, и, растолкав Галю, Виталика, Ленку и детей, выложила Лехе с конусом на голове свои претензии по поводу отсутствия волшебных свойств у местной фауны. Ведь мало того что Никифор Дубодер умудрился подвести, так и Дерево любви до сих пор не сработало.

Выслушав ее, Леха снял конус, абсолютно наглым образом хохотнул в него и, неумело прикрываясь тем, что у него три команды по тридцать человек и сейчас у них решающий этап эстафеты, сослался на занятость, но пообещал, что до конца дня Дерево любви обязательно придумает, как свести ее с вожатым первого отряда, которого, кстати, так и не удалось найти ни одной из трех команд.

Аньку это немного успокоило, хоть ей и показалось странным, что Леха в курсе, чье имя она нашептала на ухо шоколадному зайцу, но рядом с невозмутимым видом стояла Галя, поэтому все сразу же встало на свои места.

– Найдется твой Джо, – еще раз повторил Леха и зачем-то напомнил: – Вы, главное, тушенки мне из конфиската отложите.

Несмотря на усиленные поиски, в которых участвовал весь потрепанный родительским днем лагерь, Сашка объявился только в обед.

Обегая средний ряд столов по большому кругу, потому что по малому медленно двигалась тетя Люба, которую обежать было невозможно, он налетел на Аньку и практически вмял ее в полынь, которая росла у подножия странно качающихся берез.

– Мне срочно нужен от тебя ребенок, – держа ее за плечи, объявил Сашка и поймал выпадающую из ее рук стопку тарелок. – А лучше не один.

Одна тарелка все-таки упала и со звоном разбилась.

– Но я сейчас не могу, – промямлила Анька, восхищенная эффективностью Дерева любви. – У нас обед, и Нонка смотрит.

– Тогда вообще зашибись! – сказал Сашка и, придерживая задребезжавшую стопку тарелок, повел ее за вожатский стол под березы.

Под березами выяснилось, что час назад Сашку нашел не Леха с отрядами, а Нонна Михайловна, и не заблудившимся в лесу, а загорающим топлес возле склада на раскладушке Бороды. Увидев такую красоту, то есть безобразие, Нонна Михайловна пришла в ярость и снова потребовала сделать ей приятно.

– Опять нужны маленькие дети, – резюмировал Сашка. – Все, какие есть.

Узнав, в чем дело, Анька сразу скисла, но неожиданно в парах остывающего борща снова забрезжила надежда.

– Пропуск во второй корпус, – объявил Сашка, выкладывая на стол обожженное по краям письмо. – Шифровка для ваших. В каждом слове нужно читать только третьи буквы. Детей займем игрой, сами у меня потусим.

Женька взял воняющую гарью шифровку и, брезгливо оттопырив мизинцы, стал разворачивать послание.

– Подол полковника повесьте в первый ряд, где висело, – прочитал он.

– После полдника приходите в первый отряд, будет весело, – поправил Сашка. – Тяжелое дежурство?

Женька кивнул, хотя на КПП не дежурил. Ему досталось разбираться с родителями в корпусе, а это бывает куда хуже. Одной маме не понравилась степень чистоты белья, и она потребовала его срочной замены. Борода белье не дал, но Женька не растерялся: потряс его в сторонке и выдал за чистое. Маму это устроило, но тогда замены белья потребовали все родители, находящиеся в корпусе, и трясти пришлось еще семь комплектов.

Еще была мама Наташи, которой не понравилось, что ее дочь живет в палате у вечно открытого пожарного выхода, а она слышала в электричке, что в местных лесах бродят цыгане и воруют детей на органы. Тогда Женька предложил заколотить пожарный выход досками, но это не понравилось другим родителям. Случайный пожар пугал их больше, чем живущие в местном лесу цыгане без органов.

– Ладно, – сказал на все это Сашка, – тогда тем более приходите. Покурим, конфиската поедим. Маринка расскажет, где она сегодня ночевала.

Это называлось «гостевины» – старинная лагерная традиция ходить отрядами друг к другу в гости и устраивать совместные игры. Нонна Михайловна любила, когда устраивали «гостевины». Это сближало.

После полдника в туалете, сидя на кафельном полу, Ваня, Вова и Валерка пытались расшифровать Сашкино приглашение.

– Ой, да что тут думать-то? Все же понятно. Вот: «В поле с подоконника прыгайте все подряд, будет месиво».

Еще раз проверив, что все правильно, Валерка достал из кармана сложенный листок бумаги, послюнявил карандаш и стал сочинять ответ.

– Зажигалку дай? – обратился он к Женьке. – Края надо обжечь.

У Женьки зажигалка была, но сознаваться в этом перед детьми было не принято, поэтому он помотал головой и предложил намочить записку под краном, чтобы расплывающиеся буквы выглядели как настоящая шифровка.

– Точно! – обрадовался Вова. – Потом в пустую бутылку засунем. А бутылка есть?

Бутылки тоже не оказалось, и Валерка разочарованно вздохнул:

– Какие-то вы неправильные вожатые: ни зажигалки, ни бутылки. Первый раз такие попадаются.

Правильные вожатые жили на втором этаже второго корпуса, и после полдника, несмотря на отчаянное сопротивление Сережи, мы отправились туда.

Внешне второй корпус был точно таким же, как наш: двухэтажный, бело-голубой, с большим подъездом под шиферным козырьком. Но звуки, запахи, само устройство человеческого общежития – все было другим.

На первом этаже жили второй отряд и его вожатые Эдуард с Татьяной и Леха, а второй этаж занимали Сашка с Маринкой и их шестнадцатилетние дети. К вечеру оба этажа гудели, как растревоженный улей, и корпус, как живой, раздувался и пучился, не выдерживая этой концентрации жизни.

На натянутых под карнизами веревках, как разноцветные флаги, развевались выстиранные юбки, полотенца, наволочки и шорты, а над ними желтыми пузырями вздымались выброшенные сквозняком шторы.

Почти все девочки почему-то только что помыли головы и, высунувшись по пояс из окон, сушили волосы вафельными полотенцами. Мальчики оголили торсы и тоже торчали из окон, демонстрируя девочкам субтильные фигуры. Между ними происходил какой-то диалог, но из открытого окна Сашкиной вожатской так громко орали Blink-182, что понимали они друг друга с трудом.

– What’s my age again?[1] – спрашивали у девочек Том Делонг и Марк Хоппус.

– Да пошли вы! – радостно визжали девочки с полотенцами на головах.

По козырьку, подобрав юбку, босиком бегала Маринка и собирала чьи-то упавшие с веревки носки. Внизу возле подъезда, не обращая внимания на то, что корпус за его спиной вот-вот лопнет, как перекаченная камера, стоял умопомрачительный Сашка и демонстрировал лучшую из своих улыбок.

– Ну мы вас заждались, – сказал он, пожимая Валеркину руку, испачканную в сгущенке.

– Да пошли вы! – донеслось со второго этажа.

Валерка, как большой, сплюнул себе под ноги и достал из кармана промокшую шифровку.

– Мигом из носа убирай козу, – прочитал Сашка.

– Мылом носки стирай в тазу! Месиво давайте, как обещали.

Сашка, не целясь, стрельнул бронебойными куда-то в сторону, запустил пальцы в волосы и пронзительно свистнул. Тут же, пока свист носился между верхушками сосен, девочки и мальчики исчезли в окнах, Маринка с носками запрыгнула на подоконник, желтые пузыри сдулись, ветер стих. В панике хватаясь за мою руку, блаженный стон испустила Анька. Сережа отвернулся и закатил глаза.

– What the hell is wrong with me?[2] – испуганно спросили Blink-182. И сами же себе ответили: – My friends say I should act my age[3].

В коридоре, пропахшем подростковыми телами, дешевыми духами, шампунями и хлоркой, встречая нас, толпились почти взрослые мужчины и женщины. С мокрых волос на голые плечи текла вода, от растянутых футболок разило табаком и явно не столовской едой. Впереди стояла Маринка. Она была ниже всех своих детей и из-за коротких косичек и пухлых губок казалась их младше.

– Мы так вас ждали! – сказала она. – У нас тут полная катастрофа!

Маринка присела перед Валеркой на корточки и взяла его за липкую руку.

– Борода украл весь ужин. – Тяжелый вздох. – Все двести порций. Теперь его нужно немедленно найти. Но сначала вы должны составить фоторобот и расклеить его по всему лагерю. – Еще один тяжелый вздох. – Придется опрашивать свидетелей и ходить по его следу в непроходимом лесу.

Маринка так натурально страдала, что Женька сам чуть не бросился составлять фоторобот и расклеивать его по всему лагерю.

– Вот бланки.

Она поднялась и взяла у одной из девочек пачку листов А4 с надписью внизу: «Внимание: розыск».

Получив такое интересное задание, но имея в своем подчинении всего пятнадцать человек, потому что остальных до вечера забрали родители, Валерка расстроился. Но Сашка умел делать приятно не только Нонне Михайловне. В его распоряжение он отдал весь свой отряд и старшую вожатую в придачу.

– Итить! – воскликнул обрадованный Валерка и с бланками для фотороботов стал пробираться в игровую.

– Веревка есть связать его? – крикнул он оттуда, увлекая за собой объединенный отряд. – А кляп можно из этих носков сделать? А вы в поле прямо отсюда прыгаете?

Когда коридор опустел, Сашка с хрустом потянулся. Наступала его любимая часть «гостевин», которая должна была пройти в святая святых лагеря – мужской вожатской первого отряда.

Как и подобает молодому Делону, Сашка жил в чилауте, то есть в комнате у пожарного выхода, в которой в четвертом корпусе можно было нарушать любые правила. Все здесь – от протертого пола до облупившегося потолка – пропахло сладким запахом порока. И карболкой, конечно же.

Вдоль шкафа выстроена ровная батарея кроссовок и кед, на дверце огромный плакат с Бритни Спирс в прозрачном платье, у которой черной изолентой заклеен рот. На тумбочке несколько разных гелей для душа с изображением мужчин с рельефными торсами, которые как бы намекают на то, что выходит Сашка за ними из ванной тоже голый.

Кровати такие же, как у нас, – панцирные, застеленные покрывалами с рисунком «турецкий огурец», но не зелеными, как у всех, а синими, которые, должно быть, ввиду редкости ценились здесь выше.

На стоящем у окна стуле горой навалены джинсы, футболки, шорты, сверху небрежно брошена белоснежная рубашка, на столе под бумагами блестит полукружье стеклянной пепельницы с одной затушенной сигаретой Winston. Эта яркая деталь, видимо, призвана подчеркнуть, как на самом деле глубоко одинок хозяин этой комнаты.

– Как милая вещица, – сказала Анька, разглядывая абсолютно обычную пепельницу. – Чешский хрусталь?

Сашка забрал у нее пепельницу и щелчком отправил сигарету в ведро.

– Не знаю. В баре на Никольской спер.

Возле пепельницы, мигая всеми кнопками, крутит диск CD-плеер с колонками, рядом валяются раскрытые пластиковые боксы с затертыми обложками: My Chemical Romance, The Offspring и Blink-182.

– Панк-рок? – спросил Сережа из вежливости.

– Нет, – ответил Сашка, расчищая место на кроватях. – Я вообще-то Френка Синатру люблю, а это просто день тяжелый был. Да вы проходите, куртку мою бросьте в кучу там…

– А это что? – спросила я, обнаружив под списками и сценариями хвост знакомого палтуса.

– Да, кто-то на КПП копченого сибаса оставил.

– Са-аш, – забеспокоилась я. – Ты дежурил с двух до четырех, а на улице плюс тридцать!

– Да что ему будет?

Усадив Аньку на кучу джинсов, а всех остальных на кровати, Сашка достал из ниши тумбочки коробку конфет, сдернул с нее целлофан и предложил начать сразу со сладкого. Все отказались, но конфеты были с ликером, и все согласились.

– Что здесь еще… Тунец, тушенка… Нет, это долго.

Ящик тумбочки был немедленно вытащен, а его содержимое вывалено на кровать рядом с Сережей и Женькой.

– Тушенка! – обрадовалась я. – Лехе отдайте, он просил. Стоп! А это что? – Я вытащила из кучи запрещенных продуктов упаковку презервативов Durex и положила ее на ладонь. – Это тоже детям передали?

– Нет, – сказал Сашка, чуть ли не с благодарной улыбкой забирая коробку, – это Маринка свои у меня прячет.

За дверью послышался топот, детская рука просунула в приоткрытую дверь два фоторобота: один Карла Маркса, другой Фиделя Кастро.

– Подойдет? – спросили из-за двери.

– Подойдет! – крикнул Сашка и отпустил отряды на поиски Бороды.

Сидя на кровати, Маринка вытянула ногу и пнула Сашку по крепкой попе.

– Да что ты несешь? Не мои это!

Когда выяснилось, что упаковка все-таки Сашкина, Женька расслабился, Анька напряглась, Сережа пошел пятнами, я взяла еще одну конфету.

– This state looks down on sodomy[4].

Оставшийся куплет дослушали, молча перебирая конфискат, но все остальное уже не производило такого впечатления, как выброшенный в нижний ящик тумбочки гвоздь программы. Сашка сел на стул и стал намазывать на хлеб перекрученного через мясорубку тунца. Анька, с трудом приподняв свой стул с ворохом джинсов, подсела к нему.

– Расскажи, как вы со своими справляетесь? Ведь это почти взрослые мужики. Они же ничего не боятся, а ты их строишь, как телят.

Сашка передал Аньке откусанный бутерброд и разгреб бумаги на столе. Под ними оказалось штук пятнадцать мобильных телефонов, ожидающих своей очереди на зарядку.

– За косяк идет в конец очереди. – Сашка снова прикрыл телефоны списками и закинул ногу на ногу. – Ну и чем больше отрядок, тем меньше времени на дурь.

Анька с восхищением посмотрела на бумаги, и с еще большим – на Сашку.

– Ты это сам придумал? Это же гениально! А Бороду по фотороботу искать?

Темная бровь медленно приподнялась, уголок присыпанных сахарной пудрой губ тоже.

– Я вожатый. И я должен… много чего. – Сашка, не поворачивая головы, бросил взгляд в окно и двумя пальцами отстучал по мигающим кнопкам плеера длинную комбинацию.

Плеер зашуршал и затих, и стало слышно, как где-то внизу – похоже, уже давно – кричал Борода:

– Христом Богом клянусь: не брал я ваш ужин! Понапридумывают всяк-кую ерунду, людям работать не дают!

– Вяжи его!

На лестнице послышались топот ног, Валеркин сиплый смех и визг каких-то девочек:

– Да пошли вы!

Спустя секунду дверь распахнулась и десяток рук втолкнули в вожатскую грозящего кому-то кулаком Бороду.

– Христом Богом, – повторил Борода и уставился на вываленный на кровать конфискат. – А это у вас тута чаво?

Трясущимся пальцем он указал на блок сигарет Winston и встретился взглядом с Сашкой.

– Нет, это не могу, – сказал тот и убрал сигареты в тумбочку. – Это детские.

– По-онял, – протянул Борода. – Все лучшее детям. А тама чаво?

«Тама» было все – от тушенки с гречкой до компота из ананасов. Не глядя, что берет, Сашка собрал для Бороды пакет снеди, бросил сверху две банки пива и вдобавок положил три пачки сигарет из заинтересовавшего его блока.

– За моральный ущерб, – сказал Сашка, протягивая ему пакет.

Борода буркнул «спасибо» и, шурша пакетом, вышел в коридор. Уходя, мы получили такой же. Тоже за моральный ущерб.

– Nobody likes you when you when you’re 23 and you still act like you’re in freshman year[5].

– Да пошли вы!

Весь вечер над лагерем собирался пойти дождь. Злились комары, ветер нагонял тучи, но капли как будто высыхали, не долетая до земли. Анька достала из чемодана какой-то аэрозоль со страдающей мухой на этикетке и, стоя перед зеркалом, стала яростно им трясти.

– Побрызгать в коридоре? Загрызут ведь. – В зеркале она поймала мой взгляд. – Ну что ты на меня опять так смотришь? Каким он должен быть? Он вожатый первого отряда. Им иначе не выжить. Нонка потому за него и держится, что он так свистеть умеет.

– Думаешь, только поэтому? И нормально я смотрю. Нравится – пожалуйста! Но презервативы он специально на кровать вывалил, причем чуть ли не Сереже на колени. Для парня внешняя красота – это как инвалидность: остальные мужские качества за ненадобностью атрофируются.

Анька недовольно хмыкнула и принялась с еще большим остервенением трясти аэрозоль. Я подошла сзади и обняла ее за плечи. В прямоугольном зеркале без рамы отразились два уставших, но очень симпатичных лица: одно – с веснушками и острым носом, другое – большеглазое, с четкой линией собранных в хвост темных волос. Женька называл этот цвет «парижские каштаны».

– Ладно, – сказала я веснушчатому отражению. – Если у вас все получится и ты будешь с ним счастлива, я буду рада. Честно. Но только если ты потом не пожалеешь!

– А ты заметила, как он на меня смотрел? – тут же обрадовалась Анька.

Продолжили хором:

– Как будто его разрывают агония страсти и боль от того, что вам не суждено быть вместе!

– Распыли в коридоре свое химоружие, пока Женьки нет, – попросила я. – Не удивлюсь, если у него аллергия.

Спустя час, когда вернувшийся с планерки Сережа раздал карты, а Женька перестал задыхаться от приступа астмы, по жестяному карнизу застучал дождь. Тучка собралась маленькая, но стояла такая сушь, что те, кому нужна была вода, радовались и этому.

Засеребрилась под фонарями полынь, зазеленели листья лопухов, зашумели, приветствуя дождь, сосны. За вторым корпусом пробудилось ото сна Дерево любви. Распушилась рябина, поднял ладони к небу клен. И, благодарные ветру за приятный подарок, стали они думать, как помочь вожатой пятого отряда обрести желанное счастье со смазливым балаболом из второго корпуса. Но нет ничего невозможного для Дерева любви. К тому же шоколадный заяц ему очень понравился.

– Что это?! – Анька заглянула в огромную сковороду с жареной картошкой, которую принес Сашка. – Где ты это взял?

Взять жареную картошку в лагере было негде. Вообще что-либо жареное достать было невозможно, потому что требования к организации питания детей в лагерях полностью исключают такой вид блюд из ежедневного меню, но способ не скиснуть на паровых котлетах все же был. Его изобрел Леха, который обычно начинал киснуть на паровых котлетах уже на четвертый день.

Для осуществления своего плана рано утром, дважды послав меня на фиг и вручив встретившемуся ему в коридоре Женьке две бутыли для кулера, Леха заскочил в вожатскую за хозяйственной сумкой и отправился по лесной дороге в сторону деревянных ворот.

Дойдя до них, он свернул на тропинку, которая вела вдоль бетонного забора, но не в сторону поляны со свечками в стаканах, а в противоположную от нее. Через полкилометра в заборе на своем обычном месте Лехой была обнаружена дырка размером достаточным, для того чтобы через нее пролез Борода, но не старший физрук детского лагеря. Громко крякнув, Леха перемахнул через забор и продолжил свой путь по той же тропинке. Вскоре он подошел к местному магазину, где приобрел банку растворимого кофе (разумеется, в кредит, потому что платить сразу в подобных заведениях считается дурным тоном).

Вернувшись в лагерь тем же маршрутом, Леха отнес кофе в пищеблок и тайно передал ее выпускнику кулинарного училища Олегу. Получив заранее оговоренную плату за услуги, Олег вынес к запасному выходу электрическую плитку на один блин, сковородку, килограмм сырого картофеля и пятьдесят граммов подсолнечного масла на дне пластиковой бутылки без этикетки.

– Леха просил вам передать. – Сашка поставил сковороду на стол, снял ветровку, бросил ее на стул и сел рядом на свободный. – У нас поход по сетке, но отменили из-за погоды. Думал, высплюсь, а тут Леха с этой картошкой: «Сходи, сходи».

Сашка посмотрел в потолок, показывая, что спорить было бесполезно, и забросил ногу на ногу, демонстрируя, что уходить не собирается. Учуяв сладковатый, уже подзабытый запах жареного, к сковороде подсел Женька и начал противно царапать по дну алюминиевой вилкой. Анька глупо заулыбалась, думая, что выглядит загадочной, Сережа пошел пятнами и засобирался к себе. Сразу же после того как Женька опустошил сковороду, оба ушли.

Под усыпляющий стук капель по карнизу Сашка еще долго рассказывал что-то про Леху, расстегивал верхние пуговицы рубашки, запускал пальцы в мокрые волосы, смотрел, как, слушая его, Анька наматывает на палец рыжий локон, и после трехминутной перестрелки взглядами был уже не только не против, но и как будто за.

– Сыграем? – спросила Анька и махнула перед ним крестовым королем. – Ставлю поцелуй.

Сашка шумно выдохнул и облизнул вдруг пересохшие губы:

– Сыграем.

Молча, что на Сашку было не похоже, он помог Аньке собрать карты и за руку повел из вожатской, потому что мне (это было частью плана) сильно захотелось спать. Буднично, просто, как будто они шли строить отряд, Анька первая перешагнула порог и, даже не оглянувшись, исчезла в коридоре. Теперь главное – чтобы она не пожалела.

– А иначе, – сказала я сама себе, – он получит вот этой сковородой прямо по своему распрекрасному лицу!

Я взвесила в руке сковороду: сгодится – большая и чугунная. Рядом со сковородой оказались две банки тунца, банка соленых огурцов и чипсы с сыром, и только сейчас я поняла, как сильно хочу есть. Хлеб в перечень запрещенных продуктов не входил, поэтому чипсы пришлось макать в тунца и заедать все это конфетами с ликером.

За банкой с огурцами нашелся Женькин блокнот для планерок. Соорудив себе какой-то трехэтажный бутерброд без хлеба, я открыла блокнот на сегодняшнем числе.

У Женьки был очень красивый почерк: почти без наклона, с размашистыми вензелями. Первой записью оказалась матерная частушка. Прожевав бутерброд, я громко и выразительно прочитала ее вслух:

На горе стоит сосна,

Ветки сильно гнутся,

А Пилюлькин с медсестрой

Под сосной…

«Смеются», – сверху дописала я, но вслух сказала так, как было написано. Дальше шла переписка с Галей по поводу того, что Валерка соревновался в плевках в длину с кем-то из третьего отряда и заплевал все трибуны на линейке. Ниже следовал написанный ее рукой анекдот про Чапаева и Анджелу Дэвис.

Больше в Женькином блокноте ничего не было. Я положила его на кровать, потому что стол уже был забрызган маслом, потянулась к консервной банке и с удивлением обнаружила, что у меня закончился тунец, а у Рината начался вечер. Неизвестно, как долго он стоял в дверном проеме, но, судя по улыбке, частушку он слышал.

– Привет, – сказал Ринат и, как будто оказавшись в давно знакомой комнате, по-хозяйски прошел к окну.

За стеклом в высыхающих каплях ничего не было видно, кроме белого плафона с летающими вокруг мошками, но он нахмурился.

– Вы единственные видны из изолятора. Пилюлькин может заметить свет и прийти. Пока еще рано, но после часа придет точно, а у вас такой натюрморт на столе.

– Хорошо, выключу, – пообещала я. – А еду съем.

Ринат сказал, что нисколько в этом не сомневается, потом взял со стола ручку, я подала ему Женькин блокнот. Он сел на стул, крякнула сломанная спинка, и на чистой странице начали вырастать палочки – сосновый лес, капельки – кусты сирени, а за ними – маленький квадрат – его дом.

– После тихого часа придете… Это он? – не отрываясь от своего занятия, Ринат постучал другим концом ручки по сборнику Губанова. – Поэт твой?

Ринат передал мне блокнот, полистал книгу и прочитал первое попавшееся четверостишие:

«И за плечами у меня

Ночь, словно алый-алый бархат,

И крылья белого коня

Лишь белою сиренью пахнут».

Остальную часть стихотворения он только пробежал глазами.

– О чем это? Почему бархат алый, если ночь черная?

– Это какие-то метафоры, – сказала я. – Мы и сами, если честно, не понимаем, о чем это. Как шифровки какие-то. А там так и написано про коня и белую сирень?

Ринат не ответил, только еще раз взглянул на закрытую книгу и взял Сережину гитару:

– Ты играешь? Это более понятная для меня вещь.

– Это Сережина. Он нам обычно играет по вечерам что-то из Янки, но сегодня не получилось.

– Я тоже могу сыграть что-нибудь из Янки, – сказал Ринат, перебирая струны. – И тогда день для тебя закончится как обычно.

Он предложил мне выбрать песню, но, учитывая фривольность Янкиных текстов, выбор оказался невелик.

– «Нюркину песню», – попросила я. – Сегодня очень хочется послушать песню об одной девочке, которая любит фотографии, звездочки и сны.

– Ну да, – Ринат снова улыбнулся куда-то в сторону, и пальцы быстро побежали по струнам.

Предательские волоски! Я обняла себя за плечи и стала с удивлением вслушиваться в сто раз слышанные раньше слова. Песня была об Аньке, прямо как пророчество: про разбросанные по углам карты, про приходящих женихов и потерянную радость.

Закончив играть, Ринат отложил гитару:

– Тебе не понравилось? У тебя такое лицо…

– Нет-нет! Не обращай внимания. Мне правда понравилось. У тебя очень красивый голос: низкий, все как надо. Просто песня, наверное, неудачная. Может, сыграешь что-нибудь еще? Ты ведь не спешишь?

Ринат посмотрел на часы.

– Не спешу, – сказал он, – но должен предупредить, что через две минуты нам придется выключить свет и тогда мы окажемся в полной темноте. Здесь вдвоем. Ты по-прежнему хочешь, чтобы я остался?

Ах и ух, товарищ пионервожатая. Я вскочила с кровати и стала выпихивать его из вожатской.

– Тогда иди скорее отсюда! Иди, иди, не надо мне тут!

Как только за ним закрылась дверь, я выключила свет и с досады стукнула кулаком по стене. Темнее не стало! Фонарь стоит прямо напротив окна и светит так, что в вожатской светло как днем, и Ринат, похоже, знал об этом. Я подошла к окну и дернула на себя створку. Посыпалась краска, запахло дождем и улицей. Ринат стоял под фонарем, задрав голову, и старался не засмеяться.

– Фонарик дать? – спросил он, жмурясь от слепящего света.

– Не надо, и так светло, – признала я очевидный факт. – Но в следующий раз все равно пораньше приходи.

День 5-й

– Он ее… трогал?

В нос ударил запах консервов, в ушах глухим бубном стало отдаваться чье-то совсем близкое прерывистое дыхание. Я открыла глаза и вернулась в этот мир как из глубокого обморока. У стола стоял белее, чем гипсовая трибуна, Сережа и показывал на Анькину аккуратно заправленную постель.

– Я спрашиваю, он ее трогал? – чуть ли не задыхаясь, повторил он наверняка уже десятки раз прокрученную в голове фразу.

На кровати рядом с подушкой, которая торчала пухлой шишечкой, как того требовал Пилюлькин, лежала Сережина гитара. Ласково он называл ее Альдера и относился к ней как к живому существу, более того, как к женщине: восторженно любил ее плавные изгибы и ревностно следил, чтобы больше никто к ним не прикасался. Поэтому первой мыслью стало, что Сережа имеет в виду гитару, которая, если следовать его логике, побывала этой ночью в объятьях любовника.

– Не волнуйся, он был с ней нежен, – попыталась пошутить я и проследила Сережин взгляд.

Шутка оказалась неудачной. Глазами, полными ужаса и какого-то тупого отчаяния, он смотрел на Сашкину ветровку, которая висела на спинке стула, и пытался проглотить подступивший к горлу ком. Я дотянулась до его пальцев и подергала за руку, лишь бы он перестал смотреть на эту ветровку.

– Сережа, ничего страшного не произошло, – как можно спокойнее сказала я. – Никто об этом не узнает.

Сережа очнулся, перевел взгляд на меня, и живые позавидовали мертвым.

– Не произошло? У вас вообще мозгов нет?! – задыхающимся шепотом произнес он. – Здесь целый этаж детей! А она знает его четыре дня! Четыре дня всего!

– Сережа, не надо так. Анька вообще-то не такая. Ты даже представить себе не можешь, насколько она не такая. Если хочешь знать, это ее… – Я запнулась. – Переклинило ее, вот и все.

– Переклинило?! – Дальше Сережа начал накручивать себя с наслаждением мазохиста: – Просто переклинило! И часто вас так клинит? Четвертый день! Она его знает четыре дня, и они уже переспали! Где? Прямо на нашем этаже? Или хотя бы вниз спустились?

– Сережа…

Не дождавшись более развернутого ответа, Сережа направился к двери и, собираясь покинуть эту цитадель разврата, чуть не налетел на свою непутевую напарницу.

– Доброе утро, – пискнула она, протягивая к нему сразу обе руки, но Сережа шарахнулся от нее в сторону, так и не сказав ничего из того, что только что выслушала я.

Анька вошла непричесанная, в одной длинной футболке и кроссовках на босу ногу. В руках джинсы, в глазах недоумение.

– Что это с ним? Я так ужасно выгляжу?

– Ведь тебе это абсолютно неважно, – сказала я, но тут же растянула улыбку до ушей: – Расскажи же! Расскажи, как у вас там все прошло? Сыграли?

Анька забралась ко мне на кровать и натянула на себя край одеяла.

– Я еще сама не верю, что это случилось. Когда дело дошло ну… до этого… он сразу с дамы пошел.

– Сразу с дамы?! А помельче для начала ничего не было?

– Он из тех, кто «с помельче» не ходит. Он пошел с дамы, потом набросал королей. Я сначала отбивалась, отбивалась, и когда я уже почти выдохлась, он достал козырного туза!

– Козырного туза?! А ты что?

Анька посмотрела на меня глазами опытной развратницы и прильнула щекой к плечу.

– Что-что? – сказала она со вздохом. – Чем я, по-твоему, козырного туза отобью? Дашка… Ты не представляешь, он у него такой… такой…

– Какой?!

Дальше там неинтересно, но одна из священных обязанностей лучшей подруги – выслушать рассказ о козырном тузе. Это называлось «выполнить подружеский долг». Даже если в это время ревет горн, даже если по коридору несется Вова и кричит: «Помогите, убивают!», рассказ о козырном тузе – это святое, тем более что раньше Анькина игра заканчивалась на дамах, ну в крайнем случае на королях.

Закончив свой рассказ словами «так что карта моя бита», Анька зажмурилась от переполняющей ее радости, чмокнула меня в щеку и бросилась одеваться. Из шкафа полетели майки, кофты, юбки, резинки для волос. Одна из них улетела под кровать, Анька обернулась и увидела на стуле Сашкину ветровку. Осторожно взяв ее двумя руками, как будто это была какая-то святая реликвия, она зарылась в нее носом, вдохнула запах пачули и счастливая повернулась ко мне:

– Как думаешь, Галя уже знает?

Галя больше всех страдала от введенного Лехой «правила ТЭВ», но даже в таких спартанских условиях умудрялась четко выполнять свои обязанности. Она не владела азбукой Морзе, и у нее не было отряда, из которого можно было взять гонцов-пионеров, чтобы разослать в корпуса с шифровками, поэтому все новости и сплетни ей нужно было добывать своими силами. Но иногда новости приходили к ней сами. Как, например, сегодня.

Полвосьмого утра, еще до горна, в комнату Гали постучалась Маринка и, разбудив ее словами о том, что у них в отряде очередная катастрофа, доложила о безобразии, которое творится прямо под длинным носом старшей вожатой.

Однако, узнав, что Сашка ушел вчера в четвертый корпус, а вернулся только что и абсолютно непригодный для работы, Галя возмущение Маринки не разделила. «Тю! – сказала она на это, – кому это вообще мешает, и тоже мне новость».

Обескураженная бездействием карающих органов, Маринка недовольно фыркнула и пошла разбираться с Сашкой самостоятельно. Галя же, с трудом выждав, пока та скроется в подъезде второго корпуса, натянула джинсы и побежала к Лехе, чтобы лично и непременно первой пожелать ему доброго утра.

Сам Сашка сразу после горна на подъем завалился спать, но перед этим успел наобещать фыркающей Маринке, что весь тихий час она сможет заниматься чем пожелает и что номер к предстоящему Дню медицинского работника он поставит без какого-либо участия с ее стороны. Это были поистине царские отступные, но на завтраке Маринка решила стребовать для себя такие же еще и с четвертого корпуса.

– Я сегодня не спала всю ночь! – демонстрируя последствия недосыпа, Маринка приложила руки к вискам и прикрыла дрожащими ресницами идеально накрашенные глаза. – Я до пяти утра следила, чтобы мои в кроватях по одному лежали. Чуть отвернешься – и всё. Башки-то нет, одни гормоны!

На звон выпавшей из Анькиных рук вилки обернулись тридцать четыре жующих ребенка.

– Нет-нет, я не против, – тут же сказала Маринка. – Я же разницу понимаю: они дети, а вы взрослые. Слишком. Но, пожалуйста, давайте на нашей территории. Вас четверо на этаж, а я совсем одна. Совсем. Я так не выспалась. Не ночь, а катастрофа!

Маринка тяжело вздохнула и поставила руки на стол. С локтя на запястье упали пять серебряных браслетов, и Женька, глядя на них, столько же раз хлопнул глазами.

– Договорились, – неожиданно для всех сказала Анька, – на вашей территории. В конце концов, ты права: нас четверо на этаж, а ты совсем одна. Совсем.

Поморгав густо накрашенными ресницами, она протянула Маринке руку, и та неуверенно ее пожала. Предложение было унизительным, тем более что исходило оно не от Сашки, а от его напарницы. Но непутевая Анька была так счастлива, что даже не заметила этого. Зато заметил Сережа. Но этого она не заметила тоже.

– А что случилось? – спросил Женька, которому второпях никто не пожелал доброго утра. – Почему никто не выспался?

Чтобы Анька на радостях не рассказала о козырном тузе ему, а заодно и Сереже, я ее опередила:

– Да Марадоне кто-то сиденье унитаза финалгоном намазал. Орал так, что всех разбудил.

Услышав это, Галя отложила недоеденный бутерброд и пересела к Ленке с Виталиком. Она вспомнила, что перед завтраком не пожелала им приятного аппетита, а заодно, показывая глазами на Аньку, пожелала им и доброго утра.

К одиннадцати часам утро добрым было уже у всех. Однако ближе к полудню где-то в пыльном углу Галиной души шевельнулась давно уснувшая летаргическим сном совесть. Когда произошло это знаменательное событие, мы с Анькой, сидя на горячем крыльце Гриба, ждали окончания занятия по керамике: я пилила Женькиной пилкой ноготь, а Анька прятала пылающие щеки в букете из незабудок и в который раз рассказывала, какое сегодня ночью произошло чудо. Нет, Сашкин козырной туз оказался самым обычным и среднестатистическим, но то, что свидание произошло благодаря силе Дерева любви, делало их встречу в чилауте волшебной и чуть ли не сказочной. Вокруг нестройно трещали кузнечики, над головой разливалась бесконечная теплая синь, и казалось, что никто и ничто не может испортить этот день. Никто и ничто, кроме Гали.

В час, когда солнце встало в зенит, Галя показалась из-за поворота со стороны склада и, несмотря на то что тащила за собой огромный баул, добежала до нас в три раза быстрее, чем до нее это сделала сильно опаздывающая на занятие Глина Глинична. Бросив свой баул в незабудки, Галя села на него сверху и выразила готовность понести суровое, но справедливое наказание за то, что не умеет хранить чужие секреты.

– А я и не обижаюсь, – сказала на это Анька, прибавив что-то о несокрушимой силе их любви, которую теперь оберегает волшебный тотем, и вручила Гале свой букет.

– То есть? – еще больше удивилась Галя. – Хотите сказать, вы верите, что все это из-за Дерева любви?

От смеха она чуть не свалилась со своего баула.

– Но ведь оно сработало, – проговорила Анька.

– Чудес не бывает, – вздохнула Галя и, определив по наручным часам, сколько у нее времени, безжалостно вывалила все нижеследующее.

Леха сам выдумал легенду об Иване да Марье. И за Деревом любви стоял тоже он. Точнее, стоял он не за самим Деревом, иначе бы его было видно, а за створкой окна своей вожатской, крайней справа по коридору комнаты на первом этаже второго корпуса. На закате, перед планеркой, у него как раз был свободный час, и проводил он его, внимательно слушая мольбы страждущих, которые пришли к любовному тотему.

С одного раза Леха мог не расслышать произносимое имя объекта страсти – однажды это уже случилось и привело к некоторому недоразумению, – поэтому теперь полагалось произносить нужное имя трижды и разборчиво, а лучше с фамилией и номером отряда.

Услышанное имя Леха записывал в специальную тетрадку и становился свахой, для чего, например, жарил картошку и просил отнести ее в четвертый корпус, а плату за свои услуги брал конфетами, которые собирал под Деревом любви в конце рабочего дня.

– Ну что вы на меня так смотрите? – спросила Галя, увидев наши вытянутые лица. – Может, вы еще не в курсе, что Деда Мороза нет, а подарки под елку родители кладут?

С подоконника Гриба упал глиняный Чебурашка, которого Наташа ставила сушиться.

– Да ладно! – вскрикнула она, сраженная новостью. – Девчонки, вы слышали? Деда Мороза нет!

Где-то в недрах Гриба упали еще несколько Чебурашек. Галя почесала нос и виновато пожала плечами:

– Да, неудобно как-то получилось. Но ведь они все равно бы когда-нибудь узнали, да и вы тоже. А я вообще-то со склада иду. Может, вам для концерта что-нибудь дать?

Покопавшись в бауле, Галя достала несколько медицинских халатов и сунула их будто оглушенной Аньке. Затем еще раз извинилась и поспешила откланяться. Ей срочно нужно было раздать реквизит другим вожатым, но внезапно она вспомнила, что не утвердила списки команд для «Веселых стартов», и побежала на стадион к Лехе.

* * *

Леха сбросил шлепанцы и положил уставшие ноги на Галин баул. В спину уперлась скамейка заднего ряда.

– Знаешь, Галя, – сказал он, поправляя на голове съехавший на бок дырявый лопух, – есть такой старый лагерный прикол, когда спящего за одежду к матрасу пришивают. Я, наверное, приду как-нибудь ночью и зашью тебе рот. Зачем ты им сказала, что Дерево любви неволшебное? Это же не так.

– Леш, у тебя солнечный удар, что ли? Теперь будешь говорить, что не ты все мутишь?

– Одно другого не исключает. Я, может, только путаюсь у него под ногами, то есть под корнями, а оно и без меня знает, как все лучше сделать. Придумала тоже… Неволшебное. Еще скажи, что Деда Мороза нет.

* * *

Перед отбоем на тихий час произошла еще одна неприятность. По сравнению с тем, что в жизни не оказалось места чуду и Анька прорыдала все оставшееся до конца занятия время, неприятность выглядела настолько ничтожной, что на нее сначала даже не обратили внимания. У Женьки заболел живот.

Первые признаки недомогания он почувствовал еще возле домика Анатолия Палыча, когда в паре с Сережей ждал окончания занятия по выжиганию. Тогда жить было еще можно, и Женька надеялся на силу заговора «Соль-соль, унеси мою боль, отдай дрозду или брось в…» В общем, далеко. Но, несмотря на принятые меры, после обеда его состояние ухудшилось, а потом он и вовсе пропал и перестать выходить на связь. Однако обнаружили это не сразу. Да и то только по отсутствию в коридоре характерного запаха.

…В 2001 году маэстро парфюмерного искусства Оливье Кресп создал для бренда Dolce&Gabbana классический итальянский аромат, который несколько лет не покидал мировые топы элитных парфюмов и стал за это время синонимом чувственности, эмоциональности и женской непредсказуемости.

Название аромата Light blue, что означает «светло-синий», по замыслу создателей должно ассоциироваться у покупателей с синевой Средиземного моря и красотой бездонного неба Италии. Поговаривают, что цвет флакона в точности повторяет оттенок морской воды у берегов острова Капри и что сочетание его верхних нот есть не что иное, как дуновение океанского бриза в жаркий сицилийский полдень.

Стойкий шлейф Light blue погружает в атмосферу праздника на итальянском побережье, поэтому носить его предпочитают импульсивные и страстные натуры.

Несмотря на то что аромат этот женский, предпочитал его и Женька. Все, чего он касался, тут же начинало пахнуть лимонами, яблоками и мускусом. И это было очень даже неплохо, потому что все, чего Женька не касался, обычно пахло карболкой и хлоркой.

А еще как импульсивная и страстная натура Женька был страшным матерщинником, поэтому когда мы втроем после отбоя на тихий час вошли к нему в вожатскую, чтобы поинтересоваться, куда он, собственно говоря, подевался, то сначала погрузились в атмосферу праздника на итальянском побережье, а уже оттуда прямиком отправились в суровые будни читинского дисбата.

Из ответа на вопрос, почему он лежит тут такой бледный и стонет, вместо того чтобы, как все нормальные люди, укладывать детей, цензуру прошли бы только три слова: «сдохну», «аппендицит» и «идите».

– Ты не можешь умереть сейчас! – вскрикнула Анька и кинулась к нему на грудь, которую он обнажил, чтобы было легче дышать. – У нас после тихого часа фотографирование!

Я укусила себя за кулак и, кажется, начала плакать:

– Женя, ты даже не представляешь себе, насколько нам важно хорошо получиться на этих фотографиях! Давай ты умрешь не сейчас. Давай хотя бы завтра!

Я опустилась на колени возле кровати и взяла его за бледную, переливающуюся перламутром ладонь.

– Так, расстегивай штаны! Быстро! – Анька оттолкнула меня от умирающего напарника, но тот лишь дважды дернулся в предсмертных судорогах. – Быстро, я говорю!

Женька угасал на глазах. Нельзя было терять ни минуты, поэтому Анька сама схватила его за ширинку и со всей силы рванула вниз, но талия на дырявых Armani была такой низкой, что Женька взвыл, снова погрузив нас в непередаваемую атмосферу читинского дисбата, а Сережа схватился за голову и вышел в коридор. Стянув с Женьки Armani, на которых появились две новые дырки, Анька опустилась на пол и вытерла ими выступивший на лбу пот.

– Успели, – выдохнула она. – Никакой это не аппендицит. Жрать надо меньше и штаны по размеру носить.

Оставшись в трусах от Кляйна, Женька почувствовал себя лучше, порозовел и даже смог сесть.

– Я не могу меньше жрать, – признался он. – Один, по крайней мере.

– Я с тобой! – тут же поддержала я напарника и положила руку ему на колено, которое оказалось таким гладким, что Марадона с ногами, как у зрелых лет йети, при виде него лишился бы последних остатков разума. – Женя, это что, депиляция?!

Разумеется, это была не депиляция. Кому в голову могла прийти такая глупость! Это была эпиляция. Существенная, между прочим, разница.

– Я с вами, – сказала Анька, но сделала это отнюдь не из солидарности, а только ради того, чтобы тоже потрогать гладкую мужскую коленку. – Отдадим ужин врагу!

Женькина благодарность за нашу самоотверженность не знала границ. Натянув джинсы с вышитыми на них белоголовыми орланами – более свободные, чем Armani, потому что талия у них еще ниже, – он в течение получаса благодарил нас обеих прямо в своей вожатской, не жалея при этом ни шиммера, ни ярких эпитетов, отражающих нашу бьюти-безграмотность. Закончив работу, Женька плюхнулся на свою кровать и поднял руки к потолку.

– Скандал! – похвалил он сам себя и накаркал.

Если бы среди женщин, спальню которых только что покинул молодой Делон (ведь ему нужно в корпус, иначе его убьет Маринка), проводился соцопрос, то большинство из них затруднились бы сказать, о чем они тогда думали. Возможно, они размышляли о том, одни ли мы во Вселенной, или о том, как остановить сокращение популяции амурского тигра, но точно не о том, что, оставляя место своего нравственного падения, дверь в чилаут нужно закрывать на ключ.

Проверяя, все ли нормально в палатах, тайную комнату обнаружил Сережа и, толкнув неплотно прикрытую дверь, оказался в помещении, оформленном совсем не подходящим для пионерского лагеря образом. Сразу же разобравшись, что к чему, он ворвался в их с Женькой вожатскую и потребовал у Аньки объяснений, что это, черт возьми, за комната и почему о ее существовании он узнал только что, да и то случайно.

Женька тоже захотел взглянуть на чилаут и, в отличие от Сережи, пришел от нее, а заодно и от нашей сообразительности в полный восторг.

– Выглядит как бордель «Прощай, девственность!» – сказал он.

Но никто не засмеялся, потому что совершенно случайно это оказалось правдой. И Сережа больше ничего не сказал. Испытав удовлетворение мазохиста, он молча вышел в коридор и больше никогда не обсуждал со своей напарницей поведение смазливого балабола. Но как ни старался потом фотограф играть со светом, на Сережиных снимках, сделанных в тот день, каждый раз отчетливо проявлялась красная печать ревности.

Карта, которую прошлой ночью в Женькином блокноте нарисовал Ринат, оказалась не нужна. Дорога от четвертого корпуса до его дома была прямая, как вопрос, буду ли я его ждать. Лишь один раз широкая лесная тропа вильнула – когда огибала по левому краю стадион, и стена сосен с одной стороны провалилась в его глубокую чашу.

С другой стороны от тропы менялись только деревья: сначала сосновая аллея поредела в кустах орешника, потом все чаще стали попадаться старые пни и рядом с каждым из них – кем-то посаженные молодые дубки. Лес из хвойного превращался в смешанный, затем в лиственный и обратно, пока сама тропа не поросла густой травой и не уперлась в заслон из белых сиреней, обозначенных на карте Рината облаками из крестиков и капель.

За этими облаками стоял бревенчатый дом, который Леха когда-то назвал «фазендой». В отличие от настоящих фазенд, дом был одноэтажный, с резными ставнями на маленьких окнах и больше напоминал деревенскую избу, чем крупное поместье в Бразилии.

Из фазенды задумывали сделать домик для кружковода, но никто из них не захотел занять дом, до которого от общежития двадцать минут ходу. И все же пустовал он недолго. Когда выяснилось, что фазенда простаивает, в одну из двух ее комнат сразу же въехал штатный фотограф, а в другую – Ринат.

Фотографа звали Михаил, и когда мы зашли за кусты сирени, он спустился с крыльца, чтобы нас встретить. Седина на темно-русых висках и руки, для молодого человека слишком жилистые, говорили о том, что Михаилу где-то под сорок. А дому, наверное, было все сто.

Фазенда напоминала старушку в шиферном чепце, с глубокими поперечными морщинами толщиною в брус вокруг выцветших, но когда-то голубых окон-глаз и со вставной челюстью, которая была подобрана не по размеру и выдавалась вперед открытой верандой. Сбоку, будто из угла онемевших губ, вываливался язык – широкое крыльцо в три ступеньки с облупившимися балясинами, с которых в дырявые лопухи осыпа́лась иссохшая краска.

– Это для антуража, – поспешил объяснить Михаил состояние дома. – Я никому не разрешаю здесь красить и что-либо чинить. Терпеть не могу стандартные фото на стульях. Банально, как роза на скамейке. А это мое личное изобретение – максимальный контраст: дети и ветхость. Сейчас увидите эффект, а пока встаньте кто-нибудь возле сирени, я пристреляюсь.

Глядя в экран зеркалки, Михаил подтолкнул к сиреням Женьку, на котором тут же повисли какие-то девочки, сделал несколько кадров и, взглянув на результат, покрылся почти такими же морщинами, как фазенда.

– Ничего не понимаю, – сказал он, показывая нам Женькин портрет. – Бликует что-то.

Для пристрела Михаил выбрал неподходящую цель. Мелкодисперсный хайлайтер, незаметный при дневном свете, отреагировал на вспышку камеры слишком бурно, и первые Женькины снимки оказались почти полностью засвечены.

– Мне очень нужны эти фотографии, – предупредил Женька, подходя к Михаилу. – Для рекламной статьи в журнале. – Двумя указательными пальцами он начертил в воздухе формат журнала, который почему-то оказался не меньше ватманского листа. – И я там должен получиться шедеврально, а не вот так, с пятном на лбу!

– Жень, ты достал! – сказала Анька и повела паровоз из детей к крыльцу. – Какой журнал? «Здоровье»? Фото для статьи «Пережор в пионерском лагере и его последствия»? Оглянись вокруг! Поживи хоть немного без этих своих нюдов и шпателей. Подыши. Поди, в лесу первый раз.

Женька мелко вдохнул, оторвал с белой головы вышитого орлана репей и привалился спиной к мачте сосны. Я стояла рядом, видела, как на крыльце и на веранде рассаживаются дети – кто где хочет и как хочет. Это тоже было одним из требований Михаила. Но при всей неорганизованности детей нужный кадр сложился за считанные секунды.

В траве белеет Наташина панамка, у Валерки над плечом цинковый рукомойник, у Вани в руках футбольный мяч. Те, кто стоит, ростом ровно в шесть морщин-бревен. Те, кто сидит на дощатом полу веранды и свесил ноги вниз между перилами, достают ими до какой-то не цветущей еще клумбы. У тех, кто поместился на ступеньках, перед носами торчат острые колени. Сверху волны поросшего мхом шифера, и на всем лице старушки-фазенды порванная в нескольких местах вуаль из солнечных зайчиков.

Все было на своих местах, как никогда. Только Рината нигде не было, и от мысли, что я его жду, хотя он об этом даже не просил, хотелось забиться под крыльцо, спрятаться под этот распухший старушечий язык и сидеть там, пока фазенда меня не прожует своей вставной челюстью и не проглотит.

– А теперь сказали все: «Бомба!» – попросил Михаил, и я вздрогнула, как от разрыва настоящего снаряда, – из-за дома со спортивной сумкой на плече вышел Ринат.

Проходя мимо веранды, он пригнулся, тоже как будто от взрыва, но на самом деле от детских криков, разорвавших тишину леса, и кивнул Михаилу.

– Опаздываешь, – бросил тот, продолжая фотографировать. – Осталось с вожатыми и несколько портретов для выставки.

Ринат подошел к нам четверым, пожал крепкую Сережину руку, вялую Женькину и улыбнулся нам с Анькой.

– Тогда, может, пока чаю? – предложил он, поставив в траву сумку и опускаясь перед ней на колени.

Взвизгнула молния, и воздух наполнился дурманящим запахом краковской и свежего батона.

– Нет-нет-нет, – замотала я головой, – мы сегодня поклялись на голом колене отдать ужин врагу.

Ринат удивленно поднял брови, застегнул сумку и встал.

– Ужин врагу? Ни за что не поверю.

Я испугалась, что сейчас он припомнит съеденного тунца, чипсы, соленые огурцы и конфеты с ликером, но на веранде разорвалась уже шестая по счету «бомба», и Михаил позвал нас фотографироваться. Ринат придержал меня за руку и сказал:

– Я занесу вам фотографии. Если, конечно, ты не умрешь до этого с голоду.

Предвидя следующий вопрос, я сказала, что буду ждать. Это было банально, как роза на скамейке, но отчего-то стало ужас как приятно.

* * *

– Олег, где моя сковорода чугунная?

Вытирая красные локти вафельным полотенцем, тетя Люба подошла к огромной посудомоечной машине, возле которой стоял Олег. Морщась от пара, он снимал с движущейся ленты чистые тарелки и складывал их в высокие стопки.

– Лехе дал картошки пожарить, – ответил он, стараясь перекричать гул сразу трех машин. – Отдаст завтра.

Тетя Люба всплеснула руками и шлепнула его по шее вафельным полотенцем.

– Сдурел, что ли?! На ней только грешников в аду жарить! Я ей дверь из пищеблока на задний двор подпираю, чтоб сквозняк был. Он ее хоть помыть догадается?

Олег обошел ленту с другой стороны и встал от тети Любы на безопасное расстояние.

– Да ты Леху видела? Что ему будет? Гвозди переварит и дрова мелкие. Сказал же, отдаст завтра.

* * *

В подмосковном лагере N, о котором Нонна Михайлова предпочла бы не знать, дабы не мучиться от черной зависти, была одна гордость. Точнее, гордиться там было много чем – от бассейна с морской водой до конюшен с эксмурскими пони и озера с китайскими карпами. Сама Нонна Михайловна этого не видела, но ей рассказывали.

И все же главной гордостью подмосковного лагеря N был яблоневый сад, насчитывающий пятьдесят плодовых деревьев, за которыми ухаживал профессиональный садовник спортивного телосложения.

Весной этот сад осыпа́л землю белым цветом, превращая май в снежный декабрь, а летом дарил приятную тень, в которой можно было отдохнуть в жаркий полдень. Хорошо жилось в лагере N. Единственной головной болью директора этого лагеря был повальный острый дристоз в третьей смене, который косил сразу все отряды вместе с вожатыми и садовником спортивного телосложения. Объяснить причины этого явления не мог даже лагерный врач. Но поскольку с садом это было никак не связано, Нонна Михайловна захотела себе такой же.

Узнав о сумме, которую Нонна Михайловна запланировала потратить на саженцы, Борода вызвался ей помочь и заявил, что в свое время получил диплом дендролога, который, правда, потерял, но знания-то не пропьешь. К сожалению.

В то, что Борода – дендролог, Нонна Михайловна не поверила, но понадеялась, что хотя бы яблоню от груши он отличит, а дальше все сделает природа. Борода не был дендрологом, а слово это подсмотрел в ответах на кроссворд, опубликованных в газете «Мир новостей», поэтому при покупке саженцев ранней весной не смог отличить яблоню не только от груши, но и от ольхи, осины, дуба, нескольких берез и ясеня.

Яблоневый сад он разбил за третьим корпусом, потому что здесь было много солнца, а на случай если деревьям понадобится полив, недалеко бежал ручей. Нонна Михайловна обрадовалась такому грамотному решению, но, когда саженцы выпустили первые листья, расстроилась. Мало того что не бывать теперь ее лагерю образцово-показательным с ценами на путевки выше рыночных, так еще и нецелевое расходование средств перед министерством придется как-то объяснять.

И все же применение этому странному саду нашлось. Каждый отряд раз за смену отправлялся под сень его разнообразных листьев для создания гербариев, а заодно учился отличать яблоню от других деревьев, которые посадил Борода.

Вечером после отбоя, пока Женька с Анькой были на планерке, мы с Сережей раскладывали готовые гербарии на столе и прижимали их книгами, чтобы они стали частью истории этой смены.

В небе золотился обмылок луны, в игровой пряно пахло сорванными листьями. Вечер был тихий, ликующе летний, какие бывают в июне, перед самыми короткими ночами, но от молчащего Сережи становилось так душно, что не помогало даже открытое окно.

– Смотри, это Валеркин. – Я показала Сереже гербарий, сделанный из листьев, съеденных гусеницами и приклеенных к листу бумаги на слюни.

Сережа молча поднял глаза и не глядя шлепнул на один из гербариев том Шопенгауэра. От стола во все стороны полетела кислая, вонючая пыль. Все книги были старыми. Их растащили по корпусам из местной, уже давно не работающей библиотеки.

– А помнишь, как Маринка пришла, когда мы гербарии делали? «Галя сказала, что у вас четыре медицинских халата, а мне совершенно не в чем выйти на сцену! Катастрофа! Дайте мне один сорок второго размера для завтрашнего выступления!» Ну где мы ей найдем халат такого размера, если они все пилюлькинские? – Я честно попыталась как можно смешнее изобразить Маринку, но Сережа даже не улыбнулся.

В сердцах я занесла книгу над слюнявым гербарием и приготовилась шлепнуть ею об стол как можно громче.

– Стой! – Сережа как будто с трудом разлепил губы и протянул руку к книге. – Дай посмотреть. Это что-то очень старое.

Не такое уж старое. Книге было двадцать лет, как нам. Четвертый том сочинений Макаренко «Педагогические работы 1936–1939». Среди прочего в ней было «Письмо пионервожатому» – несколько абзацев о важности работы вожатых.

– Смотри, что пишет, – сказал Сережа и показал мне «Письмо…». – «Самый важный вопрос о том, как работать пионервожатому. Давно уже все спрашивают, где методика этой работы. Между нами говоря, я всегда нахожусь в уверенности, что такую методику – список правил для уединенного, оставленного в одиночестве юноши – написать нельзя». Или вот еще: «Я всегда полагался на коллектив. И до тех пор, пока мы не научимся создавать хорошие коллективы, положение пионервожатого всегда будет трудным».

– Ты считаешь, что у нас плохой коллектив? – прямо спросила я.

Сережа положил книгу на стол и, не ответив, поправил круглые, как у Антона Макаренко, очки.

– Знаешь… – Я подтянулась и села перед ним на стол. – Я не берусь судить Макаренко. Он великий педагог с мировым именем, да еще и работал в сложные тридцатые годы, но у нас на факультете, прежде чем начать читать произведение, принято сначала изучить биографию автора. Так вот у самого Макаренко не было детей, он был сержантом НКВД, а жил с попадьей, которая сбежала от мужа, потому что по церковному закону не могла получить от него развод.

– Ну и что это объясняет?

– Не знаю. Наверное, что других учить всегда проще. И нормальный у нас коллектив. Мы же пока только налаживаем связи.

– А тебе не кажется, что это слишком тесные связи? – У Сережи стал смешно дергаться нос, и я уставилась на его вздрагивающий кончик, не зная, что ответить.

– Сейчас мне кажется только то, что у нас в коридоре кто-то бегает.

На свое счастье, выдающийся всемирно известный педагог и писатель Антон Семенович Макаренко не дожил до изобретения мобильных телефонов и не увидел, каких масштабов приобретает зависимость от них не только у взрослых, но и у маленьких детей. Парадоксально, но средство связи разбивало любой коллектив вдребезги.

Леха не читал Макаренко и ввел «правило ТЭВ» интуитивно, но оно было обязательным только для вожатых и персонала. На детей «правило ТЭВ» не распространялось. В основном им звонили родители, а у тех любой вызов считался экстренным – как исходящий, так и входящий, поэтому телефоны всегда были при детях и часто заменяли им реальный мир, от которого они бежали в свои примитивные игрушки. И если сбежать таким образом не получалось, то они сбегали по-другому, по-настоящему.

– Ты что, забрал у него телефон?!

Я стояла в темной палате у кровати самого маленького мальчика в нашем отряде – Димы, того, с пляжным зонтом, – и показывала Сереже на пустую смятую постель. Диму так и называли – Маленький Дима, потому что был еще Дима Нормального размера. У Маленького Димы как раз и была эта зависимость от телефонной «змейки», а перед отбоем Сережа решил вдруг поиграть в Макаренко и приобщить его к коллективу. Коллектив Маленького Димы состоял из двух Вань и Валерки. По возне под одеялами стало понятно, что они были в курсе готовящегося побега, и теперь их очень интересовало, чем все закончится.

– Но ведь не положено, – искренне недоумевал Сережа.

– Вот и скажи ему. Если мы его, конечно, найдем.

Неизвестно, что посоветовал бы сделать в такой ситуации педагог с мировым именем, но очевидно было, что идти искать Маленького Диму придется мне. На Сережу он обиделся и вряд ли к нему выйдет, а Женька на планерке. Женька и так не пошел бы, но приятнее было думать, что только планерка помешала ему броситься в лес на поиски сбежавшего Димы.

– Я схожу, – сказала я Сереже и пнула стоящие возле кровати кроссовки. – Не мог же он босиком далеко уйти.

Но Дима смог. Его не оказалось ни возле корпуса, ни за трибунами разной высоты, ни на пожарной лестнице, ни на крыше, ни в странном саду. Оставались еще стадион и беседка возле деревянных ворот, но, чтобы туда попасть, надо было пройти через низину за нашим корпусом.

Днем в этом месте все ходили по дорожке из битого кирпича, но в темноте она была неразличима. Под ногами хлюпало, руки хватали что-то пушистое – цветущий камыш или паутину. Немного света давало окно боковой двери на втором этаже, но дальше, там, где начинались разбитые колеи, была уже полная темнота. Никто почему-то не подумал, что дети по ночам могут сбегать из корпусов и что найти их в темноте будет сложно.

Чтобы сообразить, что делать дальше, я остановилась у начала лесной дороги, отмахнулась от разом зазвеневших вокруг комаров и внезапно увидела мигнувший свет. Очень далеко, возле самых ворот, горел белый свет ручного фонарика, и я побежала к нему, надеясь, что точно так же уже сделал напуганный Маленький Дима. Не мог же он на самом деле обидеться настолько, что решил не выходить ни к кому вообще.

– Твой? – держа под мышкой Диму, Ринат посветил на него фонариком.

Я думала, что Дима будет плакать и просить прощения, но он вырывался и фыркал, как сердитый хомячок. Он не испугался, как я или как Сережа, а только злился, что его поймали.

– Дима! – я протянула к нему руки. – Мне жаль, что вы с Сережей друг друга не поняли, но нельзя же из-за этого убегать ночью из корпуса. Это опасно!

Грязными ногами Маленький Дима заскользил по камуфляжным брюкам. Чтобы взять его поудобнее, Ринат передал мне фонарик, а сам перехватил мальчика двумя руками. На плече у него висела все та же спортивная сумка, и оказалось, что Дима гораздо меньше, чем она. С руки Рината свесились две тонкие босые ножки.

– Он уже это понял и готов написать объяснительную. Так ведь?

Смирившись с тем, что побег оказался неудачным, Дима обнял Рината за шею, и теперь они как будто были заодно.

– Это вышло случайно. – Я направила луч на ворота, и Ринат свободной рукой развернул меня в другую сторону. – Мы с Сережей читали Макаренко в игровой, а он убежал.

Следуя за белым кругом света от фонарика, мы пошли по дороге к корпусу.

– Наверное, это звучит глупо: «Пока читали Макаренко, из корпуса убежал ребенок».

Ринат остановился – ремень сумки сполз с плеча. Я поправила, и мы пошли дальше.

– Это бывает, – сказал Ринат. – Хорошо, что быстро нашелся. А сам Макаренко хоть и был убежден, что воспитать счастливого человека возможно только в коллективе, но за свою жизнь пресек не одну попытку из него сбежать. Как думаешь?

От неожиданности я споткнулась и направила фонарик Ринату прямо в лицо.

– Тебя удивляет, что я знаю, кто такой Макаренко? – Ринат закрылся свободной рукой от яркого света и засмеялся. – Да не свети ты так! Он ведь работал в колонии для беспризорников и малолетних преступников. Вот таких. – Он слегка подбросил Маленького Диму, и тот крепче схватился за шею Рината. – Да ладно, шучу я. Не похож ты на преступника.

Я опустила фонарик, и всего через пару десятков метров в белом круге света со шныряющими мошками показался поворот на узкую тропинку, ведущую к корпусу.

– Подожди, – сказал Дима Ринату. – У тебя за домом растут недотроги. Мы с Валеркой их подзорвали, но только пару штук. Принеси мне остальные. Все подумают, что я один туда бегал. Ночью!

Дима сделал испуганные глаза и приложил палец к губам в ореоле грязной пыли.

– А если туда по ночам начнут бегать все? – спросил Ринат, ныряя под низкие ветки сосен.

– Не будут, – серьезно ответил Дима. – Если ты принесешь много, я скажу, что забрал все.

– Уговор. – Ринат показал ему оттопыренный мизинец, и Дима зацепил за него свой розовый и почти прозрачный.

Когда под ногами перестал хрустеть кирпич, тусклый свет, идущий из окна пожарной двери, осветил родные уже кусты сирени. За ними перед подъездом в летнем платье, без куртки, туда-сюда бегала Анька и ругала Сережу за то, что он отпустил меня одну в лес, в котором предположительно живут цыгане.

Чтобы не участвовать в их разборке, Женька стоял чуть в стороне, поэтому увидел нас первым и очень обрадовался, потому что если бы мы задержались еще на пять минут, то Анька потащила бы всех в лес на наши поиски.

– Иисусе, – устало сказал он и протянул руки к Диме, но Анька его опередила.

Подскочив к Ринату, она выхватила из его рук Диму, который все еще держался мизинцем за его палец, и сразу же понесла мальчика в подъезд. За ней бросился Сережа, крича по пути, чтобы она немедленно отдала ему ребенка, иначе она надорвется.

– Это нормально, – сказал Женька Ринату и полез в карман за сигаретами. – Они всегда так общаются. А вы там в магазин по дороге случайно не зашли?

Огонек зажигалки осветил совершенно спокойное лицо, Женька затянулся, выпустил фиолетовый дым и стал похож на гусеницу из «Алисы в Стране чудес».

– Зашли, – так же невозмутимо сказал Ринат. – Ужин врагу отдали?

В магазин он зашел по Лехиной просьбе, потому что сковороду тетя Люба потребовала вернуть, но зато на пачку чая удалось выменять кастрюлю.

Из сумки Ринат достал пакет с продуктами и, извиняясь за то, что набор скорее для физрука, чем для вожатых, вручил его мне.

– Передам Лехе, чтобы вас теперь врагами считал, – сказал он и, собираясь уходить, закинул сумку на плечо. – Думаю, не обидится.

Что-то очень холодное, почти ледяное лежало в пакете, но я так сильно хотела есть, что мне было абсолютно все равно, что там.

– Пельмени! Там пельмени! – радовалась Анька, доставая из пакета продукты и выкладывая их на стол. – Я еще никогда в жизни не варила пельмени в чайнике! Сережа, иди за гитарой!

Сидя на моей кровати с пустой тарелкой на коленях, Женька брезгливо морщился. Ему тоже хотелось есть, но только не пельмени, сваренные в чайнике.

– Это же экзотика, – продолжала радоваться Анька и бросала в кипящий чайник замороженные пельмени. – Ну где ты еще такого поешь?

Из чайника понесло жаром, и все, что лежало вокруг, начало покрываться расползающимися жирными пятнами.

– Надеюсь, что нигде, – сказал Женька и полез в пакет, в котором обнаружил батон, бутылку кетчупа и паштет «С мясом».

Я тоже никогда не варила ничего в чайнике, который к тому же все время выключался, потому что закипал, но испытывала неописуемую радость, доставая из него вилкой уже готовые пельмени.

– Эй, не капай! – Анька сдвинула в сторону блокноты и ручки. – Нам еще тут номер к завтрашнему концерту придумывать. Почитай лучше у меня, что Нонка на планерке говорила.

Кивая на свой закапанный жиром блокнот, Анька так выразительно подмигивала, что сначала мне показалось, у нее нервный тик, а потом я поняла: скорее всего, в блокноте записана какая-то важная информация, которую я немедленно должна узнать.

Так и было: наставления директрисы по поводу предстоящего концерта, плавно переходящие в Анькину с Сашкой переписку.

Н. М.: Концерт ко Дню медицинского работника – одно из самых важных общелагерных мероприятий первой смены. Отнестись ответственно! Чтобы не получилось, как в прошлом году.

А.: А что было в прошлом году?

С.: «Незнайку» ставили, а Пилюлькин потом всю ночь корвалол пил.

Н. М.: Все будет на моем личном контроле. Врачи – самые важные люди на Земле!

А.: Она что, больная?

С.: Переживает, что в нас пропал дух авантюризма. Мы перестали лазать в окна к женщинам.

К любимым женщинам, Саша. Ты пропустил слово «любимым». Я отложила блокнот, но Анька снова подтолкнула его ко мне локтем:

– Читай-читай, там еще на другой странице.

На другой странице было всего две фразы.

А.: Вы просто в них не пролезаете. Сделаешь для меня большую хорошую глупость?

С.: Я вожатый, и я должен уметь делать большие хорошие глупости.

Анька протянула мне вилку с пельменем:

– Как думаешь, полезет?

Разумеется, Сашка полез, не будь он вожатым первого отряда. Когда Женька решился наконец попробовать развалившийся пельмень, Сережа принес гитару, а мы с Анькой открыли штопором банку паштета «С мясом», в окне вожатской, как прекрасный мираж, возник молодой Делон и постучал лбом в дребезжащее стекло.

С расплющенным носом, стоя одной ногой на козырьке, а другой болтая в воздухе, он цеплялся руками за карниз, требуя немедленно его впустить, иначе он звезданется задом об асфальт. Говорил он с трудом, потому что в зубах сжимал букет ромашек, но то, что он сейчас звезданется, было понятно и без слов.

– Саша! – вскрикнула Анька. – Какие милые ромашки!

– Охота была ноги ломать, – вздохнул Сережа и дернул на себя крякнувшую створку.

Подтянувшись, Сашка схватился за подоконник, перемахнул в вожатскую и оседлал стул со сломанной спинкой. Жара от него исходило больше, чем от кипящего чайника.

– Шикуете, смотрю, – сказал он и протянул Аньке ромашки.

Руки у нее были заняты тарелкой, поэтому он не нашел ничего лучше, как воткнуть букет в стакан с горячим чаем. Оказавшись в кипятке, ромашки вздрогнули и растопырили лепестки.

– Номер готовим, – сказал Сережа.

– Ну и как? – Подбородок уперся в уцелевшую перемычку стула, левая бровь поднялась вверх. На джинсах – белая дорожка из кусочков облупившейся краски: собрал с подоконника, пока перелезал через окно.

Я вытащила из ниши тумбочки белые халаты и надела один из них прямо на сарафан.

– А так. Сереж, «Белую ночь» знаешь? Дай с припева.

На одной струне Сережа сыграл припев, а я спела переделанный на ходу текст:

Белый халат мой белее, чем облако,

Падает на пол, как будто во сне.

Слышу знакомую речь, вижу облик твой.

Где ты, мой врач? Приходи же ко мне!

Из халата выпало голое плечо, и я томно хлопнула ресницами. Анька беззвучно засмеялась, с насаженного на вилку пельменя в разные стороны полетел жир.

– Не слишком ли для пионерского лагеря? – Сашкина вторая бровь тоже поднялась.

– Это все ночные прогулки по лесной дороге, – сказала Анька, обнимая Сашку сзади. – Настраивают, знаешь ли, на лирический лад.

– Ничего себе прогулочки! – Я сняла халат и отдала его Сашке, ведь он, кажется, пришел за ним. – Я там чуть не заблудилась, а Дима мог и не найтись.

В вожатской наступила минута молчания, в течение которой каждый думал о том, что было бы в таком случае. Первым пришел в себя Сашка. Развернулся к чайнику, натыкал себе двумя вилками полусырых пельменей и набил ими полный рот.

– Извини, Аннет, я сегодня не на лирическом ладу, – сказал он, с трудом жуя эту массу. – Маринке обещал номер сделать и халат принести.

– Да-да, конечно! – Она погрустнела, но покорно отошла, чтобы дать ему пройти.

Набросив на плечи халат, Сашка залез на подоконник и белым привидением выпрыгнул в окно, упав, судя по звуку ломающихся веток, прямо в кусты сирени.

– Аннет? – хмуро переспросил Сережа. – Он назвал тебя Аннет?

– Не злись! – Анька закрыла окно и села рядом с ним. – Сыграй лучше что-нибудь про любовь.

Сережа взял Альдеру, погладил ее светлый корпус и ударил по струнам. Впервые он сыграл что-то не из Янки или своего детского репертуара, а простенькую песню о первой любви, нежной, как цветы белой сирени.

«В белую ночь сиреней листву

Ветер качает то робкий, то смелый.

В белую ночь, в час, когда я усну,

Приснится мне сон удивительно белый.

Птица взмахнет волшебным крылом,

И я появленье твое угадаю.

В белую ночь мы с тобою уйдем —

Куда, я не знаю, куда, я не знаю».

<…>

А в Италию, например, раз уж Женька расстегнул рубашку и его грудь, такая же гладкая, как коленка, начала источать ноты яблока и лимона. На сицилийский праздник, где по пальцам течет жир, к потолку поднимается пар, уютно потеет темное окно и звуки мандолины заставляют забыть обо всем, даже о том, что в час ночи нужно обязательно выключить свет.

День 6-й

– Твою же мать…

Над Анькиной кроватью склонился Пилюлькин и, держа двумя пальцами стакан со сварившимися в кипятке ромашками, показывал им с Сережей одну из больших глупостей, которые мы вчера совершили. Анька непонимающе хлопала глазами, Сережа, обнимая ее, блаженно спал. Бегло оценив весь разгром, свидетелем которого стал Пилюлькин, я еще глубже подлезла под спящего на мне Женьку и накрылась им, как благоухающей крышкой своего панцирного гроба.

Точной хронологии произошедшего никто из нас знать не мог, поэтому, что было до того, как Пилюлькин пришел в вожатскую, и что было после того, как он ее покинул, мы узнали от Гали, а недостающие звенья додумали самостоятельно.

Итак, в пять утра, когда голодный Леха с трудом уснул, а Сашка дописал сценарий ко Дню медработника, мучимый бессонницей Аркадий Семенович Волобуев вышел на крыльцо изолятора покурить.

Утро было совсем ранним, и ничто не нарушало его тишину и покой. Аркадий Семенович любил тишину и покой, поэтому захотел прогуляться и подышать свежим воздухом. Однако, едва ступив на бетонную дорожку, в петле незавершенного эллипса задника он увидел шиферный козырек четвертого корпуса, а над ним – окно вожатской, в которой горел свет.

Предвкушая поимку с поличным нарушителей режима, а возможно, и закона, лагерный врач вернулся в изолятор, чтобы позвать в качестве свидетельницы, а возможно, и понятой Светлану Викторовну. Но та накануне вечером перепутала адельфан с седуксеном, и разбудить ее Пилюлькину не удалось. Пришлось действовать в одиночку и надеяться, что ему поверят на слово, но когда Пилюлькин вошел в интересующего его вожатскую и увидел то, что увидел, он не поверил даже сам себе.

– Пельмени в чайнике?! – ревел Пилюлькин и морщился от смрада, который исходил от запрещенного в корпусах электронагревательного прибора. – Пельмени в электрическом, мать вашу, чайнике!

Стерильными руками он поднял чайник с подошвы и посмотрел на него с таким восхищением, как будто это была золотая статуэтка «Оскара».

– Холера вас возьми, – задумчиво произнес он, жалея, что не потрудился дойти до общежития и привести сюда Нонну Михайловну. – Мангалы на крыше ставили, голыми в бассейне купались, но чтобы такое…

– Иисусе, ну какое такое? – сказала благоухающая крышка гроба.

Пилюлькин покосился на манжет Женькиной рубашки, который был на несколько тонов белее его накрахмаленного халата, и назвал нас уже совсем нецензурно. Не желая дальше вести диалог с Женькиной рукой, он направился к выходу, унося с собой главный вещдок зафиксированных им нарушений.

– Пельмени в чайнике! – говорил он, спускаясь по лестнице. – Какая гадость! Какая гадость эта ваша… Тьфу ты черт, облился.

Выйдя из корпуса, Пилюлькин сразу же направился к тропинке, ведущей к общежитию, но вернулся, чтобы сначала поставить обо всем в известность старшую вожатую, ведь кто, как не она, отвечает за моральный облик и дисциплину педсостава.

Разбудить Галю оказалось сложнее, чем перепутавшую адельфан с седуксеном Светлану Викторовну. Накануне она всю ночь резалась с Марадоной и Виталиком в карты на раздевание и легла спать только два часа назад, да и то только потому, что раздеваться дальше было уже некуда. Тем не менее с пятой попытки Пилюлькин ее разбудил и, стараясь не упустить ни одной важной детали, рассказал Гале с нарисованными зеленкой усами, что творилось ночью в четвертом корпусе.

– Тю, тоже мне! – сказала на это Галя, но вовремя опомнилась и пообещала, что примет меры и доложит, кому следует, но только после подъема.

Подъема, правда, она не дождалась, а сразу же побежала в четвертый корпус, чтобы увидеть все своими глазами и ничего не перепутать на докладе кому следует и кому не следует.

Галино «тю!» Пилюлькину не понравилось, и, чтобы Нонна Михайловна тоже не сказала «тю!», сообщая ей о ночном происшествии, он сгустил краски до консистенции застывающего бетона и еще добавил что-то от себя. В результате Женька оказался не в расстегнутой рубашке, а вовсе без нее, а в позах мы лежали развратных и призывных.

– Аркадий, – сказала на это Нонна Михайловна, – может, тебе показалось? Может, свет так падал? Ты же знаешь, что это за кровати. Там любая поза будет развратной и призывной, даже если человек спит на ней один.

– Свет так падал?! – Пилюлькин достал из-за спины чайник, из которого по дороге расплескал половину содержимого, и поставил его на прикроватную тумбочку. – Показалось… А что ты на это скажешь?!

Нонна Михайловна заглянула в чайник и сразу же отпрянула из-за ударившего в нос резкого запаха.

– Думаешь, нужно увеличить им порции?

– Нонна! – взревел Пилюлькин. – Ты меня убиваешь!

– Хорошо, после завтрака я соберу планерку, – пообещала Нонна Михайловна и красноречиво посмотрела на дверь своей комнаты.

– До! И чтобы по полной программе влетело!

– Аркадий, посмотри, какое утро, – директриса затянула потуже шелковый халат и подошла к окну. – Неужели ты думаешь, что сегодня мне захочется кого-то казнить? Кстати, с праздником тебя.

Обернувшись, директриса кокетливо улыбнулась и поправила на груди струящийся шелк, но на Пилюлькина это не подействовало.

– До, Нонна, до, – еще раз повторил он, – иначе мы так черт знает до чего дойдем.

– После, – отрезала та и указала ему на дверь. – Бедные дети, представляю, как ты их напугал. Пять утра, и тут ты со своей фанаберией.

– Фанаберия, – повторил за мной Женька. – Какое красивое слово. А что это такое?

– Фанаберия, Женя, – сказала Анька, – это то, что нам тут Пилюлькин с утра демонстрировал.

– Идиотизм, что ли?

– Типа того. Теперь давайте эффектную концовочку.

После такого эмоционального разговора Пилюлькин вышел из общежития и сел на скамейку под сень готовящейся зацвести липы. Нервно закуривая, он выпустил ровное кольцо дыма. «У нее на тумбочке сырники лежат со вчерашнего полдника, – подумал он. – Она бы еще там кильку на газете чистила».

– Да, все было именно так, – сказала еще не отдышавшаяся Галя, – но Нонка кильку не ест. Это я точно знаю. А вам лучше думать, что все будет плохо, чтобы потом приятно удивиться.

– «Приятно удивиться», – передразнила Анька. – Тогда будем думать, что нас казнят каким-нибудь изуверским способом. Есть у кого-то предположения? Что там, кстати, было с теми, кто купался голыми в бассейне? Их хотя бы земле предали?

Галя никаких страшных последствий не припомнила, но на всякий случай мы стали готовиться к худшему.

В некоторых странах существует добрая традиция: перед смертной казнью заключенных кормят деликатесами и блюдами из дорогих ресторанов, которые они, возможно, никогда бы и не попробовали, если бы по воле случая не стали серийными убийцами. Это делается для того, чтобы осужденные смертники не испытывали ненависти к своим палачам и могли с легким сердцем и полным желудком отпустить им грех своего убийства.

Тетя Люба никогда не бывала в этих чудесных странах. Она родилась в Кимрах, окончила там техникум и считала, что предложение работать вахтой в подмосковном лагере – ее счастливый билет, и поэтому не знала, что сегодня четвертому корпусу полагаются белые трюфели и кофе Kopi Luwak.

– Опять с комочками, – обиженно сказала Анька и бросила алюминиевую ложку в тарелку с манной кашей. – Да что сегодня за день такой?

Рядом с ней, почти касаясь широкой спиной березы, наклоненной в сторону стойки раздачи, сидел Леха и протирал салфеткой зеркальные очки-авиаторы.

– Митрофан Навозник, – серьезно ответил он. – В этот день обычно всякое говно происходит.

– Понятно, – махнула рукой Анька. – Вот черт его и дернул прийти. Как думаешь, что теперь будет?

Закончив протирать очки, Леха встал со стула и вслух пересчитал по головам детей.

– Тридцать четыре, – сказал он задумчиво, – это много, поэтому думаю, что ничего не будет. Возможно, публичная порка и пять минут позора. Но вы все равно уже прогремели на весь «Поролон», поэтому чего бояться-то?

Лагерь назывался не «Поролон», но по легенде, придуманной тоже Лехой, произносить вслух его настоящее название запрещалось, иначе можно было навлечь на него злых духов. Чтобы этого не произошло, каждый придумывал свое название, которым могло стать любое созвучное с реальным названием слово. Чаще всего это был «Гудрон», но иногда благодаря богатой фантазии говорившего лагерь становился «Пардоном», «Аккордеоном» или, как сейчас, «Поролоном». А еще Леха по-прежнему картавил, поэтому прогреметь на весь «Поролон» показалось чем-то не таким уж и страшным.

Публичная порка ожидалась не настолько публичной, чтобы на ней присутствовали дети, поэтому сразу после завтрака Нонна Михайловна отправила их в актовый зал смотреть фильм о пользе режима дня, а вожатыми на это время назначила Леху, Марадону, Галю и Пилюлькина в паре с только что проснувшейся Светланой Викторовной. У входа в актовый зал каждый из них с рук на руки принимал порученный им отряд, и все, кроме Пилюлькина, которого не взяли на планерку, чтобы порка не превратилась в смертную казнь, искренне желали нам удачи.

Последней в зал заходила наша девочка Яна. Перед тем как уйти в темноту, она подозвала к себе Женьку, встала на цыпочки и прошептала ему на ухо:

– Мой папа – психиатр, и я точно знаю, что это обсессивно-компульсивное расстройство.

– Иисусе, – проговорил Женька тоже шепотом. – Неужели так заметно?

– Конечно, заметно. Все эти ночные проверки, поиски песка в постелях, мытье рук через каждые полчаса. Аркадий Семенович явно не в себе. Он ведь песок у вас нашел? Из-за этого все?

Женька присел перед Яной на корточки и заинтересованно заглянул в ее огромные глаза. Ему вдруг захотелось продолжить этот разговор, потому что у него накопились кое-какие вопросы на темы, в которых Яна, похоже, хорошо разбиралась, но рядом со входом в холл уже стояла Нонна Михайловна и нетерпеливо кашляла.

Сегодня ей как никогда нужно было зайти в пионерскую последней, но не потому, что она любила казни или проявления фанаберии. Пилюлькин разбудил ее за два часа до подъема, а ни одна нормальная женщина не потратит даром два часа времени перед внеплановой планеркой, на которой будет присутствовать весь педсостав.

Чтобы показать, насколько низко мы пали, Нонна Михайловна надела туфли на очень высоком каблуке. Это были ярко-красные бархатные лодочки, которые выгодно сочетались с таким же ярко-красным платьем из плотного крепа, украшенным узкой дорожкой прозрачного стекляруса. Выбор своего наряда она объяснила тем, что сегодня важный для страны праздник – День медицинского работника, чем увеличила глубину нашего падения до не поддающихся измерению величин.

Желая продемонстрировать свое презрение, но на самом деле – сбегающую по спине дорожку прозрачного стекляруса, Нонна Михайловна подошла к окну и стала рассматривать гирлянду из треугольных флажков. Их было много, и все разноцветные, но интересовал ее лишь один – треугольник бархатного, как ее лодочки, румянца, который она могла видеть в отражении окна.

– Мы собрались по невеселому поводу, – сказала она, любуясь этим треугольником. – У Аркадия Семеновича сегодня профессиональный праздник, но даже в такой день он не позволил себе расслабиться и вовремя остановил и привлек к ответственности тех, кто расслабиться себе почему-то позволил. Как вы думаете, – продолжила она, проходя между рядами столов, – кого он обнаружил в женской вожатской четвертого корпуса в пять утра?

– Кого? – спросил Виталик и, подозрительно прищурившись, посмотрел на нас с Анькой.

«Кем же окажутся эти две прехорошенькие вожатые, – как будто думал он, терзаемый загадкой директрисы, – жертвами клеветы или жертвами общественного темперамента?»

На самом деле Виталик вспоминал, выключил ли он свет в вожатской, и гадал, кто же приписал к Ленкиной записке слово «сволочь». Но нам с Анькой очень хотелось, чтобы за нас переживал хоть кто-то.

– Да таджикам они вожатскую сдают, – сказал Сашка. – Пятихатка за ночь.

– Он обнаружил там их напарников, лежащих вместе с ними в кроватях. Полуголых!

Виталик испуганно ойкнул. «Все-таки жертвы общественного темперамента, – наверняка подумал он. – А ведь Ленка меня предупреждала. Да и мама тоже».

– Ну и что? – сказала Маринка. – Вы же сами говорили, что вожатый – существо бесполое.

– Очень даже полое существо вожатый, – ответила на это Нонна Михайловна, продолжая свой путь между рядами.

Дойдя до Сашки, она повернулась к нему спиной (вдруг он еще не видел дорожку стекляруса, мы же по этому поводу здесь собрались), затем подошла к своему столу и указала ручкой на таинственный предмет, накрытый вышитой салфеткой.

– Но самое страшное он увидел у них на столе. Угадайте, что это было?

– Самогонный аппарат, – уверенно сказал Сашка. – «Крепыш с банкой».

Выдержав паузу, Нонна Михайловна сдернула салфетку, и на фоне папок, стопок бумаг и стаканчиков с карандашами материализовался наш бежевый Tefal. Маленький и абсолютно беззащитный.

– А теперь попробуйте угадать, – зевнув, спросила Нонна Михайловна, – что они в нем всю ночь варили?

– Неужели холодец? – предположил Сашка.

Нонна Михайловна устало опустилась на стул и опять взглянула на чайник.

– Ладно, – сказала она и небрежно махнула рукой в сторону двери, – самой надоела эта…

– Фанаберия, – с умным видом подсказал Женька.

– …сделайте концерт ему хороший. И вот еще что. Цветы в вожатские не носите больше. У детей может быть на них аллергия.

Загремели стулья. Нонна Михайловна накрыла чайник салфеткой и подперла ладонью щеку. На спине, туго стянутой красным крепом, изогнулась дорожка стекляруса, гудящие ступни покинули тесные лодочки.

– Не знал, что на ромашки бывает аллергия, – как будто сам себе сказал Сашка, задвигая бедром стул.

– Конечно, бывает, – то же как будто сама себе сказала Нонна Михайловна. – В прошлом году Галина в Грибе опоила одного своим чаем. Еле откачали.

Внезапно дорожка из стекляруса натянулась, как струна, и директриса крикнула в уже опустевший холл:

– Постойте, Александр, а откуда вы знаете, что это были именно ромашки?

О том, что у Яны папа – психиатр, Женька узнал последним, и это было странно, потому что она говорила об этом чуть ли не каждый день, награждая всех психиатрическими диагнозами. По ее мнению, в первой палате, где жил Валерка, все страдали идиотией, а их соседи вследствие этого – компенсационным неврозом. Далее находились палаты шизофреников, параноиков и жертв психогенного зуда. У нас, скорее всего, тоже были какие-то диагнозы, но знали о них только три имбецилки, проживающие с Яной в одной палате.

Однажды она попросила почитать ей стихи Губанова. Сначала мы с Анькой восприняли ее просьбу как шанс разобраться в его непостижимом творчестве, но поскольку Янин папа был психиатром, а не литературоведом, то Губанов открылся нам с несколько неожиданной стороны. После этого мы настоятельно попросили ее больше не ставить никому никаких диагнозов, но сегодня был особый случай. Она должна была помочь нам понравиться одному чуткому и добрейшей души человеку, страдающему обсессивно-компульсивным расстройством.

С высокой долей вероятности можно было утверждать, что доктор Волобуев не сумасшедший, иначе бы после всего случившегося мы уже летели в крапиву с крыши корпуса, а не думали, чем порадовать его на концерте. Он всего лишь выполнял инструкции, которые спускались сверху, а там никого не волновало, что зеленеющий самовар в сочетании с гранеными, а не с пластиковыми стаканами и банный день раз за смену – это уже само по себе безумие.

– Вы должны извиниться за свой песок в постелях, – уверенно сказала Яна, – иначе у вас разовьется комплекс вины, а мой папа говорит, что это приводит к развитию психосоматических заболеваний, вылечить которые очень сложно.

В игровой, где проходила подготовка к концерту, было полно впечатлительного народа, поэтому по ровному кругу из сидящих на матах детей пробежал нервный шепоток, закончившийся громким Женькиным «Иисусе!».

– Да фигня это все! – крикнул Валерка. – Вот мой папа говорит, что если не извиниться, то будет болеть попа, а это, я вам скажу, гораздо хуже и не лечится вообще.

Никто не хотел, чтобы у кого-то развилось что-то непонятное или заболела попа, поэтому все согласились, что извиниться надо. Вот только сделать это нужно было задорно, со сцены и желательно всем вместе.

– Нормально, – сказал Валерка. – Песок у них, а пляшут все.

С разницей примерно минуты в три то же самое сказали Маринка Сашке, Ленка Виталику, весь второй отряд Эдуарду с Татьяной и Марадона Гале с нарисованными усами.

– Но ведь сегодня Митрофан… то есть День медицинского работника, – возразила Анька. – Нам все равно пришлось бы делать этот концерт. Тут всего-то надо немного изменить тональность.

С еще меньшей разницей во времени то же самое сказал Сашка Маринке, Виталик Ленке, Эдуард с Татьяной всему второму отряду и Галя Марадоне, правда, тот не понял слова «тональность».

– Если участвовать будут все, – добавил Сережа, – то весь тихий час вместо сна мы будем репетировать.

То же самое сказали Сашка Маринке, Виталик Ленке и Эдуард с Татьяной всему второму отряду.

– Вот радость-то, – ответил на это Марадона Гале.

– Мы согласны! – решил за всех Валерка. – Разок можно и сплясать.

Подготовка к хорошему концерту от подготовки к обычному ничем не отличается. Разве что все волнуются больше, чем надо, поэтому в уже утвержденный сценарий начинают вносить совершенно ненужные изменения. То, что они были не нужны, выясняется уже потом, но на этапе своего зарождения даже самая дурацкая идея кажется гениальной.

Чаще всех такие идеи генерировал Виталик и очень расстраивался, когда Ленка не давала проявиться его творческой натуре и рубила на корню предложения устроить в игровой муравьиную ферму или провести конкурс фигурок из редисок. На объяснения, почему в условиях детского лагеря невозможно провести соревнования по плевкам кузнечиками, уходило много Ленкиного терпения, но иначе Виталика было не остановить.

Сегодня была другая ситуация. Мероприятие оказалось настолько важным и ответственным, что Ленка, не имея уже терпения что-либо объяснять, на время репетиции отправила Виталика в вожатскую спать, чтобы тот случайно что-нибудь не сгенерировал. Но Виталик все равно не удержался.

Как следует разбежавшись в проходе между рядами кресел актового зала, Виталик чуть не сбил нас с ног и налетел на Женьку.

– Я хочу сделать Ленке сюрприз, и ты должен мне помочь!

– Полегче, – просипел Валерка, – здесь люди ходят.

За Виталиком паровозом выстроились его дети, один из которых щелкнул Валерку по носу и тут же получил в ответ плевок на джинсы.

– Люди ездят на верблюде! – крикнул обидчик, и Валерка полез через кресла разбираться, кто там на чем ездит.

– По-моему, Ленка не любит сюрпризы, – заметил Женька, косясь на завязавшуюся между рядами кресел драку. – Да и времени уже нет. Мы четвертыми выступаем.

– Это будет хороший сюрприз, – настаивал Виталик. – Ленка одна с детьми весь тихий час номер репетировала, и если ты сделаешь моим грим, она обрадуется. К тому же это ведь из-за вас мы тут все корячимся.

Уперев руки в бока, Виталик высоко задрал нос, чтобы мы еще раз осознали всю глубину своего падения, и приготовился рассказать нам то, о чем его предупреждала мама.

– Начинается, – простонала Анька, вытаскивая из кучи дерущихся Валерку. – Ты теперь всю жизнь будешь эти пельмени вспоминать?

Тряхнув кудрями, она отвернулась к сцене, но вместо того чтобы обидеться, застонала от нахлынувшей на нее нежности. Под аркой из белых шариков одетый в белоснежную тогу, завязанную на плече таким образом, что штемпели «голова» и «ноги» оказывались на нужных местах, стоял сам сын Зевса, сребролукий Феб Сияющий, бог-врачеватель Аполлон Лучезарный и куском изоленты приматывал к микрофону оторвавшийся провод.

– Долбанет! – крикнул Сашка в зал. – Еще давай!

– Сам такой! – ответил ему Марадона и бросил моток изоленты.

Сашка поймал его двумя руками и продолжил чинить микрофон, оставив сидящую в зале Нонну Михайловну в полной уверенности, что концерт уже начался.

– Ну так как, сделаешь? – спросил Виталик. – Только быстро!

– Сделает, – млея, сказала Анька, – конечно, сделает. Он вожатый и должен уметь делать Ленке приятно.

Расстраивать Аньку было опасно, поэтому Женька согласился сделать детям грим, но поскольку в отряде Виталика было тридцать человек, мы сначала шепотом заскочили в Читу, а уже потом все вместе решили, что Ленка достойна сюрприза. Однако на вопрос, что конкретно нужно нарисовать на этих тридцати лицах, Виталик ответить затруднился, потому что не присутствовал на репетициях.

– Симптомы страшных болезней? – предположил он. – На эту тему же все?

Третьему отряду понравилась идея с гримом на тему страшных болезней, поэтому все подтвердили, что по сценарию каждый из них является носителем особо опасного вируса, который поражает кожные покровы и выворачивает глаза наизнанку.

– Глаза наизнанку… – задумчиво произнес Женька и посмотрел на нас с Анькой. – А вы тушь и тени свои, те, фиолетовые, случайно, не взяли?

– Да, здесь лучше, – сказала Анька. – Подождем тут, пока нас объявят.

Выглянув из-за желтой кулисы, она нашла глазами Женьку в белом халате, который склонился с дуофиброй над каким-то мальчиком, и спряталась обратно.

– Педиатр фигов. Леш, ну скажи!

Леха сидел на деревянной скамейке напротив старого рояля, с пластырем на лбу, одна нога в медицинской утке, на другой рваная манжета от сломанного тонометра, и получал бешеное удовольствие от того, что Валерка, изо всех сил давя на грушу, вот-вот перекроет ему кровоток в стопе.

То, чем они занимались, называлось хулиганством, потому что утка, тонометр, пластырь и другие предметы, которые Пилюлькин пожертвовал для викторины, были ценным реквизитом. Раскладывая их на рояле, Маринка строго-настрого запретила к ним прикасаться. Но как только она ушла к отряду завязывать еще десять тог, запрет был немедленно снят.

– Двести сорок на сто тридцать, – объявил Валерка и еще два раза нажал на грушу. – Это нормально?

– Для меня уже нормально, – сказал Леха. – Но, честно говоря, это тушите свет.

– Тушите свет! – радостно крикнул Валерка.

Галя с уже побледневшими усами дернула рубильник, и под Женькино «Иисусе, ни черта же не видно!» концерт начался.

Постановка «Доктора Айболита» на День медицинского работника была лагерной традицией, но Пилюлькину она не нравилась. Его сказочный коллега работал в условиях жуткой антисанитарии, сидя не в медицинском кабинете, а под каким-то непонятным деревом, и принимал там всех подряд с утра до ночи без возможности продезинфицировать инструменты, чем сильно напоминал Пилюлькину его самого.

– Нонна, эта сказка про меня, – каждый раз говорил он, сидя в зале. – Ни бинтов, ни шприцов одноразовых. Корвалол и тот просроченный. Я перчатки одноразовые в тазу стираю!

– Я закажу, закажу, – говорила Нонна Михайловна, срывая целлофан с коробки конфет. – На вот, съешь конфетку. Ты же любишь такие.

Пилюлькин такие любил, но все равно попросил заменить «Айболита» на постановку другой сказки про докторов. По приказу Нонны Михайловны, который она для пущей важности распечатала на принтере, в прошлом году «Доктора Айболита» заменили на «Незнайку», но по каким-то необъяснимым причинам Пилюлькин потребовал вернуть «Айболита» обратно.

– Добрый доктор Айболит, он под деревом сидит, – сказал Эдуард в микрофон, держа его так, чтобы не долбануло, и показал почему-то на Леху, сидящего за половиной блеклого занавеса.

В это время в тусклом свете обклеенного пластырем плафона Анька учила Валерку и Вову мерить давление.

– Леш, это правда, что это неправда? – спросила она, не поднимая головы.

– Неправда, – ответил Леха, сразу поняв, о чем речь, – это правда. Я просто подслушиваю, потому что любопытный и сладкое люблю, а всю работу оно делает. Я, бывает, только мешаю.

От волнения Анька стала еще сильнее сжимать грушу. Леха застонал и, нагнувшись, взял ее за обе руки.

– Если ты рада, то какая разница, кто тебе помог: Дерево или я.

– Ну, предположим, – согласилась Анька. – А если кто-то попросит о тебе?

От неожиданного вопроса Лехины брови подпрыгнули вверх и лоб собрался в ровные складки.

– Издеваешься, что ли? На кой шиш я кому нужен?

Валерка знал слова и поинтереснее, но от того, что взрослый человек сказал слово «шиш», засмеялся так заразительно, что дальше на серьезные темы разговаривать стало невозможно.

– Так, наверное, не раз было, – сказала я, – только признаваться не хочешь.

– Да не было! – настаивал Леха. – Не поверите, каждый вечер жду, а вы все каких-то красавчиков для себя просите. Кто на старого физрука-то позарится?

Леха кокетничал. Он был нестарый и нужен был всем и каждому – от Валерки до Нонны Михайловны и обратно, но парадокс заключался в том, что просить о нем у Дерева действительно никому бы не пришло в голову. И вовсе не потому, что он не был привлекательным как мужчина, отнюдь. Все настолько привыкли считать его общественным достоянием, что присвоить себе и пользоваться им единолично казалось чем-то сродни экономическому преступлению. И все же сегодня нашлась в лагере одна женщина, которая больше всех других жаждала аудиенции с Лехой.

К началу концерта Ленка опоздала и вошла в зал уже тогда, когда Эдуарда сменил на сцене Аполлон Лучезарный и Нонна Михайловна успела испытать очередной катарсис. Ленка тоже его чуть не испытала, но не из-за того, что у Сашки на тоге развязался узел, что сделало его еще более лучезарным, а из-за того, что возле лестницы на сцену она обнаружила Виталика, который пытался надуть полуторалитровую клизму.

На вопрос, что здесь происходит, Виталик, не вынимая изо рта пластикового наконечника с рассеивателем, ответил, что он будет участвовать в конкурсе по надуванию клизм, который придумал Леха и который Ленка почему-то не дала ему провести в отряде. Чтобы Виталик точно выиграл, Леха по дружбе дал ему во временное пользование снаряд для тренировок и попросил никому не рассказывать об их маленькой хитрости.

– Где он?! – гавкнула Ленка и, принюхиваясь, стала оглядываться по сторонам.

Взяв след, она прицепила к подолу юбки состав из тридцати детей, последним вагоном в котором был Женька, доделывающий для нее сюрприз, подхватила два ведра воды, нужных ей для номера, и тяжелой поступью стала подниматься по лестнице за кулисы.

– Ты Виталика клизму попросил надуть?! – прогавкала она из-за рояля и поставила на пол ведра. – Мне уже за водой сходить нельзя? Терпение лопается! Я на пять минут его оставила… А эт-то что?!

В тусклом свете Лехиного плафона в пластырях и моргающей рампы Ленка увидела своих детей и сразу забыла, зачем ей нужен был Леха.

– Сюрприз! – крикнул Женька, выглядывая из-за последнего вагончика. – Можешь сказать спасибо Виталику и мне!

Ленка не сказала спасибо ни Виталику, ни Женьке. Она вообще ничего не сказала, потому что потеряла дар речи. Мало того что песня у третьего отряда называлась «Закаляйся», для чего им и нужны были ведра с водой, так еще и Женька перепутал в темноте цвета своих «метеоритов», и вирус получился не особо опасным, а смертельным, причем смерть, судя по величине трупных пятен, наступила уже давно. Тридцать маленьких зомби улыбались Ленке и моргали глазами наизнанку.

– Смывай давай! – взвизгнула она и пнула ведро с водой.

Ведро качнулось, на пол шлепнулся ледяной плевок. Женька начал торопливо объяснять, что Guerlain выпускает уходовую и декоративную косметику премиум-класса, что в составе такой косметики используются редкие и натуральные ингредиенты и что каждая новинка готовится в течение очень долгого периода времени, чтобы затем каждый день радовать своих покупательниц высоким качеством и удивительной стойкостью, но через сцену уже шел Аполлон Лучезарный с микрофоном, и времени на извинения не оставалось.

– Короче, не смывается это водопроводной водой, Лена, – сказал вместо извинений Женька и принял из Сашкиных рук микрофон. – Но я что-нибудь придумаю. Я тебе обещаю!

То, что произошло дальше, все помнят очень смутно, а жаль, потому что у нас была очень чувственная и красивая песня о том, как в пять утра к нам пришел добрейшей души человек и предостерег нас от дальнейшего морального разложения, за что наша благодарность ему не знает границ.

Исполняли ее сразу два отряда и четверо вожатых – невиданное в стенах маленького актового зала зрелище. Особенно старался Женька, которому достался микрофон. Не зная, что по этой причине зал слышит в основном его, он пританцовывал с микрофоном, держа его совсем не так, как показывал Сашка, и тоненько пел:

Белая ночь сиреней листву

Ветер качает то робкий, то смелый!

В белую ночь, в час, когда я усну,

Придет ко мне врач ослепительно белый!

Ярким посветит своим фонарем,

И я появленье его угадаю.

Куда же нам деться теперь вчетвером?

Куда, я не знаю! Куда, я не знаю!

Белый халат твой белее, чем облако!

Раньше, чем солнце, встаешь, в пять утра…

На припеве песня трагическим образом оборвалась. Нет, Женьку не долбануло током, как можно было подумать. Повинуясь какому-то рефлексу, выработавшемуся у жителей мегаполисов в то непростое время, он, как и все, упал на пол, потому что прямо посреди концерта в актовом зале прогремел самый настоящий взрыв. Судя по звуку, эпицентр его находился где-то возле лестницы на сцену, а если быть еще точнее, то в районе головы Виталика.

– Это считается, что я выиграл?! – орал он, не слыша самого себя, и показывал оглохшему Лехе рваную клизму. – Считается, если лопнуло?

– Долбанет! – кричал где-то Сашка, но лежащему на полу контуженому Женьке казалось, что это другое, хотя и очень похожее слово.

– Лопнуло, – шевелил губами заваленный детьми Женька и смотрел в потолок, моргая в такт закоротившей рампе. – Что лопнуло? Ленкино терпение? Не может быть. Неужели это все из-за меня?

Пальцы его свободной руки запутались в Анькиных кудрях, и он осторожно приподнял ее голову.

– Ты живой? – спросила она и, заглянув в его широко открытые глаза, вскрикнула.

В расширенных зрачках Анька увидела выпущенные закрылки и выходящее шасси: ввиду прогремевшего на борту взрыва наш самолет запрашивал аварийную посадку в Чите.

– Отдай микрофон немедленно! – закричала Анька и стала выбираться из-под Вовы и Валерки. – Немедленно отдай микрофон и убери чертовы закрылки!

Чего только не слышали стены казармы читинского дисбата! То были искренние пожелания друг другу счастья в любви, в том числе и однополой, просьбы сходить по всем известному маршруту и выражения досады из-за того, что сходили не туда да не с тем результатом. Но вряд ли кому-либо за всю историю существования читинского дисбата приходило в голову говорить все это со сцены в микрофон.

– Здесь полный зал детей! Отдай! – еще раз крикнула Анька и, выползая из-под Вовы, стала изо всех сил тянуться за микрофоном. – Заходи на второй круг! Штурвал на себя! На себя тяни штурвал!

– На себя тяни, – повторил Женька побелевшими губами и потянул на себя штурвал.

Вот тут его и долбануло. Единственным человеком, уверенным, что все идет по сценарию, была Нонна Михайловна. До последнего верил в это и Пилюлькин, но то, что на сцене лежит вожатый и дергается не в такт музыке, его в конце концов насторожило, и он пошел посмотреть, что же случилось.

К счастью, все остались живы и даже были довольны концертом, который завершился ровно на середине. Особенно радовалась Ленка, из-за того что в панике про нее все забыли и она не опозорилась на сцене. Тридцать ее маленьких зомби, которым после концерта Галя разрешила сходить на склад и напугать Бороду, тоже остались довольны, потому что Борода стал смешно заикаться.

В последующие три дня некоторые проблемы с речью наблюдались и у Женьки, но его больше расстраивало то, что волосы теперь стали не такими послушными, как раньше, и укладывать их приходилось на полчаса дольше, однако некоторый объем ему был даже к лицу.

Виталику сказали, что конкурс он выиграл, но он этого не услышал, потому что слышать что-либо стал только на следующий день.

Понравился ли концерт Пилюлькину, осталось неизвестным, так как в то время, пока Нонна Михайловна пыталась это выяснить, он приводил Женьку в чувство, но обещал вернуться к ее вопросу, как только закончит реанимационные мероприятия.

И только Леха вышел из главного корпуса каким-то расстроенным. Стоя на улице у стеклянной двери, он протянул нам четыре таблетки и сказал, что после всего случившегося мы должны непременно их съесть.

– Это яд? – с надеждой спросил Женька.

– Пофигин форте, – ответил Леха. – Так я буду уверен, что ночью вы будете спать и больше ничего не натворите.

По виду это была обычная аскорбинка, которую на сдачу давали в аптеках и которой Пилюлькин одаривал каждого, кто попадал в изолятор, но Леха так уверенно сказал, что это успокоительное, что мы поверили и попросили еще несколько штук про запас.

– Так странно, – сказал Леха и достал из кармана еще четыре упаковки аскорбинки, – в то, что это пофигин, вы верите, а в то, что Дерево любви волшебное…

– Леша, – перебила его Анька, – спасибо тебе большое! За все.

Обладало ли Дерево любви волшебной силой или все это выдумал старший физрук, который больше всего на свете ненавидел скуку, сказать было трудно. С одной стороны, возможно, Леха был прав и они с Иваном да Марьей действовали сообща, но с другой – нет ничего проще, чем свести вместе двух жаждущих любви двадцатилетних вожатых. Здесь и волшебства никакого не нужно. Достаточно сделать так, чтобы они друг на друга посмотрели, а дальше – как с яблоневым садом: все делает природа. Главное – не перепутать саженцы, а дендролог из Лехи, как и из Бороды, был плохой.

– Не знаю, что там с Деревом, но эти успокоительные таблетки не работают точно! – После отбоя Анька носилась по вожатской и то и дело выглядывала в окно. – Не пофигин, а виагра какая-то! Может, он что-то перепутал?

– Может, ты пойдешь уже? Он имел в виду, чтобы мы пельмени больше не варили, а про вас с Сашкой он в курсе, тем более сам же все это и устроил.

Анька села рядом и взяла меня за руку.

– Ты серьезно? Я правда могу пойти? – Не дожидаясь ответа, она схватила подушку и обняла ее. – Как думаешь, он еще в этой простыне?

Я взяла сборник Губанова и сделала вид, что занята чтением какой-то его поэмы.

– Пилюлькину только не попадитесь. Если его пельмени так впечатлили, то страшно представить, что будет, если он увидит вас в этих простынях: где «голова», где «ноги»?

Рыжие кудри рассыпались по подушке, послышался приглушенный смех.

– Да что тут представлять? – Анька встала с кровати и вышла на середину вожатской, изображая Пилюлькина. – Будет бубнить такой на планерке: «Я видел это! И разум мой был помрачен. Не под покровом ночи, не за глухими стенами и заборами, а с белой простыни! Дщерь человеческая даровала мужчине свой пац-цалуй!»

– Ай, иди уже, исчадие разврата и порока!

Рыжее исчадие еще дважды пронеслось туда-сюда по вожатской, собирая нужные для ночного побега вещи, и снова остановилось у окна.

– А Ринат придет?

– Какое интересное стихотворение, не находишь?

«Что мне делать с ней, отлюбившему,

Отходившему к бабам легкого?..

Подарить на грудь бусы лишние,

Навести румян неба летного?!»

– Нет, я серьезно. – Приставучая Анька забрала у меня книгу и потребовала немедленного ответа: – Он же тебе нравится, да?

– Не до такой степени, чтобы сидеть ночью у окна и высматривать в темноте свет его фонарика.

В доказательство того, что я точно не буду этим заниматься в ее отсутствие, я встала с кровати и попробовала задернуть шторы, но вместо этого только сделала на одной из них новую затяжку – слишком они были узкие. Зато кружевного тюля хватило на всю ширину окна, и я тщательно занавесила его, аккуратно расправив складки и неровности.

– Ну и зря, – сказала Анька, выбежала в коридор, затем вернулась и погасила мне свет. – Так фонарик будет виднее, и если что, ключ от чилаута в тумбочке.

Дверь закрылась, и я опустилась на стул, с изумлением разглядывая свои руки. Фонарь находился как раз напротив окна вожатской, и каждую ночь его свет мешал спать. В комнате всегда было светло, как днем. Как-то Леха посоветовал нам прицепить за шторные крокодильчики два покрывала с рисунком «турецкий огурец» и тем самым навсегда избавиться от этой проблемы. Но как же хорошо, что мы этого не сделали!

Проходя через кружево, свет фонаря проецировал на блеклые стены и потолок цветы: лилии и розы, собранные в пышные букеты. Они светились нежно-фиолетовым светом и покрывали все вокруг: стол, стулья, мой сарафан, руки, Сережину гитару. Хотя какая же это теперь гитара? Это Альдера, и никак иначе. Видел ли когда-нибудь Сережа свою ненаглядную Альдеру в таком откровенном наряде? Ни стыда ни совести. Теперь неудивительно, что и у нее появился тайный любовник.

Погрозив Альдере пальцем, я подошла к зеркалу. На парижских каштанах тоже расцвели розы и лилии. Чтобы их стало больше, я распустила волосы и сняла с плеч лямки сарафана. Цветы теперь были на плечах и спине. Захотелось снять его совсем, но сначала я решила узнать, что было на планерке. С Женькиным блокнотом я забралась на кровать и открыла его на завтрашнем числе.

«Утро: противное спортивное мероприятие – футбол (вожатые против первого отряда).

День: подготовка к празднику русской народной песни.

Вечер: праздник русской народной песни».

Дальше Женька написал три варианта русских народных песен, тексты которых состояли из четырех строчек каждая. Я спела их громко и выразительно и засмеялась, представляя, перед кем нам придется за них извиняться. Перед министром культуры, наверное.

Больше в блокноте ничего не было. Я положила его на стол и случайно задела рукой книгу Губанова.

– Ах, Альдера, – вслух сказала я, – так красиво вокруг, и так жаль, что я не умею играть. Но, может, хотя бы почитаем стихи?

Книга осталась открытой на той же странице, где я читала Аньке «Стихотворение о брошенной поэме»:

«Что мне делать с ней, отлюбившему,

Отходившему к бабам легкого?..

Подарить на грудь бусы лишние,

Навести румян неба летного?!

Я приеду к ней как-то пьяненьким,

Завалюсь во двор, стану окна бить,

А в моем пальто кулек пряников.

А потом еще что жевать и пить».

– Знаешь, Альдера, мне кажется, что-то из этого здесь уже было: конь ржал, белой сиренью пахло, жевать и пить Ринат приносил. Только непонятно, почему бархат алый? Ночь же черная? И можно ли считать, что пельмени в данном случае – это кулек пряников?

Я отложила книгу, посмотрела на потолок в трещинках и замерла: от входной двери к лампе дневного света, медленно уменьшаясь, полз белый круг. Возле лампы он остановился, затем метнулся к плакату с Вилле Вало и исчез. Почти сразу же на лестнице послышались шаги. У нас шестнадцать ступенек, и вожатская совсем рядом с лестницей, но шагов я насчитала гораздо больше. Кто-то прошел мимо по коридору, потом вернулся и стал спускаться обратно.

– Все? – Я посмотрела на бесстыжую Альдеру, и мне показалось, что она вздохнула. – Это все?

Освобождаясь на ходу от фиолетовых кружев, я пошла к двери. В коридоре все так же, как и было сразу после отбоя: дежурный свет, открытые по правилам безопасности двери палат, Маленький Дима, как и остальные тридцать три, на месте, под потолком качаются глиняные солнца, сделанные детьми на керамике. Кто-то задел их, пока шел по коридору.

На обратном пути я на всякий случай заглянула в игровую и прислонилась к косяку открытой двери. На столе, прямо на детских рисунках, лежал темный ворох недотрог. Ринат не знал, в какой именно палате живет Маленький Дима, поэтому оставил их здесь.

Наверное, я обрадовалась больше, чем обрадуется Дима, а это неправильно, ведь эти цветы не для меня, а для него. «Ах» и «Ух» не для меня ходили за свой бревенчатый дом и не ради меня через весь лес тащили сюда этот взрывоопасный букет.

– Да-да, – сказала я желтым цветам. – И не смотрите на меня, так широко раскрыв рты. Иначе бы «Ах» и «Ух» не ушли бы вот так, даже не поздоровавшись, ведь сейчас еще не час ночи и выключать свет было бы совсем не обязательно.

Желтые рты открылись еще шире, и два плода лопнули от возмущения. Товарищ пионервожатая, иногда приятно побыть дурочкой, но не до такой же степени! И отнесите уже нас тому, кому мы предназначены.

Оказавшись в вожатской, я снова оделась в кружева.

– Альдера, это опять какой-то закон подлости. Вчера мы вовремя не выключили свет, а сегодня не включили. Из-за этого «Ах» и «Ух» подумали, что мы с тобой спим, и ушли, а ведь мы такие красивые в этот вечер.

Я подошла к зеркалу, опустила лямки сарафана, позволила ему упасть на пол и вышагнула из него.

– Мы очень красивые, Альдера, – сказала я, осматривая себя со всех сторон. – И местами чем-то с тобой похожи, особенно вот этими местами и этими вот.

Я провела пальцем по груди и почувствовала, как она напряглась. Внезапно Анькина кровать скрипнула в оглушительном для этой тишины ля-миноре, я вздрогнула и обернулась.

– Ну и кто из нас бесстыжая? – совершенно отчетливо произнесла Альдера. – Я или ты?

День 7-й

В семь утра, лежа в панцирной яме и глядя в требующий побелки потолок, я мужественно выполняла подружеский долг. По мере того как Анька, уже несколько привирая, приближалась к кульминации своего рассказа, глаза мои открывались все шире, а трещины на потолке становились все заметнее. Кажется, Анька упомянула о чем-то интересном, но я все прослушала.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что в СССР не было секса из-за панцирных кроватей.

– Да не это. Ты только что говорила, что Маринка не ночевала в корпусе. А где она тогда ночевала?

Анька тоже подняла глаза и стала всматриваться в паутинку трещинок на потолке. Совершенно точно Маринка не приходила сюда, но у Виталика с Марадоной ей тоже делать было нечего.

– Анатолий Палыч? – нерешительно предположила она.

Я отвернулась к стене и стала ковырять пальцем дыру в обоях. Сегодня по плану сразу два общелагерных мероприятия, а думать получится только об этом.

– Надо собраться и сосредоточиться на работе, – сказала я, ковыряя стену. – У нас вчера Женька, между прочим, чуть не умер. Я так испугалась!

Из стены удалось выковырять гипсовый камешек, на пол посыпался тонкий ручеек белой пыли. Сзади скрипнул панцирь, Анька встала и босиком пошлепала в ванную.

– Не будет же он умирать каждый день! – крикнула она оттуда. – Да и что страшного может случиться во время футбольного матча? Пару раз друг другу забьют и разойдутся.

– Забьют и разойдутся, – повторила я как заклинание и вставила камешек на место. – Что-то я сомневаюсь.

Женька всю вчерашнюю планерку тоже сомневался. Имея коллекцию пусетов и запонок, крашеные волосы и другие обязательные для настоящего футболиста атрибуты, он был похож на всех звезд мирового футбола сразу, но сам футбол терпеть не мог с детства.

Женькин папа очень хотел, чтобы у сына были нормальные мальчишеские интересы, поэтому регулярно водил его на футбольные матчи и тренировки в бассейн. В результате Женька рос настоящим мужчиной, потому что стоически терпел все издевательства над своей тонкой и ранимой душой, не приемлющей никакой борьбы, даже спортивной.

Однако когда Женьке только-только исполнилось шесть лет, походы эти, к великому огорчению папы, пришлось прекратить. На одном из футбольных матчей Женька, сидя на трибуне, умудрился поймать вылетевший с поля мяч. «Хорошая примета!» – радовался папа и трепал сына по разбитому о заднюю трибуну затылку. Примета действительно оказалась хорошей. Это выяснилось в ближайшем травмпункте, где Женькиному папе сказали, что у его сына не открытая черепно-мозговая травма, а закрытая, что, учитывая обстоятельства ее получения, уже само по себе редкая удача.

С тех пор Женька возненавидел футбол и отказался ходить на матчи. К радости папы, оставались еще тренировки в бассейне. Однако вскоре после случившегося на станции метро «Первомайская», где находился бассейн, произошел тот неприятный случай с дверью, и Женька возненавидел и бассейн. Зато полюбил бумажных куколок.

Леха тоже с раннего детства часто бывал на футбольных матчах, но ни разу не ловил мяч и не бился головой о трибуны, отчего, наверное, и вырос нормальным человеком со спортивным азартом и жаждой побед. Поэтому он очень удивился, когда заспанного Женьку совершенно не впечатлил тот факт, что стол в игровой полностью накрыт именными сине-гранатовыми футболками игроков испанского клуба «Барселона»: Филиппа Коку, Роналдиньо, Карлеса Пуйоля, Луиша Фигу и других, чьи имена Женька тоже услышал впервые. Самой ценной была футболка Ривалдо. К ней Леха относился особенно трепетно.

Вокруг стола толпились мальчики и девочки, тоже заспанные, потому что еще даже горн не звучал. Но как можно было пропустить момент, когда их вожатые выберут себе по майке «Барселоны», чтобы потом в них полтора часа бегать по лысому полю стадиона, угловые секторы которого утопают в непроходимом болоте?

– Фигу бери, – сипел Валерка и совал Женьке футболку с номером семь. – Похож. Одно лицо!

На майке не было портрета Луиша Фигу, но всем было очевидно, что Женька на Фигу не похож.

– Нет, – уверенно сказала Анька, внимательно посмотрев на испуганного Женьку, – точно не Фигу. Фернандо Торрес. Есть там такая?

Поднимая со стола майки одну за другой, она читала имена футболистов «Барселоны», но нужной не находила.

– Да не может там быть Торреса, – сказала я. – Торрес из «Атлетико». Откуда он здесь возьмется?

Испугавшись еще больше, Женька отошел от стола и умоляюще посмотрел на Леху.

– Я не могу играть в футбол, – сказал он, вжимаясь в стену. – В меня могут попасть мячом. Так уже было однажды, и ничем хорошим это не закончилось.

Для убедительности он добавил, что у него есть официальный диагноз «пилафобия», боязнь мяча, поэтому футбольные матчи ему строго противопоказаны.

– Да человек ли ты?! – Леха показал на толпящихся вокруг стола детей. – Это же для них, не для тебя. За кого им болеть, если ты не пойдешь?

– Да, за кого болеть? – поинтересовался Вова и подтащил Женьку к столу с майками. – Выбирай, пока не разобрали.

Женька сглотнул и брезгливо посмотрел на стол, как будто это был прилавок с турецкими лосинами.

– Ерунда какая-то, – забубнил он, одной рукой переворачивая майки. – И почему обязательно «Барселона»? Можно подумать, у нас своих хороших футболистов нет.

Никогда еще у Лехи не было таких огромных глаз, а Валерка так громко не кричал: «Итить!», но для того, чтобы не брать Женьку в команду, эта фраза стала весомым аргументом.

– Ладно, – согласился Вова, – посидишь с нами. А болеть будем за него. – С майкой Роналдиньо он подошел к стоящему у двери Сереже.

– Одно лицо, – сообщил он, и Сережа, который ничем не был похож на темнокожего бразильца, пожал пухлую ладонь.

Он любил футбол и согласился сыграть за себя и за того парня, который даже не понял, какую глупость сморозил.

– Да чего я сказал-то? – спросил Женька и, пользуясь тем, что от него все отстали, подошел к Лехе: – Правда, что ли, нет футболистов?

– Ну почему же нет, есть, – ответил тот, складывая майки. – Только у них тоже эта… пилафобия.

На самом деле от футбола мы с Анькой были страшно далеки, а кто из какого клуба знали лишь потому, что активно интересовались личной жизнью известных футболистов. Иногда это захватывало сильнее, чем самый напряженный матч за звание чемпионов мира с дополнительным временем и серией послематчевых пенальти.

В белых туфлях на босу ногу, джинсах и шифоновых блузках с вышивкой а-ля рюсс, мы сидели на деревянных трибунах и в ожидании Лехиного свистка отколупывали ногтями кусочки облупившейся краски.

Трибуны были только с одной стороны стадиона, с другой к полю сплошной стеной подступал лес, поэтому все сидели достаточно плотно. Маленькому Диме даже пришлось залезть ко мне на колени, но он был такой легкий, что я почти не ощущала его веса.

– О, да у нас в команде легионер, – сказала Анька и показала на середину поля. – Я отсюда плохо вижу. Это Билялетдинов или мне кажется?

Издалека это был он самый, полузащитник «Локомотива» Динияр Билялетдинов, но одетый почему-то в сине-гранатовую майку Марио Альвареса. Ее на нашем столе в игровой не было, из чего мы сделали вывод, что Леха побывал у Рината раньше, чем у нас.

Ринат стоял в самом центре поля возле никогда не высыхающей лужи и смотрел в сторону трибун. Не зная, на кого конкретно он смотрит, я помахала ему рукой Маленького Димы.

По Лехиной команде для приветствия на поле начали выстраиваться обе команды – пионеры первого отряда и вожатые. Сережа, Виталик, Сашка, Эдуард, Ринат и сам Леха – все они, абсолютно разные, сейчас были в одинаковой степени прекрасны: раскрасневшиеся от избытка обещающего успех дофамина, увлеченные мальчишеским азартом, рвущиеся в бой за право первыми поразить ворота соперника.

Но, Боже всемилостивый, разве мог хоть кто-нибудь из них затмить присутствующую сегодня на поле восходящую звезду футбола! Трепещите, смертные, ибо в воротах команды вожатых в белоснежных гетрах, натянутых до середины бедра, в бело-голубой майке сборной Аргентины стоял заслуженный, по его собственному убеждению, мастер спорта по футболу – младший физрук Марадона. Ура, товарищи!

Активно разминаясь, он выполнял высокие махи ногами, демонстрируя болельщикам ярко-оранжевые бутсы с шипами, совершенно не нужными на лысом, как Лехина голова, поле, и белоснежные гетры, выгодно подчеркивающие выразительные изгибы проворных ног. Закончив разминку, Марадона еще выше подтянул гетры и принял стойку вратаря, готовясь отразить любой, даже самый сложный удар по воротам.

По Лехиному свистку матч начался. Вот он, тот долгожданный момент, когда мяч разыгран, счет 0:0, и до конца первого тайма еще целых сорок пять минут. Целых сорок пять минут захватывающего зрелища и сидения на самом солнцепеке, который, конечно же, не испортит впечатления от встречи двух маститых команд – «Огурцы» и «Помидоры». Итак, мяч в игре, пас в штрафную зону «Огурцов».

По трибунам пробегает недовольный шепоток: нужен голевой момент. Но посмотрите, на ударную позицию выходит Марио Альварес – лучший снайпер «Локомотива» и специалист по кукушкам и недотрогам. Он обходит одного, второго, третьего, обегает никогда не высыхающую лужу в центре поля и отдает пас красавчику Луишу Фигу. Покоритель женских сердец Луиш вышел сегодня на поле прямо из-за ломберного стола, выиграв четыре кона подряд, и, видимо, поэтому довести мяч до ворот у него так и не получилось. Неужели атака захлебнется в самом начале?

Ан нет! Мяч перехватывает Ривалдо и ведет его к воротам. Тут же на трибунах поднимается огромный транспарант, сделанный из длинного куска обоев, на котором написано: «Виталик – молодец!» Как жаль, что здесь не присутствует мама этого подающего большие надежды молодого бомбардира. Но, подождите, это не те ворота! Это ворота Марадоны! Роналдиньо, Пуйоль, кто-нибудь остановите этого чокнутого Ривалдо! Го-о-ол! Мяч влетает в сетку ворот, как бильярдный шар в лунку для гольфа! «Долбанет!» – кажется, кричит Луиш Фигу, а дальше произносит что-то на каталонском. Какой же красивый это язык, друзья мои!

– Ух ты! – вскрикнул Маленький Дима, и я почувствовала, с какой бешеной скоростью бьется его сердце. Вместе с этим «ух ты!» оно чуть не выскочило у него из груди. Я прижала Диму крепче, и триколор, нарисованный Женькой на его щеке, размазался о вышивку а-ля рюсс.

Сам Женька сидел рядом, спокойный и безучастный, как будто присутствовал не на матче, а на съемках телепередачи «Наш сад», причем большую часть времени он смотрел не на поле, а на задние трибуны, пытаясь за транспарантом «Виталик – молодец!» разглядеть Маринку.

– Да к кому же она бегает? – снова спросила Анька. – Вот же они все на поле, и никто не подходит: один женат, другой Виталик.

– Ой, ну сбегала один раз, – сказала я и захлопала руками Маленького Димы, потому что все вокруг делали то же самое. – Может, к Гале сходила. Или к Татьяне.

– Один раз?! Да она вообще у себя не ночует. Она же поэтому и просила, чтобы мы с Сашкой на их территории встречались, потому что ей самой куда-то бегать надо. Думаешь, они там дуэтом своим колыбельные поют? Им просто нужно, чтобы хоть кто-то из них был на этаже.

Я тоже обернулась посмотреть на Маринку, которая непонятно к кому бегала, но Дима на коленях заерзал. Ах да, очередной голевой момент.

Острая, напряженная борьба за мяч разворачивается в центре поля, но никому не хочется бежать за мячом в лужу. Неужели никто так и не подарит нам фантастический футбольный праздник? А? Ривалдо, Пуйоль, Роналдиньо? Что вы все делаете на этом поле? Можно подумать, у нас своих хороших футболистов нет.

Воспользовавшись заминкой, нападающий команды «Помидоры» овладевает мячом и ведет его к воротам Марадоны. Длинная передача с одного фланга на другой – опасно! Сейчас будет удар! Но кто это несется сломя голову наперерез мячу? Конечно же, быстроногий Ривалдо. Он всегда наготове, всегда на острие атаки. Вот и сейчас он, как вихрь, как настоящий магистр футбольных наук, врывается в штрафную зону и летит, летит, чтобы перехватить мяч и защитить ворота Марадоны практически ценой своей удивительно яркой и красивой жизни.

«Поймал!» – радуется он и, держа двумя руками мяч, показывает его ликующим трибунам. «Долбанет!» – кричит ему Луиш Фигу и снова прибавляет что-то на каталонском.

Что ж, звучит свисток, назначен одиннадцатиметровый. Вратарь «Огурцов» в стойке. Разбег. Удар! Но что происходит? Мяч совершенно точно летит в штангу. Неужели нападающий «Помидоров» упустил такую прекрасную возможность заколотить гол в ворота противника? Похоже, Марадона так не считает. Уж кто-кто, а он однозначно может рассчитать траекторию полета мяча с учетом силы удара и скорости ветра, если, конечно, в глаз ему не светит солнце. Но разве это помеха для заслуженного мастера спорта по футболу?

Взрывая острыми шипами хорошо утоптанную землю, Марадона подпрыгнул чуть ли не до самой перекладины и, эффектно перевернувшись в полете, изобразил так называемую бисиклету, или «ножницы», – удар через себя в падении. Но поскольку мяч летел в штангу, то и попал Марадона ногой не по мячу, а по штанге, проорав на весь замерший стадион что-то на испанском.

– Пойдем посмотрим! – крикнул Вова и сдернул с трибун первых, кто попался ему под руку.

По роковому стечению обстоятельств этими двумя оказались Женька и Наташа. Но если Наташа все, что произошло дальше, восприняла как веселое приключение, то Женька…

– Женя умер! – спустя минуту кричала Наташа, выбираясь из толпы, образовавшейся вокруг Марадоны.

Спотыкаясь, она бежала к наполовину опустевшим трибунам, размахивала руками и очень переживала, что эту сногсшибательную новость всем уже сообщил кто-то другой.

– Как умер?! – Анька вскочила с трибуны и подбежала к Наташе. – Опять?!

– Ну вот взял и умер! – Наташа схватила себя за горло и, выпучив глаза, упала на бровку поля.

Я ссадила Диму с колен и стала пробираться к Аньке.

– Ты же обещала, что он больше не умрет. Как это теперь понимать?!

– Да не умер никто! – крикнул Леха из толпы. – Не верещите раньше времени. Доиграйте тут быстренько, а я в изолятор схожу.

Женька, к счастью, не умер, но был к этому как никогда близок. Последнее, что он запомнил, прежде чем потерять сознание, были гетры, вдруг ставшие из белоснежных ярко-алыми. Привалившись спиной к злополучной штанге, Марадона пытался натянуть их до бедра, но те снова съезжали ниже колен, обнажая страшную цену незабитого мяча.

– Иисусе, – сказал Женька, едва взглянув на эти съезжающие гетры, и, сраженный тяжелейшим приступом гемофобии, плашмя повалился на поле.

– Его надо будет сразу забрать, когда в себя придет, – сказал Леха и тряхнул плечом, на котором висел Женька, – а второго завтра, наверное.

Крякнув, он стал взбираться наверх, стараясь как можно скорее унести этих двоих со стадиона, ведь, несмотря на столь резонансное происшествие, игра уже давно возобновилась, и Маленький Дима снова попросился ко мне на колени.

Итак, счет 1:0, до конца первого тайма – десять минут, в команде «Огурцы» замена вратаря. В раму встает полевой игрок Марио Альварес. У самой кромки вратарских ворот играет он со своей защитой, не давая мячу закатиться в створ и держа в напряжении трибуны. Тонко, расчетливо, зрелищно отдает он мяч своему нападающему. Какая прекрасная тактика игры у этого молодого футболиста! Какой накал страстей! Аж грудь напряглась.

Удар от ворот. Мяч принимает Роналдиньо, но у голкипера нет времени отдыхать. Подождите, куда он смотрит? На одну из вожатых? Не надо, не надо смотреть на нее с таким сочувствием. У нее хороший напарник, пусть и с причудами. Виталик, конечно, молодец, но ни у одного отряда так не раскрашены лица, как у пятого и шестого. А ведь это Женька все утро рисовал им триколоры, мячи и золотые медали, которых «Огурцам» уже не видать, потому что вы, уважаемый Марио Альварес, засмотревшись на вышивку а-ля рюсс, только что пропустили гол.

Большинство лагерных традиций, которые свято чтились в «Гудроне», придумал Леха, но обычай лично забирать из изолятора попавшего туда напарника ввел в обиход Пилюлькин. Нет, он это сделал не для того, чтобы каждый раз наблюдать слезы радости от встречи двух разлученных тяжелым недугом близких людей. И не для того, чтобы принимать благодарность за свою работу в виде коробочки конфет «Вдохновение», которой, разумеется, не жалко для скромного врача, бескорыстно выполняющего свой непреложный долг. Причина крылась в другом.

Однажды в одну из бессонных ночей, терзаемый думами о том, почему просроченный седуксен не помогает ему заснуть, Пилюлькин решил полистать старые журналы посещений и обнаружил странную закономерность: абсолютно все вожатые, когда-либо попадавшие в изолятор, полностью выздоравливали за одну ночь, несмотря на то что поступали с пугающими жалобами на нестерпимые рези в животе, невыносимые боли в теле, предобморочные состояния и непрекращающиеся головокружения, мешающие ходить на зарядку.

За оставшийся до подъема час Пилюлькин подготовил письменный отчет о своих наблюдениях и помчался с ним в общежитие, чтобы поставить Нонну Михайловну в известность о тех странностях, которые творятся с вожатыми в стенах изолятора.

– Бедные дети, – испуганно прошептала Нонна Михайловна, заметив, что ее ненаглядный Саша в прошлом году четыре раза попадал в изолятор с подозрением на «расстройство всего внутреннего устройства». – У них такая тяжелая работа, да еще и со здоровьем проблемы!

– Нонна! – прогремел Пилюлькин. – Они симулянты! Они же отсыпаться ко мне приходят!

– Ну так и пусть поспят. – Нонна Михайловна отвернулась к окну и затянула потуже пояс шелкового халата. – Жалко тебе, что ли?

Пилюлькину было жалко, но ничего поделать с симулянтами он не мог, поэтому, надеясь, что совесть у вожатых все-таки есть, повелел забирать своих напарников лично, чтобы симулянту было стыдно перед коллегой за то, что он мало того что оказался здоров, как десантник перед высадкой, так еще и выспался.

Однако сегодня, впервые за очень долгое время, на двух койках единственной палаты изолятора лежали не симулянты, а самые настоящие больные. Один из них был в тяжелом, а другой – в крайне тяжелом состоянии и буквально балансировал на грани между жизнью и смертью, перешагнуть которую ему не давал пропитанный нашатырным спиртом кусок ваты.

– Женя, – войдя в палату, я протянула к нему руки и, стараясь не смотреть в таз, в котором лежали алые гетры, подошла к его кровати, – мне очень жаль, что так получилось.

– Кто выиграл? – простонал с соседней койки Марадона.

Запахло йодом, и тяжелый Женька побледнел еще больше.

– «Огурцы». 10:2. – Я подсела к Женьке и обняла его за плечи. – Женя, пойдем в корпус. Обед скоро, и у нас отрядка там.

– Да не бывает таких счетов, – со знанием дела заявил Марадона. – Это же вам не хоккей. Это вам футбол. Тут головой думать надо. А здесь получается, что без меня вообще 11:2 было бы.

Бесконечно гордясь своим вкладом в общий успех, Марадона лежал на подстеленной клеенке и ожидал заслуженного восхищения своим мастерством.

– Пу-пу-пу, – сказал Пилюлькин в усы. – Не бывает таких придурков. Ну как можно было так шваркнуться?! Штрафной, никто не мешает, не мельтешит перед глазами. Видел же, что в штангу летит. Хорошо, не головой решил отбить. Собирали бы сейчас пазл по всему стадиону.

Представив, что бы было в таком случае, Женька икнул и подавил рвотный рефлекс.

– Измайлова забери, пока весь изолятор не уделал, – взглянув на меня, бросил Пилюлькин, – а Подоприворота пока не отдам. Ушиб у него сильный. Рентген бы сделать. Но, скорее всего, просто связки порвал и сосуды в клочья – вот здесь и здесь, от того и кровищи… Ой, ну вот же таз стоит! Да забери ты отсюда этого Измайлова!

Подоприворота… Какая потрясающая, фантастической красоты фамилия оказалась у этого юного футбольного дарования. И какой же невероятной скромностью нужно обладать, чтобы, имея ее, взять себе такой неказистый, совершенно ни о чем не говорящий псевдоним.

Как же повезло нам целых пятнадцать минут наблюдать его блистательную игру на поле, прежде чем своенравная фортуна отвернулась от этого короля навесов и грозы штанг. Да, друзья мои, но таков мир футбола: блестящий, фееричный, а иногда – коварный и непредсказуемый. Что там говорит этот случайно пострадавший болельщик? Похоже, он приехал поболеть за свою команду прямо из Каталонии. Эх, не перестаю удивляться красоте этого самобытного языка!

Сразу в отряд Женька не пошел, а затащил меня за первый корпус, чтобы выкурить пару Esse с ментолом и тем самым облегчить тяжесть своего состояния.

– Я же говорил, что не люблю футбол, – сказал он, нервно выпуская дым и держа сигарету трясущимися пальцами. – Я вообще не понимаю, почему я должен идти туда, куда не хочу.

Точно так же говорили Антон, Маленький Дима и почти все, кто приехал сюда в первый раз. У Женьки сейчас было такое же выражение лица, как у них: глубоко оскорбленное тем, что его заставляют делать что-то очень неприятное и ненужное в угоду каким-то глупым правилам и режиму.

Прислонившись к стене корпуса, он сполз по ней вниз и сел на корточки, стараясь уместиться на узкой бетонной дорожке, чтобы не наступать в высокую траву. Я опустилась рядом с ним и уперлась в колени подбородком.

– Со мной Дима сидел, – сказала я. – У него так сердце стучало! Это какое-то странное ощущение, что вот он сидит, неродной, абсолютно посторонний для тебя ребенок, которого ты через две недели больше никогда не увидишь, но сейчас, именно сейчас, ты для него самый близкий человек. И он болел за Сережу, хотя они поссорились тогда из-за телефона. Он ему все простил за один только гол. Может, хотя бы ради этого можно как-то через себя переступить?

Женька выпустил дым и затянулся.

– Не знаю. Ради этого – не знаю.

– Ну а ради другого? Тебе ведь нравится Маринка? Ну признайся!

Я приготовилась услышать что-то неопределенное, но это был Женька, а Женька был с альфа Центавры, поэтому он тупо кивнул и, глядя прямо перед собой, развел руками:

– Ну, нравится, и что?

– Тогда слушай. – Я придвинулась ближе, чтобы не смотреть Женьке в глаза. – Я тоже не люблю футбол. Взрослые мужики полтора часа гоняют мяч по полю. Ну бред же. Но помнишь тот пас Рината на Леху? Щечкой из лужи, без брызг, в одно касание.

Женька такого не помнил, но снова кивнул.

– Так вот у меня тогда сердце стучало, как у Маленького Димы, чуть не выпрыгнуло, а потом вообще замерло. И если бы на поле был ты, то я уверена, что у Маринки бы что-то пару раз да трепыхнулось. Понимаешь?

Женька усмехнулся:

– По-моему, вам всем нужен кардиолог. Может, у детей поспрашиваем, проведем «свечку» на тему «Кто мой папа?».

Идея со «свечкой» показалась хорошей. Среди родителей могли быть специалисты по редким видам, населяющим землю, или уфологи, которым известно, что мне подсунула Нонна Михайловна под видом студента МАТИ имени Циолковского и как это вернуть в его естественную среду обитания.

– Президент Российской Федерации? – спросила Анька, вчитываясь в список новых контактов, который перед тихим часом ей передал Женька. – У вашего Валерки папа президент Российской Федерации?

– Да, – ответил Женька. – Полезный номерок. Сохрани. Там у нас есть еще два супершпиона, несколько суперагентов, учитель географии и монтажник дачных септиков.

Я взяла у Аньки их с Сережей список и пробежала его глазами: папа Антона и Лизы работает тренером по спортивным танцам, у кого-то папа – Дима Билан. Еще были супергерои из комиксов и два известных актера лет на десять старше наших детей.

– Давайте следующую «свечку» проводить без этой гирлянды, – предложил Женька. – До сих пор в глазах мигает: синий, желтый, красный, синий, желтый, красный.

– Это у тебя после вчерашнего концерта, – сказала Анька. – Пройдет, если нового ничего не случится. Но что может случиться на «Русской песне»?

– Ты и про футбол так говорила, – напомнила я и повернулась к Женьке. – Никуда не лезь, я тебя умоляю. Просто сиди рядом, и все.

Женьке и так не хотелось никуда лезть, но после посещения изолятора в нем вдруг проснулась совесть, и он вызвался сочинить для наших детей тридцать четыре частушки.

– Придумайте рифму к слову «узды», – попросил Женька и приготовился записать сразу несколько вариантов.

Анька придвинулась к нему вместе со стулом и выхватила из рук блокнот.

– Жень, ты понимаешь, что это детские частушки?

Но в Женькиных частушках не оказалось ни слова покаталонски, и Анька облегченно выдохнула.

– Ну, «борозды», – предложила она, возвращая ему блокнот.

Примерив предложенное слово, Женька дописал концовку и прислушался: по лестнице кто-то поднимался. Судя по стуку каблуков, это могла быть Нонна Михайловна, но это оказалась Татьяна, вожатая второго отряда и по совместительству жена Эдуарда.

Татьяна попала в «Гудрон» случайно, когда еще училась в Московском государственном горном университете. Обязательной практики у студентов МГГУ в лагере не было, там вообще все серьезно, а в «Гудрон» ее каким-то обманом затащил Эдуард, с которым они начали встречаться на третьем курсе.

Эдуард учился в другом вузе, а познакомились они с Татьяной в самом бесперспективном для знакомств месте – Ленинской библиотеке. Мы с Анькой не раз там бывали и даже однажды провели в читальном зале незабываемую ночь с Андреем Платоновым, потому что на руки его не давали, а курсовая горела, поэтому точно знали, что там ничего, кроме Эдуардов, не водится.

Татьяне нравилось изучать редкие минералы и полезные ископаемые, поэтому, возможно, Эдуард приглянулся ей своей редкостью, можно даже сказать, уникальностью. Это был вымирающий вид мужчин и, как сказала бы Анька, к счастью, но обсуждать чужих мужей нехорошо, поэтому мы пока держимся, хотя и из последних сил.

– Мы с Эдиком подумали, что вам без чайника грустно, – сказала Татьяна и достала из объемной замшевой сумки такой же Tefal, как был у нас. – Мы привезли запасной и хотим поделиться.

У них все было запасное: утюг, фен, спички, свечки. И даже собственные комплекты белья. Смена в «Гудроне» заменяла им семейный отпуск, поэтому отправлялись они сюда с четырьмя чемоданами и двумя чайниками.

– Круто! – сказал Женька и в знак особого почтения убрал ноги в кроссовках с покрывала и предложил ей сесть. – Трахнешь с нами «чайковского»?

Мы с Анькой закивали, показывая ей на место, где только что лежали Женькины ноги, и Татьяна приняла приглашение.

– Трахну, – сказала она, прислушиваясь к этому слову.

Пока кипел чайник, нужно было о чем-то поговорить, но до прихода Татьяны на повестке дня у нас стояло обсуждение смешной фамилии Марадоны и того, как Женька уделал Пилюлькину изолятор, поэтому все просто молча рассматривали Татьяну. Скорее всего, она была уже одета к празднику русской песни: в туфлях, длинной юбке и блузке с рюшами.

– Какая красота! – Я пересела к ней и взяла в руки круглую прозрачную бусину, которой была украшена завязка ее блузки. – Это горный хрусталь?

– Стекло, – отозвалась Татьяна, – а бусы из чароита.

Бусина показалась нам красивее чароита, но это была какая-никакая тема для разговора.

– Чароит – очень редкий камень, – продолжила сама Татьяна, – его добывают в Якутии, в бассейне реки Чары. Других месторождений пока обнаружить не удалось.

Похоже, ее очень расстраивал этот факт, поэтому мы выразили надежду, что в будущем новые месторождения чароита будут непременно найдены, причем не исключено, что самой Татьяной. На столе вскипел чайник. Все засуетились. Пока Анька заваривала чай, Татьяна заглянула в Женькин блокнот.

– А вы готовите песню? У нас про Андреяшку с Парашкой. А у вас? Частушки? Можно почитать?

– Валяй, – ответил Женька и протянул ей блокнот.

Татьяна полистала его, нашла частушки, которые Женька сочинял на планерках, и сразу же вернула обратно.

– У тебя красивый почерк, – сказала она и сбросила на пол подобранный подол.

Неожиданно она вспомнила, что у них в отряде как раз сейчас идет репетиция и ей надо на ней присутствовать. Стеклянная бусина выскользнула из моих рук, Татьяна встала и, попрощавшись, вышла. Анька замерла с чайником в руке и чуть не перелила кипяток через край стакана.

– Это ужасно! – воскликнула она, обращаясь сразу ко всем. – К нам нельзя пригласить приличных людей. «Трахнем “чайковского”!» А частушки эти про Мирона с вороной?

После такого заявления все мы автоматически становились людьми неприличными, что было обидно, ведь до прихода Татьяны всех почему-то все устраивало.

– Да, Женя, – я отодвинулась от него, чтобы обозначить, что не хочу примыкать к обществу неприличных людей, и стряхнула песок с покрывала. – Почему ее вы называете Татьяна, а нас – Дашка и Анька? Как в казарме живем.

– Можно подумать, ты была в казарме, – сказал Женька, запнувшись на последнем слове.

– Я?! – Я снова забралась с ногами на кровать и развернула его к себе за плечи. – Знаешь что, Женя, раз уж у нас сегодня все рассказывали, кто у кого папа, так вот, мой папа – полковник ВВС России, и я была в казарме неоднократно. Так вот, когда там оказываются старшие по званию или женщины, то все без напоминания отключают свой каталонский и переходят на русский литературный.

– Иисусе, – проговорил Женька и трижды перекрестился. – У тебя папа – полковник?!

– У меня тоже! – угрожающе сказала Анька и развернулась к Сереже: – А ты чего молчишь? Или считаешь, что это нормально, когда гостям предлагают трахнуть известного композитора?

– Ей под тридцать, – сказал не поддавшийся на вызов Сережа. – Она замужем, работает в какой-то солидной компании. Это пропасть. У вас так не получится.

– А мы попробуем, – сказала Анька. – С этого дня – «здрасьте – пожалуйста».

– Ты хочешь в двадцать лет стать Анной?

– Но ты же как-то стал Сережей.

– Папа – полковник, – многозначительно подняв палец вверх, напомнил Женька.

По некоторым теориям, хорошо освещенным в научной фантастике, звездная система альфа Центавра обитаема. Установить степень достоверности этого утверждения пока никому из землян не удалось, потому что лететь до ближайшей звезды пришлось бы более миллиона лет. Но нам с Анькой, чтобы в этом убедиться, понадобилось меньше недели, потому что яркий представитель расы центаврийцев жил с нами на одном этаже.

Последние пять минут, оставшиеся до конца тихого часа, он носился по коридору и разыскивал свои вещи, которые должны были помочь ему в соблазнении прекрасной землянки на празднике русской песни. На самом деле Женька готовился так к каждому выходу из корпуса, но думать, что вся эта канитель из-за любви, было интереснее.

– Где мои Armani черные? Вот тут на столе лежали, никому не мешали!

– Это те, что с дырой сексуальною от бедра до колена до самого? – спросила Анька. – В туалете висят на веревочке. В темноте мы компот на них вылили. Если спросишь про поло брусвяное, оно там же, где и валялося. В игровой, по-за полками с книгами. Посмотри же на двор, добрый молодец, – продолжила она и подвела его к окну. – Какой праздник здесь грянет невиданный! Борода стелет в круг ковры синие, разукрашены задник с трибунами, самовар несет девка красная, на груди спелой «Yes» написано.

Я потянула на себя крякнувшую створку и показала на задник, замотанный куском обоев, с обратной стороны которого просвечивала надпись «Виталик – молодец!» По периметру линейки были разложены коврики для йоги, а через волейбольную площадку шла Маринка и несла из главного корпуса огромный самовар для чаепития.

– Давай действуй, – сказала я, намекая на то, что Маринке нужна физическая помощь молодого центаврийца. – Это шанс завязать разговор.

Жители альфа Центавры не размножались, по крайней мере способом, известным на Земле. Это стало ясно, когда Женька, вместо того чтобы спуститься и помочь Маринке донести самовар, высунулся по пояс из окна и крикнул:

– Эй, какая у вашего отряда песня?

От неожиданности Маринка чуть не уронила самовар себе на ноги.

– «Как хотела меня мать да за первого отдать!» – прокричала она в ответ. – А что?

– Ну и про что она? – поинтересовался Женька, довольный тем, что удалось завязать разговор.

Маринка поставила самовар на грунт и отряхнула друг о друга затекшие ладони.

– Да шесть женихов перебрала, и все не то! – прокричала она как можно громче. – Один бабник, другой алкаш… Только седьмой ничего оказался. Румяный да веселый. Как ты!

Ветер поднял Маринкин юбку и она, хохоча, с опозданием прижала ее к ногам.

– Спроси ее, в чем тогда дело? – подсказала я из-за занавески. – Почему к седьмому не идет, раз он такой хороший?

– Ну и в чем тогда дело? – спросил молодой центавриец. – Почему к седьмому не идешь?

– Да потому что сосватана уже!

Маринка поплевала на ладони, подхватила самовар и, утопая по щиколотки в грунте, продолжила путь.

– Значит, правда, – сказала Анька сама себе и стала затаскивать Женьку обратно в вожатскую. – Ай, ну и ладно, забудем. Тот седьмой сам не захотел ее брать и, наверное, правильно сделал.

Дырявой хлебной корочкой висит в небе белая луна. Солнце еще не зашло за главный корпус, а она уже поспешила занять свое место над соснами. Вечереет. Дует ветер. Теплый, но надоедливый. Загибает углы синих ковриков, грозится оторвать кусок обоев с задника в виде незавершенного эллипса, хочет открыть «Гудрону» неоспоримую истину: «Виталик – молодец!». Но крепко сцеплены красной изолентой края транспаранта, потому что не об этом нужно сейчас знать. «С песней весело живем!» – вот пионерский привет этого вечера.

Удалая, молодая, красивая, гуляет русская песня по верхушкам юных берез, рвет душу на части, как, сидя на бетонной подножке задника, рвет баян раскрасневшаяся тетя Люба. Широко расставлены в стороны толстые колени, туго натянут на пудовой груди халат, хлестко поругивает баянистка западающую кнопку.

Здесь же, за тонкоствольной красавицей-березкой, попыхивает папироской страдающий тяжелым похмельем Борода. Две сестры, Светлана и Лолита, кутаются в сторонке в побитые молью павловопосадские платки и, смутно помня вчерашний день, в ярких деталях пересказывают друг другу события довоенного прошлого. Гудит «Гудрон».

В центре круга из занятых детьми и вожатыми ковриков для йоги стоит Ленка с отрядом и, глядя на обкусанную с одного края хлебную корочку луны, выплакивает из души остатки девичьего горя:

«То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка шумит —

То мое, мое сердечко стонет,

Как осенний лист, дрожит.

Извела меня кручина,

Подколодная змея!..

Догорай, моя лучина,

Догорю с тобой и я!

Не житье мне здесь без милой:

С кем теперь идти к венцу?

Знать, судил мне рок с могилой

Обручиться молодцу».

– У вас повеселее ничего не нашлось? – Анька показала Виталику на лежащего на коврике бледного Женьку. – Этот совсем плохой, а еще вы со своей песней.

Виталик склонился над Женькой и заглянул в его стеклянные, смотрящие в бездонную высь глаза.

– Да кто ж знал, что так случится? Все же нормально начиналось. Лучше бы его опять током ударило. Отмучился бы сразу, чем вот так.

«Расступись, земля сырая,

Дай мне, молодцу, покой,

Приюти меня, родная,

В тесной келье гробовой.

Мне постыла жизнь такая,

Съела грусть меня, тоска…

Скоро ль, скоро ль гробовая

Скроет грудь мою доска?»

Кланяется своим слушателям благодарная Ленка, говорит баянистке теплое душевное спасибо, забирает со стола причитающийся ее отряду румяный каравай. Далеко несет аромат пышной сдобы хулиган-ветер.

– Хватило бы на всех, – бормочет Нонна Михайловна и, волнуясь, пересчитывает оставшиеся караваи.

На широкую ногу гуляет «Гудрон».

– Может, ему пожевать чего? – спросила Ленка, склонившись над Женькой, и с хрустом свернула хлебному лебедю блестящую шею. – Мне всегда в таких случаях помогает.

– Ой, только не лебедей этих. Одна изжога от них, – попросила Анька и замахала руками на ее детей. – Разойдитесь! Видите, человеку плохо.

Отошли в сторону сочувствующие Женьке дети. Помнят, как веселил он их, рисуя глаза наизнанку и неизлечимые язвы, но нет больше силы в умелых руках, не поднять им дуофибры с рейсфедером. Сломила парня тяжелая судьбинушка. Узнать, что случилось, подошла неравнодушная Галя.

– А разве я вам про них не рассказывала? – спросила она. – Кому же я тогда об этом рассказывала?

Задумалась.

Снова растягивает бордовые меха бордовая уже тетя Люба. Входят в широкий круг влюбленные пары: сплошь андреяшки с неравнодушными к ним, еще не перешагнувшими пубертат парашками. Ведут рассказ о своей разнесчастной, сломанной отцовским запретом жизни. Трещит на крутой спине кожаный ремень. Рвет баян неутомимая тетя Люба. Старается.

Поучаствовать в чужой беде захотел сердобольный Борода.

– Да чаво тута думать-то? – прошамкал он, щекоча Аньку колючей бородой и дыша на нее чесноком. – У меня заначка на складе есть, чекушечка «Праздничной». Как рукой снимет. Пойдем, туды и ах!

– Борода, ты совсем, что ли, сдурел? Он трезвый-то не але… – Анька погладила Женьку по холодной руке и повернулась к Сереже: – Что делать-то?

– Пройдет, – сказал Сережа. – Только плохо, что он их будет видеть каждый день. И не деться от этого никуда.

– Ты-то откуда знаешь? У тебя тоже так было?

Глупая Анька заглянула Сереже в глаза, но увидела лишь отражение розового заката в стеклах его очков.

– Нет, что ты, – вздохнул он. – Это удел избранных из надзвездного мира гламура, куда нам…

«Ох, лапти, вы, лапти, вы, лапти мои,

Лапти, да лапти, да лапти мои,

Лапти лыковые, вы ходите, ходите,

Батька лыка надерет,

Лапти новые сплетет».

Не желая стоять в стороне, когда товарищу плохо, от высокой трибуны отделился Леха. Тяжело идет он, багровый, со вздувшимися на шее жилами. Грусть-печаль за дорогого друга душит старшего физрука, а вовсе не узкая в плечах косоворотка, как можно было подумать.

– Бегать надо по утрам, – сказал Леха, присев рядом на корточки. – Кругов пятнадцать вокруг стадиона. Так ноги будут болеть, что обо всем забудешь.

Алеет закат, румянится в его лучах хлебная корочка луны. Рябит в глазах от красных бумажных гвоздик на детских кепках. Разойдись, народ, дети идут волю последнюю услышать.

– Чего это он? – спросил Валерка. – Это из-за того, что мы частушки, что ли, не выучили?

– А вы не выучили частушки?! – испугалась я.

– Выучили, – ответил за всех Вова. – Половину.

Тускнеет Женька. Теряет краски, словно выброшенная волной на опаленный солнцем берег радужная рыбка.

Не выдержал и Анатолий Палыч. Подошел, дал верный совет:

– Да в армию ему надо. Там его научат родину любить, а не этих вот профурсеток с космополитскими надписями на грудях.

Смеркается. Гнет черно-белые стволы хулиган-ветер, шумит растревоженная листва. Склоняется над Женькой Татьяна. Видит он в стеклянной бусине свое носатое отражение, еще больше печалится. Пилюлькин щупает пульс и сует в его карман просроченный седуксен для приема двух таблеток в день утром и вечером после еды. Сашка зовет покурить за корпусом и тихо шепчет, что все бабы дуры. Нонна Михайловна, сверкая пластмассовыми самоцветами на шали, ищет в Женьке признаки «расстройства всего внутреннего устройства», а по Сашке пытается понять, откуда он знает про ромашки.

И только Маринка, зазноба сердечная, к Женьке не подходит. Занята она делом более важным: с выпускником кулинарного училища Олегом перешептывается. И, будто молодожены счастливые, одним ножом на двоих режут они караваи, потому что, как и предполагала Нонна Михайловна, на все отряды целиковых все-таки не хватило.

«Как заплакал тут наш Андреяшка,

Как заплакал тут наш Андреяшка,

А за ним заревела Парашка,

А за ним заревела Парашка!»

– Какой же он ужасный, – вздохнула Анька. – Что она в нем нашла? Белый весь, как моль, глаза рыбьи и пирсинг по всему лицу.

Женька повернулся на бок и уставился на травинку, по которой взбирался маленький жучок-долгоносик.

– Он альбинос, – сказал Женька жучку. – Полное отсутствие пигмента в волосах, коже и глазах. Оттого и капюшоны. Ка-пю-шо-ны.

Я дернула его за руку и рывком подняла с коврика:

– Так, все, вставай, иди за мной.

Когда не помогает ни чекушка, ни седуксен, остается только одно средство. Не всем оно нравится, но зато терапевтический эффект имеет впечатляющий и многолетними наблюдениями доказанный. И это не аустерлицкое небо – на Женьке оно не работает.

Я завела Женьку за наш корпус и развернула к себе:

– Я готова, давай!

– А ты выдержишь? – устало спросил он, совсем не сопротивляясь.

– У меня папа – полковник. Я все выдержу.

Женька расправил плечи и ткнул в меня пальцем:

– Ладно. Только вы больше не будете напоминать мне про казарму и говорить этими дурацкими стихами!

– Все, что захочешь, Женя, только не разговаривай больше с долгоносиками.

Эх! Глубоко вдохнул добрый молодец, широко развел руки в стороны, натянулось на груди поло брусвяное, полетела вдаль песня русская!

Как у нашего Миро-о-она

(на плече, расшитом стразами

Swarovski) сидит ворона,

Как ворона запое-о-от,

У Мирона (сразу как-то светлеет на душе

и поднимается настроение).

Вздрогнули в виноватом смятении юные березки, заскрипели, осуждая легкомысленную юность, старые сосны. «Слыхали и похуже», – подумали дырявые лопухи, в которых Женька с Сережей каждый вечер собирали выпадающие из окон фантики от конфет.

– Полегчало?

– Да, – выдохнул Женька и с упоением прислушался.

Там, за корпусом, под птичий гомон и предзакатное лягушачье кваканье, пытаясь как можно быстрее прожевать кусок каравая, трогательной речью завершала концерт Галя:

– …потому что русская народная песня всегда была плодом внезапного порыва, желания поделиться своей болью или радостью здесь и сейчас. Ничто не сравнится с ней по силе эмоций, по глубине мудрости, заложенной в ней нашими предками. Мы должны помнить свои корни, знать культуру своего народа, использовать песню как первое средство для лечения израненной души нашей.

А не тянуть до последнего, когда уже у всего «Гудрона» терпение кончилось.

* * *

В казарме читинского дисбата объявили отбой. В цигейковой шапке и кирзовых сапогах возле стены, покрашенной битумной краской и исписанной фразами из частушек, в наряде на тумбочке стоял Женька.

– Рядовой Измайлов, – обратился к нему Анатолий Палыч, – потрудитесь объяснить, почему каждый раз, когда вы стоите дневальным, в казарме несет гнилыми лимонами?

– Это Dolce&Gabbana, товарищ полковник. Верхние ноты раскрывают запах яблока, белого кедра, колокольчика и сицилийского лимона. Средние ноты показывают белую розу, жасмин и бамбук.

Желая ощутить раскрытие средних нот, Анатолий Палыч повел мясистым носом, но, быстро опомнившись, сплюнул себе под ноги:

– Тьфу-ты, шельма! Рядовой Измайлов, а не пойти бы вам со всем этим в борозду? Птичий клекот послушать и полюбоваться этим, как его там, багрянцем неба?

День 8-й

Ночью Женьке приснился кошмар. Этот кошмар снился ему часто, и больше всего на свете он боялся, что этот сон когда-нибудь сбудется. Чтобы этого не произошло, Женька пошел на военную кафедру. Но! Поскольку это не давало стопроцентной гарантии, что жизнь его теперь всегда будет переливаться перламутром и не приобретет однажды оттенок аспарагуса, после каждого такого кошмара он выполнял специальный ритуал. О нем ему рассказали знакомые, с которыми он посещал мастер-классы по архитектуре бровей и которых почему-то мучили точно такие же кошмары.

Итак, для того чтобы сон не сбылся, нужно налить в стакан холодной воды и растворить в нем три ложки соли. Затем, глядя на свое отражение в зеркале, произнести специальные слова: «Луна-сестричка, вот тебе водичка, раствори сон в воде, чтоб не снился мне, а хаки и кирзу унеси в…» В общем, далеко.

После этого половину соленой воды нужно выпить, а остальное выплеснуть через левое плечо. Сделать это несложно, поэтому когда Женька проснулся от своего же крика, то сразу успокоился и пошел в ванную, где все уже было заранее приготовлено. Делов-то!

Но как раз в это время по коридору четвертого корпуса с коробкой градусников в руках шел Пилюлькин. Он давно страдал бессонницей, и то, что другие люди при ненормированном рабочем дне в семь утра могут спать, ему уже казалось странным. Об этом он вспомнил, только когда поднялся на этаж, но внезапно услышал голос в крайней по коридору вожатской и понес свои градусники туда.

Вожатская была мужская, поэтому в ванную, откуда доносился голос, он вошел без стука. И напрасно, потому что первое, что Пилюлькин увидел, когда открыл дверь с висящим на ней банным халатом из турецкого отеля, было перекошенное Женькино лицо в зеркале, а второе – летящий в него ночной кошмар…

– И что, он тебе ничего не сделал?! Даже ничего не сказал? – Я вылезла из-под одеяла и натянула на колени футболку.

Пилюлькин сказал много чего, но Женька отключил каталонский.

– Он только сказал, что у него своих проблем хватает, и дал градусники.

Градусники лежали теперь на нашем столе и сверкали на солнце, как тающие сосульки. Одной рукой Женька задумчиво перебирал их, другой вращал граненый стакан, от которого по столу разбегались брызги теплого света.

– Ну и не переживай. После того что было вчера на планерке, вообще странно, что он принес градусники. Получается, что в бассейн мы все-таки идем?

Женька пожал плечами. Все это время он думал, можно ли считать ритуал завершенным, если соленая вода была выплеснута не на пол, а на халат лагерного врача, и сработает ли он, если сам Женька после этого был послан приблизительно туда же, куда отправились хаки и кирза. А Пилюлькин вообще про это забыл. У него был свой кошмар, но он не знал от него заговора, поэтому каждый год этот страшный сон сбывался.

Несколько лет подряд лагерный врач вел борьбу с гудроновским бассейном, с тем зданием, расположенным за складом, на двери которого висел так радующий его замок. Как педиатр Пилюлькин не был против водных процедур, но не в условиях, предлагаемых «Гудроном», поэтому боролся именно со зданием и с Нонной Михайловной, которая в этой борьбе была на стороне ненавистного строения.

Изначально в проекте лагеря бассейна не было, но в лагере N, где все до зубного скрежета хорошо, он был: с морской водой, панорамными окнами и пальмами в кадках. Сама Нонна Михайловна его не видела, но ей рассказывали.

В один из дней ей надоело слушать рассказы про лагерь N, и она решила, что построит у себя бассейн ничуть не хуже, но денег на кадки с пальмами не хватало. Тогда Нонна Михайловна написала письмо в вышестоящие инстанции с просьбой выделить на исполнение ее мечты определенную сумму денег и стала с нетерпением ждать положительного ответа. И каково же было ее удивление, когда вопреки обычному положению дел ответ не заставил себя ждать два года, а пришел уже к следующему лету.

Однако оказалось, что на выделенные государством, как выразилась сама Нонна Михайловна, шиши можно построить только открытый бассейн, а не крытый, что не принесло бы детям радости в ожидаемом их родителями объеме и не позволило бы увеличить стоимость путевки в лагерь вдвое.

Целую неделю Нонна Михайловна думала, как выйти из этого положения: составляла сметы, посылала запросы, советовалась с лучшими специалистами по детскому отдыху, пока один из них не сказал ей: «Да чего тута думать-то? Вот сюды и ах!»

Решено: быть бассейну! Пусть с некоторыми отклонениями от сметы и незначительными нарушениями санитарных норм, но сами виноваты: нечего экономить на детском отдыхе.

В первый раз Пилюлькин заподозрил неладное, когда Нонна Михайловна категорически отказалась строить здание бассейна за стадионом, что позволило бы объединить эти два сооружения в спортивный комплекс с каким-нибудь оригинальным названием типа «Вымпел» или «Кумпол», и настояла, чтобы он находился за складом, в непосредственной близости к корпусам. Именно к корпусам, а не к неиссякаемому и бесплатному источнику воды – ручью. Чего тута думать-то?

Во второй раз Пилюлькин усомнился в разумности идеи с бассейном, когда ответственным за это сооружение и его эксплуатацию Нонна Михайловна назначила старшего физрука. У этого назначения было два огромных минуса. Один заключался в том, что Леха мог работать в лагере только в течение одной из летних смен, ради чего брал отпуск на своей основной работе, а в его отсутствие старшим физруком становился Марадона, ничего не понимающий ни в бассейнах, ни в чем-либо вообще. Но и Леха со своей задачей справлялся из рук вон плохо: не заботился о стерильности и не соблюдал температурный режим, а всем на это было почему-то начихать.

– Нонна, это же рассадник инфекции! – стонал Пилюлькин на каждой планерке. – Грибок стопы, кишечная палочка, стафилококк!

– Аркадий, – отвечала Нонна Михайловна, – на вот, съешь конфетку. Ты же любишь такие.

Пилюлькин такие любил, но не настолько, поэтому за все время своего существования бассейн четыре смены простоял закрытым. Самовольно Пилюлькин закрыть его не мог, но у него была верная помощница – СЭС, в народе – медицинская милиция, на которую он всегда мог рассчитывать. Но в прошлом, 2004, году случилось страшное: СЭС расформировали. Или переименовали в Роспотребнадзор. Или переподчинили другому министерству. Никто точно не знал, что произошло и кто теперь будет контролировать качество воды в бассейне «Гудрона», поэтому на время, пока все не утрясется, то есть на ближайшие лет десять, ответственным за все с полным перечнем полномочий, правом подписи и печати фактически опять становился Леха.

– Нонна…

– На вот.

И все же Пилюлькин не сдавался, хотя и был теперь один в поле воин. В эту смену он выиграл целую неделю простоя, пока лаборатория Роспотребнадзора писала ответ, что в присланных на анализ пробах воды стафилококка не обнаружено, а заодно и вопрос, почему всем этим занимается лагерный врач, которому по инструкции этим заниматься не положено.

– У нас для этого Леха есть, – сказал на вчерашней планерке Сашка и с вызовом посмотрел на Пилюлькина.

Нонна Михайловна придержала врача за халат и, улыбаясь присутствующим, процедила:

– Бросаться будешь на кого-нибудь другого.

Тогда Пилюлькин достал из кармана последнюю гранату – две свернутые в трубочку анкеты: Женькину и Виталика.

– Нонна! У тебя вожатые плавать не умеют. О какой безопасности на воде может идти речь?!

– Как же так? – всплеснула руками директриса. – Вожатые должны уметь плавать. Но ведь они научатся, правда?

– Конечно, – сказал Сашка. – У них вся ночь впереди.

Женька отодвинул от себя пустой стакан и стал смотреть, как красиво блестят на солнце ртутные термометры.

– Еще он просил забрать Марадону и сказал, что зарядку сегодня будут проводить вожатые, потому что оба физрука будут заняты в бассейне. Только можно я не пойду, а?

– Куда – на зарядку, в изолятор или в бассейн?

Женька обнял коробку с градусниками, лег щекой на горячие сосульки и закрыл глаза.

– Никуда.

Забирать Марадону пошли мы с Анькой. К назначенному времени мы опоздали, так как Женька слишком долго заполнял температурный лист, поэтому когда мы с коробкой градусников и засохшим караваем появились на бетонной дорожке, Марадона и Пилюлькин на нее уже вышли.

Марадона морщился от боли в туго стянутой бинтами ране, а Пилюлькин ходил вокруг и подавал ему костыли, которые почему-то все время с грохотом падали на бетон.

– В бассейн не ходи сегодня, – сказал Пилюлькин, когда ему наконец удалось зафиксировать оба костыля. – Решишь с вышки прыгнуть, а у меня хлорэтил закончился.

Марадона начал возражать, что это полностью исключено, потому что у него имеются разряд по прыжкам в воду, пояс, грамота и медаль «Золотые плавки Электростали» по нырянию в глубину, которая у гудроновского бассейна была метр двадцать, но, взглянув на нас с Анькой, замолчал. Впервые ему не захотелось так откровенно врать.

Анька преподнесла ему каравай, держа откусанным лебедем к себе, чтобы его не было видно, а я трогательный букет полевых цветов.

– Это тебе, – сказала Анька.

– Спасибо! – Марадона улыбнулся, протянул руки к караваю, и оба костыля с грохотом упали на дорожку.

– А это вам, – сказала я и передала Пилюлькину подписанный Женькиными вензелями температурный лист.

– Спасибо, – ответил Пилюлькин, но не улыбнулся, потому что напротив каждой фамилии стояли цифры 42,5. Температура у детей оказалась выше, но шкала закончилась.

– Господи, – сказал Пилюлькин, когда мы с Марадоной загремели по дорожке в сторону линейки. – Пусть хотя бы сегодня все будет хорошо.

И все должно было быть хорошо, потому что сегодня единственным общелагерным мероприятием, не считая вечерней дискотеки, был бассейн, а ответственным за него с полным перечнем необходимых полномочий, правом подписи и печати был Леха. А разве может что-то пойти не так, когда он за главного?

В мае Лехе исполнилось тридцать пять, но свои дни рождения он перестал отмечать в восемнадцатилетнем возрасте. Это вовсе не означало, что он остановился в своем развитии на уровне Виталика, который по поручению Марадоны несет сейчас из корпуса два ведра горячей воды, чтобы вылить их в стремительно остывающую чашу бассейна. Но и в брюзжащего сорокапятилетнего Пилюлькина Леха вряд ли когда-нибудь превратится. Он и в тридцать пять горел, как пионерский костер, не только свет, но и тепло дающий.

Леха был знаком с Нонной Михайловной давно, еще со своего детства, но его пионерская юность, за которую он успел побывать вожатым, физруком, поваренком и всеми ими сразу, прошла в другом лагере. Назовем его «Приозерный», хотя это и неправда. Кстати, фамилия у Лехи тоже не Гуляев, но раз уж он так боится злых духов, то пусть за всех нас перед ними отдувается Женька Измайлов.

«Приозерный» Леха любил, как, наверное, любят свой первый военный гарнизон, в котором все прекрасно: и титан в туалете, и газовый баллон на кухне, а особенно то, что тебе двадцать пять. Или как девчонку из соседнего подъезда: нескладную, с разбитой коленкой, горько пахнущую ландышевым мылом. Где такое мыло можно сейчас найти, не подскажете?

Трудно объяснить, в чем прелесть того горького аромата, тому, кто верит только в то, что видит. Нонна Михайловна часто просила Леху рассказать, что же такого есть в этом «Приозерном», отчего он ездит туда каждый год на все смены, включая короткую зимнюю. И Леха с удовольствием рассказывал ей то, что она ожидала услышать.

«Приозерный» и был тем лагерем N, в котором все до зубного скрежета хорошо. Но Леха рассказывал про несуществующих карпов и пони не для того, чтобы поиздеваться над директрисой. Он надеялся, что когда-нибудь она поймет: не цветущие сады и пальмы его главное богатство, ведь это так глупо – китайские карпы в подмосковном лагере. Но расскажи он ей про белку, которая грызет орешки с золотыми скорлупками, она бы и ее захотела.

Настоящее сокровище «Приозерного», да и любого хорошего лагеря в другом. Люди, работающие с детьми за зарплату в шиш, а вовсе не белки, карпы и пони создают этот горький, но такой милый сердцу аромат со стойким шлейфом длиной в десятилетия. Его не напечатаешь в рекламном буклете, и не зависит его пьянящая пряность от глубины бассейна или качества газона на стадионе. Его не видно. Нонна Михайловна, живущая сметами, бюджетами и грандиозными планами по оснащению «Гудрона» по последнему слову техники на государственные шиши, не видела его тоже.

Тогда Леха рассказал ей еще об одном чуде, чтобы она уж точно поняла, что не в пальмах счастье. Есть-де в лагере N специалист по работе с детьми: с профильным образованием, спортивного телосложения, в меру симпатичный и обаятельный, любит детей, и они его тоже, в еде неприхотлив и за длинным рублем, понимая всю сложность вечных переходных периодов в бурной истории нашей многострадальной родины, не гонится. Настоящий артефакт, как придуманное им же Дерево любви.

«Да не придумал я его», – сказал бы сейчас Леха, если бы нас слышал. Но он не слышит. Вова так визжит в воде, что даже Борода на складе сделал радио погромче.

«Не бывает таких», – решила Нонна Михайловна, но тут же захотела себе такого же. «Ну а что бы ты выбрала, – спросил Леха, – специалиста такого или карпов?» «А и то и то нельзя?» – «Нет». «Жаль», – сказала Нонна Михайловна и выбрала специалиста. «Ну тогда царевна эта – я», – ответил Леха и перешел работать в «Гудрон». К тому же «Приозерный» все равно закрывался на ремонт.

А в «Гудроне» уже с самим Лехой произошло чудо. Доказательство этому всегда лежало у него в верхнем ящике прикроватной тумбочки – фотография маленькой девочки Алисы, его дочки, которая пришла в этот мир из страны чудес, где растет волшебное Дерево любви, цветут вьюны-предсказатели и говорят человеческими голосами гитары-изменщицы.

Что там произошло восемь лет назад и почему Леху, которого любили все, не полюбила одна-единственная, не знала даже Галя, но девочка, веселая, с синими, как у Лехи, глазами, жила и радовалась, хотя ни разу в своей жизни не была в волшебной стране, из которой пришла в этот мир.

На фотографии она обнимала собаку – огромную овчарку, Лехину. Он и собак любил. Постойте, кажется, над его лысой головой засветился нимб? А нет, это солнечные лучи, проходя сквозь окна бассейна, отражаются от воды и разбегаются теплыми зайчиками по кафельным стенам, которые мы подпираем, наблюдая за тем, как плещутся в родниковой, пахнущей хлоркой воде наши дети. Один из таких зайчиков присел в аккурат на Лехин плафон.

– Жили-были великаны, – говорил Леха, поднимая огромные руки, – они могли только вдыхать. А еще были карлики, – он садился на корточки и продолжал: – Они могли только выдыхать. Сейчас мы побудем и теми и другими.

– Не буду я никаким карликом, – волновался Женька. – Ты же говорил, что мы будем только говорящими буями?

– Да будешь ты говорящим буем, раз так хочешь. Только шапочку резиновую надень. Так и на буй будешь больше похож, и если поскользнешься и грохнешься головой об пол, то очень удобно: мозги в шапочке останутся, и подметать не надо.

Но такого не случится. Разве может что-то пойти не так, когда Леха за главного? Может.

– Леш, где ты работаешь? – спросила я, пока Вова нырнул и эхо общего гула перестало быть таким громким. – Детским тренером? Учителем физкультуры?

Леха нагнулся, поднял с бортика вылетевшие из воды очки и закинул их обратно.

– Пиццерия у меня своя. А здесь я в отпуске. Отдыхаю.

Не бывает людей с нимбами. Это сказки. И пусть восемнадцатилетняя Лехина душа требовала совершенно иного, но для того, чтобы девочка с фотографии так широко улыбалась, ему нужна была работа с хорошим доходом. «А и то и то нельзя?» – «Пока нет». – «Жаль».

Я отжала чей-то ярко-розовый купальник в раковину и перебросила его через веревку.

– Это нормально, – сказала Анька, принимая из Валеркиных рук мокрые плавки. – Можно подумать, на этом жизнь закончилась. Не забывай, сколько ему лет. Леха свое отпионерил еще в «Приозерном» – на всю жизнь воспоминаний хватит.

– Возможно, и так. Я бы тоже удивилась, если бы он пионерил всю оставшуюся жизнь. Но Леха и пиццерия? Да лучше бы меня током долбануло.

Анька взяла у Вовы плавки и повесила их рядом с розовым купальником.

– Тогда уж лучше Женьку. Я, конечно, понимаю: аромат мыла и все такое. Но у нас этот аромат будет свой, не такой, как у Лехи. Посмотри, как замечательно мы здесь устроились.

Устроились мы в туалете для мальчиков. От ржавого стояка до вентиляционной решетки над дверью Сережа протянул веревку, на которой можно было развесить мокрые купальники и плавки, чем все и занимались, а еще здесь было самое прохладное место в корпусе. День выдался жарким, так что это оказалось кстати.

Но Женька и здесь умудрился отличиться. Досадный случай на станции метро «Первомайская», возле которой находился бассейн, оставил в его сознании неизгладимый след в виде симптомов гидрофобии. Гидрофобия почему-то никак не влияла на продолжительность принятия Женькой вечерних ванн, из-за чего Сережа был вынужден ходить в наш с Анькой душ, но других источников воды Женька панически боялся.

На этот раз таким источником стали Валеркины плавки, которые Анька, увлеченная рассуждениями о Лехиной пионерской юности, забыла отжать и мокрыми повесила на веревку прямо над Женькиной головой. Через некоторое время вся вода с них собралась в области резинки и по завязкам тонкой струйкой потекла прямо Женьке за шиворот.

От неожиданности Женька взвизгнул и посмотрел наверх, чтобы отыскать источник воды, который в ту же секунду ему на лицо и свалился.

– Чьи плавки с курицами?! – спросил он, держа двумя пальцами плавки и изо всех выгибая спину.

«Какие же это курицы? В школе надо было учиться», – сказал бы на это Вова, если бы плавки были его. «Полвторого», – ответил бы Маленький Дима, потому что не расслышал вопроса, играя в «змейку». Но плавки были Валеркины, и нарисованы на них были птеродактили. А сам Валерка стоял возле раковины с кувшином в руках, потому что приближался тихий час и настало время водных процедур.

– Главное «нельзя», – прошептала Анька и замахала руками на Женьку, чтобы тот скрылся куда-нибудь из этого туалета.

– Чего? – не понял тот.

Следующие пять минут Женька простоял на коленях на кафельном полу и, закрывая голову руками, звал Иисуса, который, судя по Женькиной позе, должен был явиться к нему на помощь прямо из слива.

Вообще-то Валерка знал, что поливать вожатых из кувшина нельзя. За это можно было остаться без бассейна или простоять весь тихий час в коридоре. Но что это в сравнении с тем, что теперь у него до конца смены будут плавки с курицами?

На оглушительный визг в туалет сначала сбежались девочки, потом все оставшиеся мальчики, а последним прибежал Сережа, который уже почти уложил их спать.

По стечению обстоятельств в это же время, оставив нудящую Маринку за главную, из второго корпуса вышел Сашка и направился к нам, чтобы выяснить, почему после того, как пятый и шестой отряды посетили бассейн, родниковая вода в нем изменила вкус и по химическому составу приблизилась к морской.

Поднявшись на второй этаж и определив по звуку, где именно происходит подготовка к тихому часу, он распахнул дверь в туалет и сразу же оказался по щиколотку в воде, которая бурным потоком понеслась к лестнице.

– Итить! Этот еще сухой! – крикнул Валерка и окатил Сашку из ведра.

– Хоть бы тряпку половую вытащили, – сказал Сашка, снимая намотавшиеся на ногу дырявые треники, но тут же получил новую порцию.

Под общий гвалт, эхом отражающийся от кафельных стен, целый таз ледяной воды на него вылил Сережа и виновато улыбнулся восхищенной этим поступком Наташе.

– Мочи его! – к Сережиной радости крикнула она, но мокрый Сашка, как назло, оказался еще прекраснее Сашки сухого.

После того как на него вылилось еще десяток кувшинов, ему ничего не оставалось, как стянуть с себя футболку и начать ее выжимать прямо на пол. Черную такую футболку сорок восьмого размера с надписью «Стройотряд-2003» и круглым вырезом. Мы с Анькой, разумеется, смотрели только на нее, а не на мокрые дорожки, сбегающие по загорелому торсу прямо в торчащие из-под джинсов трусы, иначе бы мы припали вместе с Женькой к сливу и хором вызывали оттуда Иисуса.

В то же время, буквально сердцем почувствовав, что в «Гудроне» стряслась беда и что Сашка вот-вот закончит выжимать свою черную футболку и снова в нее облачится, из общежития вышла Нонна Михайловна и, несмотря на то что четвертый корпус был самым дальним, добралась до него за считаные минуты.

Увидев на этаже полуголого Сашку, она должна была, как обычно, прийти в восторг, а потом в ярость, но на этот раз Сашка был еще и мокрым, поэтому Нонна Михайловна вообще забыла, зачем пришла.

– Вентиль в туалете сорвало, – объяснил он, выжимая перед ней футболку, – еле прикрутили. Трубы давно менять пора.

Нонне Михайловне стало неловко за старые трубы, но то, что вожатые справились с такой непростой ситуацией, ей понравилось, поэтому она смутилась и, почти извиняясь, сказала, что, к сожалению, не сможет сейчас прислать к нам Бороду.

– Он уехал за новыми вантузами, – догадался Сашка, которому Борода утром предложил съездить за ними вместе, но Сашка сказал, что паленую не пьет.

– Да, – обрадовалась Нонна Михайловна подсказке, – он уехал за новыми вантузами, но, надеюсь, завтра приедет и все починит.

– Ну, это зависит от того, как далеко он за ними уехал, а то в прошлом году его в такую даль занесло за переходными муфтами, что все подумали, что он уже не вернется.

Но Борода всегда возвращался в «Гудрон», как бы далеко за его пределы ни уезжал, поэтому на следующий день он действительно появился в четвертом корпусе, тоже буквально сердцем почувствовав, когда именно это нужно сделать.

– А вы сможете здесь все убрать и уложить детей? – обеспокоенно спросила Нонна Михайловна, обратив наконец внимание на то, что происходит вокруг.

– Нонна Михайловна, – сказал Сашка, запуская пальцы в мокрые волосы, – мы вожатые. Мы должны уметь все убирать и укладывать детей.

Ах ты, господи! Да закройте уже кто-нибудь этот слив, потому что если еще и Нонна Михайловна крикнет в него: «Иисусе!», то Сын Божий уже точно оттуда появится, а мы, как на грех, в таком непотребном виде.

Чтобы не вытирать дырявыми трениками пол, после того как все, включая Женьку и Сережу, уснули, мы с Анькой открыли обе боковые двери и, спасаясь от сквозняка, вышли на поворотную площадку пожарной лестницы. Отсюда открывался вид на корпус Виталика, незабудковую поляну и странный сад. От некошеной травы поднималось марево, ветер шевелил растрепанные ветки берез.

– Высох? – Анька потрогала мой любимый сарафан на корсетной шнуровке спереди и сняла с руки резинку для волос. – На, собери в хвост. Будешь похожа на Зинаиду Гиппиус.

От влажности парижские каштаны начинали виться, и сейчас мне нравилось чувствовать их на голых плечах тяжелыми и густыми.

– Не надо, – я вернула ей резинку и встряхнула руками волосы, – пусть такими останутся.

Я положила локти на горячие перила и стала смотреть, как рыжая капелька – божья коровка стекает вниз по нагретому солнцем железному поручню. Лето набирало силу. Еще пару дней, и ржавые гво́здики сирени совсем опадут, как кусочки облупившейся краски.

– Смотри! – Анька вскочила со ступеньки и показала рукой в сторону склада. – Ринат идет. Спустись к нему! Ты должна немедленно обсудить с ним раннее творчество Зинаиды Гиппиус. Ты на нее сейчас как раз похожа!

– Думаешь?

– Да что же вы с Женькой тормоза-то такие? Здесь пионерский лагерь, а не институт благородных девиц! По-моему, он идет в странный сад. Иди помоги ему повесить фотографии.

В прошлом году, пытаясь придумать еще хоть какое-то применение странному саду, на посадку которого ушло столько государственных денег, Нонна Михайловна предложила Михаилу устраивать в нем фотовыставки.

Раньше все фотографии, сделанные за смену, вешали на специальные стенды и выставляли их в коридоре главного корпуса. Стенды были сделаны на века, добротные, но каждый из них венчал лозунг вроде «Мы, пионеры Советской страны, славным традициям будем верны!» или «И на Марсе будут яблони цвести!», что уже не соответствовало действительности. Страна была другая, и традиции тоже поменялись, а лозунг про яблони Нонна Михайловна не любила особенно.

Михаилу идея с выставкой на открытом воздухе понравилась. К тому же в прошлый раз ему пришлось переделывать один из стендов, потому что Леха написал на нем свой лозунг. Что-то там про нерадивую пионерку, которая после употребления крепких спиртных напитков не уберегла свой головной убор. Лехин стенд получился таким красивым, что Нонна Михайловна увидела в нем повод для скандала только на третий день, да и то только потому, что Лола Викторовна вспомнила, что в 78-м они такую порнографию не приобретали.

Чтобы организовать фотовыставку в странном саду, никаких стендов не требовалось. Нужны были связка деревянных прищепок, моток шпагата и сами фотографии. Все это Ринат как раз и нес с собой.

Быть тормозом, как Женька, не престало дочери полковника ВВС России, поэтому, стараясь не потерять Рината из виду, я сбежала вниз по лестнице, спрыгнула с поворотной площадки в лопухи и, оказавшись в странном саду, сразу же предложила свою помощь. Чтобы Ринат случайно не отказался, я слегка наклонила голову набок и расправила плечи. На груди натянулась корсетная шнуровка, парижские каштаны волной упали на плечо.

Поздоровавшись, он подошел ближе и надел мне на шею связку деревянных прищепок.

– Что ж, помоги. Держи веревку и иди к тому дубу. – В моих руках оказался конец шпагата, а в его остался моток. – Или нет. Лучше не к дубу, а к осине, потому что если ты начнешь им любоваться, то мы не успеем до конца тихого часа.

Я дернула веревку, и моток в ладонях Рината дважды прокрутился.

– Почему это я должна любоваться каким-то дубом? – спросила я, пятясь от него к осине.

Ринат поднял одну бровь и разжал ладонь с запрыгавшим мотком.

– С небом же разговаривала: «Все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба». Теперь очередь дуба.

Обычно такие фразы брякают или ляпают, но я пошла дальше и сморозила:

– Ты читал «Войну и мир»?

Ринат расхохотался:

– Конечно, читал. Это же школьная программа. Сначала Андрею дуб показался старым и уродливым, но потом он влюбился, и дуб зацвел и пустил новые ростки. Как это вы называете: отзеркалить внутреннее состояние героя?

Я отошла еще на несколько шагов, уперлась спиной в осиновый ствол и с расстояния пяти метров громко сказала фразу, которая, как мне казалось, наилучшим образом отзеркаливала мое внутреннее состояние:

– Тогда это точно не про меня, потому что, в отличие от князя Андрея, я сразу увидела, что дуб молодой, красивый и заслуживает моего внимания.

Ринат не спеша обошел с мотком ольху и подошел ко мне.

– Это, конечно, ужас как приятно, – еле сдерживая бурное ликование, сказал он, – но дуб – это не я, а «Гудрон». Лагерь тебе нравится?

Из моих рук выпал конец веревки, Ринат наклонился, задержал взгляд на шнуровке и подал его мне.

– Не знаю, – честно сказала я. – У нас это обязательная практика. Нонка должна нам написать характеристики, которые мы сдадим в деканат. Мы даже не задумывались над этим вопросом. Иногда вроде ничего и даже весело, но чаще тоска полная: с Женькой постоянно какие-то проблемы, у каждого ребенка свои заморочки, и везде воняет карболкой.

Ринат протянул мне пачку фотографий, снял первую прищепку со связки, и мы медленно пошли от осины к ольхе, оставляя за собой след из раскачивающихся на ветру фотографий.

– Значит, не зацвел еще твой дуб, – спокойно сказал Ринат.

– А твой зацвел?

Я подала ему последнюю фотографию – свою портретную. На ней я сидела на ступеньках крыльца фазенды, в зеленой дымке высокой травы, под дырявой вуалью из солнечных зайчиков.

– Зацвел. Красивая фотография получилась. Ты здесь похожа на Патрицию Нил.

К своему стыду, я не знала, кто такая Патриция Нил, но от этой фразы на зубах все равно противно заскрежетал сахар. Я начала оглядываться в поисках спасения и снова сморозила:

– Наверное, поставил ее себе на контакт?

– Нет. У меня другая твоя фотография на контакте. Вот там ты похожа на саму себя.

Всем известно, что это сверхмощное оружие против женщин, запрещенное во всех цивилизованных странах, а Ринат, нарушив сразу все конвенции, выстрелил в меня из него в упор.

– А какая? – спросила я, чувствуя, как глаза расширяются от любопытства.

– Ну-у…

Ринат посмотрел в небо, поиграл бровями, потом достал из кармана телефон и подразнил им меня, как какого-то глупого котенка:

– Обмен. Разрешишь взять, что попрошу, – покажу фотографию. Идет?

Сахар во рту начал превращаться в тягучую карамельную жижу, но телефон так манил, что я была согласна даже на поцелуй, на который, вполне очевидно, намекал Ринат.

– А если нас увидит Нонка? – спросила я. – Как думаешь, в какие деревья она нас превратит? В дуб и осину?

Ринат снова расхохотался и покачал головой.

– Поцелуи не покупают. Они должны быть по взаимному согласию. Ну так что? Махнемся не глядя?

«Подумать только! Ему не нужны мои поцелуи, – мелкой дробью застучало в голове. – А ведь я, получается, согласилась! И теперь он об этом знает!»

– Махнемся, – не раздумывая сказала я. – Но ты первый!

Ринат пожал плечами, включил слишком уж модный для простого охранника телефон и развернул ко мне экраном. В горящем прямоугольнике высветилось мое имя с номером отряда вместо фамилии и фотография нашего фонаря.

– Нечестно, – шепотом проговорила я, догадываясь по взгляду, что он хочет взять. – Это нечестно!

– Честно. За это я возьму последнюю прищепку с твоей связки.

Ринат кивнул на шнуровку, за которой пряталась задрожавшая вдруг прищепка, и, глядя мне в глаза, запустил пальцы за натянутый на груди шнур. Я зажмурилась, и вместе с обжигающим касанием его пальцев груди в ушах жутким ревом разорвался горн.

– Все, – сказал Ринат, показывая мне прищепку, как стоматолог показывает только что вырванный зуб. – Ты забавно краснеешь. Как тогда на крыше. Надеюсь, я тебя не обидел? Я постарался до тебя не дотрагиваться.

– Плохо ты старался, – ответила я, пытаясь восстановить дыхание. – Но я не обиделась. Потому что ты тоже забавно краснеешь. Как тогда на крыше.

Я взялась за тесьму, которая осталась от прищепок, чтобы снять и вернуть ее.

– Не надо, – сказал Ринат, перебрасывая из руки в руку моток. – Дарю.

Вечером Нонна Михайловна сделала всем сюрприз. На вчерашней планерке, после того как Пилюлькин ушел пить просроченный корвалол, а Леха записал Виталика на тренировку в бассейн с двух ночи до четырех утра, она объявила, что на ближайшей дискотеке пустующее место за пультом между двумя дребезжащими колонками займет диджей.

Ожидание этого события всколыхнуло весь лагерь, особенно его женскую половину, которую хлебом не корми – дай всколыхнуться. На вопрос, отчего так колышемся и чего, собственно, ожидаем, никто четкого ответа дать не смог бы, потому что никто из бедных студентов не знал, как должен выглядеть настоящий диджей. Существовал лишь некий собирательный образ, манящий в темноту зала. Кто же конкретно крутит пластинки и подставляет обнаженную грудь под неоновые лучи, виделось смутно, но если приглядеться, то и сквозь дым можно что-то рассмотреть.

Стало быть, пола диджей мужского. Здесь повезло, ведь бывают и варианты. Одет модно, в стиле casual: дырявые штаны, мятая рубаха, кеды без шнурков. И снова в точку. Рост предполагался выше среднего. Здесь повезло меньше, но за пультом не видно. И главное – имя. Имя у диджея обычно сложное, как у модных европейских диджеев, типа Пол ван Дайк или Армин ван Бюрен – язык сломаешь. Но нам и здесь повезло.

Весь день Нонна Михайловна хранила информацию о новом диджее в строжайшем секрете, поэтому амплитуда колыхания, поддерживаемая бурной фантазией, к вечеру достигла немыслимых величин. Особенно сильно колыхался Женька. Чувствуя свою востребованность, он снова собрал всю женскую половину четвертого корпуса в игровой и ходил теперь, перешагивая через маты, как кудахтающий страус.

– На что парни обращают внимание в первую очередь? – строго спросил он, оглядывая аудиторию, и все опустили глаза, стараясь слиться со стеной.

– Ты чего спрашиваешь-то? – сказала Анька, ковыряясь в его сумке. – У них это еще не выросло.

– На вкус! – завизжал Женька и стукнул ее дуофиброй по рукам. – А это глиттер! Его нельзя намазывать на скулы, тем более таким слоем!

– А то что? Пространственно-временной континуум нарушится?

Женька посмотрел на нас с таким злобным прищуром, что у меня выпал из рук не то бустер, не то бронзер, не то еще какая-то нужная вещь.

– Дорогие мои, – медленно, с расстановкой начал он и опять пошел шагать через маты. – Хороший вкус – это единственное, что даст вам возможность выбрать из всех предлагаемых бьюти-индустрией продуктов подходящий именно к данному случаю. Только девушка, обладающая утонченным вкусом, сможет понять, что между глиттером и хайлайтером огромная разница: один блестит, другой сияет! А если такового природа не дала, то хотя бы доверьтесь специалисту.

Женька остановился в центре игровой, сложил ладони и блаженно посмотрел на прямоугольную лампу дневного света с трупиками мух.

– К нам человек приехал из развитой цивилизации, – грозно затараторил он. – А мы тут, сохрани Иисус, глиттер с хайлайтером путаем! Что он скажет, когда увидит эту срамотищу?

– Ядрена кочерыжка, вот это клавиши! – сказал диджей и в разудалом поклоне коснулся пальцами пропитанной карболкой тряпки.

В знак особого уважения он протянул Женьке с Сережей растопыренную пятерню, которую перед этим вытер о дырявые спортивные штаны с лампасами, и осклабился.

– Колян, – отрекомендовался он и уставился на свою, теперь переливающуюся перламутром, ладонь. – А это че за телехрень?

Женька назвал все происходящее более емким и многозначным словом, но по-научному это называлось «социальная инклюзия».

Колян был то ли дальним родственником, то ли знакомым тети Любы. В Кимрах, откуда они оба были родом, все друг другу приходились либо родственниками, либо знакомыми, а своим принято помогать, в том числе и с работой.

Должности диджея в «Гудроне» не существовало. Когда утверждали штатное расписание, никто и слова такого не знал, поэтому Колян, которого тетя Люба привела к Нонне Михайловне с мольбой: «Возьмите хоть кем-нибудь, а то, не ровен час, вздернется», стал сразу музыкальным руководителем с зарплатой в три с половиной тысячи рублей за смену. Этого было слишком мало, чтобы на эту должность претендовали люди с музыкальным образованием, но оказалось вполне достаточным, для того чтобы не вздернулся Колян.

Нонне Михайловне это решение далось тяжело, потому что она мечтала не о таких кадрах, но должность все равно пустовала, да и тетя Люба за него поручилась. «Все тварь Божья, – сказала она Нонне Михайловне и сунула ей под мышку батон вареной, в кишке. – Всех любить надо».

Поскольку дело это было хорошее, внешне все отнеслись к такому назначению с пониманием. Так же относились здесь к ржавым кранам и шторам в затяжках: как к чему-то временному или переходному, когда старые вещи остаются старыми, но уже получают новые названия. Называли же самовар кулером, так почему бы и Коляна не называть диджеем?

И все же на душе противно скребло чувство, что нас обманули или даже обворовали, но и признаваться в нем отчего-то тоже было стыдно. Так Валерка вчера, догоняя мяч, упал и разбил коленку, но сказал, что плачет вовсе не из-за того, что ему больно, а из-за того, что мяч теперь догнал Вова. А тут даже обиду не на что было переложить. Дискотека с Коляном не стала хуже. Так же распускались цветы на стенах, так же заполнялся зал на медляках. В девять вечера половина вожатых ушла за пятым питанием в столовую, в десять другая половина – на планерку.

Если бы Колян испортил хоть что-то – добил дребезжащий бас, пристал к Маринке, подрался с Сашкой или пронес за пульт банку пива, то все бы с облегчением выдохнули, потому что обижаться было бы уже не так стыдно. Но ничего такого не случилось, и, расходясь в тот вечер по корпусам, все как будто спрашивали друг у друга: «Извините, у вас ничего не пропало?» – «Да нет, вроде все на месте, но такое ощущение, что должно было быть больше. А у вас?» – «Нет-нет, все в целости. Показалось, наверное».

Пожалуй, единственным из вожатых, которого не тронула история с Коляном, стал Сережа. Перед дискотекой он был слишком занят с мальчишками уборкой фантиков за корпусом, поэтому пропустил все колыхание и не так болезненно воспринял внезапно наступивший штиль. Но в тот вечер он чувствовал себя обворованным больше, чем кто бы то ни был на свете.

После отбоя мы с ним остались в вожатской вдвоем, и оба мучились от того, что не знали, о чем говорить. По официальной, но неоглашенной версии мы ждали с планерки напарников, хотя прекрасно понимали, что Анька с планерки не вернется, а обиженный на гостя из цивилизации Женька, скорее всего, сразу пойдет к себе. Распрощаться после отбоя означало бы признать этот прискорбный факт, поэтому Сережа не уходил и, барабаня пальцами по столу, спихивал свою обиду за разбитую коленку на все, что видел.

Ему не нравилось, что дети так долго укладывались спать, что Валерка насыпал фантиков в лопухи, что возле их вожатской задирается линолеум и что он постоянно задевает головой чье-то глиняное солнце, у которого оказались слишком длинная нитка и слишком острые лучики. Пятое питание сегодня выдавали долго, потому что Нонка не передала на кухню список детей в отрядах, а еще дул сильный ветер, а детям приспичило играть в бадминтон, и теперь у нас не осталось ни одного воланчика.

В конце концов это надоело.

– Я могу сходить завтра за воланчиками, – сказала я, – но не могу сделать так, чтобы Анька сидела здесь перед тобой и ругалась, что из граненых стаканов невозможно пить горячий чай, а ты бы дул на ее стакан, пока она не видит. А она же ничего не видит. Ничего!

– Не вздумай ей говорить, – глядя в пол, выдавил Сережа и потянулся за гитарой. – А я, пожалуй, пойду.

– Стой. Пожалуйста, оставь ее здесь, – попросила я, – она мне сегодня будет нужна.

– Зачем? – спросил Сережа, по-прежнему разглядывая что-то на полу.

– На случай, если Ринат придет.

– Нет, – сказал он и схватил свою Альдеру за гриф, грубо, как изменщицу за горло или волосы.

Мне стало жалко и ее, и Сережу.

– Подожди, не надо. Тогда сыграй мне одну песню и забирай, раз уж так. «Полкоролевства» Янки. Сыграешь?

Но сегодня у Сережи слишком сильно болело колено.

– Ладно, оставлю вам, – сказал он и, пошарив в кармане джинсов, вложил в мою ладонь что-то маленькое и плоское. – Если Ринат придет, это может понадобиться. Правда, не знаю, как он, а я без этих штук люблю. Ощущения с ними не те.

Как только за Сережей закрылась дверь, я пересела на Анькину кровать поближе к Альдере и показала ей лежащий на ладони нейлоновый медиатор.

– Это что за телехрень?! Ощущения у него не те. Как будто я виновата в этих его ощущениях. Как Валерка, честное слово! У того тоже вчера я была виновата. Но тому восемь, а этому – двадцать.

Альдера промолчала, не желая в чем-либо обвинять своего Сережу. А ревновал ее он зря. Никто в этот вечер не обнимал ее плавные изгибы, не перебирал пальцами тугие струны, и уж точно никому не понадобился этот дурацкий медиатор, потому что Ринат, как ни ждали мы его, делая вид, что не ждем, так и не пришел. Да и как он мог прийти, если злая Нонка, позавидовав молодости и пылкости, превратила его в куст белой сирени? И сейчас он стоит у начала лесной дороги, протягивает упругие ветки в сторону четвертого корпуса и роняет ржавые гво́здики в придорожную пыль.

– Точно! Альдера, а я-то думаю, откуда здесь столько деревьев. Удивительно, что кто-то еще уцелел. Но, может, он просто не нашел предлога, чтобы прийти? Тогда мог бы принести кулек пряников, как у Губанова.

– Как у Губанова сегодня уже было, – сказала Альдера. – Не помнишь: «Подарить на грудь бусы лишние, навести румян неба летного»?

Я подошла к двери и сняла с ручки кольцо белой тесьмы – все, что осталось от связки прищепок.

– Бусы лишние! Альдера, это невозможно! Так не бывает! Бусы из прищепок?! А что такое алый бархат, случайно не знаешь?

Альдера не знала, но, пока я лежала рядом с ней и засыпала, рассказала, что когда-то очень давно видела этот алый бархат, но уже не помнит где.

– Ведь ты даже не представляешь, какая я старая, – сказала Альдера. – В этом году мне исполнилось страшно сказать сколько. Целых двадцать лет.

* * *

– Все, Петрович, коробки приехали. Съезжаем. Отпионерили. Хочешь, гитару возьми. Все равно спишут, а гитара хорошая, жалко.

Человек, которого назвали Петровичем, удивился:

– Да куда мне ее? Сыну семь лет только, а сам я не играю.

– Бери-бери, пригодится. Завернуть бы только во что-то, чтоб дорогой не попортить. Да хоть вон… со стены сними и оберни. Мягкое вроде.

День 9-й

Говорят, что один из ведущих мировых трансовых диджеев Пол ван Дайк вырос в неполной семье. Его отец оставил жену и сына, когда мальчику было четыре года, и в дальнейшем никак им не помогал. Самое большее, на что мог рассчитывать Пол, – стать мастером по дереву, но совершенно случайно его увлекло радио, и он связал свою жизнь с музыкой. А еще говорят, что Пол ван Дайк родился в Кимрах. Правда, так говорят только те, кто не может выговорить название его настоящего родного города – Айзюнхюттенштадт, но все остальное – общеизвестные в музыкальных кругах факты. Поэтому теоретически у Коляна были все предпосылки, чтобы начать успешную карьеру диджея, чем он и занялся в семь утра в нашей вожатской.

– Я че к вам зашел-то? – задал сам себе вопрос Колян и тут же на него ответил: – Вы ближе всех оказалися. Нонка эта ваша совсем очмырела. Как я ей эту карусель заведу с одной розеткой? Если только вот к вам с удлинителем воткнусь. Есть у вас куда?

В руках Колян держал электрический провод, заканчивающийся белой вилкой, и искал глазами, куда ее можно воткнуть. Нас же с Анькой больше интересовало, где начало этого провода, потому что тогда мы бы имели представление, почему очмырела Нонка и к чему ближе всех мы имели несчастье оказаться. Но поскольку даже самый длинный провод вряд ли дотянулся бы до главного корпуса, а тем более до общежития, то ответ напрашивался сам собой: у нас новый сосед. На первый этаж впервые за два года кто-то заселился.

Два года назад на первом этаже четвертого корпуса прорвало канализационную трубу, что по времени неудачно совпало с отлучкой Бороды за переходными муфтами. В результате этаж под нами оказался практически полностью затоплен нечистотами. Это было самое зрелищное и веселое отрядное мероприятие за всю историю существования «Гудрона». Даже сам Дэвид Копперфильд, выступай он в актовом зале после ужина, не собрал бы столько восторженных зрителей, сколько собрало окно туалета, из которого бил неиссякаемый фонтан детской радости.

После этого происшествия этаж несколько раз подряд подвергся санитарной обработке, а Борода столько же раз – публичному аутодафе, но даже полная стерильность и устные гарантии Бороды, что он все починил и теперь все «потекет, куды ему скажуть», не позволили этажу снова стать жилым. На всякий случай Нонна Михайловна распорядилась перекрыть там воду навсегда и использовать помещения только для хозяйственных нужд. Первой такой нуждой стал склад сломанных кроватей в одной из палат, в которую Анька пожелала провалиться Женьке, а второй – Колян со своими большими планами на будущее.

– И говорит мне, значит, – продолжил Колян, – сделай там радиорубку, чтоб музыка на весь лагерь дудела. Если, говорит, коляску эту вывезешь, дам штукарь сверху. А как я ее вывезу, если розетка одна? Стоит на бетоне, и все тут! А если че, говорит, ну, шухер там какой, сразу на второй этаж беги, там ребята негалимые, любую мазу потянут.

Не вставая с кровати, Анька выдвинула верхний ящик тумбочки и вместе с двумя бархатными резинками для волос вытащила тройник.

– Подойдет тебе?

– Благодарочка, – сказал Колян, подставляя руку под тройник как для милостыни. – Как заведу эту шарманку – первая песня ваша. Вы кого уважаете? Мэнсона? – Колян показал пальцем на плакат с Вилле Вало и стал наматывать провод на локоть. – А я наших больше люблю. Королёва там, Апина. Хорошие девахи. А вы че молчите-то все? Хоть бы че спросили. Человек я новый, в разговоре интересный.

Размахивая концом провода, он еще поинтересовался, где здесь ближайший ларек, спросил, нет ли у нас сиги и жиги, затем почесал впалую грудь тройником, вернулся к столу и отсыпал в граненый стакан из кармана олимпийки жареных семечек.

К этому можно было отнестись философски, ведь вполне возможно, что в нашей вожатской стоял будущий Пол ван Дайк, но Колян имел неосторожность нарушить главное «нельзя» лагеря: назвал Вилле Вало Мэрилином Мэнсоном.

– Слушай, Колян, – сказала я. – Раз ты такой интересный, где про аустерлицкое небо было, не помнишь?

– Кроссворд разгадываете? – догадался Колян и замотал коротко стриженой головой. – Не, не помню. Да и пойду я. Нонка сказала пошурику сделать, некогда мне тут с вами лясы точить.

Колян еще раз поклонился, вышел и зашаркал по лестнице резиновыми шлепанцами. Анька повалилась на кровать и беззвучно засмеялась:

– Вот это ты ему нахамила! Прямо так в лицо бросила: «аустерлицкое небо». У него же три класса, не больше.

Я хотела рассказать ей, кто у нас тут чемпион по хамству, и уже взяла со стола Сережин медиатор, но в этот момент в вожатскую, дыша духами и туманами, вбежал Женька. Застегивая на ходу запонки, он потребовал немедленно налить ему чаю с двумя ложками сахара и лимоном, иначе он не успеет до подъема выкурить на летней веранде пару Esse с ментолом и насладиться свежестью раннего утра.

– Женя, – с придыханием сказала Анька, не двигаясь с места, – ты такой хороший.

Заподозрив неладное, Женька сел на край стула со сломанной спинкой и посмотрел на стакан с семечками.

– А чем у вас так воняет? – спросил он. – И почему вы на меня так странно смотрите?

…Однажды в подземном переходе при выходе из метро «Выхино» к Женьке, который возвращался с мастер-класса по аппаратному маникюру, пристали гопники. «Сиги есть?» – вежливо поинтересовались они у молодого человека с розами на плечах. «Есть», – ответил Женька и протянул им пачку Vogue с ментолом. Что произошло дальше, Женька не рассказывал, но Vogue он с тех пор не курил, поэтому, чтобы не пришлось бежать за Пилюлькиным, Анька сообщила ему новость о новом соседе мягко и в наиболее приемлемой для него форме.

– Ну почему же сразу воняет? – сказала она и улыбнулась так широко, как только могла. – Это новый ультратрендовый аромат «Четче Коляна». Верхние ноты играют жареными семками, в сердцевине мягкие тона сушеной воблы и яичницы, а в послевкусии можно различить горьковатые акценты лука и только что выкуренной сиги. У нас теперь все время так пахнуть будет. С первого этажа.

Из-за того что горн на подъем в тот день прозвучал на двадцать минут раньше обычного (потому что это был вовсе и не горн), отряды вышли на улицу тоже раньше и в ожидании зарядки не знали, чем заняться. Но у нас благодаря Коляну и его рубке такой проблемы не возникло. За засохший пряник можно было встать на специально принесенный для этого стул, заглянуть в окно рубки и получить в подарок сломанный транзистор.

– Готово! – крикнул Колян и вслед за получившим транзистор Валеркой вылез из рубки через окно. – Как и обещал: первая песня – ваша!

Колян показал двумя руками на динамик, прикрученный к нашему фонарю, и зажмурился от удовольствия. Для нас он выбрал лирическую, полную подросткового трагизма композицию Наташи Королевой «Синие лебеди», в которой рассказывалось, как:

«Одна девчонка в шестнадцать лет

Поверила в счастье, которого нет,

А кто она, как ее зовут,

Вы догадайтесь сами».

Вслушиваясь в слова, вырывающиеся из старого динамика с кашлем, мы с Анькой честно старались вспомнить свои шестнадцать лет, но ничего подобного этой чудовищной по глубине трагедии, к своему стыду, не вспомнили.

– Это же десятый класс, – сказала я в оправдание нашему тогдашнему простою. – По-моему, мы были очень заняты тем, что читали «Войну и мир».

– Ядрена кочерыжка! – воскликнул Колян, щелкнув пальцами. – Я, кажется, вспомнил!

Чтобы во всех деталях запечатлеть в памяти один из самых ярких моментов своей жизни, я повернулась к Коляну и шепотом, дабы звуком своего голоса еще больше не спровоцировать нарушение пространственно-временного континуума, спросила:

– Что?!

– Это не Мэнсон у вас там, – радостно сказал Колян, – это Кинчев!

«Синие лебеди, светлые сны,

Гордые птицы волшебной весны,

Вы обманули меня,

Улетели за дальние дали».

В подмосковном лагере Х тоже все было хорошо. Не до зубного скрежета, как в лагере N, но позавидовать было чему. С утра до поздней ночи люди в этом лагере пели веселые песни, водили хороводы, радовались летнему солнышку, бегали по утренней росе босиком и, пока никто не видит, в местном пруду голышом купались. А все почему? Потому что директриса этого лагеря не была такой занудой, как Нонна Михайловна, и разрешала иной раз съездить на пару деньков за вантузами. И даже давала потом выходной, чтобы от дальней поездки как следует отдохнуть. Ведь ежели человек-то хороший и душа у него просит, то почему бы и не разрешить?

– Как это почему? – удивлялась Нонна Михайловна россказням Бороды. – Одному разреши, так и все поедут. И хватит уже об этом. Накаркаешь.

Запрещено было в «Гудроне» называть крепкие алкогольные напитки своими именами. О них вообще запрещалось говорить. Этим можно было таких злых духов навлечь, что потом весь лагерь до конца смены не оклемался бы. Это все равно что назвать Леху не Гуляевым, а Алса… Ой, нет-нет, злые духи такие злые, хоть вообще ничего не говори. И тем более не пой.

– Что-то мне диджей не нравится, – сказала Нонна Михайловна, присаживаясь за наш стол за завтраком. – Вам не кажется, что у него репертуар какой-то странный?

В надежде, что Коляна удастся отселить, Женька сделал заинтересованное лицо и предложил директрисе самое ценное, что было на столе, – бутерброд с сыром:

– Кажется. А еще он странно говорит и странно пахнет.

– Отнеситесь с пониманием к его тяжелой судьбе и голодному детству, – попросила Нонна Михайловна, откусывая бутерброд. – Я все же про репертуар. Вот вы, Сергей, тоже музыкант. Намекните ему как-нибудь аккуратно, чтобы сменил пластинку.

Сереже не понравилось, что он оказался «тоже музыкантом», но с тем, что репертуар нужно сменить, согласился. Он считал девяностые, подарившие нам маэстро Аркадия Укупника и Бориса Моисеева, верхом музыкальной безвкусицы, поэтому сказал, что лично он тоже предпочел бы композиции из культурно-музыкального слоя, залегающего где-то между Наташей Королёвой и Мэрилином Мэнсоном.

– Нет, я не об этом, – сказала Нонна Михайловна, понизив голос. – Не то чтобы я не люблю Игоря Николаева, но эти песни «Малиновое вино», «Выпьем за любовь»… Накаркать можно, и не для детских ушей это. В одном лагере такой страшный случай был: вожатый на планерку пришел в нетрезвом состоянии. Представляете себе, какой кошмар?

Женька еще раз попробовал поднять вопрос об отселении, но Нонна Михайловна, доедая второй бутерброд, продолжала стоять на бетоне и была озабочена только репертуаром. Тогда он попробовал зайти с другой стороны и перешел к плохо завуалированным угрозам, заметив, что хотя мы и шли под «Синих лебедей», но если ситуация в ближайшее время не изменится, то один из вожатых с горя точно начнет прибухивать.

От испуга Нонна Михайловна выронила недоеденный бутерброд и ткнула в Женьку ярко накрашенным ногтем.

– Тогда вы, Евгений, к нему и сходите. И лебеди, смею вам заметить, тоже почему-то синие.

Тысячу раз прав был Марадона, когда говорил Женьке, чтобы тот не перемещался по лагерю один. Пусть нахождение в общей палате изолятора и стерло некоторое недопонимание между этими двумя попавшими в беду людьми, но существовало еще бесконечное множество угроз, подстерегающих Женьку на каждом шагу, особенно в условиях непригодного для его жизни «Гудрона».

После завтрака последний раз мы видели его возле третьего корпуса, где решили разделиться. Нам нужно было развести детей по кружкам, а ему – выполнить поручение Нонны Михайловны. Ровно три минуты требовалось на то, чтобы дойти от третьего корпуса до четвертого, сказать Коляну впредь ставить композиции из культурного музыкального слоя, залегающего между Наташей Королёвой и Мэрилином Мэнсоном, услышать в ответ «Че?!» и вернуться на незабудковую поляну для встречи с напарниками.

Однако то ли Колян слишком долго говорил «Че?!», то ли Женька в ответ на вежливую просьбу угостить сигой дал ему Esse с ментолом, чем нанес глубокое личное оскорбление, но на незабудковой поляне Женька не появился даже тогда, когда пришел Сережа, успевший отвести детей к Анатолию Палычу и вернуться.

– Да успокойся уже, – говорила Анька, пока я ходила вокруг них с Сережей, топча ни в чем не повинные незабудки. – Ну что с ним может случиться?

– Как это что?! Он может свалиться с лестницы, запутаться в проводах. На него может упасть паук, который висит у нас над входной дверью, если ею посильнее хлопнуть. Еще он мог подраться с Коляном.

Сережа встал с крыльца Гриба и мотнул головой в сторону корпусов:

– Да не дрался он с Коляном. Судя по тому, что на весь лагерь играет «Давайте выпьем, Наташа, сухого вина», до него он даже не дошел.

Женька действительно не дошел до Коляна, потому что, как только он вошел в подъезд четвертого корпуса и набрался мужества, чтобы пойти не на второй этаж, а свернуть в коридор на первый, в корпус влетела чем-то взволнованная Маринка и так сильно хлопнула дверью… На самом деле неизвестно было, как сильно она хлопнула дверью, потому что даже если бы на Женьку и упал паук, он бы этого не заметил. Ведь в темноте прохладного подъезда Маринка бросилась в его объятья и, оставляя на белоснежной рубашке следы от черной растекающейся туши, потащила его в нашу с Анькой вожатскую, где мы и застали их обоих лежащими на кровати в позах развратных и призывных.

– Ядрена кочерыжка, – сказала Анька, но, приглядевшись, выдохнула.

Любая поза, которую человек принимает, лежа на панцирной кровати, становится развратной и призывной. Женька обнимал Маринку весьма целомудренно, вдыхая с ее макушки аромат DKNY и поправляя свободной рукой выбившиеся из косичек пряди. Маринка при этом пискляво плакала и молила его о помощи, которую он не мог ей оказать вот уже полчаса как.

Итак, рано утром, когда горн, который оказался вовсе и не горном, словно по тревоге, поднял лагерь на двадцать минут раньше обычного времени, Маринка зашла к Сашке в вожатскую, чтобы сообщить, что у них что-то с часами, а заодно попросить его сходить с отрядом на зарядку, потому что из-за этой накладки она не успела сделать себе смоки айс. На ее голос Сашка не реагировал, поэтому Маринка осторожно с размаху пнула его ногой и поняла, что ее напарник находится в бессознательном состоянии.

«Ничего себе», – подумала Маринка и с уважением посмотрела в окно в сторону четвертого корпуса. Но привести Сашку в чувство все равно было нужно, потому что этаж уже начало по обыкновению пучить. Однако в ответ на все Маринкины потуги Сашка простонал что-то нечленораздельное и сбросил на пол одеяло, явив ее взору полуобнаженное тело, пылающее от температуры 38,9.

– Это катастрофа! – рыдала Маринка, стуча кулачками в Женькину грудь. – Как же я теперь?!

– Так тебе нужно сделать смоки айс? – спросил Женька, беря ее за вздрагивающие плечи.

Женька не умел выстраивать длинные логические цепочки, поэтому их предыдущий разговор даже страшно было себе представить, но всем остальным стало очевидно, что Маринке не справиться с первым отрядом одной. Обратившись с такой проблемой к Пилюлькину, она лишилась бы Сашки как минимум на неделю, потому что с температурой он представлял угрозу для всего лагеря, а с собой лекарств у нас не было, так как по инструкции мы их Пилюлькину же и сдали.

– Нет! – запищала Маринка. – Мне нужен здоровый Сашка! Ведь это от вас он вчера пришел мокрый, из-за вас он простыл, поэтому вы теперь должны мне помочь. Иначе будет такая катастрофа!

Маринка снова зарыдала и уткнулась Женьке в плечо, оставив на его рукаве два черных пятна.

– Так, нам нужна водка! – решительно сказала Анька, потому что в том, чтобы Сашка быстрее выздоровел, была заинтересована даже больше, чем Маринка. – Есть у кого-нибудь?

– Водка? – переспросил Женька.

– Водка, водка, – повторила Анька. – Обтереть его надо. Это самый быстрый способ сбить температуру. Иначе карантин на неделю ему обеспечен.

А Сережа промолчал. Имея в своем чемодане три бутылки «Столичной», которой он протирал струны своей ненаглядной Альдеры, а также иногда использовал в качестве экстренной дезинфекции чего-либо, он стоял перед трудным выбором: поднять на ноги с помощью этой живой воды смазливого балабола или попридержать ее, что как минимум на неделю уймет боль в разбитом колене. Но Сережа вырос в интеллигентной семье потомственных инженеров, поэтому знал: водкой с ближним нужно делиться.

– Сережа, – прошептала Анька, когда он молча выставил на стол бутылку «Столичной», – откуда это у тебя?

Сережа сел на стул со сломанной спинкой и посмотрел в полные благодарности Анькины глаза:

– У нас же пионерский лагерь, а не Америка двадцатых.

– Сережа, спасибо, – Анька обняла его, и он напрягся: колено отчего-то заныло еще сильнее.

– Водка! – радостно взвизгнула Маринка и схватила со стола бутылку. – У нас есть водка!

«Водка, водка…» Раскудахтались. Разбудили злых духов на вонючих болотах. Подняли они хрячьи уши, повели в сторону «Гудрона» свиными рылами и что есть духу помчались в направлении к Ярославскому шоссе. Но Борода оказался быстрее.

Сердцем почувствовав, что в лагере стряслась беда, а другим местом – что Нонна Михайловна устроит ему очередное аутодафе за неприкрученный вентиль, Борода взял чемоданчик с инструментами и отправился по тропинке, ведущей мимо незабудковой поляны, в сторону четвертого корпуса.

В это же время туда же направилась Нонна Михайловна, потому что тоже поняла, что Женька до Коляна не дошел, так как изо всех динамиков Игорь Николаев пел о том, как он квасил в ресторане до самого закрытия, в результате чего не смог сесть за руль. А по другой дороге в эту же сторону направился Пилюлькин, которому показалось, что из окна вожатской на нежилом этаже четвертого корпуса идет дым.

Все трое встретились на пригорке, отделяющем корпус Виталика от эпицентра событий, и собрались уже идти в четвертый корпус вместе, но, желая доказать свою значимость и высокий профессионализм, Борода пообещал директрисе и врачу, что один разберется с Николаевым, дымом и вентилем, как уже случалось, и причем не раз. В конце концов, на ком тута все держится?

Те сначала для вида руками помахали и повозмущались, что вечно в этом корпусе какая-то ерунда происходит и что какой-то он невезучий, но потом отпустили Бороду решать все проблемы единолично, потому что он один там по-настоящему нужен и был.

«Какие-то у них сегодня уши странные», – подумал Борода, толкая подъездную дверь.

«Пить надо меньше», – подумал Пилюлькин, заходя в изолятор.

Борода пришел вовремя: за секунду до того, как Анька успела спрятать бутылку «Столичной» в прозрачный целлофановый пакет.

– Мне передали, что вентиль у вас сорвало, – сказал он и замер. – А это у вас тама чаво?

– Водка, – честно призналась Анька. – От комариных укусов помогает. Сашка окно забыл закрыть.

Борода глубоко вздохнул, мысленно смиряясь с этаким кощунством, и, смирившись, указал пальцем на пакет.

– Ежели останется чаво, занесите. Может, пригожусь когда.

Борода пригодился уже в тихий час. Перед этим Нонне Михайловне позвонила мама одного из отдыхающих в «Гудроне» и предъявила претензии к качеству отдыха ее ребенка, который, несмотря на все предыдущие жалобы, продолжает страдать от недосыпа, участвует в подготовке всех общелагерных мероприятий, а на последнем концерте вообще получил травму среднего уха, из-за чего она целые сутки думала, что у ее сына сломался телефон. Ко всему этому она прибавила, что и отрядные мероприятия могли бы быть поинтереснее, чем конкурс фигурок из хлебных мякишей.

Единственной формой общелагерного мероприятия, в котором не участвуют дети, является вожатник – концерт, подготовленный вожатыми. Обычно это последний концерт перед закрытием смены. Готовится он в ночь, предшествующую королевской, но мама одного из отдыхающих в «Гудроне» была так настойчива, что Нонна Михайловна была вынуждена внести изменения в план-сетку и перед тихим часом поручила Виталику оповестить об изменениях всех заинтересованных в этом лиц.

– Она совсем офонарела?! – спросил Женька и рванул на себя подушку, которую за другой угол держал Маленький Дима. – Мы за тихий час не успеем. Это же грим, текст, музыка!

– Да я ей то же самое сказал. – Виталик пригнулся, и другая подушка, пролетев над его головой, врезалась в шкаф. – В смысле про грим и вот этот вот текст. А у вас все это будет?

– Ну как это может быть за тихий час?

Видя, что вырвать подушку из рук Маленького Димы не получается, Женька поднял ее за угол вверх. Маленькие босые ноги оторвались от пола, и подушка с треском разорвалась пополам. Маленький Дима оказался обсыпанным перьями с головы до ног.

Виталик закрыл лицо руками и, пока Женька засовывал обратно в подушку рассыпавшиеся по палате перья, стал срочно что-то генерировать. Но я сгенерировала быстрее:

– Ну-ка, ну-ка, высыпь на него обратно это все.

Выпустив из рук Валерку, я подошла к Женьке, взяла у него полупустую подушку и сама высыпала на Диму все, что в ней осталось.

– Точно! – обрадовался Виталик. – Конкурс «Яйца всмятку»! Как на свадьбах делают!

Поблагодарив нас за идею, он выбежал из палаты и понесся рассказывать о ней Ленке, а я придумала отличный номер. Там были грим, текст и музыка, но все это почему-то никому не понравилось и продолжало не нравиться почти до конца тихого часа.

– Да что такого-то? Мы с этим номером порвем зал! Разве нет? – спрашивала я уже в который раз, потому что никак не могла получить внятный ответ.

Сережа прошелся по вожатской и остановился у стола.

– Конечно, мы его порвем. Все просто сдохнут от смеха. Два придурка в трусах, намазанные клеем и обсыпанные перьями, поют «Два веселых гуся».

– В шортах, – поправила я. – И почему нет? Мы с Анькой будем бабусями. Вам даже делать больше ничего не надо. Походите там по-гусиному, мы вас обнимем – и все.

Представляя, как все это будет выглядеть со сцены, Женька стал выпучивать глаза и выпучивал до тех пор, пока они не стали размером с овсяное печенье.

– Иисусе, – обреченно вздохнул он. – Это будет полный скандал, но других вариантов все равно нет.

– Никакого скандала не будет! – сказала я завернутой в кофту бутылке водки и прижала ее к груди. – По-моему, это отличный выбор песни: что-то из детства, пахнущее кашей и деревянными шкафчиками из детского сада. И потом если Женька забыл, то у нас пионерский лагерь, а не МХТ имени Чехова.

Бутылка согласно булькнула, и вдвоем мы бегом устремились по тропинке к складу, чтобы совершить выгодную сделку с желающим как можно скорее пригодиться Бородой. Начатую «Столичную» предстояло обменять на четыре подушки, банку красной краски, упаковку воланчиков взамен утерянных, две банки клея ПВА, пару широких кисточек и два платка для бабусь.

Борода был опытным торговцем, и его могла смутить высокая цена предлагаемого товара, поэтому, подходя к складу, я перевязала рукавами кофты горлышко початой бутылки.

– А одежду и мотоцикл тебе не надо? – все равно спросил Борода.

Когда я пришла, он загорал на цветастой раскладушке у ручья, и все лицо его выразило недовольство.

– Нет, – сказала я, многообещающе булькнув платой за услуги. – Но если есть, можно еще чашки с ручками. Четыре штуки.

Борода сложил золотой китайский веер, которым отмахивался от надоедливых мух, и опустил грязные ноги в траву.

– Посиди пока тута заместо меня, – строго сказал он, вставая. – А то все бегаете сломя голову, а жисть мимо проходит. Бывает же оно как: ничаво непонятно, а оглянисся – ба-а! То-то и оно. Куда глаза раньше глядели?

Дождавшись, когда Борода скроется в темном помещении склада, я забралась на раскладушку, опустила руку в прохладную воду и от скуки стала напевать нашу песню:

«Одна девчонка в шестнадцать лет

Купила на поезд плацкартный билет,

А кто она, как ее зовут,

Вы догадайтесь сами».

После того что сказал Борода, мотив получился веселый. Ручей подо мной разбрасывал брызги, в тихой заводи под лохматой кочкой копошились черные головастики. Я повернулась на другой бок и стала смотреть на высокий буро-зеленый лес, который начинался совсем близко к тропинке, по которой я сюда пришла.

Он был такой густой даже здесь, вблизи корпусов, что сквозь листву осин и тополей проглядывали только рыжие стволы сосен – ровные пунктиры аккуратных стежков на бесконечном полотне с камуфляжным рисунком. Этот лес закрывал от меня полнеба и окружал сразу с трех сторон, но не давил, а как будто обнимал. От этих вдруг узнанных объятий стало так отчаянно радостно, что я начала смеяться в голос. И вряд ли художник, который рисовал узор для ткани этой пропахшей табаком раскладушки, знал, как выглядят цветы дуба, но я могла поклясться, что лежала именно в них.

– Ба-а! – сказала я сама себе, передразнивая Бороду. – Куда глаза раньше глядели?

– Вот! – От клокочущего окрика я чуть не скатилась в траву. – Остальное в мешке найдешь.

Рядом с раскладушкой Борода поставил обычный магазинный пакет и попросил проверить, все ли заказы на месте.

– С чашками осторожно, – предупредил он, заглядывая через мое плечо. – Раритет. На блошином рынке штукарь за набор идут. По весне дороже.

Набор состоял из четырех новых чашек, обернутых серой бумагой и сложенных в картонную коробку, на всех одинаковый рисунок: синяя женщина с подносом и надпись «Общепит».

– Что-то ты, Борода, в таком случае продешевил, – сказала я, – складывая раритетные чашки обратно в коробку. – Мог бы себе за штукарь таких пять бутылок купить.

– А процесс? – Борода подтянул треники и довольно улыбнулся. – Оно же как… Вона чаво. А ежели я просто в магазин схожу, так и удовольствия никакого, а так ты о Бороде подумала, пришла, принесла. Мы тута с тобой погуторили о том о сем. И мне приятно, и ты не в долгу. Как же без энтого? Я же не алкаш какой, чтоб за полчекушки последнее отдавать.

Водки было гораздо больше, чем полчекушки, но я согласилась.

– Проводишь?

– Сама дойдешь, – неожиданно грубо после всего сказанного ответил Борода. – Вдруг еще кому понадоблюсь. Все же знают, на ком тута все держится, а тут раз – и нету меня.

Четыре подушки, ведро с краской, клей и дорогущий набор чашек пришлось тащить на себе, но это того стоило. Зал мы, правда не порвали, а только надорвали с одной стороны, где сидели Леха с Марадоной, потому что наш новый музыкальный руководитель умудрился все испортить, но так, что заметили это только они. Все остальные просто подумали, что у нас не все дома. Но выбор песни здесь был совершенно ни при чем.

В актовом зале за сценой находилась маленькая комнатка, которая громко именовалась гримерной. На самом деле это была подсобка, где хранились старые театральные костюмы, кокошники с отвалившимися блестками и списанные стенды с коммунистическими лозунгами.

Я усадила раздетых до трусов Женьку с Сережей на продавленный диванчик с торчащей пружиной и приготовилась покрасить их голые ступни в красный цвет.

– Женя, у тебя пятки, как у младенца! – сказала я, рассматривая его гладкую, будто только что отполированную ногу.

– На мастер-классы ходил. – Женька скривился от тяжелых воспоминаний и дернул ногой. – Иисусе, щекотно же!

Гладкая пятка угодила прямо в банку с краской, та опрокинулась, и краска вылилась на стершийся пыльный паркет.

– Поаккуратней нельзя? Вечно все с вами… – Я отдала Сереже банку с клеем и пошла к двери. – Я за тряпкой, заодно Аньку найду. Ушла подушки разрезать и пропала. А вы мажьтесь пока.

Сережа взял клей и немного вылил Женьке на грудь.

– Чем я занимаюсь? – сказал он, размазывая по ней белую жижу.

– Я все слышу!

Я захлопнула дверь и тут же возле лестницы в подвал увидела ведро, накрытое трениками, а прямо над ним летящего в долгом прыжке Коляна. Перепрыгнув через ведро, он буквально пригвоздил меня к стене и потребовал немедленно сказать, какая у нас песня, потому что следующий номер наш.

– «Гуси» у нас, – сказала я, не выпуская из виду ведро с трениками.

– Че? – спросил Колян.

Высвободившись, я пошла к ведру и махнула рукой в сторону гримерной:

– У ребят спроси.

Коляна трудно было чем-то впечатлить, потому что только гармонично развитая личность способна проживать эмоционально богатую жизнь. Колян такой личностью не был, но когда он открыл дверь в гримерную, то впечатлился до такой степени, что ему хватило на несколько лет вперед.

– Ядрена кочерыжка! – вскрикнул он и захлопнул дверь. – Че это было щас?! Почему они все в крови и друг дружку ладошками трут?

– Колян, это не то, что ты подумал, – сказала я, запихивая треники в ведро. – Гримируются они. Я же говорю: «Гуси». Иди за пульт и, когда нас объявят, поставь нашу песню.

Гуси получились отменные – в перьях, с красными лапами. Бабуси тоже ничего – в платочках в мелкую ромашку и в сарафанах с глубокими декольте. На всякий случай Анька проверила, надежно ли примотан изолентой к микрофону провод, и махнула рукой Коляну.

«Гуси, лебеди, – наверное, подумал тот, садясь за пульт. – Какая разница? Главное, что песня ихняя».

Даже завсегдатаи МХТ имени Чехова не припомнили бы настолько сильной по накалу драмы, какую давали в тот день в актовом зале «Гудрона». Вместо песни «Два веселых гуся», пахнущей кашей и шкафчиками из детского сада, Колян поставил «Синих лебедей» Наташи Королёвой, которые пахли ранним половым созреванием и печальными последствиями необдуманного вступления в отношения с противоположным полом. Но настоящие актеры ни при каких обстоятельствах не отступают от сценария, тем более если они так долго гримировались.

Из-за этой технической накладки у нас получилась душераздирающая история о том, как две бабуси, страдающие тяжелейшей формой деменции, потому что даже не помнили, как их зовут и предлагали об этом догадаться зрителям в зале, полезли искать свои шестнадцать лет в болото с камышами. Однако вместо давно прошедшей молодости обнаружили там двух облепленных перьями мужчин, которые, судя по тому, что их ноги были по колено в крови, только что совершили зверское убийство и спрятали труп в болоте.

Мужчины оказались еще и в дугу пьяными, иначе никак нельзя было объяснить их переваливающуюся походку и крики «Га-га-га!». Но решительных бабусь это не остановило. Вспомнив-таки молодость, они бросились к ним обниматься и целоваться, рассчитывая на взаимность.

На предложение вступить с ними в интимную связь мужчины ответили согласием, но, пользуясь наивностью бабушек, попросили сначала купить им билеты на поезд, чтобы скрыться от следствия. Пенсии бабушек хватило только на плацкарт, но мужчин такой вариант устроил, и все герои истории сели на экспресс, за окнами которого летел осенний лес.

В поезде странные попутчики сначала навешали бабушкам лапши, что они сберегут любовь от беды, а потом с улыбкой злой предложили им остаться просто друзьями. В общем, обманули их и улетели за дальние дали, сойдя на ближайшей станции и оставив на память лишь тени от крыльев на синей воде.

После такого наглого обмана бабушки окончательно впали в детство, которое катилось у них по щекам хрустальными слезами до тех пор, пока Галя не включила в зале свет. Именно так трактовал впоследствии наше выступление Леха, который проорал от смеха всю песню, стуча кулаком по больной ноге рядом сидящего Марадоны.

День шел к вечеру. За крышей главного корпуса исчезали последние, самые яркие лучи заходящего солнца. На скамейке под фонарем сидели чисто вымытые Женька и Сережа и играли с детьми в крокодила.

– Штахетина, – прошептал Валерка Сереже первое задание и указал на центр асфальтовой площадки.

– Я не знаю такого слова, – устало сказал Сережа. – Загадай что-нибудь другое.

– А Колян знает. – Валерка с уважением посмотрел на окно запрещенной теперь для посещения рубки и снова наклонился к Сереже. – Сигарета это.

Мы с Анькой сидели здесь же под кустом отцветающей сирени на покрывале с рисунком «турецкий огурец» и ждали своей очереди показывать загаданное слово.

– Забавно у Коляна с гусями вышло, – сказала Анька, – зато Нонка так обалдела, что даже не заметила, что Сашки на концерте нет.

– Хватит уже про Коляна, – попросила я, – а то я тоже скоро заговорю на фене. Как будто у нас не пионерский лагерь, а Городское общество призора. Слишком много его сегодня. А так хочется чего-нибудь красивого, настоящего!

Анька убрала с моего лица парижские каштаны и весело улыбнулась:

– Красивого, говоришь? А ты Дерево любви видела? Сходи. Я как раз Сашку проведаю, а ты посиди под ним. Я потом тоже подойду. Да, я знаю, что оно не волшебное, но тебе все равно понравится.

Анька вскочила с покрывала и подозвала к себе Валерку:

– Загадай пока Жене бисиклету. Пусть помучается.

Любовный тотем лагеря надежно спрятан от посторонних глаз. Если идти по асфальтовой дорожке мимо второго корпуса, то Дерево любви можно не заметить вовсе. Но не потому, что его закрывают березы с гирляндой из флажков (оно куда выше их), а потому, что стоит оно чуть в стороне и главную его прелесть – переплетенные стволы – скрывает холм, усыпанный прошлогодними листьями и сосновыми иголками.

За ним, чуть ниже, и стоит Дерево любви – сросшиеся клен и рябина. Крона у него такая пышная, что напоминает зонт. Он не сплошной и не создает густую тень. Сквозь пустоты между резными ладонями клена и длинными пальчиками рябины можно видеть небо, оранжевое со стороны главного корпуса и голубое, в бледной дымке – со стороны изолятора.

Я провела рукой по переплетенным стволам и села на мягкую подушку из прошлогодних листьев. Подцепив носком пятку, по очереди сняла туфли.

Спустя всего минуту из боковой двери второго корпуса вышла Анька, быстро сбежала по лестнице и спрыгнула с нижней поворотной площадки в кусты.

– Спит, – сказала она, садясь рядом. От ее рук пахнуло водкой, на лицо легла дырявая тень. – Горячий до сих пор. Представляешь, я когда его укрывала, он назвал меня Маришкой.

– Это нормально, ведь они же напарники. Если бы так заболела я, то тоже позвала бы Женьку, хотя он в таких случаях только молитвы читает вперемешку с матом. Но это не значит, что я к нему что-то испытываю. – Я помолчала и дальше выпалила скороговоркой: – Мне нужно сказать тебе одну вещь, но только ты не смейся.

Анька тут же забыла о том, что Сашка ее не узнал, и заинтересованно посмотрела на меня.

– Я сегодня, когда ходила к Бороде, поняла, что люблю Рината.

– Да ты что?! – воскликнула Анька, как будто эта информация была для нее новостью. – А как же Вилле Вало? Ты же разобьешь ему сердце. Что же он теперь будет делать? Наверное, напишет пару новых хитов, но сначала сядет у окна и затянет старый:

«Loveʼs the funeral of hearts

And an ode for cruelty,

When angels cry blood

On flowers of evil in bloom…[6]»

Я обреченно посмотрела на свод зонта, но это было еще не все.

– А потом, – продолжила она, – вступит их клавишник для большего трагизма. Как там его зовут?

– Янне Пууртинен.

– Вот! Еле выговорила. То ли дело Ринат – простое русское имя.

Я снова посмотрела на свод зонта и пожалела, что рассказала обо всем Аньке.

– Да ладно тебе, – примирительно сказала она. – Если нравится, так в чем же дело? Мне кажется, это у вас взаимно, а где ключ от чилаута – ты знаешь.

– Я знаю, где ключ от чилаута. Но сейчас гораздо больше я хочу с ним другого. Еще чего-то необычного и красивого: лишних бус из прищепок, алого бархата. Мне сегодня Борода такую мудрую вещь сказал про удовольствие от процесса. Наверное, это так и есть. И ведь ты тоже не можешь этого не понимать.

Про последнего алкаша я не сказала, чтобы Анька не обиделась, но она все равно помрачнела.

– Очень мало времени, – сказала она в свое оправдание, – слишком мало. На все не хватит. Кстати, сколько сейчас? Планерка же скоро.

Я посмотрела на часы и вскрикнула:

– Господи боже! Ну-ка пойдем отсюда скорее! Пойдем, пойдем!

Я схватила Аньку за руку и потащила прочь из этого ужасного места. Как же можно было так глупо попасться!

– Да куда ты меня тащишь? Я за тобой не успеваю. – Анька цеплялась босоножками за траву и чуть не падала. – Что там тебя так напугало? Там же нет ничего страшного!

Ага, нет ничего страшного! Только открытое окно Лехиной вожатской и отражающийся в нем небывалой красоты закат.

Нервно теребя жабо из розового креп-шифона, Нонна Михайловна стояла возле своего рабочего стола и боялась задать присутствующим вопрос: почему сегодня в темном окне видны все разноцветные треугольники гирлянды, кроме ее любимого? Все уже пришли, даже вечно опаздывающий Марадона, а место вожатого первого отряда оставалось пустым.

Директриса могла бы сделать вид, что не заметила Сашкиного отсутствия, но она уже сделала это на концерте, а затем на ужине. Сколько же можно?

– А где Александр? Никто не знает? – наконец решилась она, но задала этот вопрос как бы невзначай.

Ответом ей было молчание, которое нарушил лишь стук прыгнувшей стрелки круглых часов.

– Так где Александр? – спросила директриса более настойчиво, и в ту же секунду в пионерскую с грохотом распахнулась дверь.

– Извините, не рассчитал, – заплетающимся языком сказал Сашка и, качнувшись, опустился на стул для гостей не самого высокого ранга.

Чтобы замять конфуз своего опоздания, Сашка попробовал стрельнуть бронебойными, но от яркого света, вызвавшего сильнейший приступ головной боли, только застонал и уткнулся подбородком в несвежую рубашку.

Пораженная этим зрелищем Нонна Михайловна могла бы снова сделать вид, обманув в том числе и саму себя, и решить, что он просто устал, но от Сашки так разило водкой, что никаких сомнений не осталось: паршивец пьян.

– Александр, – дрожащим голосом произнесла директриса и в испуге приложила руки к розовому жабо, – вы пришли на планерку в нетрезвом виде?!

Сашка поднял посоловелые глаза и убрал со лба прилипшие волосы. Щеки пылали, губы кривились в мученической улыбке, голос сел. Но на помощь своему коллеге, как и положено было старшей вожатой, пришла Галя.

Заявив, что Сашка не пьяный, а вдрызг больной, что чрезвычайно обрадовало Нонну Михайловну, она выложила все известные ей подробности течения и причин его болезни, а также то, каким образом температуру удалось сбить до общепринятой нормы, отметив в этом особые заслуги вожатой пятого отряда, которая, не жалея сил и времени, трижды за день натирала Сашку водкой, не пропустив ни сантиметра его измученного болезнью тела. Но вылечила его, конечно же, не водка, а сила их любви.

– Ой, – сказала Галя, увидев округлившиеся глаза Нонны Михайловны. – Про водку, наверное, не надо было говорить. Злые духи и все такое…

Директриса опустилась на стул и дважды обмахнулась какой-то папкой. Розовое жабо захлопало розовыми крыльями, будто раненая райская птица.

– Никогда такого не было, и вот опять, – сказала Нонна Михайловна, затем налила себе воды из кувшина и стала пить маленькими глотками.

Сейчас над ее гладко причесанной головой с бликами электрического света витал совсем другой злой дух. Обида, злость и ревность – все смешалось в одно бесплотное месиво и давило ей на плечи, заставляя некрасиво горбиться. Зачем же он опять смотрел на нее так, словно его разрывали агония страсти и боль от осознания того, что им не суждено быть вместе? Но он на всех так смотрел. Она просто не замечала.

– Александр, – по-матерински, обратилась она к Сашке и, должно быть, возненавидела себя за эту интонацию. – Каждую смену одно и то же. Вам не надоело? Вчера Анатолий Палыч предупредил меня, что завтра будет гроза, и одна мама как раз интересовалась, есть ли у нас громоотводы. Так вот, громоотводы-то у нас есть, но нет кое-чего более важного: поведения, достойного звания вожатых! – Нонна Михайловна спохватилась, что выдаст себя с головой, и резко встала. – Почему вы сразу не сказали, что это чертова простуда? Заставили меня так волноваться!

В ответ Сашка только что-то просипел, после чего был отправлен в корпус, а героически взявшая себя в руки Нонна Михайловна продолжила планерку.

– А что, он каждую смену так болеет? – спросила Анька у Гали уже на улице.

– Угу, – кивнула та, прикуривая от спички. – Бывает, что сразу двумя болезнями.

В 2005 году почти в каждой квартире была тефлоновая скатерть – отрез чудо-ткани размером 140×180, которую не нужно гладить и которая впишется в любой интерьер, потому что расцветки у нее самые нейтральные – бежевые в разнокалиберную клетку.

Именно такую скатерть Анька извлекла из чемодана и, взмахнув ей, распустила над столом пахнущий резиной клетчатый парашют. Дождавшись, когда тефлоновый пузырь осядет, Сережа выставил на стол раритетные чашки с нарисованными на них синими женщинами, положил в центр пачку печенья «Юбилейное» и включил чайник.

– У меня в голове не укладывается! Как ты мог такое ляпнуть?! – Перекладывая обратно на стол снятые с него вещи, Анька наткнулась на медиатор и сунула его Сереже под нос. – Ощущения у него не те.

– Я же извинился, – сказал Сережа, убирая медиатор в карман джинсов. – Нашло что-то.

Я разложила по чашкам чайные пакетики и подошла к зеркалу, чтобы собрать в хвост парижские каштаны.

– Да нормально все, – сказала я Анькиному отражению, которое выставляло на зазеркальный стол вторую бутылку запрещенного напитка. – Извинился, обещал, что больше так не будет, и готов написать объяснительную… Жень, ты скоро там? Мы так до часу не успеем.

Из ванной вышел чем-то недовольный Женька с пластиковой мыльницей в руках и прошел к столу.

– Никаких условий, – бурчал он, поливая водкой разложенные на поролоновой губке инструменты. – Ни кресла нормального, ни лампы.

Анька взяла со стола мой цифровик и посмотрела через объектив на недовольного Женьку.

– А мне нравится, – сказала она, делая сразу несколько снимков подряд. – Это же запомнится. Ну когда ты еще маникюр сделаешь в такой обстановке? Подожди, бутылку разверни вот так, чтоб этикетку было видно.

Анька показала Женьке экран и прочитала несуществующий газетный заголовок: «В подмосковных Мытищах пьяный мастер по маникюру отрезал клиентке палец».

– Как остроумно, – сказал Женька и передал Сереже бутылку. – Отнеси в «Прощай, девственность!», а то спалимся опять. Кстати, что там со временем?

– Час почти, – вместо Сережи ответила Анька и поспешила забрать у него бутылку, чтобы не пускать в чилаут. – Свет бы выключить.

Призвав на помощь Иисуса, Женька положил на стол пилку и выпустил из рук мой мокрый мизинец. У нас была еще свечка, расплавившаяся и накрепко прилипшая ко дну граненого стакана, но Женьке бы ее света не хватило.

– Ладно, не нужно, – сказала я. – В следующий раз сделаешь. Зато, когда мы выключим свет, я покажу вам нечто такое, чего вы точно больше нигде не увидите.

– Без меня не показывай! – крикнула Анька и, прижимая к груди бутылку, исчезла в полумраке коридора.

Пока ее не было, я сдвинула две половины густого тюля и проверила, чтобы нигде не было складок. Ты готова, Альдера, поразить своего супруга после четырнадцати лет совместной жизни? Альдера лежала на кровати рядом с Сережей, который пил чай из раритетной чашки и совсем не обращал на нее внимания, но посмотрим, что он на это скажет. Чтобы видеть его глаза, я села напротив и стала прислушиваться к Анькиным шагам в коридоре.

– Выключай, – сказала я, когда она вошла.

Анька привычно шлепнула ладонью по выключателю и прошагала к стулу со сломанной спинкой.

– Ну, показывай! – потребовал Женька, не заметив никаких изменений. – Если мы, конечно, здесь что-нибудь разглядим.

Молчи, молчи, Женька, и смотри. Да не на меня, в другую сторону. Светлый корпус Альдеры покрыла кружевная фиолетовая вуаль, и в ночных сумерках это была уже не гитара, а женщина с правильными изгибами живого тела и светящейся атласной кожей. «Сережа, посмотри на меня, – говорила она, жеманясь, – посмотри, какая я красивая». Но куда этот дурак смотрит? Да на кудри же! Рыжие кудри, покрытые ажурной фатой, и белые ноги в таких же чулках. Извини, Альдера, но, похоже, ваш союз трещит по швам.

– Сереж, сыграй, – попросила Анька, разворачиваясь к нему. По веснушчатому лицу заскользили цветы. – «Печаль моя светла».

Сережа взял Альдеру, но опять не взглянул на нее, потому что не мог оторваться от других изгибов, покрытых фиолетовыми цветами. Рассеянно перебирая струны, он никак не мог сосредоточиться, но наконец взял какой-то не дающийся в этот раз Dm и запел.

К сожалению, нельзя привести полный текст этой песни, потому что, несмотря на ее поэтическое название, он изобилует нецензурной лексикой, но смысл передать можно. На протяжении двух незамысловатых куплетов лирическая героиня Янки Дягилевой сетует на то, как ей фигово, и сообщает посредством своего музыкального произведения, как ее это заколебало. Посыл у песни тем не менее веселый, что отражено в названии, поэтому после особенно напряженных дней, чтобы поднять себе настроение, мы пели именно ее.

Больше всех, разумеется, старался Женька, который как никто чувствовал ее целительный эффект, а сегодня так увлекся, что даже не заметил, что последний куплет Сережа не доиграл.

– Сбивает, – объяснил Сережа, откладывая зря наряжавшуюся Альдеру. – Музыка на улице играет и сбивает. Вы разве не слышите?

Я подошла к окну и дернула на себя створку. Потянуло ночной свежестью, и вместе с ней в вожатскую ворвался гнусавый голос Боярского. «Зеленоглазое такси» убаюкивало уже и так давно спящий лагерь и, как потом выяснилось, не давало уснуть Пилюлькину. Со своей стороны стол обошел Женька и открыл соседнюю створку.

– Исправился Колян, – верно подметил он и вдохнул прохладный воздух летней ночи, – аж за душу…

«Там и не спросят, где меня носит,

Там, я-то знаю, все понимают!

О-о-о, зеленоглазое такси,

О-о-о, притормози, притормози!»

Я закрыла окно и втащила Женьку обратно.

– А то что ночью музыка играет, никого не смущает? Мне кажется, с Коляном что-то случилось.

То, что случилось с Коляном, можно было смело валить на злых духов, что он и сделал, когда протрезвел. Но мы-то знаем, что их нет и что виноваты во всем не они, а отсутствие правильного воспитания и неумение прогнозировать последствия своих действий.

В рубке было накурено, грязно и невыносимо воняло. Никаких тебе скатертей, фиолетовых вуалей и трясущихся от волнения пальцев, забывших, как взять простейший аккорд. А ведь наши комнаты отделял всего один лестничный пролет.

– Иисусе, – сказал Женька и, стараясь не наступить в мутные лужицы с плавающей в них шелухой от семечек, подошел к спящему за столом Коляну. – Да он же в хлам.

Колян открыл глаза и расплылся в пьяной улыбке:

– О, челкастый! Не сдавай меня, челкастый. Нонка сказала, что один косяк – и выпрет. А куда я, а? Вздернусь сразу.

Чтобы ни до чего здесь случайно не дотронуться, Женька обнял себя за плечи и посмотрел на нас, молча стоящих у двери. Это был очень тяжелый выбор. Еще тяжелее, чем тот, перед которым утром стоял Сережа.

– Музыку выключи, – сказал Женька и снова обернулся. – Решайте сами, но Пилюлькин, скорее всего, уже идет.

Колян начал противно ныть и размазывать слезы по грязному лицу. По полу проковылял хромой паук косиножка и в нерешительности остановился перед грязной лужицей.

– Это, конечно, шанс, – сказала я. – Но как мы будем жить, если его сдадим?

– Очень даже неплохо будем жить, – заметил Женька. – Вонять не будет.

Сотни, если не тысячи книг написаны на эту тему. Вся мировая литература была на этом построена, но Анька смогла выбрать самого подходящего для этой ситуации философа.

– Знаешь, Женя, – сказала она, – когда мы сюда приехали еще до заселения, мы встретили здесь тетю Любу. Прямо на нашей скамейке она сидела и курила. А я, ты не поверишь, вляпалась в собачье дерьмо.

– Очень даже поверю, – сказал Женька и получил от меня локтем в бок.

– Так вот она сказала, что все мы твари Божьи и всех любить надо. Я еще подумала: какая глупость, сдались мне эти все. Но, оказывается, если так жить, то не надо постоянно делать этот мучительный выбор. Тогда вообще выбора никакого нет.

Плачущий Колян понял, что сейчас его судьба зависит от Женьки, поэтому схватил его за руку и пообещал, что, если мы его спрячем, он постарается не вонять.

– Еще один скандал на нашу голову, – вздохнул Женька. – Ладно, собирайся. Отведем тебя в бордель «Прощай, девственность!».

– Не надо, я там вздернусь! – испуганно крикнул Колян, но Женька уже вел его к выходу.

День 10-й

Когда первые солнечные лучи по трибунам стадиона стали подниматься к бетонной дорожке, ведущей к изолятору, по другую сторону от лесной дороги покинул бомбидарий бомбус. Иначе говоря, земляной шмель вылез из подземной норы, заполз на ближайшую кочку и, греясь на солнце, распушил слежавшийся за ночь мех.

Совершив ритуал омовения лапок, усов и прочих требующих того частей тела, шмель поднялся в воздух и устремился вдоль бетонного забора к общежитию, чтобы оттуда начать облет «Гудрона». Ему обязательно нужно было проверить, не случилось ли за ночь на вверенной ему территории каких-нибудь происшествий.

Добравшись до общежития, шмель отсчитал снизу три этажа и приземлился на карниз второго окна слева. Одна из створок была открыта, поэтому он без труда увидел и услышал все, что происходило внутри.

– Аркадий, ну какая музыка в час ночи? – говорила Нонна Михайловна, кутаясь в шелковый халат. – Может, тебе приснилось?

– Нонна, я не сплю уже пятнадцать лет. С тех самых пор, как работаю в этом лагере. Мне не может ничего присниться. Это точно был Боярский!

«Все нормально», – подумал шмель и, поднявшись с уже нагретого солнцем карниза, полетел дальше. Следующей его контрольной точкой был второй корпус, но, совершая разворот, чтобы занять нужный эшелон, он врезался в выбежавшую на пожарную лестницу Маринку и чуть не потерпел крушение. «Рано сегодня», – отметил шмель и сел на ржавые перила, чтобы оценить серьезность полученных повреждений.

Вслед за Маринкой на поворотную площадку лестницы выбежал Олег. Пытаясь одной рукой натянуть белую майку на такое же белое тело, другой он всучил Маринке пакет с продуктами и небрежно поцеловал ее в щеку.

– Спасибо, милый, – лениво сказала она, заглянув в пакет. – Только апельсины забери. Я от них чешусь. Неужели трудно запомнить?

– Своему отдашь. Пусть выздоравливает, а то делать мне нечего – ночью по корпусам шариться.

«Кажется, крыло помял, – стараясь не вслушиваться в их разговор, определил шмель. – Вот беда-то». Охнув по-шмелиному, бомбус скатился с перил и, падая, зацепился за пакет с продуктами. «Тоже вариант», – решил он и уселся поудобнее. Пакет затрясло, под Маринкиными ногами загудели железные ступеньки.

– А мне, значит, нормально в общежитие по ночам бегать? Придурок!

Маринка всю дорогу ругалась, но до корпуса добежала быстро. К тому же от нее приятно пахло цветами. «Жасмин, роза и ландыш», – разобрал бомбус и тотчас снова распушил мех – в прохладном подъезде корпуса дул ужасный сквозняк. Продолжая изо всех держаться за пакет, он отсчитал шестнадцать ступенек, затем десять торопливых шагов и спустя секунду вместе с апельсинами, батоном вареной колбасы и двумя буханками черного кубарем выкатился на покрывало с рисунком «турецкий огурец».

– Как ты? – Маринка подсела к Сашке и потрогала его лоб.

– В норме, – ответил тот и потянулся к батону колбасы. – Жрать только хочу. Что там на завтрак сегодня, узнала?

– Очень смешно, – Маринка надула губы, но затем обняла Сашку и чмокнула его в треугольник румянца. – Не делай так больше. Иначе это будет полная катастрофа.

Здесь тоже все хорошо. Проверив исправность крыла, шмель с удовлетворением отметил, что оно пришло в рабочее состояние, и вылетел в коридор. Ему нужно было проверить еще два корпуса, но, пролетев над лестницей до первого этажа, он увидел, что входная дверь закрыта, и решил попытать счастья в вожатской второго отряда.

– Эдик, догадайся, кто у нас? – улыбаясь, сказала Татьяна и распахнула перед гудящим бомбусом окно. – То не дозовешься, а то уже с утра на пороге, но все на бегу.

«Да некогда. Зайду как-нибудь, посидим. А вот за окно, ребят, спасибо».

Но что за напасть? За каких-то пять минут метеоусловия сменились на неблагоприятные: пошел дождь, и летать стало опасно. Вынужденный изменить курс, лавируя между тяжелыми каплями, шмель пронесся мимо третьего корпуса, пролетел сквозь эллипс задника, на котором сегодня было написано «День памяти и скорби», и, мокрый и взъерошенный, влетел в открытое окно вожатской четвертого корпуса.

– Смотри, кто у меня, – я показала Аньке край своего одеяла, где возле штемпеля «голова» сидел довольно крупных размеров шмель. – Давно он здесь?

Анька выбралась из панцирной ямы и босиком прошлепала ко мне.

– Лохматый какой-то, – приглядываясь, сказала она, – ноги волосатые, и крыло торчит.

«На себя посмотри», – ответил бы бомбус, но вместо этого начал приводить себя в порядок: пригладил передними лапами мех, а затем по очереди вытер их о пушистые бока. Сначала левую, потом правую.

– А по-моему, он милый. – Я потыкала его уголком одеяла, но шмель не улетел, а, наоборот, подобрал лапки и, кажется, устроился здесь надолго. – Как несправедливо, что кто-то рождается полезным и симпатичным, а кто-то косиножкой.

Анька взяла со стола блокнот для планерок и запрыгнула с ним в свою панцирную яму.

– Ты считаешь, у Коляна не было выбора, каким стать? – Не дожидаясь ответа, она открыла блокнот на сегодняшнем числе и ткнула ручкой в исписанный лист. – Военная песня. «Клен зеленый» возьмете?

Ой-ой, забыв о шмеле, я накрылась одеялом с головой.

– Не надо про клен, – простонала я. – Как думаешь, Леха вчера все слышал?

– Надеюсь, что да. Иначе до конца смены ты мне вынесешь все мозги. Но вероятность маленькая. Он вчера первому отряду целый день за Сашку был, так что можешь начинать выносить. Только давай этого сначала выгоним.

«Нет-нет, только не это!» – подумал бомбус. Ему очень хотелось остаться, но безжалостная Анька больно шлепнула его блокнотом по мохнатому заду. Пережидать дождь пришлось в незавершенном эллипсе задника.

Нонна Михайловна очень серьезно относилась ко Дню памяти и скорби. Это нормально. Все жители нашей страны уважительно и с должным почтением относятся к дате, ставшей началом неисчислимых бедствий для миллионов людей.

В этот день приспускаются государственные флаги, отменяются развлекательные мероприятия. Но в условиях пионерского лагеря, где вожатые, особенно Виталик, из кожи вон лезут, чтобы эти развлекательные мероприятия придумать и провести, соблюдение таких запретов становится большой проблемой: пионеры начинают развлекаться сами.

Леха не раз предлагал сократить время проведения траурных мероприятий до часа и посвятить этому утреннюю линейку, на которой кто-то, как всегда, удивится, что у войны был не только конец, а еще и начало. Но Нонна Михайловна твердо стояла на своем: никакой музыки целый день, никаких танцев и никаких радостных лиц. Прямо с самого утра.

– Леш, если ты еще раз скажешь, что она переусердствовала с трауром, я не смогу есть, – Анька отложила ложку и отодвинула от себя тарелку. – Ну или хотя бы не картавь так.

Леха вздохнул и вытащил из Женькиного нагрудного кармана ручку Montblanc.

– Я не могу не картавить. Это особенности строения моего речевого аппарата. Но объясните мне, как вы будете петь военные песни без танцев? Вот у вас какая песня?

– «Клен зеленый», – я пристально посмотрела на Леху и прищурилась. – А что?

Если бы в ответ он улыбнулся хотя бы краем губ, то я бы умерла от стыда и сегодняшние траурные мероприятия приобрели бы дополнительный смысл. Но он не улыбнулся, даже бровью не повел. Нет, скорее всего, он не был вчера на закате в вожатской и вместо этого ходил с первым отрядом в поход.

– Ничего. «Смуглянка», значит? – уточнил Леха.

Я подавилась чаем, а он снова не улыбнулся. Постучал по спине тяжелой ладонью и стал что-то рисовать на салфетке Женькиной ручкой. Все же вряд ли он вчера был в вожатской, иначе бы он мог стать чемпионом по игре в покер.

– Вот, смотри.

Леха показал свой рисунок, где совершенно точно была нарисована связка деревянных прищепок. Я снова закашлялась и отвернулась к березам, наклоненным в разные стороны. Так туда или сюда?!

– Это линейка, – объяснил Леха, – и выстроенные в две шеренги отряды. Если нельзя танцы, сделаем строевой тренаж. А у пятого отряда какая песня?

– «Первым делом самолеты», – ответила Анька. – А ты чего серьезный такой? Непривычно как-то.

Леха нарисовал на связке еще одну прищепку, написал над ней «5-й отряд» и поднял на Аньку абсолютно ничего не выражающие глаза.

– Так ведь Нонка запретила сегодня улыбаться.

Да будь же проклят этот чай!

Дождь шел недолго. Уже к окончанию завтрака сквозь дыру в плотной туче стало проглядывать синее небо. Солнечные лучи за считаные минуты высушили трибуну, флагшток и задник, то есть ту его половину, на которую не падала тень от стоящей рядом березы. Порыв ветра сбросил с ее ветвей гирлянду из разноцветных флажков. Упав разноцветной кучей на самую низкую трибуну, она послужила убежищем для бомбуса.

Почувствовав тепло, шмель выполз из-под мокрых флажков и огляделся. В его бомбидарии насчитывалось около двухсот особей, поэтому толпа из сорока человек показалась ему не такой уж и большой. Все они окружили флагшток и о чем-то громко спорили. Чтобы было лучше видно и слышно, шмель перелетел на трибуну повыше и подобрал под себя лапы.

Предметом спора стали флаги. Утром после ухода Пилюлькина Нонна Михайловна уже не смогла заснуть и, лежа с широко открытыми глазами в своей панцирной яме, случайно сгенерировала идею, которую не смог бы сгенерировать даже Виталик. На один день она решила заменить солнце с лучами разной длины на черное траурное полотнище и, чтобы было страшнее, поднять его только до середины флагштока.

Посчитав эту идею гениальной, она переоделась во все черное и поспешила из общежития к корпусам отдать это распоряжение Гале, чтобы та, в свою очередь, отдала это распоряжение парню покрепче. Например, Виталику или Марадоне, когда те проснутся. Но какая удача: все трое были в Галиной вожатской и, полураздетые (потому что было жарко), уже с раннего утра готовили номер с карточными фокусами для завтрашних мероприятий.

Услышав о таком ответственном и почетном задании, Виталик, который был в одних трусах (потому что ему было жарче всех), быстро натянул Галины джинсы и со всех ног бросился на склад. Правда, там он выслушал от Бороды много чего обидного, так как было шесть утра, но зато теперь Виталик мог стоять под флагштоком с гордо поднятой головой и вместе с Лехой и двумя младшими отрядами смотреть на черное полотнище.

– Леш, только не надо говорить, что она переусердствовала. Все равно не получится, – попросила Анька. – Пойдем, ты обещал нам тренаж поставить.

– А что она сделала?! – возмутился Леха. – Вы меня извините, но, по-моему, это уже слишком.

С досады он дернул за конец флага, и тот, едва колыхнувшись, снова прилип к флагштоку. После дождя установился полный штиль, и флаг выглядел как безвольно висящая черная тряпка.

– Эх-эх, – вздохнул Леха и зачерпнул горсть разноцветной щебенки, которой была присыпана площадка перед трибунами.

Камни – белые, черные и серые нужны были ему, чтобы раздать детям. Это был «расчет на первый, второй, третий» – Лехино изобретение, которое он выдумал здесь же, так как внезапно выяснилось, что быть вторыми, а тем более третьими – это не круто.

– Белые, шаг вперед и влево! – скомандовал он и посмотрел на меня. – Вот тебе две шеренги. Черные, шаг назад и вправо! Вот тебе и три. А теперь обратно и то же самое, но с песней. Какая у вас там?

– «Клен зеленый», – сказала я и вскрикнула: – Стойстой, не садись!

Желая оценить, как выглядит марш со стороны трибун, Леха сел на одну из них и чуть не раздавил моего шмеля. Это был определенно он: крупный, с торчащим вверх крылом.

– О, здоро́во, – как старому знакомому, сказал ему Леха и подвинулся. – Извини, не заметил. Видал, чего Нонка удумала?

Леха показал на флаг, а шмель в ответ поднял черный ус.

– И я о том же. Ну как можно запретить детям смеяться? За что люди воевали? За это ведь и воевали, чтоб они смеялись. Валерка, как там начинается, напомни.

– «Как-то летом на рассвете…» – Валерка приготовился маршировать, но Леха замахал руками.

– Нет-нет, – сказал он, поднимаясь с трибуны, – не могу я под этим флагом петь веселые песни. Пойдемте сделаем то же самое, только в бассейне. Как вам?

Нонна Михайловна была очень чувствительной женщиной. Все женщины очень чувствительные. Это у нас гормональное. Еще такой же чувствительностью отличался Женька, но у него это было аутоиммунное. Женька обычно остро чувствовал постфактум, то есть уже после того, как ударило током или вежливые ребята в кепках объяснили, какие сигареты должны курить реальные пацаны.

Гормональная чувствительность совсем другая. Это смесь предчувствий, как правило, нехороших, и страданий по поводу бед, еще не случившихся, но гипотетически могущих произойти.

Сегодня такие ощущения не покидали Нонну Михайловну с того момента, когда Пилюлькин ворвался к ней в комнату и сообщил, что ночью над лагерем звучала музыка. Директриса, разумеется, ему не поверила, да и Галя с Марадоной и Виталиком подтвердили, что никакой Боярский на улице не пел. Нонну Михайловну это успокоило, хотя она и удивилась, что они знали, выступление какого именно артиста приснилось Пилюлькину, но, когда она вернулась в общежитие, необъяснимое волнение охватило ее с новой силой.

До обеда она списывала его то на приближающуюся грозу, то на общее настроение скорбного дня. Ведь со всеми все было хорошо, даже Сашка выздоровел и стрелял бронебойными так, что попадало в том числе и в тетю Любу. Маринка, правда, отчего-то чесалась, но вряд ли это было причиной томления Нонны Михайловны.

После обеда она не выдержала этого напряжения и захотела сделать обход корпусов, чтобы еще раз убедиться, что все это от приближающейся грозы, но в такое время ни в палатах, ни в вожатских никого не застала. Дойдя до самого дальнего корпуса – четвертого, директриса опустилась на скамейку под уличным фонарем и стала задумчиво крутить огромную черную пуговицу на приталенном жакете. Приближался тихий час, и спустя какое-то время она оказалась в кругу сочувствующих ей детей и вожатых.

– Может, это оттого, что мы под линолеумом от вас жвачки прячем? – спросил Вова и махнул мокрыми плавками в сторону окон второго этажа.

– Нет, – рассеянно произнесла Нонна Михайловна, – что-то другое.

Со стороны стадиона небо начало темнеть, и гром гремел громче горна на отбой, но никто не хотел расходиться. Всем было интересно, что за невидимая беда случилась в «Гудроне».

– Ладно, – вздохнула директриса, вставая, – не буду вам мешать. Вот список песен на вечер, передайте его Николаю. А кстати, где он?

Догадавшись, что ее так мучило, она сначала посмотрела на плотно закрытое окно рубки, а потом на Женьку, у которого глаза стали размером с пуговицы ее жакета.

– Иисусе! – сказал он и в ужасе схватился за голову. – Он же до сих пор в борделе!

– Где?! – переспросила Нонна Михайловна, теперь уже точно убедившись, что все ее нехорошие предчувствия связаны с Коляном.

– В «Bar d’Elle», – поправил Сережа. – «Bar d’Elle» – это такой музыкальный магазин. Колян поехал туда за новыми дисками. Вы же просили поменять репертуар, а у Мэрилина Мэнсона как раз вышел новый альбом, вот он за ним и поехал. Тут совсем рядом, рукой подать.

Нонна Михайловна не знала ни такого певца, ни магазина с таким странным названием, но Сережа так уверенно нес всю эту чушь, что она поверила.

– Ладно, тогда я пойду, – нерешительно сказала она. – Надеюсь, у этого Мэнсона не такой разврат, как у Игоря Николаева?

– Что вы, что вы! – заверил ее Сережа. – У него все глубоко религиозно.

Никогда еще Женька не укладывал детей спать с такой самоотдачей. Он читал им сказки, подтыкал одеяла, десять раз молча снимал Валерку с подоконника и заплетал косички длинноволосой Вике, чтобы она проснулась королевой красоты. Он хотел уложить всех быстро и качественно, но не потому, что это было его прямой обязанностью, а потому что не сомневался: у нас в чилауте труп вздернувшегося Коляна, доставать который при детях было бы неэтично.

Анька тоже ходила из палаты в палату со строгим видом, но время от времени ее прорывало и, склонившись над чьей-нибудь кроватью, она взвизгивала: «В “Bar d’Elle”!», после чего укладывать всех приходилось заново.

Мы с Сережей не взвизгивали, но, пока Женька приговаривал «Иисусе, Иисусе» и крестился, вспомнили «глубоко религиозную» песню Мэрилина Мэнсона «Personal Jesus», которую Сережа как истинный меломан признавал только в авторском исполнении Depeche Mode. Выходя из палат и встречаясь в коридоре, мы пели ее вполголоса, уважая Женькин труд, но все равно были обвинены в богохульстве и изгнаны в вожатскую, где продолжили петь уже под гитару и непрекращающиеся раскаты грома.

После того как все уснули, Женька молча вошел в вожатскую, сел на край Анькиной кровати и прислонился щекой к круглому набалдашнику.

– Он же предупреждал, что вздернется. Теперь мы будем в этом виноваты. Грех-то какой! Вот увидите, он вздернулся или перерезал себе вены.

Представив себе, как в таком случае должен выглядеть чилаут, Женька снова испытал приступ гемофобии и стал одного цвета с набалдашником – серым и блестящим.

– Не переживай, – успокоила его Анька, доставая из тумбочки ключ от чилаута. – Я думаю, что он просто спит, но если он там наблевал, я сама его прибью!

За окном снова громыхнуло, но молния кривым зигзагом разрезала небо где-то совсем уже далеко, и с последним раскатом грома дождь прекратился. Прячущийся под карнизом вожатской бомбус поднял усы. «Ну и гроза, – сказал он сам себе. – Последний раз такая была три года назад. Чуть весь бомбидарий не разнесло». Соблюдая предполетные инструкции, шмель снова проверил исправность механизмов и, выбравшись на открытую площадку откоса, уже хотел подняться в воздух, но в ту же секунду с карниза на него упала огромная капля дождевой воды.

– Я же говорил, вздернулся, – сказал Женька, заглядывая в замочную скважину. – Вон желтая олимпийка его висит.

– Да шторы это, – Анька оттолкнула Женьку от двери и вставила в скважину ключ. – Не трясись так.

Женька трясся зря. Тот акт любви, который мы совершили в отношении Коляна, не позволил бы случиться беде, но поскольку кое-кто из нас вчера действовал не от всей своей перламутровой души, то заговор сработал не в полную силу. Коляна мы нашли совсем не в том виде, в каком ожидали.

По всем внешним признакам и нулевой реакции на Женькино «Встань, поднимись, сними грех с души» он был еще пьянее, чем вчера, потому что случайно оказался запертым в одной комнате с почти полной бутылкой «Столичной».

– О, челкастый! – сказал Колян, едва открыв опухшие глаза, и протянул Женьке руку. – Не сдавай меня, челкастый. Нонка сказала, что один косяк – и выпрет. А куда я, а? Вздернусь сразу.

– А-а-а! Это наваждение какое-то! – простонал Женька и предложил немедленно отнести его обратно в рубку, накрыть Нонкиным списком песен, а перед Пилюлькиным свалить все на забродивший компот.

Черт возьми, на этот раз он был абсолютно прав, но, пока мы пытались вынести сопротивляющегося Коляна вперед ногами в дверь, путь нам преградил неизвестно откуда взявшийся Ринат.

– У вас линейка когда? – спросил он, заглядывая в чилаут. – Если после полдника, то он не успеет протрезветь.

От неожиданности я выпустила из рук ногу Коляна, и та со стуком ударилась об пол.

– Ты весь мокрый, – сказала я, как будто это было сейчас самым важным.

– Там сильная гроза. Последний раз такая была три года назад. Чуть весь «Гудрон» не разнесло. А у вас есть крепкий чай и какая-нибудь еда?

Анька выпустила вторую ногу Коляна и выразила готовность незамедлительно предоставить Ринату все эти ценные продукты, из которых у нас были только чай и полпачки печенья «Юбилейное», но оказалось, что все это нужно отдать Коляну, чтобы он быстрее протрезвел.

– А как же ты? – спросила я. – Неужели и чаю не попьешь? У нас есть раритетные чашки. Штукарь за набор.

Все еще стоя в коридоре, так как чилаут был слишком тесным для такого количества человек, один из которых пребывал преимущественно в горизонтальном положении, Ринат взял меня за руку и притянул к себе:

– Пойдем. Покажу тебе кое-что.

Идти пришлось недалеко. Как говорил Сережа, рукой подать – на нашу боковую лестницу, вид с которой открывался на корпус Виталика, незабудковую поляну и странный сад. На этой ржавой поворотной площадке мы стояли уже десятки раз. Здесь мы сушили детские вещи, Женька курил, Сережа играл на гитаре, Анька красила ногти.

Каждый лопух был знаком внизу, каждая ветка сирени, которая проржавела, как и вся эта лестница с остатками белесой краски. Но сегодня все было по-другому. Все было мокрым настолько, что казалось, будто не дождь прошел, а огромная волна схлынула с «Гудрона», а в темном, но уже подсвеченном лучами солнца небе встала радуга – огромное семицветное коромысло. Она выглядела такой плотной и выпуклой, как будто кто-то выпилил ее из дерева, обработал рубанком и раскрасил гуашью. В общем, она была красивая и в достаточной мере необычная.

– Какой ужас, – прошептала я и повернулась к Ринату: – Ты виделся вчера с Лехой?

Ринат засучил рукава ветровки и оперся локтями о мокрые перила. Он виделся вчера с Лехой, но не смог вспомнить, когда это было – до заката или после, и о чем они говорили, тоже сказать затруднился.

– А разве это имеет значение? – спросил Ринат.

Волосы у него начали высыхать и смешно топорщились. Заметив, куда я смотрю, он пригладил их руками, а затем вытер по очереди о куртку мокрые ладони: сначала левую, а потом правую. Я протянула руку к его воротнику и опустила задравшийся край.

– Торчит, – объяснила я совершенно необъяснимую вещь. – У меня есть один знакомый, и он делает точно так же. Вот прямо точно так же и делает. И у него торчит вот тут с одной стороны… тоже.

Ринат покосился на воротник ветровки и смахнул с плеча капли.

– Если он часто попадает под дождь, то в этом нет ничего удивительного.

– Конечно, в этом нет ничего удивительного, кроме того, что этот знакомый… шмель. Только не думай, что я сошла с ума.

Ринат снова оперся локтями о перила и, улыбаясь, стал смотреть на бледнеющую радугу.

– Да, шмели – забавные ребята, – сказал он. – Раньше считалось, что они летают вопреки законам аэродинамики. У них слишком грузное тело для таких маленьких крыльев. Если бы по их пропорциям построили лайнер, то он никогда бы не взлетел. Но авиаконструкторы не учли, что шмель не планирует, он летает по другому принципу, и одна женщина-физик провела целое исследование…

Тяжелая капля упала с его локтя в лопухи.

«На желтеньких листочках

Летели вчетвером

Коровки в черных точках

И муха с комаром!»

– Ты не слушаешь, – заметил Ринат и посмотрел на часы, – но, наверное, тебе это и неинтересно. Мне нужно во второй отряд сходить, я им утром обещал. Все никак не соберусь.

– Да, иди, конечно, – я отошла к перилам, чтобы дать Ринату пройти.

Под его ногами загудели ступеньки пожарной лестницы. На нижней поворотной площадке он обернулся и посмотрел наверх, чтобы помахать мне. Край воротника снова поднялся.

В «Гудроне» жил хулиган-ветер. У всех ветер как ветер, а у нас был мелкий пакостник: то гирлянду из флажков с березы сбросит, то Маринке юбку задерет. А на днях вообще учудил: ворвался к Валерке в палату, подхватил два матраса и выбросил их через окно в лопухи и, если бы Сережа не подоспел вовремя, выбросил бы следом и самого Валерку. Никакого сладу с ним нет.

Но самое большое хулиганство ветер совершил на линейке, посвященной Дню памяти и скорби. Даже бомбус, который наблюдал за происходящим, сидя на пике флагштока, ничего подобного здесь не припоминал.

С его точки обзора была видна вся линейка, которая сегодня удивительно напоминала связку деревянных прищепок: ровный круг и стоящие параллельно друг другу шеренги отрядов. Внизу узелок – взрослые люди за гипсовыми трибунами. Все они были в темном, кроме троих. Двое в белом (они по долгу службы всегда носили белое), а третий человек – Лола Викторовна, одетая в ситцевое платье в белый горох с тщательно отглаженным отложным воротничком.

Вот уже десять лет подряд 22 июня она будто сбрасывала с себя тяжелый сон деменции и обретала некоторую ясность ума, но думала при этом, что ей двадцать шесть. Ровно столько ей было, когда по радио Юрий Левитан вслед за Молотовым объявил о начале Великой Отечественной войны. В следующий раз эта ясность приходила к ней 9 мая. Тогда она надевала свои медали и выходила на улицу принимать поздравления от прохожих, думая при этом, что ей тридцать.

– Нонна Михайловна, вам не кажется, что черный флаг – это чересчур? – спросила она со своего раскладного стульчика и махнула синим платком в сторону флагштока. – Ведь по радио сказали, что враг будет разбит и победа будет за нами.

– Лолита! Киев бомбят, над Минском вражеские самолеты. Каунас горит! – ответила Нона Михайловна и, наклонившись к микрофону, обвела взглядом стройные прищепки: – Внимание, говорит Москва! Передаем важное правительственное сообщение!

– Но ведь по радио же сказали… – произнесла Лола Викторовна и стала теребить скрюченными артритом пальцами синий платочек. – Или вы от меня что-то скрываете?

Закончив короткую, всем известную речь всем известными словами, директриса выпрямилась и посмотрела на Лолу Викторовну. Каждый год в этот день она говорила ей одно и то же: «Ничего я от тебя не скрываю, Лолита. Послушай, о чем дети споют, и все вспомнишь». Сказала это и сейчас. И пока пятый отряд, сжимая в кулачках разноцветные камни и перестраиваясь из двух в три шеренги и обратно, пел «Песенку пилотов», она действительно начала все вспоминать. Ясно, как будто это было вчера: военно-санитарный поезд № 80, станцию Балашов в Саратовской области, ослепительный свет качающихся фонарей, стук колес и запах… Какой же скверный и въедливый запах у этой карболки! До сих пор ею везде воняет. «Лита, голубушка, несите воду. Начнем, пока не раскачало». – «Не называйте меня, Андрей Сергеич, Лита. Собачье имя какое-то».

– Все равно чересчур, – сказала Лола Викторовна. – Могла бы просто приспустить наше солнце. Ведь так делают везде. Нигде в день траура не вешают черные флаги. По крайней мере, я такого не помню. Это что-то совсем уж из лагерных страшилок: красные шторы, зеленые пальцы.

Лола Викторовна посмотрела на свои скрюченные пальцы и скрипуче засмеялась. Смех перешел в кашель.

– Лолита… – обратилась к ней Нонна Михайловна, но та ее перебила:

– Не Лолита, а Лола Викторовна. Я старше тебя, девочка. Вот, сейчас моя любимая будет.

Сверившись со списком, Лола Викторовна промокнула слезящиеся глаза платком и надтреснутым голосом тоненько запела вместе с отрядом:

– Как-то летом на рассвете заглянул в соседний сад…

Первая шеренга маршировала совсем близко к трибунам, и Валерка, Вова, Наташа, Маленький Дима и оба Вани могли видеть и слышать, как поет эта сморщенная старушка в красивом платье. То ли от страха не понравиться ей, то ли от смущения перед этой старостью марш их сбился и песня на середине оборвалась. Лола Викторовна ее допела.

– Молодцы! – поддержала она их и сухонькой рукой показала, что они могут занять свое место в связке прищепок.

Нонна Михайловна пригласила в центр линейки третий отряд и заглянула в список песен.

– «От Москвы до Бреста» – как-то весело, – вслух подумала она и поймала на себе взгляд Лолы Викторовны.

– Нонна, – та осуждающе покачала головой. Ее будто бумажные щеки смялись, она улыбнулась: – Пусть поют. Если бы мы не пели веселых песен, то не выиграли бы войну. Даже твой черный флаг не хочет развеваться, висит, как бычий хвост… Да кто меня там сзади все время щекочет?

Лола Викторовна оглянулась, но никого не увидела. Ее стульчик был крайним. Все остальные: Пилюлькин, Борода, тетя Люба, Глина Глинична, Леха – стояли по другую сторону от самой высокой трибуны.

Это хулиган-ветер играл с ее седыми завлекалочками и думал, где бы похулиганить. Маринка была в джинсах, гирлянду Борода привязал к березе на три узла, панамки и кепки из-за пасмурной погоды сегодня не требовались. Даже Колян предусмотрительно прикрепил список песен к ноутбуку скотчем, и сорвать его не представлялось никакой возможности.

Еще два отряда отмаршировали в центре линейки, и когда последняя прищепка заняла свое место в связке, Нонна Михайловна объявила минуту молчания. Но хулиган-ветер не смог помолчать. Он не носил никаких одежд – ни черных, ни белых, ни цветных, а Лола Викторовна ему сегодня нравилась. Она смешно ругалась на женщину в черном, и платочек у нее был такой легкий и воздушный, синий, как проясняющееся небо. Ах, как хотелось ему с ним поиграть! Но платочек был маленький и такой скромный. То ли дело флаг на флагштоке. Что он, в самом деле, висит, как бычий хвост?

Тронул ветер еще раз седые завлекалочки, подобрался как следует, да и дунул изо всех сил в сторону флагштока так, что бомбус не удержался на пике и, подхваченный внезапным вихрем, свалился в клумбу с маргаритками.

«Ха-ха-ха!» – смеялся над ним ветер, играя с флагом. «Ха-ха-ха!» – хохотал нарисованный на флаге Веселый Роджер.

– Ха-ха-ха! – скрипела Лола Викторовна, глядя на вытянувшееся лицо Нонны Михайловны. – Я же сказала, что это чересчур. А что там, вы говорили, в Каунасе случилось?

У Бороды не оказалось черного флага. Он вообще не понял, зачем Виталику, который прибежал к нему в шесть утра в джинсах с надписью «Kiss me», этот флаг понадобился, поэтому дал то, что более-менее подходило под это описание и что с большей вероятностью, чем черный флаг, могло оказаться в детском лагере.

Нонна Михайловна, конечно же, пришла в ярость и сразу после минуты молчания собрала внеплановую планерку, на которой сначала демонстративно прошлась по Веселому Роджеру ногами, а затем стала выяснять, кто же виноват в этом глумлении. Но ветер, исключительно ветер был виноват.

– Объяснительную мне на стол! – по привычке потребовала директриса и ударила кулаком по тому месту, куда должна была лечь объяснительная. – Отправить домой на первой же электричке!

Да только как поймаешь ветер? Ищи его теперь в поле.

Вечером снова пошел дождь и загнал всех в корпуса. Это мучительно, потому что даже в обычных обстоятельствах занять чем-то два отряда в игровой сложно. Кто-нибудь непременно начнет драться, толкаться и приставать к тем, кто нашел себе занятие. Но в Анькином отряде был мальчик, который всегда мог организовать кипеж, устраивающий всех. Обычно что-то на грани между опасным и смертельно опасным. Этот мальчик вообще ничего в своей жизни не боялся, но сегодня его идея оказалась к месту и ко времени.

Мише, как и всем его соседям по коридору, было восемь лет, но выглядел он старше. На общей фотографии Миша четвертый справа. Он один из немногих, кто запомнился по имени, в лицо и даже по голосу. С оттопыренными ушами и задранным носом. Очень серьезный.

Испугавшись мысли, что сегодня больше ничего интересного может не произойти, он предложил разжечь в игровой костер и устроить вечер страшилок с вареными сосисками.

– Какое великолепное предложение, – сказала на это Анька и с уважением пожала Мише руку. – Одна моя знакомая, назовем ее Юля, однажды так и сделала. Только жаль, что это будет наше последнее мероприятие в этом лагере и, возможно, в жизни.

Однако Миша, в отличие от некоторых сегодня, был в своем уме. Он предложил ненастоящий костер. Вместо него можно было включить Сережин фонарик и воткнуть его в свернутую джинсовку, но зато все остальное, включая вареные сосиски, должно быть самым натуральным (если где-то вообще существуют натуральные сосиски). На это уже можно было согласиться. Хотя бы не на матрасы со второго этажа прыгать.

Сосиски водились в пищеблоке и назывались «молочные». Сначала их стали называть «непрочные», потому что от любого соприкосновения со столовыми приборами они с угрожающим шипением разваливались на части, а уже от этого названия образовалось другое – «непорочные», потому что обычно к ним никто не притрагивался.

Поскольку дело это было не совсем легальное, со своей просьбой мы обратились не к тете Любе, а к Олегу.

Как и многие люди с альбинизмом, Олег плохо видел. Очки он при этом не носил, полагая, что они испортят его лицо, хотя его лицо уже было испорчено меланиновым бедствием.

Вместо очков он выбрал другой способ обозначить хоть что-то на своем невыразительном лице – пирсинг и отметил шариками черного серебра брови, нос, губы и некоторые части тела, включая ту, которую нарисовала на первой планерке Галя. Наверное, однажды ей пришла нужная масть, хотя то, как они оказались за одним карточным столом, оставалось непонятным. Поварята были представителями другой касты и с вожатыми почти не общались.

Зато этот случай позволил узнать всем заинтересованным лицам, что с Маринкой они сженихались еще в прошлом году, когда она пришла с выпяченной губой в пищеблок и стала ныть, что у нее здесь на все аллергия. Чтобы ей помочь, Олег предложил разработать для нее индивидуальное меню, которое они уже второй год утверждали по ночам в общежитии.

Имея такую специфическую внешность, Олег думал, что он страшный. Вообще-то это так и было, но он считал себя страшным в другом значении этого слова. Он думал, что он демонически страшен, примерно как Вилле Вало. Каждый раз, когда кто-то попадал в поле его плохого зрения и начинал пристально на него смотреть, он криво ухмылялся и проводил вилкой или ложкой себе по шее. Там у него была татуировка – две строчки из песни «Короля и Шута»:

«И ты попала к настоящему колдуну.

Он загубил таких, как ты, не одну».

Увидев это впервые, Анька забеспокоилась, что если однажды у Олега в руках окажется вместо вилки нож и к нему за пятым питанием придет Женька, которому тот чаще всего показывал эту надпись, то он нечаянно перережет себе горло.

Только в одном случае Олег не тыкал себя в шею вилкой: когда к нему приходили что-нибудь купить или выменять. Как, например, мы сегодня. Даже с плохим зрением и в столбах пара, поднимающегося из раззявленных ртов посудомоечных машин, он смог рассмотреть, что мы принесли банку кофе и готовы обменять ее на что-то не представляющее для него ценности.

– Сосиски сварю, но вилок столько не дам, – сказал Олег, снимая с жестяного стола пустую кастрюлю. – Подотчетные они.

– Да знаем мы, какие они подотчетные, – хмыкнула Анька. – Вернем по описи, не переживай. Тридцать четыре штуки.

– Пятнадцать.

Можно подумать, вилки у него из царского серебра, но они алюминиевые, самые дешевые. Тем не менее в определенных местах они пользовались большим спросом. Олег, как и Борода, тоже иногда посещал эти места, имея с этого определенный доход, но если Борода делал это со вкусом, смакуя каждый выторгованный червонец, то Олег сдавал гудроновский алюминий молча и на вес.

Спустя десять минут Олег поставил на стол полную кастрюлю готовых взорваться сосисок и при нас пересчитал пятнадцать вилок. А Борода бы непременно дал что-то сверху и сказал: «Приходите еще!» Но и на том спасибо.

Когда мы вернулись, в душной от влажности игровой уже светил не только костер, но и луна. Свет от фонарика проецировался на потолок и освещал всех сидящих под покрывалами с рисунком «турецкий огурец».

– Наконец-то, – сказал Женька, принимая у Аньки кастрюлю с еще теплыми сосисками, – они уже все страшные песни спели. И даже историю про пирожки из детского фарша рассказали. Там одна бабка заманивала детей в черную комнату и делала из них пирожки. – Женька уставился в кастрюлю с шипящими сосисками и передал ее Сереже. – Я, пожалуй, это не буду. А у нас все дети на месте?

Валерка сипло захихикал и заглянул в кастрюлю:

– То пирожки были, а это сосиски. В них вообще мяса нет. А какая еще страшная песня бывает?

Я достала из пакета подотчетную вилку и вручила ее Валерке:

– Один наш знакомый, которого мы встретили сейчас на кухне, считает, что «Кукла колдуна» – это страшная песня.

– Точно! – Валерка щелкнул пальцами и развернулся к сидящим под покрывалами. – «Король и Шут». У них все страшное.

Сережа взял гитару и вопросительно посмотрел на Аньку:

– Ты бы стала петь такое своим детям?

– А там правда страшно? – спросила она и разом потеряла уважение половины своего отряда.

– Нет, глубоко религиозно, – вздохнул Сережа, но так как других предложений все равно не было, согласился: – «Кукла» так «Кукла».

Сережа не умел орать и завывать, как Горшенев, но это было и не нужно, потому что громче всех, размахивая шипящей сосиской, орал и завывал Валерка:

«Темный, мрачный коридор,

Я на цыпочках, как вор,

Пробираюсь, чуть дыша,

Чтобы не спугнуть

Тех, кто спит уже давно,

Тех, кому не все равно,

В чью я комнату тайком

Желаю заглянуть,

Чтобы увидеть…»

Здесь Сережа сделал паузу, чтобы воцарилась леденящая кровь тишина, но Женька все испортил.

– Нет, я так и знал, – сказал он, – самая страшная песня оказалась о том, как я возвращаюсь с планерки и заглядываю в палаты.

– Эй-эй! – Валерка, Вова и Наташа сбросили с себя покрывала и зашикали на Женьку. – Там дальше самая жуть!

«Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой.

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей?

А-а-а!»

Дальше все орали только «А-а-а!», и строчки, написанные у Олега на шее, затерялись среди детских криков. Только Миша, который придумал весь этот костер, не кричал и не пел. Он сидел рядом со мной и молча жевал сосиску. Я придвинулась к нему и обняла своим покрывалом.

– Тебе не нравится? Это ведь была твоя идея.

– Нравится, – ответил он, – но все смеются. Не получилось никаких ужастиков. Все прыгают, тыкают себе в шею сосисками и визжат. Но ведь бояться нужно не так!

– Хэй! – заорал Валерка прямо ему в ухо и подсветил фонариком лицо. – «Ели мясо мужики» будешь с нами петь?

Приближался отбой, а ситуация начала выходить из-под контроля. Сережа зажал ладонью струны и попросил всех занять свои места на матах.

– Про фарш уже было сегодня, давайте что-то поспокойнее. «Девушка и граф» – знаете такую?

Никто из детей не знал этой песни. Сережа улыбнулся, откашлялся и запел совсем не своим, хрипловатым и низким голосом:

«В подвалах замка у меня сокровища хранятся,

К твоим ногам, любовь моя, сложу я все богатства,

Моей ты станешь госпожой, тебе я вечность подарю.

Поверь, все будет так, как я говорю».

Заслушавшись, Анька склонила голову к Сережиному плечу и унеслась мыслями в старинный замок. Стены его окружал глубокий ров, подвалы были набиты сокровищами, а посреди бального зала стоял хозяин замка и подавал ей руку, чтобы пригласить на танец. Он высокий, галантный, блондин. Ой, нет-нет, брюнет, конечно же! Или блондин? На последнем куплете Анька очнулась и с удивлением посмотрела на Сережу:

– Это же песня про вампиров. Этот граф, он Дракула?

– Да, – Сережа перестал играть и засмеялся. – Это же «Король и Шут», а не «Фабрика звезд».

«Но граф всегда один под леденящим сводом тьмы,

О смерти обожает видеть сны».

Как ни просили дети устроить что-то подобное еще раз, никогда больше этот вечер ужасов не повторился. Анька категорически запретила Сереже петь такое восьмилетним детям.

– Это все слишком сложно для них, – говорила она после отбоя, собирая с пола покрывала. – Чтобы это понять, нужно прочитать хоть что-то из классики о загробном мире. Брэма Стокера того же. Иначе они будут бояться не того, чего нужно.

– Горшок знает о загробном мире все, – отвечал Сережа. – Он уже сам несколько раз туда сходил и вернулся. Восемь передозов и столько же клинических смертей!

– И ты поешь это нашим детям!

В коридоре зажегся дежурный свет, но в игровой продолжалась очередная ссора. Я поправила Мише одеяло.

– Да что ж они так раскричались? Из-за ваших страшных песен, наверное.

Луна, теперь уже настоящая, светила так ярко, что даже при выключенном свете можно было без труда прочитать «голова» и «ноги». Миша приподнялся на локтях, я села рядом, и он тоже сел – лежать в такой глубокой панцирной яме было невозможно.

– Они не страшные, – в который раз поправил Миша.

Я согласилась:

– Они не страшные, потому что вы знаете, что вампиров не бывает и что лесник не кормит путниками волков. А про гроб на колесиках – это вообще смешно. Страшно только то, что может случиться по-настоящему.

Миша накрылся с головой одеялом, словно вечер ужасов продолжался, и, раззадоривая себя, поежился:

– А ты знаешь песню, где про настоящий кошмар?

– Знаю, – серьезно сказала я. – «Бухенвальдский набат» называется. Вот там действительно страшно.

Миша нетерпеливо запрыгал на панцирном батуте и умоляюще посмотрел на меня:

– Спой! Никто не услышит, все спят уже.

Очень тихо, чтобы никто не проснулся, я спела ему самую страшную песню, которую слышала в своей жизни. Мы пели ее в детском саду, а потом все удивлялись, почему полгруппы не спит. Мише понравилась торжественность моего зловещего шепота, но он не знал ни что такое набат, ни почему он раздается именно в Бухенвальде, и только после объяснения, где, когда и скольких, испугался по-настоящему.

– Ужас! – сказал он, срывающимся голосом. – И это тоже называлось «лагерь»?

– Да, это тоже называлось «лагерь». И я, кажется, поняла, почему Лола Викторовна была против черного флага. Она все это прошла и точно знает, что здесь для него не место. Она, наверное, была очень интересная в молодости: непослушная и смелая девчонка с кучей объяснительных в оттопыренных карманах платья. Поэтому и выжила.

Я встала с кровати и накрыла его одеялом.

– А ты спи и не думай об этом. Знай, но не думай. Завтра поиграем во что-нибудь, белье вам на складе поменяем. Борода расскажет анекдот про алкоголиков.

Миша засмеялся, уткнувшись в подушку, и я пожелала ему спокойной ночи.

* * *

На старом пне над входом в бомбидарий сидели уставшие за день шмель и гладкий блестящий хрущ.

– Помянем? – спросил хрущ.

– Помянем, – согласился шмель.

Оба посмотрели в черное звездное небо. Все события прошедшего дня они уже обсудили и стали прощаться.

– А чего она еще, говоришь, хотела? – спросил напоследок шмель.

– Да не разобрал я. Хрень какая-то: бархат красный, что ли… – Услышав смех, хрущ возмущенно распушил усы. – Да чего ты смеешься? Речевой аппарат у меня так устроен, не могу я не картавить.

День 11-й

В день, когда смена готовилась перешагнуть экватор, в «Гудроне» случилась одна радость. Ровно двадцать лет назад с криком «Какая катастрофа!» в этот мир пришла Маринка, ныне третьекурсница МАТИ и вожатая первого отряда. Радость эта была лично ее, но Нонна Михайловна захотела использовать повод, чтобы привнести в размеренную, ничем не сотрясаемую жизнь лагеря некоторые элементы праздника. Радость должна была стать всеобщей, но не выходить при этом за границы, утвержденные уставом. Понятия взаимоисключающие, но Нонна Михайловна решила попробовать.

Для этого она сначала спустилась на первый этаж к Олегу и поручила ему испечь четыре огромных апельсиновых торта «Тропиканка». Правда, в комнате у него совершенно случайно оказалась именинница и чуть не испортила сюрприз. Но уставшая с дороги Маринка спала и разговора их, к счастью, не слышала.

Затем директриса пошла во второй корпус и сунула заспанному Сашке двадцать воздушных шариков, чтобы он украсил ими этаж, а от него в еще более приподнятом настроении отправилась в рубку к Коляну, чтобы утвердить праздничный репертуар на весь день.

– Я знаю, Николай, что вы были вчера в одном музыкальном магазине, – сказала она, стоя в дверях и не решаясь войти в прокуренную рубку. – Это очень похвально, я обязательно возмещу вам все затраты. Но я вас прошу: не ставьте сегодня Юрия Антонова. Сколько можно ходить по Абрикосовой? Марина – молодая современная девушка. Хотелось бы чего-то свеженького, а, по моим сведениям, у Мэрилина Мэнсона вышел новый альбом.

Нонна Михайловна хитро подмигнула Коляну, как бы намекая на то, что она тоже относительно молодая и свеженькая, чтобы иметь такие сведения.

– Мэнсона не завезли еще, – сказал Колян, еле продирая глаза, – «Ласковый май» проканает?

– Главное, чтобы не Николаев, – предупредила Нонна Михайловна и, глубоко вдохнув, перешагнула через провода. – О, да у вас тут целая коробка раритетов! Они тоже из борделя?

Колян не знал, откуда эти кассеты, потому что большинство вытащил из автомагнитол, с хозяевами которых знаком не был, но на всякий случай согласился.

– Из того, что выберете, первая песня ваша, – пообещал он. – Лучшее из, как его там, музыкального этого вашего магазина.

Спустя минуту, потому что дольше в рубке Коляна находиться было невозможно, Нонна Михайловна вышла из прохладного подъезда на улицу и села на скамейку под уличным фонарем.

Как только из динамика с кашлем вырвались первые аккорды «Белых роз», второй корпус вспучило, на боковые лестницы вышли подышать свежим воздухом великовозрастные пионеры, со стороны общежития на асфальтовой дорожке показалась Маринка. Меню на завтрак утвердила, наверное.

Горна еще не было, и Нонна Михайловна прониклась необъяснимой нежностью к людям, круглосуточно выполняющим свой вожатский долг. Думая, как поощрить Маринку, она внезапно сгенерировала идею, достойную пилюлькинского «Оскара», и чтобы обрадовать всех как можно скорее, пошла объявить о своем решении Гале.

– Вы слышали, что Нонка придумала?

С этими словами Галя ворвалась к нам в вожатскую и в удивлении застыла, даже не успев закрыть рот. На моей кровати сидел убитый горем Женька и, держа зеркало с подсветкой в вытянутой руке, пытался рассмотреть в нем свою макушку. Над ним, чуть ли не обнявшись, стояли Анька с Сережей, на стуле со сломанной спинкой, подперев кулаком щеку, сидела я.

– Тихо, – сказала Анька Гале и покосилась на Женьку. – Беда у нас. Корни отросли, а краски нет.

– Е-мое, – облегченно выдохнула Галя. – Я уж думала, вшей завезли. А тут два миллиметра беды всего!

– Галя! – вскрикнул вдруг Женька и схватил ее за руку. – Я тебя умоляю, сходи в магазин. Мы же по руками и ногам, по рукам и ногам, а тебе все равно делать нечего… – Здесь он понял, что перегнул, и сделал жалобные глаза. – В общем, может, ты найдешь полчасика в своем плотном графике и купишь мне в магазине краску «холодный скандинавский блонд»?

Галя поджала губы и с сочувствием посмотрела на Женьку. Местный магазин назывался «Чикага». Именно «Чикага» – женский род, первое склонение. Продавщицей в нем работала женщина, в два раза превосходившая размерами тетю Любу и занимавшая половину свободной площади этого магазина. Оставшееся место делили между собой холодильник с дверцей на замке и деревянный прилавок с товарами первой необходимости, но так как у жителей ближайшей деревни с населением сорок пять человек были свои представления о предметах первой необходимости, порадовать Женьку было нечем. Хотя нет, было чем! Галя вдруг вспомнила, зачем пришла, и положила Женьке на колени расцелованное красной помадой письмо.

– От Маринки послание, – довольно сказала она. – А в магазин как-нибудь Леху пошлем. Он всегда там этот твой «скандинавский блонд» покупает.

«Мне двадцать! – с гордостью сообщала в письме Маринка. – В этот день мир подарил вам меня! Приходите разделить эту радость друг с другом сегодня в 22:30. Мероприятие разрешено официально, но помните, что на корпусе должен будет остаться один дежурный. Ваша М.»

– Я иду! – крикнул Женька и, сложившись пополам, пружиной выпрыгнул из панцирной ямы.

– Я тоже! – засуетилась Анька.

– И я, – сдержанно сообщил Сережа, поправляя очки.

Я с трудом оторвала затекшую руку от щеки и с опозданием поняла, что со скоростью реакции нужно что-то делать.

– А что получит тот, кто не пойдет? – излишне участливо спросила Анька.

Галя пожала плечами:

– Как обычно. Пионерский привет.

Чтобы было не так обидно (а обидно было сильно), на завтраке я предложила Женьке сыграть со мной в игру. Маринка украсила письмо, которому теперь нужно было поклоняться как святым мощам, не только жирными поцелуями, но и разноцветной ромашкой. Лепестков оказалось ровно семь, как в сказке «Цветик-семицветик», и я подумала, что было бы неплохо, если Женька в обмен на дежурство на корпусе мне эту сказку и устроит.

– Чего? – спросил он, нагло воруя у меня из тарелки пятнистый оладушек. – А если я не соглашусь?

– Да чтоб ты провалился, – сказала я, к счастью, не уточняя куда. – Тогда рыдать буду. И начну прямо сейчас. Знаешь, как хочется пойти? Поэтому лети, лети, лепесток, через запад на восток, через север, через юг, возвращайся, сделав круг, лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели! Вели, чтобы после завтрака Женька пошел с детьми на склад менять белье, а я просто рядом постою.

Функции кастелянши в лагере выполнял Борода. Подушки, наволочки и пододеяльники были единственной подотчетной статьей в «Гудроне», поэтому при недостаче Борода громко ругался неприличными словами, а если белья хватало, то, демонстрируя особую благосклонность, рассказывал тематические анекдоты.

Женька почему-то всегда был вынужден слушать историю про однополую любовь, поэтому ходить к Бороде не любил. Однако сегодня с нами пришло семнадцать детей, поэтому Борода рассказал другой анекдот, чем сделал еще хуже.

– А вот нашепчу я вам одну историю, которая намедни тута случилася, – начал интриговать он, складывая в подставленные детские руки аккуратные квадратики чистого белья. – Шел я мимо детской площадки за главным корпусом, а там две девчушечки сидят в песочнице вот такусенькие, – двумя пальцами Борода показал, какусенькие девчушечки сидели в песочнице, и продолжил раздавать белье. – Одна, значит, плачет, а другая смеется. Я к ним подхожу и спрашиваю: «Ты чаво смеешься?» А одна мне: «Да дядька с крыши только что на асфальт упал: мозги-кишки все вдребезги!» Я, значит, ко второй: «А ты чаво плачешь?» А она мне: «А я не видела-а-а-а!»

Большинство детей посмеялись вместе с Бородой, напускав слюней на белые квадратики белья, но до особо вдумчивых, среди которых оказалась Наташа, тонкий смысл рассказанной истории дошел только на мосту, где она, истерически визжа, чуть не уронила свой квадратик в воду. Оценив всю опасность ситуации, на помощь белому квадратику бросился Женька и, перегнувшись через деревянные перила, поймал выпадающий из Наташиных рук пододеяльник.

– Иисусе, – выдохнул он и услышал характерный треск деревянных перил.

Когда Женьку в разорванных в лоскуты джинсах от Armani вместе с пододеяльником удалось выловить на повороте русла, за чистым бельем уже спешили Анька с Сережей и их отряд.

– Что случилось?! – спросила Анька, тыча пальцем в вылезающего на берег Женьку.

– Цветок работает, – сказала я, не скрывая радости. – Женька с моста упал!

– Ну вот, – всплеснула она руками, – а я не видела!

А потом Борода ругался.

После того как белье было получено, а анекдоты рассказаны, предстояло еще проштемпелевать все пододеяльники и простыни штемпелями «голова» и «ноги» и застелить сорок кроватей, но самое ужасное – в день смены белья не бывает тихого часа, потому что ложиться в чистую постель разрешается только после вечерней помывки.

Вместо сна вожатые должны придумать и провести еще одно мероприятие, желательно подальше от корпуса. Можно было потратить третий лепесток и снова повесить все на Женьку, но неожиданно выяснилось, что абсолютно невзрачные Armani стоят так дорого, что со своим предложением я сначала дважды слетала в Читу, а потом поняла, что лучше обратиться за помощью к Лехе, пока его никто не занял.

– Отряд «Головоногие»! – обратился Леха к детям, построенным в одну ровную шеренгу за четвертым корпусом. – Перед вами карта местной местности.

Из кармана шорт Adadas Леха достал карту Узбекской ССР, ткнул пальцем в Ташкент и медленно пронес ее вдоль всей шеренги. Каждый член отряда, у которого на лбу значилось его расплывающееся название, получил возможность сначала взглянуть на карту, а потом увидеть свое удивленное лицо в зеркальных очках-авиаторах.

Карта заняла свое место в кармане, а из сумки с сухими пайками Леха достал меню на полдник, подписанное Олегом.

– А это – секретные документы. Их мы сожжем в ближайшей просеке, обозначенной на карте кодовым словом «Бухара». Для отправки к месту выполнения спецзадания в две шеренги построились!

«Ноги» сделали шаг вперед и вправо, обретя свои «головы». Я осталась стоять одна.

– Где Чиполлино твой? – спросил Леха и поднес к очкам командирские часы. – Задерживает отправку.

Чтобы не пересказывать Лехе историю с Armani, я с гордостью сообщила, что у меня папа – полковник, поэтому я в состоянии дойти до Бухары без пары.

– Все равно нельзя одной, – покачал головой Леха. – Как там в фильме было? «Арфы нет, возьмите бубен»? Тогда, может, Смуглянку позовем? Или нет, он, наверное, в это время после обходов отсыпается.

После этих слов земля под ногами вдруг потеряла поддерживающие свойства тверди, я оперлась о стену корпуса за спиной и в отражении очков-авиаторов увидела свои испуганные глаза. Сегодня улыбаться было можно, и Леха делал это бессовестно и нагло.

– Я только не понял, что за алый бархат ты хочешь? Это у тебя сексуальные фантазии такие?

Светлые брови выпрыгнули из-под очков, и, не зная, куда спрятаться от этих зеркал, я испуганно залепетала:

– Леша, это вышло случайно. Я не просила ни о чем. Ни тебя, ни Дерево. Я и Аньке-то не хотела рассказывать, просто к слову пришлось!

Леха медленно приспустил на нос очки, подмигнул одним глазом и молча пошел в начало строя.

– Шагом марш! – крикнул он оттуда. – Отрядную песню запе-вай!

Полчаса «Тетя Мотя», у которой было четыре непослушных сына, гуляла по лесным дорожкам, блуждала между старыми соснами, ловила в ручье головастиков и кормила ворон булками из сухих пайков. Возле старого кострища, обозначенного на Лехиной карте как Самарканд, она присела отдохнуть минут на десять, но затем снова двинулась в путь, чтобы успеть до подъема выполнить свою миссию в Бухаре.

Петь в лесу было необычайно приятно. «Головоногие» старались изо всех сил, даже птицы смолкли, заслушавшись. Но до самой Бухары им так и не удалось перекричать Ансамбль песни и пляски Российской армии им. А. В. Александрова, который исполнял в моей голове любимую песню Лолы Викторовны.

Опускаясь на указанное бревно под кусты бузины, я взяла Леху за огромную ладонь и притянула к себе.

– Леша, только не надо мне в этом помогать. Я сама. Не надо никакой картошки и сними уже эти очки! Я как будто сама с собой разговариваю, а выгляжу я сейчас ужасно!

Леха снял очки, зацепил их дужкой за ворот футболки и расстегнул сумку с сухими пайками.

– Я могу пообещать тебе, что не будет никакой картошки, – сказал он, передавая мне первый пакет, – но ты выдала свой секрет не только мне, но и Дереву. Сейчас все само завертится.

– Леша…

Белые шуршащие пакеты, завязанные на узел заботливой и очень сильной тетей Любой, пошли по детским рукам.

– Кукушка, слышишь? – сказал Леха и, жмурясь, посмотрел на верхушки берез. – Он к ним каждый год сюда приезжает.

– Леша, ты – как Николаев, всегда за любовь. Но не надо! – попросила я, не очень веря, что он отступится.

Леха, разумеется, сказал, что он могила и что вообще-то нам нужно спасать лагерь, но, когда он полез в карман за секретными документами, выяснилось, что задание мы провалили.

В шортах Adadas левый карман был с дыркой. За три года Леха к этому привык, поэтому клал все ценные вещи только в правый. Но сегодня в правом оказалась карта Узбекской ССР, и меню на полдник он положил в левый. В результате спасти «Гудрон» от нападения не удалось, зато удалось спасти кое-кого другого.

Пользуясь тем, что все занялись костром, Валерка с Вовой полезли за ягодами в кусты бузины, но вместо них обнаружили там щенка. Живого и настоящего. Родители у него были крупные, поэтому он напоминал толстолапого волчонка с огромными ушами, одно из которых под своей тяжестью все время выворачивалось наружу. Точно сказать невозможно, но, скорее всего, это он и «напроказил» возле нашего корпуса, а потом заблудился в лесу.

Увидев щенка после полученного от моего унижения удовольствия, Леха помрачнел. Он понимал, что его нужно как минимум вынести к ближайшему населенному пункту. Ближайшим был «Гудрон», но держать там щенков запрещал устав, а для Лехи оставить его в кустах бузины было равносильно тому, что оставить там Маленького Диму. Так ничего и не придумав, Леха раздвинул края пустой сумки.

– Полезай, – сказал он поскуливающему щенку, – на месте разберемся.

Щенок лезть в сумку не хотел, но ему помогли.

– Представляю, что скажет Нонка, – всю дорогу причитала я и запихивала мокрый собачий нос обратно в сумку. – И даже не представляю, что скажет Женька.

– Он же блохастый! – крикнул Женька и закрыл грудью вход в корпус.

Только ради того, чтобы на него не упал с неба кирпич, пришлось потратить третий лепесток – абсолютно бездарно и вежливо попросить его отойти от двери.

Приняв во внимание всю серьезность вопроса, судьбу щенка решали на самом высоком уровне. В крайнюю палату первого этажа, который числился как нежилой, а потому нахождение там животных не возбранялось, были приглашены Нонна Михайловна, оба проживающих в четвертом корпусе отряда, их вожатые и Колян.

В тишине, прерываемой веселым повизгиванием щенка, Нонна Михайловна крутила узелок полосатого матраса и готовилась произнести речь. Белая сирень отцвела, поэтому вместо сирени-говорилки в руках она держала ручку от тумбочки, от которой хотела поскорее избавиться, потому что любое ее предложение или противоречило уставу, или настраивало против нее детей.

– Щенок, безусловно, милый, но мы не можем оставить его в лагере, – наконец выпалила директриса и всучила почти раскаленную ручку Женьке.

– Согласен со вторым пунктом, – сказал тот и передал ручку Вове.

Вова посмотрел на ручку и молча передал ее Валерке. Ручка пропутешествовала через три кровати и оказалась у Коляна.

– Ну че, псина как псина. Себе бы взял, да зассыт тут все.

– Вот-вот, я то же самое хотела сказать, – поддержала его Нонна Михайловна.

Когда ручка оказалась у Лехи, он тоже сначала долго молчал и делал вид, что советуется с сидящим у него на коленях щенком. Я уже подумала, что он так ничего и не скажет, но Леха вдруг передал мне щенка и обратился к собравшимся:

– Я так понимаю, нам нужно оставить щенка в лагере, но чтобы он тут все не загадил. То есть чтобы он жил под присмотром, но подальше от корпусов. А самое дальнее обитаемое строение у нас где?

– Да-да! – обрадовалась Нонна Михайловна найденному решению. – Это фазенда! Теперь у Рината будет сторожевая собака, а у нас…

«Ее не будет», – хотела сказать она, но не сказала.

Улыбаясь, разумеется, бессовестно и нагло, Леха передал ручку от тумбочки мне и, наклонившись к ней как к микрофону, сообщил всем, что только что вожатая шестого отряда любезно согласилась доставить щенка по новому адресу проживания.

– Ты же обещал, – простонала я в ручку.

Леха поправил щенку ухо и пристально на него посмотрел:

– А, по-моему, он не похож на картошку? Нет?

Поход к Ринату обошелся мне в два волшебных лепестка. Первый пришлось потратить на то, чтобы Женька меня туда отпустил, потому что разрешение пропустить поход в бассейн, выданное мне лично Нонной Михайловной, для страдающего гидрофобией Женьки ничего не значило, а за второй я купила его услуги парикмахера-визажиста.

Он, конечно, мог бы предоставить мне их бесплатно, тем более щенок занимал детей лучше, чем четверо вожатых, но Женька все еще обижался за Armani.

– Итак, ты хочешь смоки айс, – бормотал он, расстегивая свою сумку, которая, как и Альдера, поселилась почему-то у нас в вожатской. – Это устарело пятнадцать лет назад. Они накинут тебе двадцатку. Здесь нужен нюд, тауповый оттенок. Макияж без макияжа с акцентом на губы.

Женька достал из сумки органайзер – длинную ленту с отделениями для помад – и вытащил из него крайнюю тубу справа.

– Вот! «Откровенный закат» – самый трендовый при твоем цветотипе.

От вида ярко-розовой кисточки я поморщилась:

– А можно, чтобы этот закат был не настолько откровенным? Может быть, лучше ресницы погуще накрасить и волосы распустить?

Женька наклонился к моему лицу так близко, что его губы, тоже подозрительно акцентированные и откровенные, чуть не коснулись моего носа.

– Нет, нельзя. Нам нужно добиться эффекта, как будто ты только что откинула шелковые простыни и, выпив чашечку кофе, пошла прогуляться в лес, чтобы послушать пение ворон. А ты выглядишь, как будто до четырех утра сидела на ржавой лестнице в компании собутыльников и рассуждала с ними о смысле жизни.

– Я сидела с вами.

– Неважно! На внешний вид это не влияет.

Женька дважды прошелся по моему лицу огромной кисточкой, тронул губы «откровенным закатом» и принялся за волосы.

– Убрать, – сказал он и одной рукой скрутил их в жгут. – Убрать от лица к чертовой бабушке! Низкий пучок и пару жемчужных шпилек – капли росы на парижских каштанах!

Свободной рукой он достал из сумки нужные шпильки и воткнул их в каштановый жгут.

– Ты даже не стараешься! – Я встала, чтобы подойти к зеркалу, но Женька усадил меня обратно на стул.

– Стоп! Ты пойдешь к нему в джинсах? В джинсах в лес только за грибами ходят. Нужно что-то женственное. Невинная Красная Шапочка сбивается с дороги и встречает Серого Волка… Не трогай там ничего! – Женька застегнул сумку и пошел к шкафу. – Я сейчас сам все выберу. Иисусе!

Как только он открыл дверцу, с верхней полки на него упали два Анькиных лифчика, один повис на расшитом розами плече.

– Балконет, – узнал Женька желтые бретельки. – Скажи, чтобы на «Анжелику» поменяла. Будет лучше. Что тут еще? Это не то, не то… Это вообще нужно бедным отдать… Вот оно!

Женька вышел из-за дверцы шкафа с одним из моих платьев.

– Скандал! Муслиновое платье цвета фуксии. Простое, но здесь есть одна деталь. Раздевайся! Раздевайся, я отвернусь.

Женька отвернулся и уставился в зеркало. В этом «платье цвета фуксии» не было ничего особенного: длина ни то ни се – ниже колена, и никакого рисунка. Я влезла в платье, повернулась к Женьке спиной и попросила застегнуть молнию.

– Вот! – сказал он, подтягивая бегунок. – Молния сзади делает женщину беспомощной. Она одна не справится. К тому же здесь она слишком длинная, чтобы поручать это дело кому попало.

Я обернулась и увидела себя в зеркале такой, какой меня здесь почти никто не видел – выспавшейся, с розовым румянцем и каплями росы в прическе. Рядом на коленях ползал Женька с зажатой в зубах расческой и как невесте расправлял складки жатого муслина.

– Женя, спасибо, – сказала я и поняла, что сейчас расплачусь.

Женька поднял на меня глаза и вытащил изо рта расческу:

– Побыстрее только. И щенка этого не забудь. У нас тут пионерский лагерь, а не клуб юных натуралов.

Если бы Женька был членом клуба юных натуралов, то знал бы, что вороны не поют, а передвигаться по лесу в платье и босоножках неудобно. Еще он бы знал, что щенок не будет спокойно идти рядом, когда тропинку постоянно перебегают белки и сороки, и что он будет гонять их по лесу, увеличивая тем самым время похода вдвое, а то и втрое.

У щенка не было клички, и я не знала, как подзывать его к себе, поэтому, чтобы он меня не потерял, просто стояла возле какого-нибудь дерева и ждала, когда он вернется. С каждым разом щенок убегал все дальше, но потом возвращался, и мы снова шли по тропинке до тех пор, пока на ней не оказывался кто-то чуть крупнее майского жука.

– Мы так никогда не дойдем, – сказала я щенку, когда он выпрыгнул из кустов. – Пожалуйста, давай ты пойдешь рядом? Просто смотри и слушай. Не гоняйся за ними, все равно не поймаешь.

Щенок поднял тяжелое ухо и прислушался. Вокруг трещали кузнечики, где-то наверху шумела листва, но громче всего куковали кукушки. И чем ближе мы подходили к фазенде, тем больше их становилось. В конце концов их хор стал похож на сигналы взбесившегося полиграфа.

– Ну что они так разорались? Не трону я его. Ведь я же здесь только для того, чтобы тебя отвести.

– Вы врете, товарищ пионервожатая, – как будто неслось сверху, – вы врете! Так уж и ради щенка вы туда пошли? Вы думаете, мы совсем ку-ку?

За кустами сирени, скрывающими будто нахохлившуюся сегодня фазенду, оголтелое «ку-ку» заглушила музыка. Дразнящая и соблазнительная Милен Фармер ангельским голосом пела песню «L’histoire d’une fée, c’est…»[7]. Она рассказывала историю одной феи, которая очень хотела, чтобы ее поймали, но боялась, что ей помнут крылышки, поэтому за нежное с ней обращение обещала исполнить все желания своего пленителя. Песня звучала громко, но слова терялись в каком-то постороннем гуле.

На ступеньках крыльца стоял маленький черный приемник. Рядом сидел Ринат и менял батарейки в фонарике. А гудели, как оказалось, шмели. Они слетелись сюда на распустившиеся вокруг дома космеи – крупные ромашки всех оттенков розового. Шмели были слишком тяжелые для таких цветов, поэтому стебли сгибались под ними до самой земли, а потом снова выпрямлялись и ждали следующего. Не замирая ни на секунду, вся эта розово-черная масса шевелилась, и фазенда как будто танцевала, тряся розовой юбкой в такт музыке.

Фонарик зажегся, Ринат отложил его в сторону и потянулся к приемнику, чтобы сделать потише, но я его остановила:

– Нет-нет, оставь, мне нравится эта песня.

Я поманила к себе щенка и вкратце рассказала, почему мы с ним здесь. Ринат усмехнулся – настолько это было в духе Нонны Михайловны.

– Проходи на веранду, – пригласил он. – Только осторожней со шмелями. Они не агрессивны, но летят на цвет. – Ринат обошел меня кругом и потрогал жатый муслин. – Мне, кстати, тоже такой нравится.

Мы поднялись по ступенькам на веранду и сели за маленький круглый столик. На нем стояли точно такие же чашки, какие дал Борода: с синей женщиной с подносом, штукарь за набор. Я повертела одну из них в руках и поставила на место.

– А я хотела тебя удивить этими чашками. Они винтажные, советские.

Ринат наклонился, чтобы поправить щенку ухо и поближе с ним познакомиться.

– Да. У Бороды на складе много чего есть. Солонка и сахарница эти тоже оттуда. Рукомойник.

Рукомойник был кстати. Я подошла к белой уличной раковине и вдавила цинковый клапан. У него не оказалось стопора, и рукомойник проглотил его, вылив в раковину все три литра воды.

– Там нельзя до конца давить. Все время забываю стопор приделать. Но мы привыкли уже. Ты чай будешь?

Пока я со всех сторон разглядывала чудной рукомойник, в маленьком окошке на кухню увидела суетящегося у кухонных шкафчиков Рината.

– Здесь почему-то везде так, – сказала я, заглядывая в окошко. – И ко всему привыкаешь: к тому, что подъездной дверью нельзя хлопать, иначе паук на голову упадет, к тому, что надо пригнуться, иначе отскакивающая от этой же двери пружина разнесет голову, и к тому, что по лестнице нужно идти с левой ноги, потому что там ступеньки не такие стертые.

Я увидела, что Ринат достает из шкафчика связку баранок, и мне показалось, что две из них с тмином для папы, две с маком для мамы, две с сахаром для меня и одна маленькая для братика Павлика. Ринат подошел к окну и передал их мне вместе с завернутым в полотенце заварочным чайником.

– Почему здесь так много сказочного? – спросила я, принимая из его рук совершенно обычные баранки.

– Потому что это детский лагерь.

Ринат снова исчез где-то в глубине кухни и сразу же каким-то образом появился на веранде.

– Как его зовут? – спросил он, угощая щенка толстым колесом краковской.

– Не знаю, – я присела рядом и стала трепать щенка за холку. Колбаса закончилась, и мокрый нос благодарно уперся в красную надпись на кроссовке Рината. – Может, Рибок? Пусть будет Рибок. Я думаю, он будет не против. Ему и так повезло здесь оказаться.

– А тебе? Ну-ка наклонись еще, – Ринат протянул руку к моему плечу и снял с рукава шмеля. – Я же говорю, они летят на цвет… Приезжай на вторую смену. Одна – это слишком мало, а у меня еще отпуск до августа.

– Слишком мало для чего?

Вместо ответа Ринат усадил меня за стол. Чайник, который он извлек из пропотевшего полотенца, оказался из набора с чашками, только стройная официантка была здесь пузатой и чем-то напоминала тетю Любу. По горьковатому запаху я определила, что в нем ромашковый чай Глины Глиничны, и после первого же глотка убедилась в наличии у него странных свойств. Шмели загудели громче, а со всех подносов, которые держали синие женщины во главе с тетей Любой, пошел пар. Зажмурившись, чтобы согнать это видение, я поняла, как сильно хочу спать.

– Там что, снотворное? – спросила я, приглядываясь к чайнику.

Ринат расхохотался и снял с него круглую крышечку, как будто это служило доказательством отсутствия в нем снотворного.

– Конечно, нет. Вы давно не спали, а надо раз за две-три ночи обязательно высыпаться.

Под ногами со стуком упал на пол Рибок и, уткнувшись носом в красную надпись кроссовки, блаженно засопел.

– Слишком мало для чего? – напомнила я, борясь с некстати навалившейся сонливостью.

– Для того, чтобы зацвел дуб, – сказал Ринат и подлил мне кипятка. – Я когда сюда в первый раз приехал, тоже…

Кипящая струя упала в чашку, горячая капля попала на ладонь, но я не почувствовал боли. Ринат что-то говорил и говорил, но сквозь гремящий уже диким рокотом шмелиный гул доносились только обрывки фраз, что-то про панцирные кровати и детей, потом переключился на Леху, который торчит от всего этого, как наркоман, и хочет всех подсадить на эту иглу, с которой уже не слезть.

Иногда его перебивала нарисованная на чайнике тетя Люба и требовала отнести посуду на ленту. Я машинально порывалась взять свою пустую чашку и куда-то ее унести, но вспоминала, что лента есть только в столовой. Тогда возникал вопрос: зачем же я здесь? Наклонялась под стол, видела счастливого Рибока, который весь превратился в благодарный мокрый шевелящийся нос. Ринат улыбался, смотрел на «откровенный закат», снимал с меня цепких шмелей. «Невозможный цвет», – качал головой, и брови превращались в пушистые усики, черная футболка покрывалась желтыми полосами, из-за спины поднималось прозрачное крыло.

– …но, может, вы и сами это поймете, – прозвучало вдруг отчетливо и в полной тишине, как будто все остальное вдруг выключилось, и сон сняло как рукой. Я посмотрела на Рината широко открытыми непонимающими глазами, и он, извиняясь, поднял брови:

– Горн. Вырабатывается рефлекс «бежать».

– Уже горн? – удивилась я. – Тогда мне нужно скорее бежать!

Ринат поставил на стол чашку и накрыл ладонью мою руку:

– Я же говорю: рефлекс. И выспись, пожалуйста, сегодня.

Вечером хлынул дождь. Он не бушевал, как вчерашняя гроза, с ветром и молниями, но был таким сильным, что сквозь его шипение, похожее на телевизионные помехи, с трудом пробился горн на отбой. Листья сиреней дрожали и липли к оконным стеклам, из водосточных труб с грохотом вылетали заплетающиеся в косы струи. В мокрой хмари тускло светили фонари, и в воздухе висел пресный запах железных лестниц.

За темным окном пионерской жались друг к другу треугольные флажки гирлянды, но внутри было сухо и до рези в глазах светло.

В строгом драповом костюме – брюках палаццо и укороченном жакете – Нонна Михайловна прохаживалась между рядами столов и нервно встряхивала рукой, чтобы посмотреть на часы. В простенке между окнами висели настенные, но ее маленькие наручные были такие изящные и так сияли в электрическом свете двумя изумрудами на месте цифр 12 и 6, что она использовала любую возможность, чтобы продемонстрировать их всем присутствующим. Особенно Сашке.

– Александр, вы видите, который час? – спрашивала она, приподнимая манжет жакета.

– Я не знаю, где он, – в который раз ответил ей Сашка, уже не глядя на часы. – В «Чикагу» завезли новые вантузы, поэтому вполне возможно, что он стоит за ними в очереди. А, нет. Вот, кажется, и он.

В незакрытую по случаю духоты дверь, шаркая, зашел Борода, поставил мокрый зонт в угол и, приветственно кашлянув, опустился на стул для гостей не самого высокого ранга. Нонна Михайловна заняла место возле своего кожаного кресла и начала долгую и, как всегда, обстоятельную речь.

Вся вечерняя планерка оказалась посвящена предстоящему празднованию Маринкиного дня рождения – мероприятию с непрогнозируемыми последствиями, – поэтому приглашены на нее были все, кроме вожатых, укладывающих детей спать.

Также пригласили экстренные службы. Внимательнее всех Нонну Михайловну слушал Борода. Его позвали специально, чтобы сказать, что ему запрещено посещать это мероприятие. До планерки Борода вообще не знал, что у кого-то из вожатых день рождения, поэтому, чтобы не забрести туда случайно, записал для себя, где и во сколько состоится празднование.

Между окнами под круглыми часами стоял Пилюлькин. В уме он уже делил количество вожатых на количество коек в изоляторе и проклинал Нонну Михайловну за такие гениальные идеи.

– Если что, – говорила она тем временем, – изолятор рядом. Аркадий Семенович всегда на вахте.

– Нонна, ты меня убиваешь, – ныл Пилюлькин. – У меня изолятор, а не вытрезвитель!

Напротив Пилюлькина через два ряда столов у двери стоял Ринат. Полагая, что последствия празднования дня рождения страшнее мифических цыган, населяющих лес, на сегодняшнюю ночь Нонна Михайловна сузила его подконтрольную территорию до периметра второго корпуса и как-то незаметно переложила всю ответственность за то, что там будет происходить, на него.

– Поднимите руки, кто у нас дежурит на корпусах, – попросила она и приготовилась увидеть армию доблестных дежурных.

Руку подняла я одна, потому что дежурящий на третьем корпусе Виталик укладывал детей и вместо него пришла возжелавшая участвовать в готовящейся вакханалии Ленка. Поймав взгляд Рината, я изобразила синюю женщину с подносом, приглашая его на чай, но он сложил обе ладони вместе и изобразил женщину спящую. Тогда я изобразила женщину, сильно расстроенную, но женщина Рината уснула еще крепче.

– …и я вас очень прошу: без эксцессов. Давайте не будем входить в анналы вожатского содружества некрасивым путем.

– Куда-куда входить? – переспросил Леха и добавил, безбожно картавя: – Вечно вы, Нонна Михайловна, из презерватива дирижабль раздуваете.

Анька захихикала, легла на стол. Ринат расстегнул ветровку, дернул себя за прилипший ворот футболки, на влажном линолеуме скрипнули подошвы кроссовок. «А где же “Ах” и “Ух”? – стукнуло в голове. – Да он же одет совсем не для обхода! Действительно, с чего мне было думать, что он не приглашен?» Я машинально сжала Анькину руку, но она меня не поняла.

– Скоро закончится, – сказала она, стараясь унять беззвучный смех. – Сейчас она скажет, чтобы мы не купались голыми в бассейне, и мы разойдемся.

Она сказала, и мы разошлись.

Спящая женщина из меня не получилась. Широко открытыми глазами я смотрела в окно вожатской, как уходят Анька с Сережей, и ругала себя за низкую скорость реакции. Анька выбегала из-под Сережиного зонта под дождь, подставляла под него руки и лицо, а Сережа затаскивал ее обратно и, скорее всего, говорил, что вести себя так, имея семнадцать детей, безответственно. Они и Альдеру с собой забрали.

Время приближалось к одиннадцати. На втором этаже второго корпуса в Маринкиной комнате было светло, тепло и шумно. Официально им можно было не выключать свет хоть всю ночь, а мне было положено выключить его ровно в час, и это было унизительно.

Неизвестно кому назло я подошла к выключателю и погасила свет сейчас же, затем вернулась за стол допивать остывший чай. Чашка с синей женщиной с подносом стояла на маленьком островке порядка. Остальная часть стола была завалена детскими записками. Это был шестой лепесток – отрядное мероприятие, которое придумал Женька. По случаю дождя мы устроили им дискотеку в корпусе, а заявки на песни дети спускали на веревочке из окна нашей вожатской в рубку. Я развернула одну из них и прочитала вслух:

– Корни. С днем рождения, Вика!

Рядом другим почерком было написано: «Какая Вика? Ты што? Дурак?», а ниже: «Сама и дура!»

Это была переписка Валерки с Наташей. Я свернула листок в трубочку, постучала им по столу и уставилась на желтый квадрат окна – «сама и дура!»

Чтобы мне стало еще грустнее, а всем радующимся во втором корпусе – еще стыднее, я взяла с подоконника граненый стакан с расползшейся по стенкам и дну белой свечкой и Женькиной зажигалкой зажгла фитиль. Раздался треск, и стакан бросил на подоконник оранжевый отсвет. Когда первая капля воска скатилась в бесформенную застывшую лужу и тоска достигла своего апофеоза, в вожатскую без стука вошел Колян.

Ему нужна была жига или сига, или хотя бы веник, чтобы подмести в рубке семки, а когда веник неожиданно нашелся за дверцей шкафа, оказалось, что ему нужен чай. На самом деле Коляну было скучно, так же как и мне сегодня. Я пригласила его за пустой стол, где не было никаких праздничных блюд, только чашки с синими женщинами.

– Это че у тебя? – спросил Колян и взял розовое приглашение. – Цветочки рисуешь?

– Это цветик-семицветик, – сказала я, глядя на сводящий с ума желтый квадрат света. – Женька весь день исполнял мои желания, но все они были какие-то дурацкие, как у той девочки. Как там ее звали?

– Женя. Мне мамка эту сказку читала. Последний лепесток самый зачетный. – Колян сам включил чайник и, чтобы чем-то еще занять руки, взял книгу Губанова. – А это тут про че? «Я сослан к Музе на галеры». Куда он послан?

– Сослан, – поправила я. – Это метафора. Так поэт показывает, что его труд тяжел и неблагороден, но при этом он счастлив творить. Там еще есть. Полистай, если интересно. Голубое распятье вен – это запястье, шелуха от семечек – рыбацкие лодки на пруду, черный локон – запятая. А дождь, посмотри в окно, не просто идет, а березы перечеркивает и речку целует. Понимаешь, звук такой от падающих в воду капель, как от поцелуя.

Колян поцеловал нечто невидимое и открыл страницу с загнутым уголком:

«И за плечами у меня ночь,

Словно алый-алый бархат.

И крылья белого коня

Лишь белою сиренью пахнут».

В прочтении Коляна это прозвучало странно: все предложения вопросительные.

– А, я допер! – сказал он, размашисто почесав бритый затылок. – Это про ковер. У моего бати висел такой на стене. У соседей дальняк рвануло, мы им пятно закрыли. А если телик ночью смотреть, то он за плечами как раз и окажется.

Колян показал большим пальцем назад и потянулся к вскипевшему чайнику. От пара запотело стекло, и я написала на нем пальцем: «Пусть придет Ринат». Вряд ли Женька увидит с такого расстояния эту надпись, но у меня остался последний лепесток, и должен же хоть когда-то сработать закон справедливости!

– А я гляжу, ты шаришь, – заметил Колян, сосредоточенно купая в кипятке чайный пакетик. – Посоветуй, че еще почитать.

– «Войну и мир» почитай, – пошутила я и вытерла мокрый палец о платье цвета фуксии.

Колян шепотом несколько раз повторил название книги и серьезно кивнул:

– Заметано. А че там в двух словах-то?

Я засмеялась, оттого что литературные шутки с Коляном все еще не работают, и от моего смеха огонек свечи тоже радостно запрыгал.

– Это же анекдот! Старый-старый анекдот.

– Ну и ладно, – не обиделся Колян, – не рассказывай, так интереснее будет. Какая у нас, однако, беседа выходит. А это че за пассажир там стоит?

Я случайно сделала большой глоток кипятка и, попутно вспоминая Женькины матерные молитвы, медленно повернула голову к двери. В оранжевом прямоугольнике дверного проема стоял Ринат и улыбался открывающейся ему картине: гопник и Красная Шапочка пьют чай и ведут светскую беседу о литературе.

– Я повешу пока, пусть посохнет, – сказал Ринат, вешая ветровку на дверцу шкафа.

Я мгновенно прикинула, что «пусть посохнет» – это уйма времени, выдвинула верхний ящик тумбочки, достала оттуда пачку чая и сунула ее Коляну.

– Че это? – спросил Колян, уставившись на пачку.

– Рассыпуха. Ты же за чаем приходил?

Колян взял пачку, которая была ему не нужна, и посмотрел сначала на меня, а потом на Рината.

– А-а-а, – догадался он. – Малая твоя? Ну тогда, извини, братан, за пассажира. Это вообще-то метафора такая.

Когда Колян ушел, прихватив с собой веник, Ринат подошел к столу и сел так, чтобы ему был виден совершенно неинтересный теперь желтый квадрат окна.

– Ты могла бы выспаться, – сказал он, протягивая мне сложенное пополам розовое письмо. – Но твой очень просил отнести тебе вот это. Там, наверное, что-то важное.

Я развернула листок и почувствовала, что разваливаюсь на части от нежности к дурацкому Женьке. Красивыми вензелями на нем было написано всего два слова: «Пионерский привет». Я вложила листок в книгу стихов и уткнулась носом в спасительную чашку.

– Ты даже не представляешь себе, насколько важное, – пробубнила я в нее. – У меня сегодня получилась настоящая сказка «Цветик-семицветик». Правда, даже последний лепесток я умудрилась потратить на себя.

– У меня тоже здесь сказка, – как-то грустно усмехаясь, сказал Ринат. – «Пойди туда – не знаю куда, принеси то – не знаю что» называется. Жаль, гитару унесли. Как же ты уснешь без Янки?

– О, поверь мне, это не проблема. И если ты настаиваешь на том, чтобы я уснула, просто расскажи что-нибудь. Что угодно. Хоть что есть у Бороды на складе. Мне все равно, лишь бы ты говорил.

Я залезла с ногами на кровать, обняла подушку и стала слушать. Ринат рассказывал про латунные подстаканники, жестяные подносы, сахарницы с дозаторами, раритетные значки, фанерные гербы, пионерские галстуки, советские сервизы на семьдесят персон, деревянные ложки от лучших ложкарей и хрустальные вазы ДХЗ.

Тускло светил уличный фонарь, и казалось, что мы не в вожатской, а в купе поезда, который подъехал к какой-то дальней станции, где люди еще пользуются всеми этими вещами. Перечисляя предметы, трехкопеечные тогда и «штукарь за набор» сейчас, Ринат стучал по столу пальцами, потом, задумавшись, стал стучать по книге, взглянул на нее и запнулся.

– Карты есть старые, политические глобусы, еще с СССР, – продолжил он после паузы. – Таких глобусов больше нигде нет.

Я закрыла глаза, и стук пальцев по столу превратился в стук колес.

День 12-й

* * *

В некотором царстве, в некотором государстве состоял на службе у царя Андрей-стрелок. Молод, весел, холост – не женат. Проснулся раз Андрей-стрелок на рассвете, умылся водой из цинкового рукомойника и, пропустив полсказки, а то до конца смены к Марье-царевне мог бы не успеть, пошел сразу к свату Науму.

Долго ли, коротко ли шел он, вдруг видит: перед ним терем не терем, изба не изба, сарай не сарай. Зашел он туда и встал рядом с лопатами.

– Эй, сват Наум! – крикнул он. – Выходи, дело есть!

Затрещало впотьмах, вышел к нему мужичок с ноготок, борода с локоток.

– Чаво орешь с утра пораньше? – спрашивает сват Наум и сует босые ноги в калоши.

Поклонился ему Андрей-стрелок в пояс и рассказал о своем важном деле:

– Слыхал я, есть у тебя в закромах то, не знаю что. Очень оно мне нужно. Я его Марье-царевне хочу подарить.

– Ха! – усмехнулся сват Наум и топнул ногой в калоше. – Я после вчерашнего сам, как не знамо чаво. Сходи сперва к Бабе-яге, она подскажет, как дальше быть. И вот тебе в дорогу мешок с ненужными вещицами. Как выйдешь за порог, брось его оземь (но лучше в урну у ворот), да и ступай себе дальше.

Пригорюнился Андрей-стрелок, да делать нечего. Взял мешок с ненужными вещицами и пошел другой тропинкой через темный лес. Долго ли, коротко ли шел, а вышел к избушке. Крыша вся перекосилась, окно выбито, а на двери надпись: «Закрыто. Режим работы с 9:00 до 23:00». Сел Андрей-стрелок на пенек и стал ждать. Час ждал, два ждал, наконец защелкало в замке, дверь со скрипом и отворилась. Выглянула из избушки Баба-яга. Огромная-преогромная! Глаза сверкают, на могучих плечах халат трещит.

– Чего, Андрей, не весел? – спрашивает она.

Повесил Андрей-стрелок голову ниже плеч:

– Сват Наум не отдает то, не знаю что. Дал совет к тебе сначала сходить.

Закряхтела Баба-яга, подбоченилась. Чуть склянки свои локтями не поразбивала.

– Ох, нечисть… Дам я тебе, Андрюша, волшебный пузырь. На него свое «не знаю что» у свата Наума и выменяешь.

– Волшебный пузырь? – удивился Андрей-стрелок.

– Волшебный пузырь. А если ты ему тут кредит за неделю закроешь, он тебе еще сверху всяких чудес отсыплет.

Обрадовался Андрей-стрелок, закрыл свату Науму кредит, взял волшебный пузырь и скорее скок за порог, да вспомнил еще одно дело.

– Мне бы белого нарезку, банку кабачковой икры и две пачки корма Pedigree.

– После обеда заходи, – сказала Баба-яга. – Привоз будет.

* * *

– Ну и чего ты смотришь на него? Ешь давай. – Анька пододвинула к краю стола щербатую тарелку с куском апельсинового торта и чашку с остывшим чаем. – Еще час, и он совсем испортится. В нем и так Борода вчера уснул, но я тебе с краю отрезала. Представляешь, Маринка из-за этого торта так обиделась на Олега, что они весь праздник не разговаривали, а она вешалась на Женьку, чтобы отомстить ему за эти апельсины. «Я, – говорит, – чешусь от них. Неужели трудно запомнить?»

Я сбросила одеяло и ощупала себя – я до сих пор в платье цвета фуксии, и жемчужные шпильки на месте.

– Мне нужно в душ. Но ты рассказывай, я услышу.

До горна оставалось всего несколько минут, и я так торопилась в ванную, что не заметила висящий на двери Сережин зонт. В спицах остались пара длинных волос и одна из шпилек. Да кто же так вешает зонты? Кто их вообще берет в лагерь? Еще эта длинная молния… Освободившись от платья, я встала в холодную ванну и повернула сразу оба крана.

– А потом мы играли в бутылочку, – продолжала Анька шамкая (скорее всего, резинка для волос во рту). – Так вот, я тебе скажу, что Сережа неплохо целуется. Гораздо лучше, чем твой Женька.

Я закрыла воду и от холода покрылась гусиной кожей.

– Ужас какой! А из-под чего бутылочка-то была?

Анька меня не услышала и продолжила рассказывать, но уже четче:

– У Олега в трех местах проколот язык, он мне показывал. А еще Сережа пел новую песню, но ты вряд ли такую знаешь. Что-то там про серп, и молот, и звезду, как все это трогательно, и как при коммунизме все было хорошо.

– Отлично, – крикнула я, снова поворачивая краны. – Мало нам Янки, теперь у нас еще и Егор Летов в репертуаре! А во сколько вы разошлись?

Стараясь перекричать шум воды, я выглянула из-за шторки и увидела рядом Аньку. Она стояла возле раковины и, широко открыв глаза и рот, красила перед зеркалом ресницы.

– В два, – сказала она, не меняя выражения лица. – В два пришел Ринат и всех разогнал. Но мы еще тут эту песню пели про серп и молот. Ты разве не слышала?

– Песню про серп и молот?! – Я взяла с полки шампунь и, как положено, вылила немного на ладонь. – Неужели я так крепко спала?

– Кстати, Мамы сегодня не будет, – добавила Анька. – Убираем сами.

Мамой называли уборщицу. Раньше ее называли Мамой Стасика, но четыре года назад, когда Стасик перестал оставаться на все три смены в «Гудроне», вторая часть ее имени отпала. И слава богу, потому что никто не хотел лишний раз про этого Стасика вспоминать.

Стасик был легендой «Гудрона». Его не превращали в дерево или во что бы то ни было еще, но Нонна Михайловна, имей она волшебную силу, не преминула бы это сделать.

Сколько его помнили те, кто работал здесь давно, он всегда был пионером первого отряда – с четырнадцати до восемнадцати лет, удачно скрываясь в лагере сначала от инспектора по делам несовершеннолетних, а потом от милиции и военкомата.

Любимой игрушкой Стасика были садовые грабли с витыми зубцами. Он носил их с собой везде и даже спал с ними. Как Маленький Дима носил с собой телефон, так Стасик ходил с граблями. Однажды, расстроившись из-за того, что каша слишком горячая, он сначала воткнул их в тридцатилитровый чан с этой кашей, а затем вытер о футболки пионеров из своего отряда. После этого грабли у него забрали с обещанием, что отдадут завтра, если он будет себя хорошо вести. Но Стасик не умел себя хорошо вести. Вечером он сбежал из отряда и вернулся на следующий день со справкой от психиатра о том, что грабли – это его воображаемый друг и что разлучать их нельзя.

У Стасика было много разных справок. Их вполне хватило бы на то, чтобы закрыть перед ним деревянные ворота «Гудрона» навсегда, но вся его семья из двух человек была настолько неблагополучной, о чем тоже имелись соответствующие справки, что Стасика не только не выгоняли из лагеря, но и давали ему бесплатные путевки на каждую смену.

Единственным человеком, которого он боялся, была мама, очень тихая, в два раза меньше Стасика женщина. Она ничего ему не говорила, но умела смотреть так, что Стасик начинал горбиться и пускать слюнявые пузыри. Такой Стасик устраивал всех больше, чем Стасик, машущий над головой воображаемым другом, поэтому Нонна Михайловна взяла его маму работать уборщицей.

Четыре года назад Мама сообщила всем, что ее сына забрали в армию, и с тех пор каждую смену брала по одному выходному, чтобы его навестить, однако в последнее время многие стали задаваться вопросом, что же это за армия, где служат четыре года. «Еще два осталось», – спокойно отвечала Мама и просила разойтись, потому что ей надо протереть полы. Больше она ничего не говорила, только смотрела так, что хотелось пускать слюнявые пузыри, и молча выполняла свою работу.

Отъезд Мамы каждый раз был если не праздником, то некоторым облегчением, но уборка в этот день не отменялась. Если бы это произошло, то к утру следующего дня все утонули бы в грязи, которая неизвестно откуда бралась, поэтому Нонна Михайловна объявляла этот день парково-хозяйственным и устраивала конкурс на самое большое количество собранного мусора.

Победителю доставались внеплановый поход в бассейн и возможность провести отрядный «огонек» в актовом зале. Приз был так себе, на него клевали только младшие отряды, но зато так активно, что остальным работы просто не оставалось.

– Я знаю, где можно взять списанный матрас, – сказал Валерка и по просьбе Сережи подравнялся в строю.

– Он не списанный, а описанный, – Вова тоже подравнялся и втянул живот, – и я тоже знаю, где он лежит. На твоей кровати!

Вова захихикал и получил от Женьки свернутым в трубочку листом бумаги по голове. Прежде чем объявить о начале сбора мусора, Нонна Михайловна попросила прочитать детям мотивирующее стихотворение, но они и так уже были настолько мотивированы, что прочитать его никак не удавалось.

– Дай сюда, – сказала Анька и взяла у Женьки листок. – Ничего доверить нельзя. Сходи лучше в главный корпус за инвентарем.

Приглашаем на субботник.

Приходите, стар и млад!

Каждый дорог нам работник,

Каждый может внести вклад!

Все лопаты, грабли, краску

Можно будет взять в ГэКа.

Будет лагерь наш как в сказке,

Присоединяйся к нам, ага!

– Ага! – сказал Валерка. – Уж на что Вован дебил, а и то лучше сочинит.

Вова так и не понял, обидеться ему или нет, поэтому на всякий случай ткнул Валерку транзистором.

– Все свободны! – Анька забрала транзистор, бросила листок со стихотворением в Валеркин пустой пакет и повернулась к Женьке: – Давай иди в ГэКа. Возьми лопаты, грабли, краску. Что там еще?

Женька не любил ходить куда-либо один, потому что обычно это плохо заканчивалось, но ему так понравилось щекотать Маринке нос перышками, которыми были украшены ее разноцветные карандашики, и выводить из себя Олега, который тыкал себя в кадык колюще-режущими предметами, что совершенно потерял бдительность.

Купаясь в своих иллюзиях относительно Маринки и оставляя за собой шлейф аромата Dolce&Gabbana, Женька медленно шел по асфальтовой дорожке мимо корпусов и рассчитывал вернуться, когда с запланированным на вечер танцевальным марафоном все уже будет решено без него. Перед широкими ступеньками он остановился, чтобы при дневном свете оценить степень белизны французского манжета, но как только поднес к глазам белоснежный рукав, прямо на ступеньках главного корпуса на него напали три жертвы общественного темперамента.

Одна из них с криком: «Жми его, Надька, я сзади зайду!» заломила ему руку за спину и, тряся огромной грудью под растянутым сарафаном, потребовала от Женьки немедленно подписать какие-то документы. Женька отказался что-либо подписывать, потому что однажды в переходе на станции метро «Беляево» при таких же обстоятельствах его заставили вступить в партию «Россия без мракобесия», из которой он и по сей день не может выйти.

Тогда девушка по имени Надя применила в отношении Женьки физическую силу, в результате чего он лишился клока волос, верхней пуговицы от рубашки Baumler и частично памяти, потому что так испугался, что забыл, зачем шел.

Получив вожделенную подпись, жертвы общественного темперамента по очереди поцеловали Женьку ярко накрашенными губами в обе щеки, затем издали победный клич и, сверкая белыми ляжками, побежали в сторону второго корпуса, а Женька так и остался сидеть на широких ступеньках, пытаясь осмыслить, что произошло.

Придя в себя, но так и не вспомнив, зачем шел, он решил податься в ближайшие кусты, чтобы выкурить там пару сигарет с ментолом и понять, что делать дальше. Но каково же было его удивление, когда в этих кустах он обнаружил Виталика, над которым десять минут назад точно так же надругались какие-то женщины и тоже заставили что-то подписать.

Позже выяснилось, что это были пионерки из первого и второго отрядов, для которых Леха организовал зарницу с заданием как можно быстрее собрать подписи всех вожатых. Женька с Виталиком были в этом списке последними и, оказывая сопротивление, затягивали окончание игры и выявление победителя.

Из-за этого происшествия Женька не принес ни краску, ни лопаты, но зато добыл ценную информацию, которой поделился с нами в опустевшей игровой. От заикающегося Виталика, с которым после случившегося он почувствовал некую духовную близость, Женька узнал, что на марафоне у их отряда будет танец «Макарена», а исполнять его будут мальчики в кокошниках, потому что Ленка послала Виталика на склад за костюмами, а у Бороды оказались только они. В обмен на такие сведения Женька научил Виталика курить и подарил ему полпачки Esse, поэтому кокошники дошли до Ленки только к обеду.

– И что это нам дает? – спросила Анька.

С лысеющим веником она уже облазала все углы и загнала нас с Женькой и Сережей на подоконник.

– Это дает нам то, что хуже мы уже точно не сделаем. – Я провела пальцем по подоконнику и решила, что его тоже неплохо бы протереть. – Но танец не песня, его поставить несколько сложнее.

– Несколько с-сложнее? – Женька тоже еще немного заикался, но разговоры о танцах его отвлекали. – Как можно поставить танец без художественного руководителя, без х-хореографа, без к-костюмов?!

Аньке с Сережей было проще. Им вообще не надо было ничего делать, потому что их двойняшки, Лиза и Антон, занимались танцами и привезли с собой костюмы и музыку. Им даже не нужны были репетиции. Теперь можно было хоть целый день ходить с веником и возмущаться, откуда у нас под линолеумом фантики и почему ножки кроватей обклеены жвачками.

– Я ходила на танцы, – сказала я Женьке, чтобы он хоть заикаться перестал. – Давно и недолго, но что-то вспомнить смогу. В Доме офицеров был кружок, и я там занималась.

– «Тодес», надеюсь? – спросил Женька.

– «Тодес»! Женя, ты в каком мире живешь вообще? – Я спрыгнула с подоконника, забрала у Аньки лысеющий веник и потрясла им перед Женькой. – Я дочка военнослужащего, мы всю жизнь по гарнизонам. Какой «Тодес»? У нас танцы тетя Оксана преподавала, ей уже тогда было хорошо за шестьдесят. Она движения на словах объясняла. Кто как со слов понял, тот так и танцевал, а на гастроли мы в пазике ездили, который назывался «Голубая мечта», и каждый свой выезд отмечали тети-оксаниными пирожками с капустой прямо в этом пазике. И всей нашей разновозрастной труппе было от этого невыносимо хорошо. Потом, правда, было невыносимо плохо, но с пирожками это никто не связывал. Это были девяностые, а люди все равно к прекрасному тянулись. Но тебе этого не понять! Ты народа русского не видел! Тебе же сама жизнь как бы намекает: вступи в партию – прояви гражданскую позицию, дай ближнему сигу – обрети новых друзей, купи беляш на Казанском вокзале – узнай вкус жизни. Что ты там видишь из-под своей лампы для маникюра? Ничего не видишь! – Я сдула со лба прядь парижских каштанов и вернула Аньке веник. – Поставлю я вам танец, закачаетесь.

Женька тоже спрыгнул с подоконника и преградил мне путь к выходу.

– Я тебе не верю. Невозможно с детьми за час выучить танец. Нам нужен художественный руководитель.

– То есть ты думаешь, что у меня не получится?

Признаться, я тоже так думала, но он мог бы сказать обратное. Тетя Оксана бы сказала. Я обошла его, жалея, что отдала Аньке веник, который смахивал на дубину, и вышла из игровой.

В коридоре было необычайно чисто. Анька так отдраила линолеум, что тропинку, сворачивающую в туалеты, стало не видно. Даже Мама так не убирала. Ну еще бы, заняться-то нечем. И лестница тоже: все ступеньки теперь одинакового цвета, и непонятно, какая из них стерта больше. Да еще Ринат зашел в подъезд, сгибаясь ниже пружины и аккуратно придерживая дверь. Вовсе не удивительно, что ногу я поставила не туда и поскользнулась.

Приземлившись на задирающийся участок линолеума, я сделала вид, что так и было задумано. Здесь сегодня так чисто, что сидеть и разговаривать на полу – самое то.

– Женька задолбал! – сказала я Ринату. – Я его ненавижу. Он дурак и в меня не верит!

Ринат поставил двумя ступеньками ниже пакет и спортивную сумку и сел рядом.

– Я верю, – сказал он. – Ты есть хочешь?

Есть я хотела, поэтому, не стесняясь, заглянула в пакет, где лежали нарезка белого, кабачковая икра и две пачки корма для собак.

– А там что? – ткнула пальцем в спортивную сумку.

– Там то, не знаю что, – сказал Ринат и достал из пакета ломоть хлеба и банку икры.

– Я четыре года ходила на танцы, – продолжила я, понимая, как сильно хочу такой бутерброд. – Да я такой танец поставлю, что нас в Цирк дю Солей возьмут. А ты правда в меня веришь?

Ринат передал мне бутерброд и серьезно кивнул:

– Даже приду посмотреть. В семь у вас? Как обычно?

Рука с бутербродом дрогнула, икра начала капать на белые шорты. Этот актовый зал точно проклят! Танец, может, и получится, и в Цирк дю Солей нас, возможно, возьмут, но Ринату на эту срамоту смотреть совершенно необязательно.

– Тогда, раз вы до вечера заняты, я пойду. Мне еще надо покормить собаку.

Покормить собаку! А мне надо до вечера успеть пересечь канадскую границу и сделать так, чтобы меня не нашел Интерпол. Женька все же прав: танец не песня, его нужно долго репетировать, и художественный руководитель не помешал бы. Тем более с учетом сложившихся по моей же глупости обстоятельств.

Проводив взглядом Рината, я закусила губу и приготовилась сделать первое, что полагалось сделать в такой ситуации, – заплакать. Но! Мой папа – полковник ВВС России. И он бы никогда так не сделал. Он бы мужественно принял вызов и пошел к Коляну выбирать музыку. Но сначала доел бы бутерброд.

В рубке Коляна, стараясь не дышать, я локтем расчистила место на столе и написала на листочке название песни: «L’histoire d’une féе, c’est…».

– Колян, нам очень нужна эта песня для концерта.

Колян убрал с коленей ноутбук, встал с кровати и, пытаясь прочитать название песни, так сильно наклонил голову набок, что в шее у него что-то хрустнуло.

– А, ну да! – рядом я написала русский перевод, кто ее исполняет и еще на всякий случай название песни в русской транскрипции.

Колян покачал головой:

– Нет. Такой точно нет. А «Ласковый май» не проканает?

Подошла бы любая, но это было бы уже не то, ведь я хотела именно ту песню, и девочкам наверняка понравится быть феями на сцене.

– Не проканает. А ничего нельзя сделать? Может, где-то найти, у кого-то попросить? Это новая песня, ее по радио крутят. Очень нужно, правда.

Колян почесал затылок.

– Ну, есть один вариант. Покорячиться придется, но коляску вывезу. Давай так: если вывезу, вы возьмете меня на днюху, если какая будет. Или на поляну, если будете накрывать.

Я удивленно кивнула, Колян сразу оживился и достал из кармана разбитый телефон.

– Я позвоню на радио, закажу эту песню и запишу ее на кассетник. Качество не очень будет, но зато та песня.

– Колян, – я схватила его за сбитые кулаки. – Если это будет та песня, то первая поляна – твоя!

Милен Фармер часто называют французской Мадонной. И это, должно быть, лестно. Для Мадонны. Потому что то, о чем американская поп-дива открыто поет со сцены и по этой причине многим быстро надоедает, у Милен Фармер спрятано в ее роскошных будуарах. Но спрятано плохо. «Вон там, mon chéri[8], в верхнем ящичке, под кружевными подвязками. Или на полочке среди флакончиков духов. Я точно забыла… Ах, месье, что вы там обнаружили? Положите на место. Это только мое! Я пользуюсь им, когда мне совсем одиноко. И если вы такой неумеха, то лучше поищем вместе, ящик за ящичком. Смотрите, я совсем забыла их запереть. Как опрометчиво с моей стороны!»

Тексты песен Милен Фармер – шифры, разгадывать которые так же приятно и одновременно дурно, как копаться в комоде рыжеволосой бесстыдницы. Но впускает она в свой будуар и учит тонкой игре слов не всех, а только тех, кто ей мил и кто хорошо знает французский язык.

Сережа не знал французского, но понимал кое-что в музыке, в том числе современной, и перед самой репетицией высказал предположение, что творчество Милен Фармер не подходит для детского лагеря. И все заверения в том, что она поет о фее и ее волшебной палочке, на него не действовали.

Колян добыл песню в течение часа, и все девочки были согласны стать феями, лишь бы только Женька накрасил им губы «коралловым шиком», но Сережа цеплялся ко мне, как его зонт, висящий у нас ванной:

– А если сделать дословный перевод? Вы знаете французский на таком уровне?

Я огляделась в поисках веника и, не найдя его, громко засопела.

К концу третьего курса мы с Анькой знали французский на уровне достаточном, чтобы понимать, что Сережа не ошибается. Это произошло благодаря нашей преподавательнице Ирэн Борисовне, у которой было твердое убеждение, что если на нашем жизненном пути повстречается француз, то мы ни в коем случае не должны посрамить факультет.

– Не посрамим, – уверяла ее наша староста, которая не срамила факультет перед историками еще с подготовительных курсов.

– Au matin! Au matin![9] – кокетливо вздыхала Ирэн Борисовна, имея в виду, что мало не посрамить факультет ночью, важно не посрамить его и утром, а для этого нужно уметь на чистом французском поинтересоваться у месье, круассан с каким повидлом он предпочитает в это время суток.

Я подошла к Сереже и шепотом, потому что в игровой уже собрались девочки, готовые репетировать, рассказала, какую такую палочку нашла фея в лесу, каким образом она с ней играла и какие желания с ее помощью исполняла.

Помогло только то, что Наташа, которая ни разу в жизни не была феей, только Чебурашкой и лошадью, сказала, что если она не выступит сегодня с этим номером на сцене, то взмахнет своей волшебной палочкой, сделанной из карандаша и дождика, и превратит Сережу в какашку.

Танцевальный марафон был любимым общелагерным мероприятием Нонны Михайловны, поэтому она очень обиделась, что сопровождающий ее на всех концертах Пилюлькин, сославшись на то, что ему нужно стирать одноразовые перчатки, на этот концерт не пришел. Он, разумеется, сделал это нарочно, потому что директриса снова забыла заказать необходимые расходные материалы, но в конце концов она решила, что это и хорошо. Проходя между сценой и первым рядом, который традиционно занимали младшие отряды, она заметила, что губы девочек накрашены одним и тем же «коралловым шиком», а Пилюлькину бы это явно не понравилось.

Она могла бы подойти к Ринату и сесть рядом с ним, но он вошел в зал с Лолой Викторовной, такой маленькой и сгорбленной, что та едва доставала ему до локтя. Ринату приходилось нагибаться, чтобы расслышать, что она говорит. Нет, при всем уважении, если Нонна Михайловна сядет с ними, она будет выглядеть такой же старой и беспомощной.

На боковом ряду сидели Леха с Марадоной. Марадона со шваброй и в женском рабочем халате, Леха – в точно таком же и с огромной грудью из двух надувных шаров. Нет, если Нонна Михайловна выберет их общество, то опустится до их глупых шуток.

Остановившись под желтой кулисой возле лестницы на сцену, она еще раз обвела взглядом зал и увидела Бороду. Пересчитывает пальцем кокошники в руках у Ленки, стараясь на нее не дышать.

– Опять как не знаю что, – тихо произнесла Нонна Михайловна и поискала глазами первый отряд. Как обычно, на местах, между двумя колоннами. Сашка держит стопку простыней и коробок спичек. Значит, будет Enigma – Sadeness. Сколько можно его ставить? Из года в год одно и то же, но девчонкам нравится. Можно сесть там же, возле колонны, но они с Маринкой так смеются… Так смеются, что разобьют сейчас стаканы для своих свечей! Нет, довольно иллюзий. Может, Анатолий Палыч?

Вчера вечером у него начался какой-то кашель, и, чтобы не мешать зрителям, он занял место в последнем ряду. Из противоположной двери к нему уже спешила Глина Глинична со своим китайским термосом с белыми павлинами. Нет, точно нет. Сегодня это не ее компания. Так и не найдя себе спутника, Нонна Михайловна осталась стоять возле лестницы, даже когда свет в зале погас и на сцену поднялась старшая вожатая.

– Третий отряд, – объявила Галя. – Мальчики исполнят зажигательный танец «Макарена», что в переводе с испанского означает «Матерь Божья». Встречаем!

Нонна Михайловна отошла от края сцены, чтобы на нее не попадали лучи света от рампы, но ее все равно было хорошо видно: в сиреневом коктейльном платье с летящими шифоновыми рукавами и в замшевых туфлях в тон.

Мы сидели на боковых местах рядом с Лехой и Марадоной и могли видеть, как смотрят наши девочки на эти сиреневые крылья, которых сегодня так не хватало им. Женька сделал все что мог, и феи получились как настоящие, но о крыльях почему-то никто не подумал.

– У нас хотя бы идея какая-то есть, – сказал Женька Виталику, стараясь увидеть его из-за Лехиной надувной груди. – Матерь Божья… Ты знал, что название так переводится?

– Молчи уже про «переводится», – посоветовал Сережа.

По левую руку от него сидела Анька и грозно шипела:

– Сколько можно уже про эти переводы? Кому это вообще надо? Зато Женька заикаться перестал, и Наташа довольна.

– А мне Нонку жалко, – сказала я, чтобы сменить тему. – Зачем ей в «Гудроне» столько шмотья? Ведь это все так дорого, а здесь этого никто не оценит.

Леха обнял себя за надувные шары и с какой-то светлой грустью посмотрел на Нонну Михайловну. Пришло время рассказать еще одну историю, красивую, как легенда об Иване да Марье, и такую же печальную.

– Наша дорогая Нонна Михайловна, – начал Леха, как обычно, издалека, – не может одеваться иначе. Она не так воспитана папой, работником торгпредставительства, и мамой, тоже работником торговли и обладательницей превосходного вкуса. Школу она окончила за рубежом, а вот в вуз поступила московский, и не какой-нибудь там, а имени Мориса Тореза, на факультет…

– Кажется, наших объявили, – встрепенулась я. – Я провожу. Без меня не рассказывайте!

– После окончания вуза, в 80-м, когда Нонне Михайловне, но тогда просто Нонне Скрябиной, было двадцать пять, в Москве проходила летняя Олимпиада, и на молодую…

– Подожди, Леш, – снова попросила я, – наши девочки выступают!

– …свалилась первая любовь в виде бегуна из…

– Да подожди ты! Как замечательно выступили. Вы видели, какая Наташа счастливая? А Яне так шли эти жемчужные шпильки!

Анька показала Сереже язык и потыкала Леху в надувную грудь.

– …но с бегуном у них не срослось, потому что после Олимпиады он вернулся в…

– Леша, но почему же она не поехала за ним? – перебила Анька. – Ведь это первая любовь!

– Да потому что Нонна Скрябина уже тогда была очень амбициозной и выбрала загранкомандировку. Ее пригласили работать в российское посольство в Сенегале, где на молодую эффектную переводчицу…

– Так вот откуда у нее все эти тряпки? – понял, наконец, Женька очевидное.

– Подождите, сейчас самое интересное будет, – пообещал Леха. – На нее положил глаз наш посол. Однако посол Нонне не приглянулся, и она его послала. Тот обиделся и через своих дружков в КГБ раскопал на нее компромат про связь с иностранным спортсменом во время Олимпиады. Из загранкомандировки Нонну Скрябину досрочно отозвали и все дороги, ведущие куда-либо, кроме «Гудрона», перекрыли.

– Как ужасно! – Анька выглянула из-за Лехиной надувной груди и посмотрела на Нону Михайловну. – Неужели посол в Сенегале был такой страшный?

– Да уж не Ален Делон, – сказал Леха и хохотнул: – Хотя и говорил с ним на одном языке.

– Иисусе! – выдохнул Женька. – А кто у нас на планерку сегодня идет?

Вызвали нас обоих.

– Да с чего вы, Нонна Михайловна, взяли, что нам в пионерском лагере секса не хватает? – спросил Сашка и расхохотался громким веселым смехом, даже не стараясь его сдерживать.

Смутившись, но не настолько, чтобы это стало сильно заметно, директриса прошлась между рядами столов и раздала всем распечатанный здесь же на принтере перевод песни Милен Фармер.

Нонна Михайловна дождалась, пока последний из присутствующих, а им оказался Марадона, дочитает перевод песни, и обратилась к Виталику:

– Вы, Виталий, тоже отличились. «Макарена» в кокошниках. Нонсенс! Но это хотя бы детская песня, а не «грязные истории выпоротых», которые нам продемонстрировал шестой отряд.

– «Макарена» – детская песня?! – Сашка засмеялся еще громче и, с трудом успокоившись, встал с места. – Нонна Михайловна… Извините, я забыл сегодня блокнот, но я должен написать вам кое-что важное.

Сашка подошел к Нонне Михайловне почти вплотную, глядя ей в глаза, взял из ее дрогнувших пальцев ручку и, не меняя позы, бросил взгляд на стол, где лежали какие-то бумаги. Из них он выбрал чистый лист, написал четыре строчки, затем сложил записку пополам и протянул ее директрисе.

Нонна Михайловна заглянула в знакомые, когда-то почти родные глаза и поняла, что терпит бедствие. Она едва нашла в себе силы, чтобы взять записку и прочитать ее:

Доставь удовольствие своему телу.

Оно для того, чтобы ты делала ему приятно.

Двигайся со мной, прижмись ко мне.

И если ты хорошо себя покажешь,

Я возьму тебя с собой!

Легион, орда иллюзий и недосказанностей снова забрались на плечи директрисы и намертво вцепились в шифоновые рукава.

– Антуан! – воскликнула она и замотала головой. – То есть Александр. Что это?!

Сашка небрежно махнул рукой и, прыская и хрюкая, направился к своему месту.

– Перевод песни «Макарена». Дословный.

Нонна Михайловна опустилась на стул и растерянно развела руками.

– Я не сильна в испанском, – проговорила она, как будто обнаружила это только что. – Откуда я могла знать, что там такой текст? Или вы тем самым намекаете на то, что все остальные не знают французский?

Именно на это Сашка и намекал, и, похоже, только на это. Нонна Михайловна разочарованно отложила записку в сторону, но потом передумала и незаметно для всех положила ее в сумочку. Как же прочно орда иллюзий сидит на шифоновых рукавах! Нет, на что бы он ни намекал, она все равно положит это письмо в верхний ящик своей тумбочки между упаковками колготок Levante.

– А вы, Алексей? – продолжила директриса уже без нажима. – Взрослый человек, а туда же. Груди какие-то надувные… Смотреть противно.

Сашка снова засмеялся, жмурясь, должно быть, совсем как ее далекий Антуан, и еле выдавил:

– Правда, Лех, взрослый мужик. Надувал бы уже всю бабу целиком!

У него началась истерика, и теперь с этим ничего уже нельзя было сделать. Нонна Михайловна сложила на груди руки, коротко вздохнула и произнесла, думая, что ее никто не поймет:

– Se ressembler comme deux gouttes d’eau[10]. Александр, вы на планерке или где?

Черная верхушка сосны щекотала позолоченный лунный бок. Луна смеялась во весь рот и в надежде спастись от надоедливой щекотки натягивала на себя плотное облако. Но пока ей это не удалось, лунный свет серебрил накрывший «Гудрон» туман. Он висел кусками ваты на горькой полыни, сухих стеблях пижмы, стелился по протоптанным тропинкам, как в безветренную погоду стелется в деревнях печной дым.

По такому случаю стихли вечерние кузнечики и докучливые комары. Слышны были только шорохи и гул пожарной лестницы, по которой совершали свое восхождение Виталик и Колян. Лестница отгремела, и вскоре из-за парапета показались две стриженые головы.

– Эй, ну че там встали-то? – крикнул Колян. – Аллюром сюда и поляну накрывать!

Сашка взял Аньку за руку, за другую ее тут же взял Сережа, и все трое исчезли за кустами сирени. Следом по примятой сырой траве пошли Ринат, Женька, Леха и я.

– Хоть бы спасибо кто сказал физруку, что я в соседний сад сегодня заглянул, – сказал Леха, возвышаясь надо мной бугристой скалой с блестящей вершиной.

Я сжала его ладонь, что означало одновременно и «большое спасибо» и «заткнись ради Христа», и почти сразу почувствовала, как легко отрываюсь от земли. Стоя на коленях на нижней поворотной площадке, Ринат подхватил меня под мышки и подтянул к себе. На перилах, извиваясь, повис Женька. На железный настил лег грудью тяжелый Леха. Освещенные идущим из коридора дежурным светом, вчетвером мы стали подниматься.

Провести эту ночь на крыше четвертого корпуса придумал Леха. Это было удобно. Формально корпус мы не покидали, но при этом могли морально разлагаться всеми известными пионерскому движению способами. Чтобы было похоже на лес, поляну накрыли под ветками старой сосны, а чтобы было похоже на костер, в центр поставили Женькину пепельницу с подсветкой. Подсветка была ярко-синяя, но луна все-таки спряталась за тучу, и теперь приветствовался любой источник света.

Вытирая взмокший лоб платком, Леха пересчитал всех по головам, выдал каждому по свернутому в валик шерстяному одеялу и разметал по пластиковым тарелкам скудный ассортимент «Чикаги». Ему не терпелось перейти к повестке дня, и вся организация его чрезвычайно тяготила.

– Итак, товарищи пионервожатые, – сказал он, когда все наконец расселись на одеялах. – Предлагаю сразу перейти к главному. Как вы знаете, у нас здесь пионерский лагерь…

– …а не институт благородных девиц, – продолжила Анька и уткнулась в Сашкино плечо: – Кстати, откуда ты знаешь испанский?

Сашка принял строгий вид и изобразил пионерский салют:

– Я пионервожатый, и я должен знать испанский.

– Настоящий пионерский лагерь, – строго повторил Леха, которому эти двое чуть не испортили речь, – не новодел какой-нибудь. Вам, можно сказать, повезло прикоснуться к руинам государства, которого больше нет, таким вот интересным образом. Ринат мне вчера идею подкинул, и я подумал: почему нет? Вот как вы думаете, что можно привезти на память из пионерского лагеря?

– Тумбочку, – предположил Колян. – Все остальное прикручено.

Леха покачал блестящей головой, присел возле сумки Рината и расстегнул молнию. Сразу обе руки исчезли в ее недрах, внутри что-то зазвенело, зашуршало, забрякало, и Леха вывалил на одеяло рядом с пепельницей уместившуюся в его ладонях гору советской мелочи: пионерские галстуки, комсомольские значки, октябрятские звездочки, треугольные вымпелы с вышивкой «Будь готов!», маленькие красные флажки на деревянных древках. Все это в свете Женькиной пепельницы казалось не красным, а фиолетовым, но со значков совершенно точно смотрел Ильич, и на вымпелах и флажках тускло светились золотом серпы и молоты.

Колян цапнул мозолистой рукой октябрятскую звездочку и присмотрелся к кудрявому Ленину:

– Ядрена кочерыжка. Это че такое?

– Значок, что ты дурачок, – вздохнул Леха. – Дай. Прикручу тебе. Не умеешь, наверное.

Колян выпятил грудь и подошел к Лехе, чтобы тот прикрутил ему октябрятский сувенир. Остальные разобрали галстуки и принялись вязать на шее морские узлы.

– Стоп! – сказал Леха. – По очереди! Хомуток должен быть пышным, один конец длиннее, другой короче. Три угла – это связь поколений: коммунисты, комсомольцы и пионеры. Не надо их на бантик завязывать.

Анька поднесла к пепельнице какой-то вымпел и подняла глаза на Леху:

– Леш, а как ВЛКСМ расшифровывается? Всероссийский…

– Всесоюзный, – поправил он и бросил на нее такой недоумевающий взгляд, что та начала оправдываться:

– Извини, нам историю ветеран читает, и у нас после Софьи Палеолог сразу Великая Отечественная началась и до сих пор не закончилась. Мы в мае только Белоруссию освободили. Общими усилиями с деканатом.

Леха примирительно улыбнулся и дернул ее за нос.

– Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи, – отчеканил он. – Но не смотрите на меня так. Я не Палыч, а это просто сувениры из прошлого.

Мы с Ринатом сидели у парапета под ветками сосны. Шею приятно грел его свитер, и вылезать из-под теплого бока не хотелось даже ради советских сувениров. Женька передал мне октябрятскую звездочку, и я показала ее Ринату.

– Я не носила ни галстуков, ни звездочек, – сказала я, разглядывая лежащую на ладони фиолетовую звезду. – Я почти ничего не помню оттуда. Помню только последнюю первомайскую демонстрацию: мы с мамой и папой стоим на площади перед Домом советских офицеров, и папа надувает шар в виде бегемота. У всех обычные, круглые, а я тяну руки к этому бегемоту и не верю, что сейчас его перевяжут ниткой и он будет моим. А потом он лопнул, и мне дали обычный шар. Круглый.

Ринат попробовал проникнуться чувством тяжелой утраты, но не выдержал и рассмеялся.

– Вот-вот, – сказал Леха. – Так оно и было: все о чем-то мечтали, а потом бах – и страна в клочки. И ходим с тех пор с круглыми шарами. – Толстыми пальцами он сгреб с моей ладони значок и посмотрел прямо в глаза: – Не впечатлило?

– Ну почему же? – запротестовала я и потянулась к звездочке. – Очень даже впечатлило, это же руины!

– Ты в сумку лучше загляни, – перебил Леха, стараясь перекричать поднявшийся вокруг галдеж. – Там для тебя Ринат еще кое-что припас, а сам сидит молчит, как Лига Наций.

Я медленно повернулась к Ринату и увидела, как в синем свете темнеет скула и улыбка сминает щеку с обозначившейся ямочкой, затем вылезла из-под теплого бока, дотянулась до сумки и одним рывком вытащила из нее алое бархатное знамя, размером чуть ли не полтора на два. Мне едва хватило роста, чтобы развернуть его перед всеми и явить вышитого Ленина, который, судя по золотой надписи во всю ширину, призывал пролетариев всех стран соединяться. Галдеж немедленно прекратился.

– Я же говорил, что это ковер, – сказал вдруг Колян и ткнул пальцем в удивившегося Ленина. – Когда дальняк рвануло, вот точно таким же пятно и закрыли. До сих пор его вспоминаю.

Ринат поднялся, взял у меня знамя и набросил его мне на плечи.

– Теперь за плечами у тебя, – сказал он. – Все как ты хотела.

Анька шмыгнула носом, сняла с себя Сашкину руку и наклонилась к Сереже:

– Сереж, сыграй ту песню про серп и молот и звезду на фуражке и про то, как все это трогательно. Не спеть ее сегодня – это политическое преступление.

– А спеть – административное правонарушение, – сказал Сережа и расчехлил Альдеру. – Но кто нас здесь услышит? Сегодня мы будем петь песни не Янки Дягилевой, а ее духовного наставника, идейного вдохновителя и, так уж вышло, сожителя.

– И собутыльника, – добавил Леха.

– Егор Летов, товарищи пионервожатые, – объявил Сережа. – «Все идет по плану».

«Границы ключ переломлен пополам,

А наш батюшка Ленин совсем усоп,

Он разложился на плесень и на липовый мед,

А перестройка все идет и идет по плану,

А вся грязь превратилась в голый лед.

И все идет по плану.

Все идет по плану».

<…>

Пели до рассвета, пока за верхушками сосен не показалась белая полоса зачинающегося дня и охрипший Леха не возымел желание произнести тост.

– Я вот о чем сейчас подумал, – сказал он, глядя в полный стакан забродившего компота. – Все эти вещи действительно трогательные в одинаковой степени для всех нас, но до меня только сейчас дошло, в чем разница. Я, глядя на них, буду вспоминать свое детство, а вы – эту крышу.

– А Колян дальняк, – вставил Виталик.

Леха протянул Ринату октябрятскую звездочку и спросил:

– Было?

– Было, – кивнул тот и взял ее как нечто совершенно обыденное.

– А серп и молот и звезда на фуражке тоже были? – спросила я.

– Нет, – сказал Ринат, – вот этого не было.

– Как так?

Знамя чуть не соскользнуло с плеч, и вышитый Ильич нахмурился. Точно так же смотрел мой папа на тех, кто не служил в армии, потому что считал, что они либо калеки, либо гомосеки. Эта фраза всегда очень веселила Аньку, но сейчас стало не смешно.

– Лет пять как не было, – уточнил Ринат. – Когда служить пошел, одна звезда осталась.

Ильич расслабился, и я теснее прижалась к теплому боку.

– Тогда что ты будешь вспоминать – детство или крышу? – спросила уже с закрытыми глазами.

– То, не знаю что, я буду вспоминать, – ответил он. – Очень-очень долго.

День 13-й

Ох уж эти сказочки, ох уж эти сказочники. «Гудрон» – что Пластилиновая Местность в староглиняные времена. В этой истории что хочешь, то и случается: то вроде лепится, а то и не лепится. Но хватит лирики. Здесь пионерский лагерь, а не младшая группа детского сада. Сегодня будут кровь и слезы. По народному календарю – Варфоломеев день. Крестьяне на Руси верили, что на Варфоломея сходится вся нечисть, чтобы после полудня разделить друг с другом уделы. Решали духи на такой сходке, кто будет коров за хвосты дергать, кто коням гривы драть, а кто в колодец полезет, чтобы оттуда младенческим криком кричать.

Не было в «Гудроне» ни колодцев, ни коней, ни коров, вроде и бояться нечего. Зато был Женька, которого в этот день злые духи так задрали и задергали, что впору криком кричать, и совсем не младенческим.

Организатор Октябрьской революции и создатель Российской Советской Республики Владимир Ильич Ленин смотрел со спинки кровати на не служившего в армии Вилле Вало и хмурился. Чтобы Ленин больше не смущал моего Вилле, я подцепила ногой знамя и накрылась им с головой.

– Неужели тебе неинтересно послушать, что приснилось Жене? – участливо спросила Анька и убрала с моего лица алый с золотой бахромой угол.

Участливо это прозвучало по отношению к Женьке, а не ко мне, потому что мне было совершенно неинтересно, что ему приснилось, особенно в семь утра. Аньке, честно говоря, тоже, но Женька каким-то образом узнал, что она привезла с собой сонник, и уже успел пересказать ей все сны за прошедшую неделю, пытаясь узнать свое будущее.

В соннике не оказалось ни читинской казармы, ни говорящих жуков, но зато оказалась рыба, которая приснилась Женьке сегодня ночью. По описаниям она была большая (с Женькину сумку для косметики), цвета «платиновый блонд» и с рыболовным крючком в нижней губе, украшенным крошкой бирюзы, и судя по тому, как ее изображал Женька, громко шлепала плавниками себе же по щекам.

Анька полистала сонник, остановила палец на нужной строчке и демоническим голосом объявила:

– Это к беременности!

Женька вздрогнул и потянулся за пачкой сигарет.

– Иисусе, этого еще не хватало.

– Э, нет! – Я высунула руку из-под знамени и забрала у него пачку Esse. – Тебе теперь нельзя. Ты в положении!

Несмотря на то что рыба снилась еще и к деньгам, Женька все равно расстроился, потому что, как верно подметила Анька, у нас пионерский лагерь, а не нефтяная платформа, и беременность, пусть даже Женькина, более вероятна. К тому же по какому-то странному стечению обстоятельств на зарядке у Женьки начались головокружения и признаки мышечной слабости, а на завтраке еще и затошнило.

На все это я сказала, что мышечная слабость после нескольких бессонных ночей – это нормально, а от овсяной каши с утра тошнит даже Леху, а он точно не беременный. Но Женька все равно продолжал выпучивать глаза, как приснившаяся ему рыба, пока Сережа не сказал ему, что он идиот.

Окончательно успокоить Женьку удалось версией, что его рыба, вполне возможно, символизирует огромных размеров леща, которого получил Виталик от Ленки. В пять утра у него хватило ума заявиться к ней в вожатскую в пионерском галстуке и спеть песню, являющуюся вершиной творчества группы «Гражданская оборона». Это было более правдоподобно. К тому же такого же леща получил и Сашка от Маринки. Всю прошлую ночь она звонила ему на выключенный телефон, бессовестно нарушая «правило ТЭВ», а потом оставила такое гневное сообщение, какое могла написать только Янка Дягилева, третий день разыскивающая своего идейного вдохновителя.

– И собутыльника.

– Леша…

Однако вскоре выяснилось, что сон все-таки нехороший.

После завтрака, когда Мама со шваброй и пустым ведром вышла из четвертого корпуса навстречу пятому и шестому отрядам, замыкающих Женьку с Сережей догнал Леха с топором. Ему нужен был «мужичок покрепче», чтобы помочь нарубить в лесу дров для костра.

Помня, как подвел Женька свой отряд на футболе, Леха решил поднять его авторитет в глазах детей и вручил топор ему, но Женька сначала уронил его себе на ногу, а потом заявил, что сегодня ему категорически нельзя связываться ни с чем опасным.

Я подняла топор и отдала его обратно Лехе:

– Ты бы еще бензопилу принес. А ему и правда нельзя, он у нас в положении.

Леха не стал уточнять, в каком положении Женька, и передал топор Сереже, который, конечно же, согласился нарубить дров и взять с собой больше половины детей. И в этом не было никакого подвига, потому что рубить дрова и забирать половину детей для мужчины нормально. Ненормально быть в положении.

С другой половиной детей мы остались возле корпуса играть в «съедобное – несъедобное». До кружков было еще полчаса, и именно здесь мы договорились воссоединиться через указанное время, чтобы затем отправиться по маршруту «Глина Глинична – Анатолий Палыч».

Игра не клеилась. На каждом съедобном Женьку начинало тошнить, а загадывать все время несъедобное было неинтересно. Но время на улице летит быстро. Совсем скоро, прямо в разгар спора, съедобны ли сосиски «непорочные», из леса со стороны второго корпуса выбежала Наташа и громким криком возвестила, что все плохо.

– Вот тебе и рыба, – в испуге прошептала Анька. – Там что-то случилось!

Желающих первыми рассказать, что случилось, оказалось слишком много, чтобы понять, что же случилось конкретно, поэтому Анька дала слово Наташе, но, когда та схватила себя за горло и упала, сразу же передала его Валерке.

– Сережа отрубил себе ногу! – сообщил Валерка и показал пантомиму, из которой выходило, что сначала Сережа сделал себе харакири, а потом его вырвало.

– Мамочки! – вскрикнула Анька и обернулась на звук падающего тела. – Женя, только не сейчас!

Когда Женьку удалось усадить обратно на скамейку и я дала ему лопушок, чтобы он им обмахивался, к корпусу подбежал Леха с остальными детьми и рассказал, что нога на месте, но рана серьезная.

– В изоляторе он, – закончил Леха свой рассказ, – до завтра так точно.

Теперь Анька испугалась еще больше. Одно дело не замечать подвиги, которые она и подвигами-то не считала, потому что это было нормально, и совсем другое – остаться на сутки без человека, ежечасно для нее их совершающего.

– Нам срочно нужно в изолятор! – Анька схватила меня за руку, потом отпустила и подбежала к Женьке: – Отвести детей на кружки сможешь?

Во время Лехиного рассказа о несчастном случае, который произошел с Сережей в лесу, Женька так интенсивно обмахивался листом лопуха, что тот порвался пополам, и одна половинка повисла на толстом черенке.

– Смогу! – с готовностью сказал Женька, но лопух не выбросил.

Вести детей на кружки было куда лучше, чем идти с Лехой дальше рубить дрова или навещать истекающего кровью Сережу. В этом случае можно было даже потерпеть анекдоты Анатолия Палыча про прапорщиков.

В непривычно стерильном после корпусов изоляторе мы с Анькой долго не решались толкнуть дверь в единственную палату, откуда доносились приглушенные голоса. Я вошла первой. Собрав все оставшееся мужество, Анька прокралась за мной.

Сережа сидел на койке у окна и, выглядывая из-за спины склонившегося над его ногой Пилюлькина, старался улыбаться, чтобы ни в коем случае его непутевая Анька не подумала, что случилось что-то ужасное.

– Рубленая рана, – пробурчал лагерный врач, не поднимая головы, и выбросил что-то в таз.

Закончив накладывать швы, Пилюлькин встал и пропустил нас к Сереже, чтобы мы могли увидеть результат его работы. Выглядел он отвратительно. Придерживая рыжие кудри, Анька склонилась над замазанным зеленкой швом и, заметно побледневшая, выпрямилась.

– Вот к чему это все, – догадалась она. – Но это точно не беременность!

«Че?» – чуть не спросил Пилюлькин.

Рана была настолько глубокая, что под вопросом оказался и день завтрашний. Сегодня не было ни концертов, ни торжественных линеек, одна рутина – кружки, дискотека да пара отрядок, но этой рутиной как раз обычно и занимался Сережа. Он не генерировал ничего выдающегося, но изо дня в день укладывал детей спать, проверял, помыли ли они руки и ноги, завязывал всем шнурки и мазал на хлеб масло, потому что пользоваться ножом многие не умели. И размер этого невидимого подвига, который он молча совершал для всех нас, стал очевиден лишь сейчас.

– Это катастрофа, – прошептала Анька. – А тебе очень больно?!

– Больно, – сказал Сережа совершенно спокойно.

Пилюлькин был категоричен. Сереже нужны перевязки, и сгибать ногу нельзя. Пришлось попрощаться с ним до завтра и взять всю рутину на себя, ведь у нас было тридцать четыре ребенка и Женька в положении.

А его положение было тяжелым. Пока Женька шел по маршруту «Глина Глинична – Анатолий Палыч» и обратно, он тоже осознал, что Сережа выбыл из строя как минимум на сутки, что единственный мужчина на два отряда теперь он и ему придется завязывать шнурки, проверять, вымыли ли все руки, ноги, шеи, и намазывать масло на хлеб…

– Я даже не знаю, где в столовой лежат ножи. – Это было первое, что сказал Женька, когда мы обнаружили его в игровой вырезающим для девочек куколок из журналов.

– На тележке с приборами возле стойки раздачи, – сказала Анька.

Женька отложил ножницы, схватился за лопух, который до сих пор не выбросил, и задал гениальный вопрос:

– А это где вообще?

То, что ситуация критическая и требует принятия мер, стало ясно во время укладывания детей на тихий час. Оказалось, что Сережа, который редко ходил на планерки и занимался в это время отбоем, знал какой-то секрет и, прежде чем разрубить себе колено, ни с кем им не поделился. Скорее всего, у детей была кнопка «выкл», о месте нахождения которой имел представление только он. И только он знал, что если Наташа говорит «конечно», то ни в коем случае нельзя отвечать «конюшня». Это затягивает процесс укладывания еще как минимум на пятнадцать минут.

Женьке достались девочки. Их уложить было легче, но они его так замучили, что он решил откупиться от них шпильками с бусинками, только бы они уснули. Сережа бы так никогда не сделал. Он бы сразу заметил, что бусинки разного цвета, а некоторые отличаются еще и по форме.

Всего лишь час на отдых остался из двух, но Анька запретила тратить его на сон. Она предложила другой способ снять стресс – сходить втроем в бассейн, а на корпусе оставить Коляна. Несмотря на то что Женька боялся воды, а я боялась оставлять на корпусе Коляна, предложение было принято, потому что ничего хуже, чем то, что уже случилось, произойти не могло.

Все утро и половину дня, пока горн на отбой не заставил Коляна выключить музыку, над «Гудроном» звучали песни Игоря Николаева. По просьбе Нонны Михайловны из его репертуара были убраны все композиции, склоняющие молодежь к беспробудному пьянству и разврату, в результате чего остались только три: «Мастер и Маргарита», «Старая мельница» и «Дельфин и Русалка». В последней Анька разглядела поэтическую параллель между судьбами ее героев и историей Женьки с Маринкой. Марина – значит «морская», а Женька виделся ей тем дельфином, который в надежде робкой поцелуя, который так и не выпал ему в игре в бутылочку, нес жемчуга к ее изголовью.

Исключительно чтобы поднять ему настроение и напомнить о чем-то для него приятном, всю дорогу от корпуса до бассейна мы пели эту песню, потому что тоже стали пребывать в иллюзиях, что с Маринкой у них все сладится. Иногда казалось, что Женька подпевал, но возле деревянной двери с надписью «душевая мальчиков» выяснилось, что это матерные молитвы, которые удивительно хорошо ложились на все незамысловатые николаевские мелодии.

Через десять минут после трогательного расставания у душевых Анька высунула руку из кабинки и, не дождавшись, когда я подам ей полотенце, вышла за ним сама.

– Ну с чего ты взяла, что Ринат – летчик? – спросила она, продолжая наш разговор, начатый еще на линейке.

Я тут же разделась и заняла ее место. Слив хорошо работал только в одной кабинке из десяти, поэтому мы пользовались ею по очереди.

– Он знает, как устроены шмели, – сказала я из кабинки, – еще какую-то женщину-физика, и отпуск у него длинный. А в первую ночь на крыше он сказал, что умеет летать. И телефон у него слишком крутой для охранника. Ты вообще видела телефоны с камерами?

– Тогда логично. – Анька повесила полотенце на крючок и стала натягивать купальник. – Но, знаешь, судя по тому, что ты про него рассказываешь, мне кажется, он препод по русской литературе второй половины девятнадцатого века. Отпуска у них длинные, и кого ни спроси, все знают, где было про аустерлицкое небо.

Я вышла из кабинки и увидела Аньку в резиновой шапочке и раздельном купальнике, части которого были от разных комплектов.

– Ужас какой. Это я про то, что он препод. Но в таком случае он бы сразу понял, что имел в виду Губанов. Нет, это не подходит.

Анька протянула мне полотенце и покачала непривычно гладкой и маленькой головой.

– Что имел в виду Губанов, не поняли даже психиатры, которые лечили его в дурдоме, а ты хочешь, чтобы в этом нормальный человек разобрался. Пойдем, там Женька уже, наверное, ждет.

Когда мы вышли из душевой, Женька стоял возле кадки с искусственным фикусом, отрывал от него резиновые листочки и складывал себе в карман джинсов. Одна ветка была уже полностью ощипанная. Он стоял здесь давно, потому что ему не надо было переодеваться и идти в душ. В воду он лезть не планировал. И лучше бы ему вообще было остаться в корпусе, потому что все это время, пока он здесь стоял, в противоположном конце бассейна рядом с лестницей из нержавейки, стоя по грудь в воде, целовались Маринка с Олегом и, увлеченные этим приятным занятием, не обращали внимания на то, что они здесь не одни.

– Сходили за хлебушком, – сказала Анька, снимая резиновую шапочку.

Маринка не обернулась, а Олег выглянул из-за ее голой спины и улыбнулся толстыми бесцветными губами, обозначенными на лице серебряным кольцом. Была в нем крошка бирюзы или нет, издалека не скажешь, но это было уже неважно.

Женька оторвал еще один листик от фикуса, зачем-то показал его нам и вернулся в душевую.

– Да чтоб ты заржавел! – бросила Анька в сторону целующихся.

Стены бассейна отразили ее слова негромким эхом, но Олег ее не услышал. Он был слишком занят.

Существует много других способов снять стресс, но большинство из них в «Гудроне» запрещены, а делать что-то было надо, причем срочно. По тропинке, ведущей к незабудковой поляне, Женька шел молча, не взывая к Иисусу и даже не проклиная лагерь, что было плохим признаком. Дойдя до незабудковой поляны, он остановился, несколько раз прошелся по голубым цветам и показал, что мы можем садиться.

– Женя, есть одно средство, – начала я. – Это звучит глупо, но надо посмотреть на небо и представить, что ты раненый князь Андрей и вот-вот умрешь.

Женька скривился и посмотрел на Аньку.

– А у меня тетка под Кишиневом живет, – сказала та, – она в таких случаях наливочку натощак употребляет.

– Нет, – Женька похлопал себя по карманам джинсовки и достал пачку сигарет. – Покурите со мной, а я вам песню спою.

Неполная пачка на троих и пятнадцать матерных частушек немного помогли, но на полдник Женька все равно не пошел. Сказал, что не голоден, и закрылся в вожатской. Это было не по уставу и не по-человечески, но Анька разогнала негодующих девочек от его двери и сказала, что в этот раз им придется идти за руки с нами. Она даже голову не успела посушить. Так и сидела потом со слипшимися кудрями в пахнущем карболкой зале столовой и сосредоточенно выбирала горошек из тарелки с винегретом.

Рядом с нетронутыми порциями Женьки и Сережи стояла огромная миска угрожающе шипящих «непорочных» сосисок, но никто из детей их не захотел брать. Заметив, что мы одни, от стойки раздачи отделился Олег и направился к нам.

– Почему порции лишние? – спросил Олег и достал из кармана поварской куртки блокнот, чтобы зафиксировать нарушение.

Чтобы не смотреть на изжелта-белые ресницы и такие же брови, Анька воткнула вилку в кусок соленого огурца и начала разговаривать с ним:

– Один в изоляторе, другой не голоден.

– Ну так… – Олег усмехнулся и убрал блокнот обратно в карман. – Надо было искупаться, глядишь, и аппетит бы появился. А сосиски чего не раздали?

– Ты же знаешь, что ими кормить можно только собак, – сказала я, глядя в рыбьи прозрачные глаза.

Желтые брови сдвинулись, Олег молча ткнул себя ручкой в кадык.

– Да пошел ты! – не выдержала я. – Не страшно совсем.

Кажется, я сказала это слишком громко. Наташа обернулась и весело посмотрела своими карими живыми глазами. Сморщив нос, она повторила фразу про сосиски и собак, а я толкнула Аньку ногой под столом.

– Поход на фазенду, чтобы отнести Рибоку сосиски, считается отрядным мероприятием?

Считается, но провела его Анька с двумя отрядами без меня. Женька снова никак не отреагировал на стук в дверь, хотя свет в окне вожатской горел даже среди бела дня. Все кричали, Валерка просовывал в щель записки с угрозами, а Наташа сказала, что если он сейчас же не выйдет, то она превратит его в какашку, но с Женькой и это не сработало.

– Тебе нужно остаться и поговорить с ним, – сказала Анька. – Я понимаю, как тебе хочется пойти, но если останусь я, то это закончится дракой, а он нам еще пригодится.

Анька не понимала, как мне хотелось пойти. Этого не понимало даже аустерлицкое небо, с такой легкостью говорившее, что все пустое и что все обман. Как могло это быть пустым? Как можно было не пойти туда, где кукуют кукушки и гудят шмели? И я бы пошла, и пропади этот Женька пропадом, но одна женщина (назовем ее тетя Люба) не оставила мне выбора.

Песню Personal Jesus, которую впоследствии перепел Мэрилин Мэнсон и которую так не любил Женька, Мартин Гор написал, находясь под влиянием книги Присциллы Пресли «Элвис и я». Личным Иисусом она называла в ней своего легендарного мужа, который был для нее наставником, жилеткой, иконой и всем тем, чем мужья для своих жен становиться не должны.

Песня, сразу ставшая хитом, вызвала много споров – является она богохульной или нет. Но даже самые вольные переводы текста не обнаруживают в себе ничего, что оскорбляло бы чувства верующих. Разве что аккорды для такой темы мрачноваты, но это, скорее всего, передает тяжесть положения того самого личного Иисуса, ведь люди не боги и быть жилеткой бывает тяжело.

Анька, к примеру, на эту роль не годилась вообще. Она любила выполнять первую часть подружеского долга, но вторую – вытирание соплей – ненавидела всем своим существом. Обычно ее сочувствие ограничивалось фразой: «Ты мужик или нет?!» Могла еще ударить кулаком по столу. Почему-то ей казалось, что должно помочь. Если это не помогало (а это не помогало), она предлагала накраситься и пойти на дискотеку. Что из этого сработает с Женькой, никто не знал, но я решила, что разберусь на месте.

Когда после долгого и безответного стука я вошла к Женьке в вожатскую, он сидел на кровати в расстегнутой рубашке и пытался сжать в кулаке пионерский галстук так, чтобы его не было видно.

– Вот объясни мне, – сказал он, не отрывая взгляда от кулака, – чего вам надо? Вот этого? – Женька разжал кулак, и на ладони развернулся алый треугольник.

– В том числе. Но каждой свое. С вами так же. Вот тебе чего надо?

Я приготовилась услышать все в подробностях. Именно так стала бы рассказывать Анька, но Женька не ответил и продолжал молча смотреть на галстук.

– Если бы я была в такой ситуации, – учительским тоном сказала я, – то сначала все у нее обстоятельно выяснила: что у нее с ним, какие планы на тебя и почему она так странно себя ведет – как березы в столовой, не знает, куда наклониться.

Женька поднял на меня глаза и хмыкнул:

– Ты уже в такой ситуации и почему-то не спрашиваешь. Ты даже не знаешь, кто такой этот твой Ринат.

– С этим я сама разберусь. И это не такая же ситуация! – возмутившись, я ударила кулаком по столу и автоматически выпалила Анькину фразу: – И вообще, чего ты тут раскис? Ты мужик или нет? Ну раз не тебя выбрала, то и черт с ней. И Олега этого пошли куда подальше, чтобы не цеплялся.

– Вот сама и пошли.

– Да я и послала! В столовой. Наташа может подтвердить.

– Ага! Саданула так, наверное, по столу «Э-эх!» и сказала, что не мужик он.

– Прости… – спохватилась я. – Я не то имела в виду.

Я уже хотела признать поражение и снять с себя полномочия личного Женькиного Иисуса, но внезапно он отбросил галстук в сторону, встал с кровати, притянул меня к себе за затылок и, прижимая к голой груди, стал целовать в губы.

От неожиданности я негромко вскрикнула и тут же почувствовала во рту что-то вроде апельсинового чупа-чупса, от которого совершенно невозможно было избавиться. Он, как слепой котенок, тыкался в зубы, в язык, в нёбо, и везде ему были не рады. Из вожатской солидарности я попробовала ответить, захватила Женькину удивительно мягкую нижнюю губу, но он вырвался и продолжил свои странные тычки, глухо при этом постанывая.

Теперь стало совершенно очевидным, что Сережа целуется лучше, потому что хуже было просто некуда. Женька еще немного пожевал мои губы и отстранился.

– Мне иногда помогает, – как ни в чем не бывало сказал он, застегивая рубашку. – Что у нас там по плану дальше?

– Не знаю, – осипшим голосом ответила я. – Осталось только накраситься и на дискотеку пойти.

За то, что Женька перед дискотекой сделал из Наташи Анджелину Джоли, она простила его и оставила свою волшебную палочку в корпусе. Ее короткие волосы были сегодня уложены по-особенному – асимметрично, с зачесом набок, а чтобы прическа не распадалась, ее держали заколки-бабочки, которые при движении взмахивали блестящими крыльями. Когда-то это было модно – последний писк конца девяностых. Вдоль стены с расцветающими на ней бумажными цветами Маринка прошла с такими же.

За пультом сидел Колян с красными значками на желтой олимпийке. В ультрафиолете они снова казались фиолетовыми, но то, что это звезды, было видно издалека. Зачем-то размахнувшись, он нажал кнопку на ноутбуке. По обеим сторонам от него задребезжали колонки, дымный зал наполнился музыкой, и все пространство между колоннами, которые подпирали вожатые, оказалось занято танцующими парами.

Окруженный расцветающими во вспышках стробоскопов маками, возле стены остался стоять Леха. Обычно он ходил в шортах Adadas и одинакового фасона синих футболках с растянутым воротом, чтобы были видны ключицы и трапециевидные мышцы спины. Это тоже был какой-то элемент моды. На дискотеку Леха одевался иначе. Для таких случаев у него были другие футболки – красные, но тоже с растянутым до нужной границы воротом, и камуфляжные штаны с рисунком «зима», которые потрясающе на нем сидели.

Улыбаясь, со сложенными на могучей груди руками он искал глазами жертву, но все предусмотрительно попрятались за колонны. Леха строго соблюдал свои табу и даже в бутылочку на Маринкином дне рождения не играл, но танцевать же – не целовать. Правда, танцевал Леха так, что всего остального уже было не надо. Но сегодня я не пряталась. С первыми же аккордами какого-то затертого до дыр медляка я вышла из-за колонны и направилась прямо к нему.

– Смуглянка не ходит на дискотеки! – сочувственно покачал головой Леха и сжал меня так сильно, что я с трудом смогла поднять руки, чтобы положить их ему на те самые мышцы, которые были обнажены из-за слишком сильно растянутого ворота.

Пока он не добрался до шнуровки на моем любимом сарафане, я поспешила перейти к делу:

– Расскажи мне, кто он.

Здесь все было просто и предсказуемо.

– Сто поцелуев принцессы, – прошептал Леха, наклонившись к моему уху, и шумно вдохнул запах парижских каштанов. – Эта информация слишком секретная, а потому дорогая.

Действительно дорогая, но Леха научил нас одному приему: если не можешь что-то вернуть или нужно дать обещание, которое не можешь выполнить, обещай сделать это после смены. Не в следующую смену, а именно после. Все, что происходит вне «Гудрона», не имеет силы и неизвестно, существует ли вообще. Здесь часто кажется, что внешний мир уже давно рухнул в тартарары. Кстати, так постоянно утверждал и Анатолий Палыч, который каждый день смотрел новости, а там только об этом и говорили.

– После смены, – пообещала я.

– Ах ты! – Леха от досады сбился с такта, и пришлось немного простоять на месте. – Ладно, расскажу, – сдался он, закладывая в обнимку со мной крутой вираж. – Вожатым он сюда приезжал от МАТИ. Потом перерос, сейчас аспирантуру оканчивает, а в «Гудрон» все равно тянет. Вот Нонка ему предложила должность охранника. «Пусть, – говорит, – ходит тут кукушек слушает». Вот он и кукует с ними два месяца в году. Потом учеба, работа… Не знаю, что там у него. Каждый год говорит, что последний раз, и на следующий июнь – здрасьте, я ваша тетя. Но всему есть объяснение.

– Леш, убери руку, – попросила я, – ну, и какое объяснение?

– Это все ворота, – продолжил Леха, нехотя выпуская из ладони шнурок. – Но это военная тайна. Пойдем за колонну, я там тебе все расскажу.

Из-за колонны я вышла с твердым решением, что больше никогда в жизни не буду танцевать с Лехой, потому что барину совершенно точно пора жениться. Но Леха еще не наигрался.

– Стой, я же самого главного про него не рассказал! Без этого все остальное не имеет смысла.

Я вернулась и, стоя на безопасном расстоянии, посмотрела в бесстыжие голубые глаза:

– Ну что еще?

– У него сейчас никого нет. Редко такое бывает.

– Леша! Да иди ты на фиг!

После отбоя, когда все дети уснули и уставший как никогда Женька захрапел в своей вожатской, Анька подошла к темному окну и приложила руку к прохладному стеклу. В единственной палате изолятора не горел свет. Где-то там спал сейчас Сережа, а может, и не спал, но свет в палате изолятора, как и во всех других, выключали ровно в десять.

– Я не могу без него, – сказала Анька, и ее рука со скрипом заскользила вниз. – Почему Славка слушает только Сережу? Ведь я говорю то же самое. А Антон? У него такая милая и послушная сестра, а он – исчадие ада какое-то. А еще говорят, что близнецы во всем одинаковые.

Увидев за шторкой стакан с расплывшейся по стенкам свечкой, она передала его мне, чтобы я зажгла фитиль. От него уже почти ничего не осталось, но минут на двадцать хватит. Я взяла со стола Женькину зажигалку и зажгла свечу.

– Потому что они мальчики, а Сережа, в отличие от многих здесь, уже давно нет. Мы сюсюкаемся и торгуемся, а он этого не делает. Дети это чувствуют.

В вожатской запахло жженой спичкой и дымом, в стакане затрещал фитиль. Теперь можно было выключить свет и здесь. Анька снова подняла руку – прикрыла ладонью Сережино окно.

– Это невозможно. Как будто половина меня там. Лежит с заштопанным коленом и смотрит в потрескавшийся потолок. Я прямо вижу то, что видит он, и точно могу сказать, что он не спит. Еще Нонка на планерке достала: «Вот, не уберегла!» Можно подумать, что я не уберегла ребенка из отряда, но больно и страшно отчего-то так же.

– Слышал бы он тебя сейчас, – сказала я, почти нарушив данное Сереже обещание, – прибежал бы на одной ноге. Никакой Пилюлькин бы не остановил.

Анька заметно напряглась и отошла от окна.

– Извини, но я сегодня на ночь к Сашке, – быстро проговорила она и бросилась собирать вещи. – Лучшего способа снять стресс еще не придумали.

Из шкафа на кровать полетели резинка для волос, расческа, какая-то майка, крем для рук, малюсенькая косметичка, в которую помещались только тушь и пудра, сверху брякнули пластмассовые бусы и тут же скрылись под парой ярко-салатовых носков. Вот и все девичьи богатства. Запихав все это в рюкзак, Анька вдруг вспомнила кое о ком не менее важном, чем Сашка или Сережа, и обернулась:

– А как же ты?

– Как я? У меня семнадцать детей и отвергнутый избранницей напарник на сносях.

Анька поставила рюкзак на пол.

– Знаешь что? – сказала она после недолгих раздумий. – Звони Ринату. Пусть придет! Пейте с ним чай, читайте эти глупые стихи. Или какой еще ерундой вы с ним обычно занимаетесь? Главное – пусть будет здесь.

Она отсоединила телефон от зарядки и протянула его мне. Призывно мигая, телефон сообщал, что заряжен на сто процентов и готов ради меня на любые, даже самые смелые поступки. Я потянулась за ним, но убрала руку. Все знали, что с первого дня смены до королевской ночи на территории лагеря действовало «правило ТЭВ».

– К черту «правило ТЭВ»! – Анька положила телефон передо мной и потыкала в него пальцем. – Сегодня все вызовы экстренные.

Только ради того, чтобы она ушла со спокойной душой, я сказала, что позвоню. А ведь как некрасиво получилось: пришлось дать обещание, которое невозможно выполнить, потому что, если бы я сказала, что у меня нет номера Рината, Анька перестала бы со мной общаться.

Теперь в вожатской остались только я да Альдера. Вся Анькина кровать в ее распоряжении, и она лежит на ней с черным раскрытым ртом, как будто в нем застрял «ох» неприятного удивления.

– Все будет хорошо, не охай, – сказала я, касаясь ее корпуса. – Какая-то странная закономерность: когда его совсем не ждешь, он приходит совершенно неожиданно, а когда он очень нужен, вот как сегодня, его нет. Почему? – Я взяла со стола книгу и села рядом. – Давай нагадаем что-то очень хорошее на завтрашний день. Согласна?

Я открыла книгу и прочитала вслух:

«Ворота – это ворковать, возвратиться.

Арка – алкать славы.

А калитка – это – пойдем, коли так.

Вишня! Моя последняя баба

Знает, что такое нож, и верит в Бога,

Но брови поднимаются в девять баллов,

А слезы на бал пробивают дорогу».

День 14-й

Никто никогда не измерял длину бетонного забора, которым окружен «Гудрон». Ее знали разве что рабочие, которые этот забор устанавливали, но было это так давно, что цифра забылась за ненадобностью. Площадь лагеря знали, а периметр – нет. Зато было известно точное количество и местонахождение дыр в бетонных плитах забора, через которые можно попасть во внешний мир.

Одна из них находилась со стороны фазенды. Через нее мог пролезть Борода, но не старший физрук подмосковного лагеря. Другая была недалеко от второго корпуса. Сквозь нее могли пролезть все, потому что там не было целой плиты. Пионеры из первого отряда прятали в этом месте запрещенку и думали, что об их тайнике никто не знает. На самом деле Сашка о нем знал. И периодически проверял, чтобы среди запрещенных уставом вещей не оказалось вещей, запрещенных Уголовным кодексом.

Любое проникновение в лагерь через эти дыры считалось незаконным в него вторжением, а выход через них – побегом из оного. Существовал только один легальный способ покинуть лагерь и вернуться в него обратно – через ворота.

Их тоже было двое. Парадные находились за главным корпусом. Отсюда можно было дойти до станции электрички. Через них же каждый день въезжала машина с продуктами и иногда проходили почетные гости – представители СЭС и других проверяющих инстанций.

Нонна Михайловна считала, что парадные ворота – это лицо лагеря или, по крайней мере, первое из его лиц, встречающих посетителей «Гудрона». Они всегда были покрашены, вымыты от придорожной пыли и никогда не скрипели.

Задние ворота были совсем не такие. Петли их смазывали редко, створы не красили вовсе. И в отличие от парадных, они были деревянные, а не из арматуры. Опорные столбы до половины скрывала высокая крапива, и несколько раз за смену со створ приходилось снимать гирлянды вьюна, чтобы ворота совсем не исчезли из виду.

Раньше, когда мимо «Гудрона» проходил автобусный маршрут, который затем продублировала электричка, парадными были именно они, потому что от них недалеко до остановки. Сейчас их оставили только из-за того, что автобусы с детьми не могли въехать через парадные: там слишком узко. И в родительский день тем, кто приезжал на машине, было удобнее свернуть с шоссе сюда и не стоять на железнодорожном переезде.

Единственным украшением задних ворот было солнце с лучами разной длины – такое же, как на флаге. Из листа фанеры его вырезал Анатолий Палыч. Ровно посередине он распилил солнце надвое, после чего прикрепил каждую половину к створам. Когда ворота открывались, солнце разламывалось пополам, а когда закрывались – обе половины соединялись снова.

Логично было бы предположить, что солнце украшает ворота снаружи, но, когда Анатолий Палыч пришел, чтобы прикрепить его, ворота оказались закрыты. Не нести же эти два колючих куска фанеры обратно. На следующее утро Нонна Михайловна обнаружила, что фанерное солнце прибито к воротам со стороны лагеря.

Только внутри бетонного забора светят солнца с лучами разной длины. Только попав в «Гудрон», можно увидеть их странный свет, вовсе не ослепительный, как принято говорить о солнечном, а мягкий и теплый. Секрет в том, что никакого света они не давали. Они его отражали, как Лехина голова.

Невозможно вспомнить переливы этого света, сидя дома в мягком кресле. Это все равно что принести в новый интерьер старое зеркало и пытаться разглядеть в нем прежнюю детскую. Но ведь есть же память на голоса, лица и даже запахи. Шуршащий алый треугольник сейчас уже ничем не пахнет, но если закрыть глаза, то можно почувствовать аромат сицилийского лимона, яблока, кедра и колокольчика, и Женька (широко известный, между прочим, в узких кругах стилист) уберет назад челку. Но сколько ни закрывай глаза и сколько ни шурши пионерским галстуком, тепла того не почувствуешь. За ним обязательно нужно ехать на дребезжащей электричке и стоять потом под гудроновскими деревянными воротами, пока старый седой Борода не откроет их.

Утром 25 июня 2005 года к задним воротам «Гудрона» подошел Ринат и оборвал с них гирлянду вьюнов.

– Сережа!

Рыжая нечесаная Анька в трусах и рубашке от синей шелковой пижамы выскочила из-под одеяла и бросилась к стоящему в дверях Сереже. Сгибать покалеченную ногу было по-прежнему нельзя, и, чтобы он не сделал этого случайно, Пилюлькин наложил на колено тугую толстую повязку. Сережа был практически в гипсе.

– Как он тебя отпустил? – спросила Анька, помогая ему дойти до своей кровати. – Ведь по правилам надо встречать, а мы не знали, что прийти нужно так рано.

Сережа сел на кровать и положил ногу на стул со сломанной спинкой. Глаза его смеялись. Нет, хохотали, если, конечно, глаза могут хохотать.

– Дайте чаю. У Пилюлькина только компот вчерашний с обеда. А он, кстати, нормальный мужик оказался. Пока я ему весы чинил, он столько анекдотов рассказал. Вот послушайте. Одна молодая семейная пара очень хотела детей. Все перепробовали – ничего не получается. Пришли они со своей проблемой к врачу, а он им и говорит: «Вы что, мужики, совсем, охренели?»

– Подожди, подожди, – перебила его Анька. – Что ты ему чинил?!

У Пилюлькина были старые механические весы колонного типа. Именно на таких по инструкции проводили контрольное взвешивание детей. Общий привес за смену считался одним из главных показателей эффективности работы лагеря, и он действительно был внушительным. Во-первых, потому что дети растут непрерывно, а во-вторых, потому что столовская еда, рекламируемая в буклетах, необычайно богата протеинами, витаминами, клетчаткой и всем тем, что так необходимо растущему организму.

Чтобы рассчитать этот привес, нужно было от веса пионера в конце смены вычесть его вес в начале. С каким весом пионер приехал в лагерь, было написано в его медицинской карте, но Пилюлькин так обрадовался, что Сережа починил ему весы, и так боялся, что до конца смены они снова сломаются, что контрольное взвешивание объявил уже сегодня после завтрака. Ну сколько человек может наесть за оставшуюся неделю?

А наесть он мог много, особенно если этот человек вожатый и расти уже вроде бы перестал, но рацион его все равно продолжает быть богатым протеинами, витаминами и запрещенкой из «Чикаги».

Вожатых Пилюлькин тоже взвешивал и высчитывал эту позорную разницу, грубо округляя ее не в ту сторону, в какую хотелось бы. От этого сильно страдала самооценка, но почему-то совершенно не страдал аппетит, и уже не растущий организм, заедая стресс, продолжал судорожно расти еще больше. «Похудеем после смены», – думали все. Но мы-то знаем…

– …а результаты будут вывешены в столовой, – закончил Сережа и взял со стола Женькин блокнот, чтобы ознакомиться, какие еще веселые мероприятия запланированы на сегодня.

Анька села рядом и посмотрела на него как на душевнобольного.

– Сереж, ты совсем там сдурел? Ты зачем ему весы починил? И что значит «нормальный мужик»?

Вместо ответа Сережа неловко обнял ее одной рукой и показал исписанный вензелями блокнот.

– Конкурс мыльных пузырей, – прочитал он. – У кого самый большой, самый толстый, самый длинный… А, нет, это какой-то другой конкурс. Этот завтра будет.

Анька покрутила пальцем у виска и засобиралась в душ.

– Надо его Яне показать, – сказала она мне. – Наверняка какой-нибудь посттравматический синдром.

Как только за ней закрылась дверь и о металлическую плашку негромко стукнул шарик шпингалета, я пересела к Сереже и потребовала от него скорейших объяснений, потому что он не просто сиял – он искрился, как бенгальский огонь.

– Да хорошо все, – сказал Сережа и, распираемый желанием поделиться предчувствием чего-то очень хорошего, рассказал, какое озарение снизошло на него сегодня ночью.

После отбоя, лежа в темной палате изолятора, он не спал и долго смотрел в потрескавшийся потолок, пока что-то не заставило его встать и подойти к окну. Он видел, как его непутевая напарница выбежала из подъезда четвертого корпуса и, оставляя за собой маленькие ямки в крупном грунте волейбольной площадки, быстрым шагом направилась на свидание со смазливым балаболом.

В бессильном отчаянии пальцы со скрипом заскользили по чисто вымытому Мамой стеклу, но, когда Анька скрылась за кустами сирени, закрывающими от него вход во второй корпус, Сережа увидел еще кое-что. В ночном звездном небе сияло солнце. Оно было ненастоящим, нарисованным на голубом полотнище, но фон флага, карабины и флагшток оказались невидимыми в темноте ночи, а солнце, яркое и улыбающееся, трепетало на ветру между ветками берез.

Глядя на этот невообразимый сюр, Сережа вдруг понял, что если уж такое здесь возможно, то и у него все будет, надо только немного подождать.

– И все? – разочарованно спросила я.

– Нет! – все так же радостно ответил Сережа. – Внизу, в приемной, стоял Пилюлькин и, наверное, тоже смотрел тогда в окно. Он тоже обратил внимание на это солнце и (ты же знаешь, какая здесь слышимость) сказал об этом Светлане Викторовне, а это все равно что с самим собой разговаривать. «А дело с ней, возможно, и не дрянь, – сказал он. – Возможно, раз такое возможно!» То есть этот вот «Пельмени, мать вашу, в чайнике» влюблен в кого-то, как пацан! Я руку даю на отсечение!

Я засмеялась и погладила Сережу по плечу:

– Ладно уж. Хватит с тебя ноги.

Взвешивание проходило на улице. На утренней линейке каждому отряду Пилюлькин объявил время, когда нужно прибыть к клумбе с маргаритками, возле которой будут установлены весы и ростомер, но на один отряд времени отводилось так мало, что прибыли все одновременно.

Поскольку начинали с младших отрядов, свидетелей позора оказывалось максимально допустимое количество. Ситуацию осложняло еще и то, что Пилюлькин занимался только взвешиванием, а записывала страшную цифру в журнал Светлана Викторовна. В силу возраста она была глуховата, поэтому кто сколько весит, слышал даже Борода на складе.

– Двадцать два! Двадцать пять четыреста! – орал Пилюлькин так громко, что сердце кровью обливалось.

– Конкин! – Светлана Викторовна проскрипела фамилию последнего пионера из пятого отряда, и на весы встал Маленький Дима.

У Димы была другая проблема. Он весил меньше всех в лагере, а это было настолько не круто, что за время ожидания своей очереди он успел расплакаться и от ужаса похудел еще граммов на триста. Весы показали ничтожные двадцать килограммов. Пилюлькин уже открыл рот, чтобы опозорить Диму перед всем лагерем, но увидел заплаканные глаза самого маленького здесь мальчика.

– Двадцать два! – крикнул он и взял у Светланы Викторовны журнал, чтобы записать истинный вес.

Маленький Дима посмотрел на бегунок и, не моргая, спрыгнул в траву.

– А можно и мне так? – тихо попросила Анька и, стоя на подножке, подмигнула Пилюлькину зеленым глазом.

– Можно, – неожиданно быстро согласился тот и передвинул бегунок. – Пятьдесят семь!

Анька вздрогнула, со старой березы с карканьем слетели вороны. Это была какая-то неправильная цифра, учитывая, что мы с ней редко весили больше пятидесяти трех, а во время сессий скидывали еще по паре килограммов. Но тут она догадалась, в чем дело:

– Я же просила отнять, а не прибавить! Отнять!

– Так ведь я и отнял, – сказал Пилюлькин и, передразнивая Аньку, тоже мигнул левым глазом. – Пельменей надо меньше есть на ночь.

Ввиду вышеизложенных обстоятельств в четвертом корпусе сегодня было запрещено произносить слова «огромный», «толстый», «пузатый», «гигантский» и вообще любые эпитеты, определяющие крупный размер чего-либо. Время до обеда было посвящено подготовке к конкурсу мыльных пузырей, а с такими запретами общаться на эту тему трудно.

К тому же выяснилось, что конкурс заключается не только в том, чтобы надуть как можно больше пузырей, а еще и в том, чтобы из имеющихся средств приготовить для них раствор. Нонна Михайловна почему-то очень любила такого рода конкурсы. Из имеющихся средств на этаже оказалось только мыло, но его для изготовления раствора было недостаточно – пузыри лопались, едва достигнув размера «булавошной головки».

Когда все мыло на этаже закончилось, а шампунь для объема у Женьки выпросить не удалось, Сережа послал Валерку к Коляну за средством для мытья посуды. В качестве подарка ему преподнесла его тетя Люба. Колян искренне болел за соседей, поэтому решил лично посетить игровую и поделиться ценными советами по надуванию нужного размера пузырей.

– Че, челкастый, не надувается? – обратился он к Женьке, страдающему над мыльным тазиком в кругу расстроенных детей. – И не надуешь. Секрет один есть. Даже два. Если у лепилы своего глицерин и аммиак подрежете, будут у вас самые огромные, самые здоровенные и самые гигантские пузыри в мире размером с эту шаровню.

– Я сгоняю, – тут же засуетился Сережа. – Я же говорю: Пилюлькин нормальный мужик. Отольет, сколько скажем!

Через десять минут, за которые Анька успела убедить всех, что ее напарник окончательно съехал с реек, Сережа выставил на забрызганный мыльной водой стол две баночки для анализов. Глицерина было совсем мало, зато нашатыря Пилюлькин отлил щедро. Оценив объемы, Колян сказал, что этого хватит, затем смешал в цинковой шайке ингредиенты в нужных пропорциях и потребовал вырвать из бадминтонной ракетки сетку. Сломанных ракеток было гораздо больше, чем целых, поэтому здесь проблемы не возникло.

– Глядите все! – Колян стал медленно вынимать из таза искалеченную ракетку, за которой потянулась переливающаяся мыльная колбаса.

– Обалдеть! – воскликнула Наташа и в восторге затрясла кулачками.

Колян стал отходить с ракеткой к двери, а колбаса за ним все тянулась и тянулась, пока он не ударился спиной о косяк.

– Все! – сказал он и взмахнул ракеткой, как дирижерской палочкой.

Колбаса отделилась и превратилась в огромный переливающийся вонючий шар. Повисев немного над полом, он стал оседать и, коснувшись мата, лопнул.

– Вона че! – хмыкнул довольный произведенным эффектом Колян. – Это вам не пульки из говна лепить. Тут башкой думать надо.

Открывая мне за колонной тайну ворот, Леха назвал это силой тяги и предложил при первом же удобном случае испытать ее действие на себе, то есть выйти за пределы «Гудрона» и посмотреть, что будет. «Засосет обратно. Как в пылесос», – утверждал он, прижимая меня к колонне, что заметно затрудняло восприятие информации.

Повод ненадолго покинуть лагерь тоже нашелся. Лехе якобы нужно было навестить старых знакомых, которые долгое время жили в «Гудроне», но волею судеб ворота для них оказались закрытыми навсегда. «Что же это за знакомые такие и где они живут? Здесь вокруг лес», – удивилась я. «Да прямо в лесу и живут, – отчего-то вздохнул Леха и уставился на шнуровку. – Слушай, не носи такие сарафаны. Невозможно же».

Навестить Лехиных знакомых решили в тихий час. Лесная дорога совсем заросла травой, и колеи превратились в вереницу лохматых кочек. По ним на одной ноге прыгала Анька и размахивала моим фотоаппаратом в маленьком желтом чехле.

Сережу оставили в корпусе – он еще не мог ходить на дальние расстояния, а с собой взяли Женьку, что оказалось плохой идеей. Перед выходом он зачем-то надушился своей Dolce&Gabbana, и теперь в поисках колокольчика, белой розы и жасмина на него начали слетаться местные осы, пчелы и другие насекомые. К тому же, следуя непонятно какой логике, он надел в лес шорты, тогда как в лагере ходил в джинсах.

Круто повернув за сосны, лесная дорога уперлась в деревянные ворота. Вокруг беседки бегал нетерпеливый Рибок. У самых ворот, прислонясь спинами к приколоченному к створам фанерному солнцу, уже стояли Сашка, Галя, Виталик, Леха и Ринат.

– Как в пылесос! – повторил Леха перепуганному Виталику, и тот огромными глазами покосился на ворота.

– Ай, не слушай его, – затягиваясь сигаретой, сказала Галя и помахала перед носом Виталика дымящейся спичкой, – вечно он сочиняет какие-то небылицы.

– То-то, я смотрю, ты уже в седьмой раз приезжаешь.

Леха отошел от них и постучал по запертой калитке. Она была ниже деревянных створ, но с таким же навесным замком. На калитку указывал самый длинный луч фанерного солнца.

– Поэтому я советую проходить через калитку. Во избежание непредсказуемого действия силы тяги на неокрепшие организмы.

Леха сделал страшные глаза, Виталик пискнул, но для чистоты эксперимента решил пройти со всеми через ворота. Безошибочно выбрав в связке нужный ключ, Ринат вставил его в тяжелый замок и трижды повернул. Ворота поддались не сразу. Только после того как Леха навалился на них всем своим весом, нехотя, с треском солнце разломилось пополам и створы разошлись в разные стороны. Один за другим все члены собравшегося отряда покинули «Гудрон», но ничего не случилось. Сила тяги проявляется только на расстоянии и со временем.

– Сразу направо и вдоль забора, – сказал Ринат, утаптывая у края колеи траву, и первым нырнул в непроходимый бурьян.

Женька схватил меня за руку и показал на высокую полынь, которая сомкнулась за спиной Рината:

– Но там же нет дороги!

– Пойдешь последним – и будет, – крикнул уже слившийся с зеленью Ринат.

За ним в бурьяне скрылся Леха, за Лехой Сашка, Виталик, Галя и Анька, а я пошла последней в паре с Женькой, потому что кому-то надо было следить, чтобы на него не село какое-нибудь насекомое.

Под ногами хрустели ветки, временами начинало хлюпать, где-то за забором журчал ручей. Женька шел медленно, раздвигая руками траву, которая даже Лехе местами была по пояс, и внимательно смотрел под ноги. Мы отстали уже на добрую сотню метров, но подгонять его было бесполезно.

– Стой! – вдруг сказал Женька и поманил сзади себя рукой. – Подойди ко мне.

Я обошла его, и он, не двигаясь с места, крепко схватил меня за руки.

– Только не уходи, – сказал Женька и осторожно прижал меня к себе. – Хочешь, я буду каждое утро делать из тебя Мадонну?

Я отстранилась и заглянула в его глаза. Все как обычно: взгляд абсолютно сумасшедшего человека.

– Если ты сейчас уйдешь, я умру, – шепотом сказал Женька и зажмурился.

Из-под темных ресниц выкатилась крупная слеза, брови поползли вверх, и показалось, что он сейчас закричит.

– Сними ее с меня, – выдавил из себя Женька и прижал меня еще крепче.

– Женя, кого ее? Осу? Пчелу? Самку богомола?

– На ноге, – тихо, но как можно отчетливее произнес Женька.

Я опустила глаза и сквозь рваную сетку травы увидела лягушку. Она сидела на Женькиной кроссовке от Lacoste и передними лапками прикрывала зеленого крокодильчика. Я не боялась лягушек так панически, как Женька, но брать ее в руки было все равно противно, а стряхнуть ее Женька не мог. В таком случае лягушка могла прыгнуть ему на голое колено, а это привело бы к обширному инфаркту.

Растрещавшиеся вокруг кузнечики совсем заглушили удаляющиеся голоса, а мы так и стояли, обнявшись в высокой траве, и не знали, что делать.

Через какое-то время, которое показалось вечностью, в этой странной позе нас увидел Ринат, который, дойдя до конца бурьяна, не досчитался двух членов отряда и решил вернуться, чтобы посмотреть, что случилось. По свежей тропе он подошел сзади и заглянул через мое плечо.

– Внизу, – прошептала я и показала глазами в нужном направлении.

Ринат присел на корточки, и в следующую секунду что-то тяжелое приземлилось возле забора. Женька выпустил мои руки, сплюнул в полынь и, высоко поднимая колени, зашагал вперед.

– Женя, куда ты? – крикнула я. – Теперь ты должен сделать из Рината Мадонну!

Ответом стали только возобновившаяся трескотня кузнечиков и пение каких-то птиц. Ринат стоял совсем близко на узкой тропинке, обойти его было никак нельзя, и в сиюминутном порыве я качнулась и прислонилась лбом и щекой к его груди.

– Как у вас, должно быть, в отряде весело, – невесело заметил Ринат, одновременно замыслив страшную вещь – обнять меня, касаясь подбородком моей макушки, но вместо этого в последний момент возмущенно развел руками. – Как последняя баба испугался лягушки!

Стало обидно за Женьку, но еще больше за себя.

– Последняя баба? – повторила я, отстраняясь от так и не обнявшего меня Рината. – Нормальный он. Со вчерашнего дня знает, что такое нож, и верит в Бога… А с тобой, конечно же, все идеально было? Отряд при деле, порядок на этаже, и ничего-то ты не боишься?

Невидимый Леха постучал мне пальцем по макушке: «Еще спроси, какая у него была напарница, и будет полный набор идиотских вопросов». У него была напарница! Земля снова потеряла поддерживающие свойства тверди, и я схватилась за высокую траву. Лучше бы я и дальше думала, что он летчик или препод. У них не бывает никаких напарниц!

Ринат подождал, убедился, что других вопросов не поступит, и показал туда, где уже не было видно Женьки.

– Пойдем. Нам еще нужно успеть.

– На бал?

– Можно и так сказать, но больше похоже на хоровод.

* * *

В комнату вбежала радостная пионервожатая и распахнула окно. Какое все вокруг яркое и разноцветное! Белые дорожки, зеленые высокие кипарисы, за обрывом широкая синяя полоса моря. Ах, как же хочется стать капитаном парохода! Или все же пойти в летчицы? Зато есть время подумать. Она вдохнула морской воздух и закрыла руками уши. Чем жарче, тем громче трещат цикады.

Из окна поезда все казалось другим – чужим и незнакомым. А теперь что? Как же можно было не хотеть сюда ехать? Ночью возле Ялты прошел грозовой ливень, а здесь сушь. От легкого ветерка со стороны маленькой лагерной больницы поднималась пыль.

Вожатая засмеялась, схватила со стола голубую косынку и повязала ее на голову. Платью в тон! Платье на ней было ситцевое, в белый горох, с тщательно отглаженным отложным воротничком.

В комнату заглянули запыхавшийся мальчик по имени Толька и старший пионервожатый Алеша. Они позвали ее на улицу. Сегодня на площадке играли в волейбол комсомольцы и летчики из военного санатория. До обеда времени было еще много, а игра обещала быть интересной.

– Сейчас, сейчас.

Услышав ее ответ, Толька с визгом умчался на игру.

– Какой бойкий мальчишка, – сказала она Алеше, – надо сделать его звеньевым. А поначалу плакал: «Не хочу с Митькой в одной палате жить, он у меня в поезде яблоки воровал!» А куда я его заселю, если у меня все еще с Ленинграда расписано?

– Подружатся, – сказал Алеша и прошел к окну. – Не слышала, как корабли ночью грохотали? Думали, гроза. В третьем все повскакивали – и на веранду. Насилу уложили.

На ярком блестящем горизонте, на самом краю широкой полосы моря, были видны военные корабли. Казалось, они не двигаются, дымят себе потихоньку и никому не мешают.

– Не слышала, – ответила вожатая, удивляясь, как могли эти увальни так набедокурить.

Проходя по коридору, она зашла в палату, где жили Митька с Толькой, и поправила на кроватях подушки.

– Медсестра заругает, – объяснила она Алеше. – Ух, и строга же! И глупа. Целую пачку градусников мне принесла: «Оспу прививать будем после обеда». Как я их всех теперь соберу? Половина во фруктовом саду спрячется, половина под обрывом схоронится. Уж лучше бы не говорила.

– Скажи, что письма будете писать домой, – посоветовал Алеша. – Я всегда так делаю. После часа отдыха придет почтальон, а письма к нему попадут только тех, кому оспу привили.

Вожатая снова засмеялась.

– Сам придумал? Спасибо, так и сделаю. Пойдем, познакомишь меня со всеми. Я ведь никого здесь не знаю, мы вчера приехали. Только не называй меня при всех Литой. Имя какое-то собачье. А вы давно здесь?

– Давно, – ответил Алеша. – Очень, очень давно…

* * *

Бурьян сменила березовая роща. Здесь, на поляне, вот уже лет пятнадцать они и жили: пять девочек, столько же мальчиков и одна молодая женщина. На всех были такие же пионерские галстуки, как у нас. Леха настоял, чтобы мы обязательно их надели. Девочки были в одинаковых юбках, а мальчики в шортах. Тоже одинаковых.

Когда мы пришли, каждый из детей был занят своим делом. Один мальчик читал книгу, двое других играли в мяч, еще двое били в барабаны. Девочка с длинной косой трубила в горн, другая приветствовала всех пионерским салютом, а три оставшиеся держали что-то в руках, но это что-то несколько лет назад отвалилось вместе с руками и бесследно исчезло.

Лехины знакомые – это гипсовые статуи. Они стояли друг напротив друга на поросших мхом постаментах, и вся эта композиция действительно напоминала хоровод. Как и положено статуям, они стояли неподвижно среди качающихся берез и колышущейся от ветра травы, но по гипсовым лицам бегали круглые тени от листвы, и казалось, что выражение лиц все время меняется.

Анька подошла к статуе молодой женщины-вожатой и провела рукой по прохладной гипсовой ноге. На пальцах осталась серая пыль и частицы мха.

– Леша, почему они здесь?

Леха щурился от яркого солнца, медлил с ответом. На нем тоже был пионерский галстук, казавшийся на могучей груди несоразмерно маленьким.

– Свалка это! – наконец рубанул он с плеча. – Несанкционированная свалка крупногабаритного мусора.

Чуть дальше обнаружились гора фанеры и сломанная пополам дверь. Из травы торчали ножки кроватей и вырванный из каркаса панцирь. Галя опустила глаза, как будто она была виновата в том, что это именно свалка, и позвала всех фотографироваться.

– Леха считает, что здесь получаются красивые снимки, – говорила она, расставляя между статуями Рината, Сашку, Аньку, Виталика и самого Леху. – Хотя, по мне, это место сильно напоминает кладбище.

Я посмотрела на всю композицию через экран цифровика и вздрогнула. Когда рядом встали живые люди, в глаза сразу бросилось, что у некоторых Лехиных «знакомых» нет носов, у барабанщика сбито пол-лица, у девочки-горнистки вместо ноги протез из арматуры, а к голове Рината тянутся обрубки рук наиболее пострадавшей от времени троицы.

– Снимай-снимай, – махнул с экрана маленький цифровой Леха. – Останется для истории.

Я сделала несколько более чем странных кадров, убрала цифровик в чехол и с силой надавила на липучку. Приняв более расслабленную позу и будто смахнув с лица улыбку, Леха подозвал всех к себе. Сесть было некуда, поэтому мы встали в такой же круг, как его «знакомые».

– Знаете, какая у меня любимая книга? – по своей привычке зашел издалека Леха. – «Военная тайна» Гайдара. Я часто читаю ее своей Алиске, но ей нравится только детективная часть и то, что там мальчишки – хулиганы. Мне сначала тоже нравилось именно это, а потом, когда сам в лагере работать стал, меня осенило. Главная героиня Натка поехала в лагерь, как сейчас говорят, из-под палки. Она хотела стать летчицей или капитаном корабля, а тут какие-то дети, костры, мышиная возня… Да еще время такое было – страшный кошмар: закончилась Гражданская война, у октябрят родители кто в плену, кто убит. Черт-те что творится! Даже в лагере пацаненка умудрились сгубить. Но потом у этой Натки что-то вдруг щелкнуло в голове, и она поняла всю важность этой мышиной возни для будущего. Свою важность. А они… – Леха показал на статуи. – И звездочки, и галстуки, и вымпелы были маячками, чтобы не сбиться в этом кошмаре. Я, повторюсь, не Палыч, я вообще вечно воздержавшийся, и мне все равно: красные они или голубые в крапинку. Но без маячков плохо. Без них человек начинает дрейфовать, как фиалка в проруби.

Леха закончил речь, и повисла неловкая пауза. Галя прикурила от спички и, рассматривая под ногами траву, спросила:

– Ты хочешь сказать, что нам до них далеко?

– Ни в коем разе, – испугался Леха. – Просто почувствуйте этот кайф своей нужности и чудите дальше. Я сам, бывает, нет-нет – да и да, и это вполне достойная компенсация за творящуюся вокруг шибзданину. Маячков, правда, нам еще новых не выдали, но мы пока старыми попользуемся. – Леха улыбнулся, похлопал себя по галстуку, а потом показал большим пальцем себе за спину. – Вон, кстати, еще один.

Там, куда он показывал, звучал горн на подъем – приглушенное металлическое бренчание, совсем не похожее на звучание настоящего горна. Галя обернулась, чтобы затушить сигарету о гипсовый постамент, но передумала и растерла ее ногой о землю.

– Ну вот, – сказал Леха, глядя, как она уходит по свежей тропинке, – а говорила, что тяги нет. Говорю же: как в пылесос!

За Галей в бурьян пошел Виталик, потом Женька, который зачем-то высоко поднял руки и задержал дыхание.

– А как это укладывается в твою тягу? – спросила я у Лехи. – У нас же каждый день так. И ему точно далеко до твоей Натки.

Леха усмехнулся, а потом серьезно на меня взглянул:

– Так надо. Это тоже проявление какой-то там силы, которой противостоит сила тяги. Смуглянка тебе лучше расскажет. У него на этот счет целая теория. Он все на формулы раскладывает, головой это понять пытается. А я… – Леха постучал себя по груди и махнул рукой. – Пойдем. Проведали. Ничего здесь в твои тартарары не рухнуло. Только, кажется, толстолапый наш куда-то подевался. Никто не видел?

Все, кто остался, огляделись в поисках щенка, Ринат свистнул, и из кучи мусора донесся веселый лай. На вытоптанную поляну между статуями Рибок вынес палку с приколоченным к ней ровным прямоугольником из фанеры с расплывшейся цифрой «четыре» и, виляя хвостом, положил ее к ногам Рината.

– Табличка четвертого отряда! – узнала Анька и обернулась к Сашке: – Вы же ее, кажется, в болоте утопили? Вот и верь после этого людям. А какие обещания давал, какие слова говорил! Или это все тоже неправда?

Анька напрашивалась на извинения, а возможно, и на поцелуй в таком необычном месте, но напросилась совсем на другое. Сашка подошел к ней и в искреннем удивлении поднял брови:

– А разве я тебе что-то говорил, Аннет?

Какую силу, противостоящую силе тяги, имел в виду Леха, оставалось пока неизвестным, но сила эта была несокрушимой. Вернувшись в корпус и обнаружив у входа Сережу, который уже успел поднять два отряда и построить на полдник, Женька заявил, что больше никогда-никогда не будет участвовать в опасных для психики мероприятиях типа футбола, ходить в лес, который населяют дикие животные, и позориться со сцены на концертах.

На закономерный вопрос, а не охренел ли он, часом, Женька ответил, что, несмотря на нападение дикого зверя, чувствует себя прекрасно и взамен готов взять на себя все, что касается эстетического воспитания детей. Конкурс мыльных пузырей под эти критерии как раз подходил. Он был абсолютно безопасным и высокоэстетичным, поэтому Женька назначил себя главным по пузырям и торжественно передал нам все остальные полномочия.

После полдника, вдохновленный тем, что хоть одно мероприятие не несет прямой угрозы для жизни, он даже вызвался нарисовать детям гуашью радужные пузыри на лицах и закрылся с ними в пропахшей нашатырем игровой. Однако какой-то лагерный бог, а таковой, конечно же, существует, разозлился на Женьку и перед самым началом конкурса послал на его крашеную голову кару небесную в виде Виталика.

Весь тихий час, пока Виталик якобы ходил на склад за средством для мытья посуды, в корпусе его с нетерпением ждала Ленка и, чертыхаясь, готовила мыльный раствор из воды, мыла и шампуня против выпадения волос, взятого без спроса у Марадоны. Когда Виталик, продираясь за Галей сквозь бурьян, вспомнил об этом, бежать на склад было уже поздно. Чтобы Ленка не сильно ругалась, необходимо было срочно придумать замену – какую-то полезную для конкурса вещь, которую он добыл, желательно рискуя жизнью.

Узнав об этой проблеме, Галя посоветовала ему разрезать пополам пластиковую бутылку и использовать ее верхнюю часть как инструмент для выдувания пузырей.

– Как бульбулятор, только в другую сторону дуешь, – пояснила она, чтобы Виталику все сразу стало понятно.

Бутылку из-под полторашки «Очаково» они нашли в урне у ворот. Кто-то выбросил ее туда пару дней назад вместе с другими ненужными вещицами. И вернувшийся к полднику Виталик радостно сообщил Ленке, что с таким устройством они точно выиграют конкурс. Между тем оказалось, что ни Ленка, ни Виталик не имеют представления, что такое бульбулятор, поэтому не знают, куда дуть.

Поскольку Галя ушла на склад за синими ковриками для йоги, Виталик предложить узнать, как пользоваться этим хитрым устройством, у четвертого корпуса, но Ленка это делать категорически запретила. По ее наблюдениям, четвертый корпус влиял на ее напарника крайне негативно. Сначала Женька научил его курить, а однажды Виталик вернулся из четвертого корпуса под утро и пел какие-то странные матерные песни про коммунистов. Но в конце концов ей пришлось согласиться: дети требовали раствор, да еще и Марадона обнаружил пропажу шампуня.

– Как хорошо, что вы еще не вышли! – воскликнул Виталик, влетев в игровую четвертого корпуса. – Мне срочно нужна ваша помощь!

Верно определив, что у кого таз – тот и главный, Виталик подошел вплотную к Женьке и достал из-за спины верхнюю часть пластиковой бутылки.

– Как дуть? Научи, а? Ничего не получается.

С этими словами он приставил к лицу свое устройство наподобие кислородной маски, наклонился к тазу и вдохнул полные легкие аммиачных паров.

– Другой стороной, – успел сказать Женька, прежде чем Виталика вырвало на его голубые «левайсы». – Горлышком в рот – и выдуваешь.

Виталика вырвало еще раз, но уже на пол. Женька молча передал Сереже таз и на праздник не пошел.

Виталик на праздник тоже не пошел. Его отвели в изолятор, куда потом с криками «Я же тебя предупреждала!» прибежала Ленка и где бледный Виталик сообщил ей принцип действия Галиного устройства. Внимательно выслушав его, Ленка еще немного поругалась, но принцип действия запомнила и вернулась к отряду хоть и без Виталика, но зато с безотказно работающей половиной бутылки.

Когда она появилась на линейке, последний таз уже занял свое место на самой высокой трибуне, и в небо над «Гудроном» полетели первые радужные пузыри. Они отражались в Сережиных очках, в чисто вымытых окнах корпусов, лопались, врезаясь в ветки старой березы. Те, которые улетали за корпуса, подхватывал хулиган-ветер и бросал на колючие сосны. Многие летели выше, но смотреть на них было уже невозможно, потому что раскаленный солнечный шар, медленно опускающийся за крышу главного корпуса, сегодня был как никогда ярок и велик.

До позднего вечера подсвеченные лучами заходящего солнца золотые пузыри взлетали вверх. Смеялись, выпуская их в небо, дети, провожала их синим платочком Лола Викторовна, жмурился от попавшего в глаза мыла по-детски счастливый Борода.

Никому не было жаль этой ослепительной, но так недолго живущей красоты, и только Анька, сидя на бетонной подножке задника, смотрела на них с грустью. Чтобы ее развеселить, Валерка и Маленький Дима махали сломанной ракеткой прямо над ее головой, но пузыри летели мимо, подгоняемые ветром, или сразу лопались, когда она касалась их руками.

Первое место поделили между собой пятый и шестой отряды. Возле опустевших тазов стояли капитаны команд, и Галя по очереди обходила каждого с микрофоном. Последней впечатлениями от конкурса поделилась победительница Наташа.

– Как же вам удалось надуть такие большие, такие здоровенные, гигантские мыльные пузыри? – спросила Галя и поднесла ей микрофон.

– Ну так, – светясь от счастья, сказала Наташа, – это вам не пульки из говна лепить! Тут башкой думать надо!

Вечером ходили на склад за мылом, стирали «левайсы», а перед отбоем сидели на скамейке, пока Сережа проветривал этаж от запаха нашатыря.

Вся асфальтовая площадка перед подъездом была мокрой. Раствор еще остался, а выливать его было жалко.

Девочки сидели на спинке скамейки и, по очереди склоняясь над взмыленной тарелкой, выдували из бумажных воронок пузыри. Наташа прыгала рядом и тыкала в них пальцем. Те, кто уже устал от этого занятия, скучали под кустами сирени на синих ковриках для йоги и с нетерпением ждали горна на отбой.

– Вы сильно расстроились из-за того, что я сказала в микрофон нехорошее слово? – спросила Наташа.

Я подобрала ноги и предложила ей сесть рядом со мной на коврик.

– Нет. Это вышло случайно, ведь ты повторила за Коляном. Просто надо запомнить, что взрослый человек необязательно умнее тебя. Зато ты выучила стихотворение, а Валерка свое не выучил. Расскажи его еще раз.

Наташа встала, задрала нос и громко и невыразительно протараторила:

«В этих мыльных переливах

Все нарядно, все красиво.

Только в руку брать нельзя,

Лопнет, попадет в глаза».

Еще две радужные сферы стали медленно опускаться рядом, и Наташа прицелилась в них пальцем.

– Не надо! – Анька убрала ее руку. – Пусть себе летают, а то мыло в глаза попадет. Очень щиплет потом. И хватит уже лить на скамейку. Сережа увидит, ругаться будет.

Над присмиревшим лагерем прокатился рев горна, и я стала сворачивать коврик.

– Ты после отбоя к Сашке?

Анька cжала губы и сделала вид, что думает.

– Н-нет. Давайте лучше вчетвером в вожатской посидим. Сережа сыграет что-нибудь про коммунистов. Женька расскажет, как он здесь все ненавидит, ты начнешь нести поэтическую чушь про шмелей. А к Сашке я не пойду. Ты будешь смеяться, но у меня болит голова.

День 15-й

– Давай сюда свою ногу, – Анька села в кровати и потерла лицо со следами от подушки. – Неужели это так срочно?

Сережа сел рядом и положил ей на колени покалеченную ногу. Сегодня ему нужно было встать пораньше, чтобы до подъема успеть зайти к Пилюлькину на перевязку, но с полпути он вернулся.

– Что тебе написать? – спросила Анька и послюнявила карандаш для глаз.

– Что-то на память. Что сама захочешь.

Анька коснулась карандашом тугой многослойной повязки, а я, увидев все это сквозь сломанную решетку спинки стула, сгенерировала новую идею:

– Точно! Надо Женьке так же сделать.

Анька хихикнула и, не поднимая головы, спросила:

– Ты предлагаешь дать ему топором по колену?

– Нет! – Я легла на спину и стала жестикулировать, обращаясь к потолку. – Леха прав. Нужно уметь ловить от этой шибзданины кайф, а единственный, с кем в этом плане проблемы, – это Женька. По задумке он должен полюбить лагерь всей душой, а вместо этого он его проклинает.

– Я же говорю: по колену! – перебила Анька.

– По колену – это слишком. Даже для Женьки. Нужно, чтобы он взял себе отсюда что-нибудь на память, чтобы он вспоминал «Гудрон» с нежностью, а не просыпался в холодном поту с криками «Иисусе!», если ему вдруг приснится четвертый корпус.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – согласилась Анька, ставя жирную точку на Сережиной повязке. – Нужно что-то связанное с детьми. Но как запасной вариант оставим топор.

Чтобы выбрать из всего многообразия предлагаемых «Гудроном» сувениров наиболее подходящий, мы решили воспользоваться советом специалиста, а специалистом по таким вопросам был вожатый второго отряда и по совместительству Татьянин муж – Эдуард. Нехорошо обсуждать чужих мужей, но, видит бог, мы держались до последнего.

Эдуард был не от мира сего, и таким его делало вовсе не кольцо на безымянном пальце, хотя и оно тоже. С самого начала смены мы долго думали (каждая, конечно же, про себя), с чем может быть связан этот слегка отстраненный взгляд, выражающий тихий восторг от всего происходящего, даже если Женьку на сцене бьет током, и почему говорит Эдуард так странно и тихо, как будто боится спугнуть своим голосом очарование летних сумерек. Почему придурковатость Виталика он называет либеральной размагниченностью и почему окончание каждой фразы произносит дважды, как будто читает лекцию. А когда на танцевальном марафоне Эдуард завернул что-то вроде «ресница моего глаза, который был ближе к Нонне Михайловне, дрогнула, но не поднялась», мы уже хотели проконсультироваться с Яной по поводу его психического здоровья, как вдруг в одну из ночей Аньку осенило.

– Я поняла! – громко сказала она, выбираясь из-под обеляла. – Надо с него шорты снять!

– Зачем?! – спросила я.

– Ну мысленно. Снять все, в чем он сейчас ходит, и надеть темно-зеленый костюм с синим галстуком, чтобы брюки были короче, чем надо, а пиджак длиннее. И портфель в руки дать. Мятый такой, коричневый. Там еще чай из термоса вылился в прошлом году, но сейчас уже все высохло.

– Япона мама…

Психиатры в таких случаях бессильны. Эдуард был филологом. Не студентом, потому что он старше нас лет на семь, а уже дипломированным специалистом – преподавателем русской литературы второй половины XIX века, которым, к счастью, не оказался Ринат.

Этим летом, как и прошлым, в свободное от отрядных мероприятий время Эдуард писал диссертацию по творчеству Тютчева под диктовку голосов, звучащих у него в голове. Это было достойно уважения, и Эдуарда уважали, но на расстоянии, потому что общаться с ним было тяжело. Ему, видимо, приходилось перекрикивать эти голоса, но в то же время он боялся пропустить что-то важное, поэтому во время разговора он смотрел то на собеседника, то в небо. Они все так делают.

Кроме того, что Эдуард был филологом, он был еще и идейным вожатым. Но не таким идейным, как Леха, который нет-нет – да и да, а одержимым именно процессом воспитания детей. Ничего больше его в лагере не привлекало. Его трудно было представить открывающим банку паштета штопором или ломающим об колено кольцо краковской. Он и на крыше корпуса-то, скорее всего, ни разу не был. Но зато второй отряд всегда ходил ровным строем, пел песни, и у них с Татьяной никогда не возникало проблем с отрядками. В этом Эдуарду помогали два десятка методичек, которые он знал наизусть, но все равно возил с собой. Они все так делают.

За завтраком Эдуард согласился помочь нам советом и, придумывая варианты, отстукивал погрызенной шариковой ручкой по столу морзянку.

– Можно провести пионерскую скамеечку и сфотографировать результат, – сказал он и вздохнул. – Сфотографировать результат.

Никто из нас не знал, что такое пионерская скамеечка, но у Эдуарда оказалась с собой методичка с фотографией этой самой скамеечки.

– А нас за это не посадят? – спросил Женька, взглянув на нее.

– Не посадят. Но я вижу, что вы не хотите. Не хотите.

Эдуард снова начал отстукивать морзянку.

– Тогда есть еще вариант – провести паутинку. Провести паутинку. Все садятся в круг и катают друг другу клубок ниток. Клубок ниток. До кого докатился, тот завязывает у себя на руке узелок. На руке узелок. – Эдуард замолчал и прислушался к голосам, звучащим в голове. Сегодня они были особенно активны. – Клубок можно послать только тому, кто чем-то нравится. Нужно при этом обязательно сказать чем. Сказать чем. У кого к концу игры самый широкий браслет, тот и выиграл. Тот и выиграл. Браслет остается на память.

Анька покосилась на свалявшийся моток шерстяных ниток на руке Эдуарда, и тот смущенно улыбнулся:

– Да, я многим нравлюсь. Многим нравлюсь.

Они все так думают.

Ничто из методички Эдуарда Женьку не впечатлило. Не впечатлило. Тьфу-ты! Но на выходе из столовой мы встретили Леху, который очень спешил увести замученный пионерскими скамеечками второй отряд в поход, и обратились с этим вопросом к нему.

– На втором этаже в комнате с телевизором выставка Петрушек из глины. Берите хоть все, – бросил Леха и побежал к корпусу, потому что Эдуард перехватил отряд и вел его совсем не в лес.

– Это правда? – спросила Анька у детей. – Здесь есть выставка поделок и мы там ни разу не были?

Мы там ни разу не были, а дети в комнате с телевизором бывали почти каждый день. В шесть вечера они спешили к началу некой передачи, которая длилась ровно час. Что это была за передача, они не рассказывали, но очень расстраивались, если по каким-то причинам были вынуждены ее пропустить. Но выход был: на следующий день в десять утра ее повторяли.

Сейчас как раз было десять утра, и мы вполне могли бы совместить просмотр телевизора и посещение выставки, но в ответ на такое предложение Валерка отчаянно завопил на весь обеденный зал.

– Вам туда нельзя, – перевела его сиплый крик Наташа и встала перед выходом из столовой, широко расставив ноги. – Это запрещено.

Туда сразу стало не только разрешено, но и жизненно необходимо попасть. Воображение нарисовало сцены насилия, убийства и прочие непотребства, но успокоило то, что для непотребств десять утра – это слишком рано. Однако все оказалось гораздо хуже. Они смотрели политические ток-шоу в компании с Анатолием Палычем, который, комментируя активную деятельность воров и жуликов, не стеснялся в выражениях.

– Всю страну просрали, ссскоты! – Анатолий Палыч сидел на узком продавленном диване спиной к двери, поэтому не видел, что в комнату с телевизором вошли не только дети. – Попам в стаж записали службу в советское время! Теперь у них пенсия будет больше, чем у меня! Ссскоты! А ну-ка, переключите кто-нибудь на второй канал.

К старому ламповому «Темпу» подскочил Валерка, нажал на нужную кнопку и с разбегу запрыгнул на продавленный диван. Остальные полезли через спинку, кто-то стал усаживаться на пол. Диван скрипел и стонал, пока дети не облепили его, как бандерлоги каменного Будду.

– И тут попы!

Анатолий Палыч в сердцах ударил по колену вчерашним номером «Красной звезды» и потянулся плохо действующей рукой к нагрудному карману. Там у него был пузырек с обзиданом. Во время просмотра таких ток-шоу у него всегда поднималось давление и зашкаливал пульс. В последний момент он передумал. Рядом на маленьком столике стояли китайский термос с белыми павлинами и глиняная чашка, и выбор оказался на их стороне. После нескольких глотков багровым остался только мясистый нос.

Сегодня дети получили двойную радость. На Анатолии Палыче была футболка, а не рабочая спецовка, и длинный рукав не скрывал огромный, плохо зарубцевавшийся шрам. Иногда Анатолий Палыч разрешал его потрогать. Для детей он сочинил легенду, что его укусила акула, когда он, спасаясь от бедуинов, вплавь преодолевал Суэцкий канал.

На самом деле руку ему сломали в электричке Москва – Захарово его оппоненты, с которыми он не сошелся в политических взглядах. Анатолий Палыч был убежденным коммунистом, а это уже становилось немодным. Именно тот факт, что идеи социализма уходят в прошлое, уступая место псевдодемократии с ее вороватыми лидерами, натолкнули Анатолия Палыча на мысль, что, пока не стало совсем поздно, необходимо срочно заняться политагитацией среди подрастающего поколения. Благо, опыт у него был. Тридцать лет он прослужил на должности замполита в одной из воинских частей Подмосковья.

Для осуществления своей важной миссии Анатолий Палыч под видом учителя ОБЖ внедрился в школу, где вот уже несколько лет занимался пропагандой идей построения обновленного социализма среди старшеклассников, а летом с той же целью под видом кружковода внедрялся в «Гудрон».

– На парламентских выборах в Болгарии победили социалисты, – объявил ведущий ток-шоу, а внизу экрана бегущей строкой пошел прогноз погоды.

– И эту страну просрут, – заключил Анатолий Палыч и повернулся к нам: – А вы тут зачем?

Я сделала ему знак рукой, что он может дальше пользоваться политической поддержкой бандерлогов, и подвела Женьку к стеллажу с глиняными фигурками. Их здесь были сотни, и каждая аккуратно подписана рукой Глины Глиничны. Она никогда не давала конкретных заданий – все лепили что хотели. Единственным условием было то, что фигурка не должна получиться большой, иначе она будет долго сохнуть и займет много места. Но кто-то из детей нарушил это правило и слепил тридцатисантиметровую куклу. Она сидела на полке, свесив глиняные ноги, раскрашенные голубой глазурью, и смотрела на мир серыми, широко открытыми глазами. Точнее, одним, потому что правую половину лица закрывали светлые волосы. Глина Глинична научила детей делать волосы, пропуская кусок глины через пресс для чеснока.

Женька взял в руки куклу, под ней обнаружилась бумажка с подписью: «Лиза, 5 отряд».

– Это же я, – сказал Женька не своим голосом и посадил фигурку на ладонь. – У меня даже серьга в ухе. Вот!

Чтобы фиолетовый шарик держался, глиняное ухо Лиза сделала несуразно большим, но Женька этого не заметил. Он смотрел то на куклу, то на Лизу, сидящую на спинке дивана, и переживал в душе нечто сродни государственному перевороту в одной из африканских стран, о котором с такой же дрожью в голосе рассказывал диктор.

– Народ! Это же я! – еще раз повторил Женька и потыкал куклу пальцем. – Привет!

По дороге к корпусу разговаривающего с куклой Женьку перевернуло еще несколько раз, а после отбоя на тихий час его пришлось отпаивать ромашковым чаем Глины Глиничны.

– Да, она сказала: «Помогает при расстройствах нервной системы». – Я взяла со стола Женькину куклу и стала ее рассматривать. – А то это уже ненормально: «Народ, это зэ я!» Как из мультика «Падал прошлогодний снег». А тебе не кажется, что ты какой-то маловатый?

Женька отхлебнул только что заваренной желто-бурой жижи и поставил чашку на стол. Над верхней губой остались усы из мокрой трухи.

– Вам просто завидно, – сказал он и забрал у меня куклу. – Вас-то не слепили.

– Чего завидовать? У меня получше есть. – Сидя на кровати, Сережа, у которого были точно такие же усы, разложил на столе срезанную Пилюлькиным повязку и прочитал вслух Анькину надпись: «Я тебя ненавижу! “Гудрон”, I смена. 2005 год. Анна К.»

Анька перегнулась через его плечо, попробовала забрать повязку, но Сережа развернулся, и она, смеясь, упала прямо ему в руки.

– Отдай! – крикнула она, продолжая смеяться. – Я напишу что-нибудь другое! Но эти весы я тебе все равно никогда не прощу!

Сережа усадил ее на здоровое колено и уткнулся носом в спину, вдыхая запах рыжих кудрей.

– Напиши еще хоть сто, – сказал он еле слышно, – но эта будет самая дорогая.

В незашторенные окна лился солнечный свет, пахло ромашковым чаем, на блюдце плавилась плитка шоколада. Выковыривая одним пальцем из нее изюм, Женька обнимал свою куклу, Сережа – замолчавшую Аньку, и мне вдруг тоже захотелось похвастаться.

– А у меня вот что есть! – Я показала всем экран своего телефона. – Пока я сидела с нашими на выжигании и Анатолий Палыч долбил киянкой по голове воображаемого министра обороны, Ринат прислал мне сообщение.

Анька присвистнула, Женька закатил глаза.

– Он написал: «У солдата выходной» и спросил, что мне привезти.

– Сигарет! – вставил Женька.

– Я попросила кабачковой икры, но не в этом дело. Он назвал себя солдатом, и я подумала, что могу узнать, сколько ему лет. На крыше он сказал, что, когда пошел в армию, пять лет как уже не было серпов и молотов на форме. Я спросила у Анатолия Палыча, когда их отменили, и он сказал, что в 92-м. То есть служить Ринат пошел в 97-м. Если тогда ему было восемнадцать, то, получается, сейчас ему двадцать семь. Два года он служил, потом пять лет в институте и два – в аспирантуре. Все сходится. И, похоже, Эдуарду с Татьяной столько же. Они здесь познакомились в общий заезд.

Довольная, я опустилась на стул со сломанной спинкой и забросила ногу на ногу.

– Да ты Шерлок Холмс! – похвалила Анька. – И то, что он написал, – это здорово! Я так за вас рада!

– А разве одно сообщение что-то значит? – спросил Женька.

– Это значит все! – хором ответили мы с Анькой и чокнулись чашками с ромашковым чаем.

– За любовь! – почти крикнула Анька, и в этот момент в залитую солнцем вожатскую вошел Сашка.

Если бы сюда вбежал Виталик и снова уделал Женькины «левайсы», то неловкости было бы меньше. Повязка, глиняная кукла и чай Глины Глиничны в чашках с надписью «Общепит» – все вдруг стало настолько глубоко личным, что хотелось скрыть это от Сашкиных глаз, чтобы он ни в коем случае не стал это комментировать.

Анька сразу же спрыгнула с Сережиного колена и оправила юбку. Сашка наклонился к ней, поцеловал не то в ухо, не то в шею, обвел взглядом следы прерванного чаепития, к которому ему никто не предложил присоединиться, и понял, что он не вовремя.

– Помешал? – спросил он, все еще рассчитывая на отрицательный ответ.

– Помешал, – сказал Сережа.

Сашка пожевал губу, глянул на перемазанного шоколадом Женьку и развел руками:

– Ну тогда извините, товарищи пионервожатые. Нонка планерку собирает.

Планерки в тихий час проводились редко. Нонна Михайловна была убеждена, что восьми часов сна ночью вожатым явно недостаточно, а вот если к ним прибавить еще два днем, будет самое то. Но все же бывали экстренные случаи, когда дневным сном приходилось жертвовать. Сегодня это был предстоящий День Нептуна, который по плану-сетке стоял завтра, но готовиться к нему начинали заранее.

День Нептуна устраивался в каждую из трех смен, но только в первую он был привязан к определенной дате и имел второе название – День благоговения. В этот день два года назад в лагере произошло памятное событие – прорвало трубу на первом этаже четвертого корпуса.

Чтобы День благоговения не стал отдельным праздником со своей символикой и традициями, как предлагал сделать Леха, Нонна Михайловна совместила его с Днем Нептуна и пригрозила лишить Леху премии. С тех пор этот любимый всеми детьми праздник стал символизировать очищение и смывание всего бренного и нечистого с тела и души. И поскольку в этот день официально были разрешены любые безобразия с водой, то с одинаковым нетерпением его ждали все дети и вожатые, кроме Женьки.

– Что значит, вы взяли на себя ответственность за эстетическое воспитание детей? – Нонна Михайловна наклонилась и на мгновение исчезла под столом, чтобы достать большую коробку. – Вожатый, Евгений, должен уметь не только краситься, но и лягушек препарировать, если его об этом попросят.

– А были такие случаи? – вздрогнув, спросил Женька.

Нет, случаев таких не было. Нонна Михайловна сказала это, приводя пример чего-то в крайней степени неэстетического, но Виталик не преминул записать в блокнот новую идею для отрядного мероприятия.

– Кстати, о лягушках, – сказала директриса и выложила из коробки детские резиновые ласты и связку шифоновых платков с блестками. – Младшим раздайте. Десять рыбок с вас и десять лягушек.

Следующей вещью, которую Нонна Михайловна выложила на стол, стала черная шляпа пирата с опушкой из белых перьев. Директриса провела рукой по почти неосязаемой опушке и вздохнула. Роль пирата предназначалась Бороде. Он очень подходил для нее: бородатый, с золотым зубом, даже глаз щурил, как настоящий пират. Ему не хватало только шляпы и желания участвовать в этом празднике.

Нонна Михайловна еще раз провела рукой по опушке, достала из коробки золотую в звенящих бубенцах сбрую морского конька и положила ее перед Сашкой. Сегодня она даже не взглянула на него и молча вернулась к коробке. Шляпа, скорее всего, завтра тоже не пригодится, но убирать ее она не стала. Каждый День Нептуна она клала ее на одну из трибун в надежде, что Борода одумается.

Быть пиратом не входило в длинный список обязанностей Бороды, но человеком он был веселым и отзывчивым и, конечно же, согласился бы надеть эту шляпу и попугать на празднике детей, но ко всему этому Борода был еще и гордый.

Два года назад на блошином рынке он познакомился со своим коллегой – сторожем местного ТЮЗа. Найдя общие темы для разговора, они, как водится, сначала съездили вместе за вантузами, а потом совершили взаимовыгодную сделку. Борода презентовал ему зимний комплект постельного белья с шелковым стеганым одеялом и новую цигейковую ушанку, а тот отблагодарил его списанными театральными костюмами.

В лагере приближался День Нептуна, и костюмы по невероятному стечению обстоятельств как раз подходили по теме праздника, а то, что они окажутся абсолютно новыми и высокого качества, не ожидал не только сам Борода, но и его коллега.

Предвкушая, как щедро наградит его Нонна Михайловна за столь ценный подарок, Борода так воодушевился, что решил приобрести еще одну вещь. Другой его коллега, сторож военторга, продавал флаги разных государств и родов войск. Лучше всего летом шли флаги ВДВ и ВМФ, а хуже всего – флаги маленьких, неизвестных Бороде государств. Проверяя, не является ли данный сторож его конкурентом по продаже знамен СССР, среди прочих Борода обнаружил флаг Барбадоса и решил во что бы то ни стало его приобрести.

Это было большое сине-золотое полотнище с черным трезубцем в центре. Но не это оказалось самым примечательным. В переводе с испанского Los Barbados означает «бородатые», о чем сообщил ему более образованный коллега. Борода решил, что это знак свыше, и приобрел флаг, получив к нему в подарок два вышитых герба и флаг Гондураса, который никому не был нужен и даром.

На гербе Барбадоса изображен щит, который держат рыба и пеликан, что тоже соответствовало теме Дня Нептуна, но самым удивительным оказался тот факт, что на щите нарисованы дерево – бородатый фикус и две красные орхидеи. Любой, не разбирающийся во флоре Барбадоса человек, а таких в лагере было подавляющее большинство, не задумываясь, сказал бы, что это клен и две красные грозди рябины.

Расплатившись за все это богатство двумя сахарницами с мельхиоровыми дозаторами и несколькими комсомольскими значками, Борода поспешил вернуться в лагерь, в котором все то время, пока он совершал выгодные покупки, бил фонтан детской радости.

Увидев Бороду, который, ни о чем не подозревая, шел по дороге от склада и торжественно нес перед собой то, что добыл для лагеря, Нонна Михайловна набросилась на него, как Анатолий Палыч набросился бы на тех, кто развалил СССР. Прилюдно она обвинила его в безответственности и непрофессионализме, пригрозила перестать оплачивать ему телефон, который он все равно не берет, назвала его позором на свою голову и попросила уйти с глаз от греха подальше, но сначала заткнуть уже этот фонтан, потому что только на это Борода и годится.

Тот обиделся. Когда Нонна Михайловна закончила его поносить, он поставил перед ней коробку с костюмами и положил сверху флаг Барбадоса, сказав лишь, что флаг этот сшили в ателье по его заказу специально ко Дню Нептуна, но раз его встречают здесь таким скверным образом, то, так уж и быть, денег ему за это никаких не надо и на празднике они его не увидят. Растудыть вас всех в качель!

Нонна Михайловна взглянула на флаг и костюмы и не поверила глазам. Таких щедрых даров «Гудрон» не видел даже от министерства. Она, разумеется, знала, что это флаг и гербы Барбадоса и что ни в каком ателье их не шили, но ей все равно стало стыдно. Тем не менее Нонна Михайловна тоже была гордая и обратно своих слов не взяла.

С тех пор каждый День Нептуна оба они по традиции друг на друга обижались и друг с другом не разговаривали. Но в глубине души Нонна Михайловна надеялась, что Борода простит ее без высказанного вслух покаяния, придет на праздник и примерит лежащую на гипсовой трибуне шляпу пирата, роль которого никому другому тоже по традиции не доставалась.

– Вот еще здесь. – Нонна Михайловна вытащила из коробки два изумрудно-зеленых, расшитых пайетками платья русалок и небрежно потрясла ими. – Берите, девочки, кто захочет.

Быть русалкой почему-то очень захотела Ленка, но мы с Анькой бегали быстрее.

После полдника, когда Женька закрылся в вожатской со своей куклой, Сережа забрал всех желающих играть в пионербол, а остальные получили задание до ужина найти для завтрашнего праздника десять лягушек и десять рыбок, мы с Анькой заварили ромашковый чай и сели на кровать.

В корпусе, кроме нас и Женьки, никого не осталось и было так тихо, что мы слышали, как, намокая, шипят в общепитовских чашках желтые сухие цветки. На зацепленных за дверцу шкафа вешалках висели два одинаковых изумрудных платья. Шкаф был почти под потолок, но шлейфы в виде рыбьих хвостов, расшитых пайетками, имитирующими чешую, доставали до пола.

– Все, я больше не могу, – сказала Анька, снимая сарафан. – Если я немедленно его не надену, я умру!

На покрывало упал желтый кружевной балконет. Анька задержалась возле зеркала.

– Как думаешь, Пилюлькин прибавил или отнял? – спросила она, глядя на свое отражение. – Невозможно столько наесть за неполные три недели.

Пилюлькин, скорее всего, отнял, но Аньке это шло. Сейчас это были формы Альдеры. Они с ней даже цвета были одного и того же – топленого молока. Обе теплые, обе будто просящиеся в руки.

Анька подошла к дверце, сняла с вешалки одно из платьев и, поднырнув под него, в одно мгновение превратилась в русалку. К платью прилагались бусы из настоящих ракушек. Они пахли солью и морем, которого здесь не было. Надев их, Анька вышла на середину комнаты и оказалась в квадрате солнечного света. Он лился через настежь открытое окно и, отражаясь в каждой пайетке, делал Аньку похожей на кинозвезду.

Я тоже сняла юбку, блузку с вышивкой а-ля рюсс и бросила на кровать такой же балконет, только розовый.

– Иди! Встань сюда! – Анька подождала, пока я расправлю хвост, и освободила мне место в квадрате света. – И волосы распусти.

– Еще неделя здесь, и мои парижские каштаны превратятся в подмосковные ясени, – сказала я, но волосы распустила. – Так пойдет?

– Пойдет?! – Анька сняла со стены зеркало и отошла с ним к окну. – Ты же сама нечисть! Даже Вало твой обалдел. Смотри!

Из зеркала брызнули солнечные зайчики – отраженные тысячей пайеток солнечные лучи. Теперь чешуей были покрыты плечи, руки, а по волосам, которые на солнце вдруг стали отливать красным, рассыпались мелкие жемчужины.

Анька положила тяжелое зеркало на стол, достала из тумбочки свою помаду, не такую дорогую, как у Женьки, но до слез родную, и, склонившись над зеркалом, накрасила губы.

– На! Тоже накрась!

– У меня же другой цветотип, – заметила я, но губы накрасила.

Чтобы видеть себя в лежащем на столе зеркале, нам приходилось двумя руками держать волосы и бусы, но зато так губы казались пухлее, скулы – выше, а глаза – больше.

– Мы прекрасны! – сказала Анька и взяла чашку с ромашковым чаем. После первого глотка на ее губах остались цветки ромашки. – Слушай, помнишь, у тебя бармен был? Как он там учил делать, чтобы полынь не всплывала?

– Не полынь, а мята. И не бармен, а администратор зала. И ничего у нас с ним не было.

В дверь постучали, и в вожатскую совсем не вовремя зашел Валерка. Выразив свое восхищение словом «итить!», он доложил, что задание они выполнили, но наполовину: лягушек нашли полный комплект, а вот рыбок пока ни одной.

Вот тут бы нам с Анькой удивиться, что ни одна девочка не согласилась быть рыбкой, но платья были такими красивыми, а чай таким вкусным, что я махнула рукой в сторону двери и отправила всех к Женьке. За эстетику теперь отвечал он, и ему еще нужно было придумать грим.

– Хорошо! – бодро сказал Валерка и вышел.

В коридоре послышались топот ног, стук в дверь, Женькино приглушенное «да-да», а потом воцарившуюся в корпусе всего на мгновение тишину разорвал душераздирающий крик.

Однажды в детстве папа взял меня на аэродром, чтобы показать, как вблизи выглядит военный самолет, потому что считал, что каждый человек обязан это знать, даже если этот человек – пятилетняя девочка. Как раз тогда в дежурных силах стоял сверхзвуковой истребитель МиГ-25, который получил команду срочного вылета и готовился к взлету. Уровень шума его двигателей на расстоянии двадцати пяти метров является величиной порога выносливости человеческого уха. Если стоять у края взлетно-посадочной полосы, то звук взлетающего реактивного самолета со стопроцентной вероятностью приведет к контузии.

Так вот Женька кричал громче, чем дежурный по аэродрому, когда нас с папой там увидел. А кричать громче самолета – нет, это невозможно, хотя и было похоже.

Вынесенные звуковой волной из вожатской дети так и не поняли, что, собственно, случилось, потому что не знали, что лягушки нужны были ненастоящие. Тоже с диким визгом они пробежали по коридору мимо нас с Анькой, оттоптав нам хвосты измазанными в глине кроссовками, и скатились вниз по лестнице, чуть не сбив с ног Виталика и Сережу, которые спешили на помощь, потому что услышали крик с улицы.

– В вожатской, – только и смогла сказать Анька, что и так было понятно по доносящемуся оттуда нечеловеческому реву.

Не раздумывая, Виталик и Сережа бросились Женьке на помощь и почти сразу же вышли оттуда с шевелящимся пакетом от чипсов.

– Так вы все-таки решили их препарировать? – спросил Виталик, с уважением глядя на Сережу.

– Чего? – удивился тот, который не был на планерке.

За ними из вожатской вышел Женька. Не подпуская к себе Виталика с пакетом ближе чем на два метра, он потребовал пересчитать лягушек и, когда подтвердилось, что их ровно десять, попросил отнести их за деревянные ворота.

– Женя, это случайно, – сказала я и приложила руки к бусам из ракушек. – Они просто не поняли задание.

– Случайно, – согласился Женька, – но сегодня я буду спать в твоей постели.

Даже не обратив внимания на то, какие мы красивые, Женька прошел мимо и стал молча спускаться по лестнице.

– В твоей постели? – повторила Анька. – Это угроза или предложение?

– Это шизофрения.

Весь вечер Женька вел активную отрядную жизнь. Он участвовал во всех играх, которые раньше не любил, и ходил с детьми в места, в которые раньше не ходил. Если бы Нонна Михайловна увидела, с каким энтузиазмом он играет в классики и ручеек, она бы прослезилась. Ни одного ребенка не было в корпусе от ужина до отбоя. Никто не ломал стулья, не строил на подоконниках катапульты из матрасов, но самое главное – никто не имел возможности пронести в корпус лягушку.

– Вы точно помните, что их было десять? – спрашивал Женька у мальчишек, отрывая их от водосточной трубы.

– Точно! – отвечали те и лезли дальше.

– Не одиннадцать и не двенадцать? – уточнял он, закапывая с девочками стеклянные секретики под сиренью.

– Нет, – отвечали они и прятали под стеклышки Женькины метеориты, пропавшие два дня назад.

И когда он уже почти успокоился и понял, что морально готов войти в вожатскую, чтобы хоть переодеться, Наташа кое-что вспомнила.

– Девять их было, – уверенно сказала она и слепила над своим секретиком аккуратный холмик.

– Девять? – переспросил Женька. – Откуда же тогда десятая?

Наташа пожала худенькими плечиками:

– Сама припрыгала. Мало их тут, что ли? Они же еду чуют, а у Валерки матрас сухарями набит.

Женька не пошел переодеваться, но зато сходил за пятым питанием, а на обратном пути зашел к Эдуарду и взял у него методичку.

– Пионерскую скамеечку надо провести, – сказал он Сереже и отдал ему методичку. – Не так это и страшно, зато долго.

Пионерские скамеечки строили, пока не стемнело, но вернуться в корпус, вполне вероятно, кишащий лягушками, все же пришлось. Однако неожиданно Женька вспомнил, что кто-то рассказывал ему, что лягушки боятся ультрафиолета. Чтобы не выглядеть подозрительным, он предложил вместо вечерней «свечки» провести паутинку из методички Эдуарда, но взять не шерстяные нитки, а нейлоновые, тогда паутинка будет светиться в темноте.

Нейлоновых ниток у нас не было, и Женька вызвался сходить за ними к кружководу по мягкой игрушке. Младшие отряды на этот кружок не ходили, поэтому с кружководом Ниной Федоровной мы общались редко, но Женька пообещал, что ради детей договорится.

– Жень, с тобой все нормально? – спросила Анька и заглянула в глаза шизофреника.

Женька кивнул и попросил прямо сейчас зажечь в игровой ультрафиолетовую лампу.

Когда Сережа выключил в игровой свет и ультрафиолетовая капля сделала видимыми только белые футболки, джинсы и катушку белых нейлоновых ниток, Анька намотала светящийся конец на палец и отправила катушку Женьке.

– Я отправляю этот моток Жене, потому что он сегодня молодец.

Нить протянулась из одного угла в другой, и катушку подняли с пола невидимые руки.

– Я отправляю этот моток Лизе, потому что я получился стильный.

Женька отправил катушку Лизе, и та подтолкнула ее к Наташе, которая оказалась самой веселой. От нее фиолетовая нить протянулась к бесстрашному Мише, а Миша отправил катушку Валерке.

– Я отправляю моток Валерке, потому что так у нас получится пентаграмма и из нее вылезет Пиковая дама.

– Эй! – Валерка отправил катушку Маленькому Диме. – Я отправляю катушку Димону, потому что так мы зачеркнем пентаграмму и никто из нее не вылезет.

Дети смеялись, катушка катилась от самого сильного к тому, кто знает больше всех анекдотов про негров, от него – к Сереже, потому что он умеет играть на гитаре. Сережа молча отправил ее Аньке, а Анька мне, потому что она любит слушать мою поэтическую чушь.

– Я отправляю катушку Вике, – сказал Вова, – потому что в ее глазах можно утонуть.

Девочки умиленно заахали, потому что обычно Вова говорил только обидные вещи, но Валерка остановил катушку:

– Ага, а на носу повеситься! Натаха, лови! От души.

Чем ближе было время отбоя, тем светящаяся в темноте паутинка становилась гуще, а браслеты на руках у самого сильного, самого веселого и того, кто делится жвачкой, – толще. И все же самая густая паутинка сплелась в том углу, где сидел Женька.

Каждая благодарная ему девочка и каждый виноватый перед ним мальчик по разу отправили ему катушку, и теперь он, как огромный паук, мог дергать обеими руками свою сеть, и привязанные к нему дети, ойкая, подавались вперед, а потом все вместе тянули Женьку к себе.

– Они потрясные, – говорил Женька после отбоя. – Какие же они потрясные!

На столе в нашей вожатской он разложил свои артефакты: глиняную куклу, Валеркину объяснительную за лягушек и кусок нейлоновой паутинки, которую, следуя рекомендациям методички Эдуарда, в конце мероприятия разрезали и раздали на память всем участникам. Все это уже было замусолено до последней степени, но Женька все равно не мог перестать о них говорить. Анька ушла спать в чилаут, и выслушивать все это пришлось мне.

– Ты знала, что я из вас самый стильный? Но это и так понятно. А что я самый умный? А что самый смелый?

– Да, да, знала.

Я накрыла его своим одеялом, поправила подушку и пошла выключать свет.

– Ты что, вот так ляжешь спать и все? Давай лампу включим и поболтаем?

Женька вылез из-под одеяла, выдернул из единственной розетки тройник с зарядками и воткнул в нее провод от лампы. Постели и Женькина майка засияли фиолетовым светом, от которого уже болели глаза.

– Не нужно, – сказала я и выключила лампу. – Давай лучше выспимся. Я очень рада, что ты не злишься из-за лягушек и тебе понравилось играть с детьми, но лампа ночью – это лишнее.

– Это еще почему? – не понял Женька и снова потянулся к розетке.

– Да потому что не ультрафиолет их отпугивает, а ультразвук. Спи уже, самый умный, самый смелый.

* * *

На поросшем мхом срезе старого пня сидели гладкий хрущ, уставший от долгого перелета бомбус и жук-носорог. За лесом садилось солнце, и закат окрашивал стволы сосен в огненно-рыжий цвет.

– Как-то слишком с лягушками, – заметил хрущ, обращаясь к бомбусу. – Не взлетят ведь.

– Да ничего у вас не взлетит, – вмешался жук-носорог. – Страна, рожденная летать, ползает из-за меченого и алкаша. За тридцать сребреников продали все америкосам! На аэродромах трава растет, летчики на рынках рейтузами торгуют. Двигатели на металлолом пустили!

– Ой, хорош уже! Сам уже сколько лет летаешь? – хрущ возмущенно распушил усы и обратился к бомбусу: – А по расчетам что?

– Взлетят, – ответил тот. – И потяжелее взлетало.

День 16-й

Как стало известно из источника, пожелавшего стрельнуть у Женьки зажигалку, потому что закончились спички, в эту ночь Нонна Михайловна спала плохо. Несколько раз она вставала с постели, подходила к окну и смотрела на липовую аллею. Вчера начала цвести липа. Она всегда зацветала именно в эту ночь. Но не ее сладкий аромат не давал уснуть директрисе. Это происходило с ней каждую ночь накануне Дня Нептуна, то есть накануне того дня, когда Борода, открыто выражая свою справедливую обиду, демонстративно закрывался на складе и не выходил оттуда до вечера.

Нонна Михайловна и Борода были одного возраста, пятидесятилетние зрелые люди, но оба напоминали в этот день поссорившихся детей, каждый из которых хочет дружить дальше, однако не знает, что для этого нужно сделать.

Но сегодня директриса вдруг поняла странную вещь: День Нептуна был единственным праздником, который всегда проходил по одному и тому же сценарию и на котором никогда не происходило никаких ЧП и накладок. Леха наряжался Нептуном, вожатые разыгрывали сказку о его похищенной дочери, русалки пели песни, а на трибуне лежала никому не нужная шляпа пирата.

Быть может, если что-то изменить, допустить варианты развития событий, то каким-то образом естественный ход вещей нарушится и случится совсем уж невероятное: Борода придет, простит ее и избавит от этого ужасного чувства вины.

Дождавшись утра, Нонна Михайловна вышла в холл общежития и первым делом позвонила по стационарному телефону в пожарную часть. Обычно финалом праздника становилась битва наполненными водой надувными шариками, но сейчас она придумала кое-что поинтереснее.

Далее она направилась во второй корпус к Сашке и разрешила ему в этот день любые безобразия. Сашка мог придумать что угодно, но беда в том, что все безобразия он и так уже вписал в сценарий. Остальное было либо аморально, либо опасно для жизни.

– Может, оставить как есть? – предложил Сашка. – Ведь завтра уже все будет по-старому.

– Ты не понимаешь! – для убедительности Нонна Михайловна перешла на «ты». – Он здесь работает двадцать пять лет, гораздо дольше, чем я. Вы еще не родились, а он уже тут вентили крутил. Я не могу спокойно жить, зная, что на меня обижается такой уважаемый человек.

Это был аргумент. Сашка обещал подумать, а Нонна Михайловна направилась к Гале. Судя по Ленкиным жалобам, они с Виталиком уже несколько ночей подряд готовят карточные фокусы, и ей не терпелось узнать, когда же все увидят их на сцене.

Ровно в девять утра на глазах у всего лагеря под гимн Барбадоса в исполнении главного оркестра ВМС США Виталик закрепил на флагштоке флаг государства, расположенного на восточном берегу Карибского моря. Черный трезубец на один день сменил солнце с лучиками разной длины, а Нонна Михайловна, уже на всякий случай одетая в дождевик поверх брючного костюма с баской, передала свои полномочия Нептуну – Лехе. Последним, что она сказала, оставаясь в должности директора лагеря, было то, что к десяти утра все должны быть готовы к празднику и что в столовую запрещено забегать с шариками, наполненными водой. Хотя… Нет, все-таки нельзя.

– Как удачно у нас расположено окно, – сказала Анька и открыла для меня вторую створку, – все видно: линейку, площадку, изолятор. Леха тельняшку за березами натягивает.

Уже одетые в русалочьи платья, мы залезли на подоконник в вожатской и свесили вниз блестящие хвосты. Солнце поднималось все выше и, отражаясь от тысяч изумрудных пайеток, разбрасывало по голубым плиткам облицовки корпуса россыпь белых искр. Мы блестели, как два изумруда на часах Нонны Михайловны.

– Смотри, солдат твой вернулся.

Анька показала рукой в сторону изолятора. По бетонной дорожке шел Ринат и нес на плече скрученный в кольца водяной шланг. Ему нужно было попасть в первый корпус, чтобы подсоединить его к крану, но, увидев нас в открытом окне, он свернул к линейке.

– Невозможно смотреть на вас! – крикнул он, останавливаясь возле фонаря и делая ладонь козырьком. – Ослепили!

Анька засмеялась и заболтала босыми ногами в воздухе. Еще немного, и она упала бы, но вовремя схватилась за шпингалет и подоконник. Хрустнув, шпингалет оторвался вместе с куском рамы и остался в ее руке.

– Ничего себе! – Анька села поглубже и приставила шпингалет на место. – Чуть не вывалилась. Здесь, похоже, все еле держится.

– Но не падает же! – громко сказал Ринат и обратился уже только ко мне: – Икры тебе привез. Придешь?

Я взяла со стола Женькин экземпляр сценария Дня Нептуна, где было написано всего две строчки: «Цель мероприятия: не пойти. Задача мероприятия: выжить», и быстро сложила из него самолетик.

– Приду! А пока лови!

Самолетик описал в воздухе круг, на бреющем полете прошел над сиренями, завалился на нос и ударился Ринату в грудь.

Русалки из нас получились очаровательные. Не такие очаровательные, как Кикимора, которую сделал Женька из Маринки, но мы себе нравились. В стайке блестящих рыбок мы стояли на крупной щебенке возле гипсовых трибун и проклинали того, кто придумал, что русалки по сценарию должны быть без обуви.

Под флагштоком в огромной надувной лодке сидел Леха в тельняшке и юбке из рыболовных сетей и шлепал веслом, украшенным пипидастрами, Валерку и Вову. Это был последний аргумент в споре о том, что же такое пипидастры – большие бумажные шары или, как утверждал Анатолий Палыч, члены избиркома.

За трибунами прятался Виталик. В костюме медузы, а именно в своей белой панаме, к которой Ленка пришила розовые ленточки, он наполнял водой воздушные шарики и относил готовые снаряды к заднику. От трибун к первому корпусу тянулся шланг. В нескольких местах он был дырявый, и каждый раз, когда Виталик открывал кран, из шланга в разные стороны начинали бить тонкие струйки.

Здесь же, за трибунами, стояли Пилюлькин и Галя, на раскладном стульчике сидела Лола Викторовна, а за самой высокой стояла Нонна Михайловна. Крайняя трибуна снова была пуста. На ней лежала шляпа пирата, и хулиган-ветер нежно гладил ее опушку из перьев.

Те, кто был в «Гудроне» не первый раз, уже привыкли к тому, что она лежит здесь. Те, кто был впервые, не находили в этом ничего удивительного. Ее принимали за декорацию. Она казалась частью какого-то красивого театрального костюма, и было бы странно не положить ее сюда, под флаг Барбадоса. Она радовала глаз и без своего возможного хозяина, но только не глаз Нонны Михайловны.

Случайно взглянув на нее, она каждый раз старалась отвернуться, но тогда она поворачивалась в сторону тропинки, ведущей к складу. И все, как назло, шло по плану: Леха загадывал загадки, на которые уже все знали ответы, мальчишки из младших отрядов, переодетые в лягушек, раскачивали резиновую лодку, Кикимора варила в детском надувном бассейне отравленное зелье для дочери царя. Правда, сегодня в этом бассейне с глупой улыбкой варился Женька, но вряд ли это как-то изменит ситуацию.

Когда загадки закончились, Леха вылез из лодки и пошел с микрофоном вдоль трибун:

Царь морей – Нептун великий,

И сегодня его день!

Пусть морской водою смоет

Он из жизни твоей…

– Хрень! – сипло крикнул Валерка, и резиновая лодка пришла в движение от хихикающих в ней лягушек.

– Лень, – тихо поправила Нонна Михайловна. – На прошлой смене он то же самое крикнул.

В отчаянии она приложила руку ко лбу, опустила глаза и тут же подняла их снова.

За трибунами, отплевываясь от пришитых к панаме ленточек, со шлангом в руках ползал Виталик и складывал к ногам Нонны Михайловны наполненные водой снаряды, но все они были прозрачные и по размеру в два раза превосходили обычные надувные шарики.

– Саша? – произнесла Нонна Михайловна и, поймав его бронебойный, показала под трибуну. – Что это?!

Это было то, из чего сама Нонна Михайловна, по утверждению Лехи, умела мастерски надувать дирижабли. Широко улыбнувшись, Сашка развел руками, как бы говоря, что чудить, когда все уже вписано в сценарий, можно только таким образом. Правда, он не ожидал, что Виталик не распознает подмены и будет продолжать наполнять дирижабли водой, пока они у него закончатся. В приступе смеха Сашка согнулся пополам, и золотая сбруя морского конька зазвенела бубенцами.

– Какой ужас! – Нонна Михайловна подергала за руку стоящую впереди Аньку. – Девочки, срочно, срочно бегите на склад за шариками! Мы не можем допустить, чтобы дети кидались этим!

– Виталик! – вскрикнула Анька, увидев на шланге дрыгающийся дирижабль. – Прекрати немедленно!

У ног Нонны Михайловны уже лежали семь готовых, аккуратно завязанных снарядов. Она попыталась наступить на один из них, чтобы проткнуть его острой шпилькой бархатной лодочки, но ничего не вышло.

– Не получится, – сказала Анька, все еще закрывая лицо руками. Покраснели у нее даже уши. – Они на то и… дирижабли.

– Но мы не можем бежать на склад, мы без обуви, – сказала я и, нагнувшись, поползла за трибуну к Виталику. – Беги к Бороде! Попроси у него шарики. Только быстро!

– А это что? – не понял Виталик и достал из кармана горсть распакованных дирижаблей.

– Не такие! Маленькие нужны и цветные!

– А-а-а, – догадался Виталик, – тогда я быстро.

Забросив свободной рукой розовые щупальца за спину, а в другой сжимая забракованные дирижабли, Виталик помчался через линейку к складу. Впереди еще была Ленкина часть загадок и игры с морским коньком. Мы вполне успевали, но Анька вдруг стукнула себя ладонью по лбу и наклонилась ко мне за трибуну.

– Ты чего ему сказала-то? Сейчас будет как с лягушками.

Подобрав хвост, Анька побежала догонять Виталика. Крича ему, чтобы он немедленно остановился, она неслась босиком по камням, по раскаленному асфальту и усыпанной сосновыми иголками тропинке, не чувствуя боли, но Виталик бежал все быстрее и быстрее, пока совсем не исчез за поворотом в просвете между корпусами.

– А что я такого сказала? – спросила я у Нонны Михайловны.

– Я не знаю, – ответила та, чему-то радуясь. – Прошу вас, отнесите их к первому корпусу. Там никто не ходит. Оставьте где-нибудь в кустах. Я потом скажу, чтобы их убрали.

Прикинув расстояние до первого корпуса, я решила, что мне повезло больше, чем Аньке, хотя нести семь наполненных водой дирижаблей оказалось тяжело и неудобно. От их веса каждая веточка и каждый камень впивались в босые ноги еще сильнее. Всматриваясь в траву, чтобы ко всему прочему не наступить на какого-нибудь живого, я не заметила сидящего на скамейке у входа в первый корпус Рината.

– Стой! Упадешь! – громко сказал он и дернул незаметный в траве шланг.

Холодный фонтанчик из пробитого шланга обдал голые колени, и я выпустила из рук дирижабли. Два из них при падении развязались, и вода вылилась Ринату под ноги.

– Это Виталика, – быстро сказала я, чтобы Ринат не решил, что дирижабли мои. – То есть Сашкины. То есть это такая шутка неудачная.

Бегло взглянув на колышущиеся снаряды, Ринат подвинулся и предложил сесть рядом на узенькую и короткую скамеечку без бетонных боковин.

– Малышовый корпус, – объяснил Ринат размер скамейки. – Воду перекрывать уже?

– Нет, там проблема с шариками, и… Здесь вечно одни проблемы! Ты никогда не замечал? Ничего не работает, все ломается, все идет не по сценарию, но почему-то каким-то образом…

– Летает? – продолжил Ринат. – Замечал.

Я оглянулась на линейку, чтобы понять, есть ли у меня время, чтобы задать ему еще один вопрос.

– Так почему здесь все летает и не падает? На чем все держится?

Ринат достал из кармана мой бумажный самолетик и расправил ему смятые крылья.

– Это все равно что объяснить, как летает самолет. Если смотреть на Ил-86, который стоит на взлетной полосе, то сначала мозг оценивает его вес. Самолет большой и из железа, а значит, на него действует большая сила тяжести. Мозг дает ошибочный вывод: двести тонн железа не могут взлететь.

Я взяла из его рук самолетик и подняла на уровень глаз:

– Могут. У самолета есть двигатель, и он тоже большой, а значит, мощный. Этого мозг тоже не может не заметить.

– Двигатель создает тягу. – Ринат забрал самолетик и прицелился им в куст сирени. – То есть, заставляя преодолевать лобовое сопротивление, толкает самолет вперед, но не вверх. Если принять за тягу желание возвращаться сюда снова и снова, за лобовое сопротивление – все неприятности, которые с вами происходят, то летает здесь все еще и потому, что нечто оказывается сильнее силы тяжести. Какая сила поднимает самолет в небо?

Самолетик плавно спикировал на нижние ветки, Ринат поднялся и подобрал его. Садитесь, два. Я не знала, какая сила поднимает самолет в небо и что может оказаться сильнее впечатления от панцирных кроватей и шпингалета, которые выпадают с кусками деревянных рам.

– Я обязательно скажу тебе, но не сейчас. – Ринат провел пальцами вдоль бумажных крыльев и развернулся в сторону линейки. – Кажется, у вас там лобовое сопротивление растет.

Я вскочила со скамейки и подняла ветки сирени. Со стороны склада со скоростью спринтерского бегуна бежала Анька, за ней – Виталик с развевающимися за спиной щупальцами, а следом Борода, который гневно тряс лопатой и что-то кричал.

– Мне надо идти, – заторопилась я, подбирая с земли хвост, – но ты мне потом обязательно расскажешь, на чем здесь все держится!

– Если сама не поймешь. И знаешь… – Жмурясь, Ринат подставил руки и лицо под рассыпающиеся брызги света от пайеток, – ты очень красивая русалка. – Затем придержал ногой шланг, и я побежала по траве к трибунам.

С Бородой получилось не совсем так, как с лягушками. Он не испугался горсти дирижаблей, которые Виталик вывалил перед ним на стол. Это было странно, но не страшно, а вот просьба поменять все это на такие же, только разноцветные и маленькие, которые, как утверждали вожатые во главе с Нонной Михайловной, у него водились в изобилии, показалась ему оскорбительной. Но когда он уже собирался обрушить на Виталика весь свой праведный гнев, на склад ворвалась Анька и снесла последнего дверью.

От всего происходящего Борода так опешил, что на секунду замешкался. Аньке с Виталиком даже показалось, что он наконец понял, чего от него хотят. Однако вместо этого окончательно разобиженный на всех Борода схватил лопату потяжелее и с криком «А ну отсель!» погнал обоих туда, откуда они прибежали.

Когда все трое примчались на линейку, первой на защиту Виталика встала Ленка. У нее и так было плохое настроение, потому что, когда она по сценарию села на колени к Нептуну, тот при всем народе ущипнул ее за попу. Увидев, что Виталику грозит опасность, она пошла выяснять, в чем дело. И теперь уже испугался Борода. С виноватым видом он воткнул лопату в землю и склонил голову перед морской царевной.

– Ленок, я все понимаю. Разноцветные там туды-сюды, но маленькие-то почему?

Все приняли это за часть сказки, но больше всех радовалась Нонна Михайловна.

– Борода! Ты пришел! – сказала она в микрофон, чтобы все обратили внимание на этот приятный факт.

На шпильках по крупной щебенке она на удивление легко добежала до крайней трибуны и, замирая от приятного волнения, взяла в руки шляпу пирата. Но, когда Борода обернулся, Нонна Михайловна сникла. Он был совсем не таким, каким она хотела его здесь увидеть.

– Борода, Борода… – проворчал он, косясь на лопату, которую всадил в утоптанную землю по самый черенок. – Я тута уже двадцать пять годов Борода.

– И-и? – протянула Нонна Михайловна и чуть не выронила из рук шляпу. Она вдруг поняла, что должно пойти не так и что должно произойти впервые за двадцать пять лет. Никто никогда не называл его здесь по имени. – Иннокентий! Ты годишься не только на то, чтобы затыкать фонтаны.

Борода замер, потом вдруг обмяк и часто заморгал, как будто что-то попало ему в глаз. Он смотрел на кающуюся директрису, которая стояла на щебенке в бархатных лодочках, и видел, что ей неудобно, неловко, но самое главное – страшно от того, что он при всех может ее не простить. Почти две сотни раскрашенных лиц молча уставились на них и ждали развязки.

– Да что ж это? Да как же так-то? – запричитал вдруг Борода, приложив руку к груди и обращаясь сразу ко всему честному народу. – Ты ж, Нонночка Михайловна, еще девчушкой сюда пришла пятнадцать лет назад. Тридцать пять годочков всего! Все бегала ко мне: «Борода то, Борода се…» Уже тогда поняла, на ком тута все держится! Ну как не простить-то? Давайте. Давайте сюды эту вашу шляпу. Одену я. Только это… Пусть лучше Борода буду. Оно, во-первых, спривычнее, а во-вторых, читал я, что по пиратскому кодексу каждый пират должен гордиться своим громким именем!

Борода прочитал это в описании игры в пиратов, частью которой был злополучный Веселый Роджер, доставшейся ему бонусом от какой-то выгодной сделки, но прозвучало это красиво. Получив от Гали текст, Борода подтянул синие треники и огляделся в поисках микрофона:

– Куды говорить-то?

Нонна Михайловна сложила ладони и благодарно посмотрела в небо. Из-за трибуны выползла Анька, из-за Ленки – Виталик, из проткнутой транзистором лодки повыпрыгивали лягушки. Девчонки из первого отряда в рваных до пупа тельняшках и рыболовных сетях окружили Бороду и добровольно сдались ему в плен.

Я протиснулась между полосатыми спинами, перепрыгнула через насыпь щебенки и выглянула из-за гипсового контура задника. Ринат сидел все там же и делал вид, что целится в меня самолетиком.

«Теперь поняла на чем?» – прочитала я по его губам.

– На Бороде?

– На труде! – сзади подошел Леха, оперся локтем о задник, и меня полностью накрыла огромная, увенчанная колючей короной тень. – Ваш выход, товарищи русалки, выбирайте песню.

Леха направил на меня трезубец, на зубцы которого были нанизаны два продырявленных текста – заунывная «Русалочка» суперпопулярной в то время певицы Натали и «Дельфин и Русалка» Николаева.

– Только не Николаев! – сразу сказала я, расправляя на зубцах тексты. – Женька не переживет.

Леха скосил глаза к клумбе с маргаритками, где Кикимора Маринка сварила в надувном бассейне зелье из глупо улыбающегося Женьки, и крутанул трезубец.

– А под эту все уснут, – сказала я. – Нельзя что-нибудь другое? «Моряк» «Агаты Кристи», например? Тоже подходит.

Леха снял корону и вытер вспотевший лоб бородой на резинке.

– Вино и гашиш? Вечером в вожатской – пожалуйста. Я сам с удовольствием приду послушать. А сейчас либо это, либо то.

Я еще раз посмотрела на глупо хихикающего Женьку и мысленно поторопила пожарных.

– Ладно, давай этот. А Женьку я за этот позор брошу под брандспойт.

В тихий час пошел дождь. Но не над лагерем. Над ним, как обыкновенно бывает в Барбадосе, светило солнце, и ни одно облако не осмелилось бросить тень на засыпающий «Гудрон». Дождь пошел в игровых, коридорах корпусов и туалетах, потому что к началу тихого часа почти ни у кого не осталось сухой одежды, а вся мокрая – джинсы, трусы, майки, которые приходилось менять по несколько раз, – висела на бельевых веревках. От этого стало влажно и душно, и только в туалете у мальчиков можно было спастись от духоты.

На стуле возле двери стоял Женька и курил в окошко вентиляции. В мокрой майке у открытого окна сидела Анька и обмахивалась детской панамой.

– Да уехали они. Иди на улицу покури. Хотя нет, не надо. Дым увидят – вернутся.

Анька хотела крови, но Женька не поддавался на провокации и молча вытирал пальцем пыль с решетки вентиляционного окошка. Их с Маринкой первыми смыло в кусты струей из лафетного ствола, даже бросать его никуда не пришлось, и рубаха Boss вместе с «левайсами» висели теперь сморщенные, жалкие и некрасивые над ржавым сливом в туалете.

Сережа выжимал шорты и платья. Поднимаясь на цыпочки, я перебрасывала их через веревку.

– Ну-ка, скажи что-нибудь еще раз, – попросил Сережа. – Любое. Все равно что.

– Женька – дурак, – не задумываясь сказала Анька. – Подойдет?

Сережа посмаковал негромкое эхо и прислушался к стуку падающих капель.

– Здесь хорошая акустика. Вы не замечали? Я сейчас сыграю вам одну вещь. Дождя, правда, нет, но похоже. Можно будет использовать на закрытии смены.

«Закрытии смены», – отразили кафельные стены.

На самом деле они отразили это невнятно, но Женька, качнувшись на стуле, повторил четче:

– Закрытие смены? Еще же долго.

– Шесть дней, – отозвался Сережа и вышел за Альдерой.

Альдера, как уже можно было догадаться, не была обычной гитарой, купленной в музыкальном магазине. Сергей Петрович Соболев, начальник отдела райкома комсомола, ответственный за работу с пионерской организацией, на гитаре не играл. Она досталась ему случайно после закрытия того райкома в 1991 году.

Тогда его сыну, тоже Сереже, было только семь лет, но Альдеру, завернутую в бархатное знамя КПСС, в котором она приехала к ним домой в служебном пазике, тот полюбил сразу.

К Альдере прилагался песенник в дорожном чехле, изношенном до такой степени, что невозможно было различить цвет кожи, из которой он сделан. Зато книга сохранилась в хорошем состоянии. Картинок в ней было мало, но по стихотворным текстам было удобно учиться читать. К концу первого класса Сережа знал наизусть все песни, которые пели советские пионеры у костра, и некоторые из них уже мог сыграть на Альдере.

– И какая же из них? – спросила Анька, возвращая ему книгу.

Сережа имел в виду песню «В ритме дождя», название которой нам ничего не сказало, под авторством барда Наума Лисицы, чье имя нам ничего не сказало тоже. Эта песня о туристических походах, но в историю она вошла как «Вожатский вальс». Песен о вожатых, написанных профессиональными музыкантами, а не Виталиками к капустникам, почему-то мало. «Вожатский вальс» стал едва ли не единственной.

Будто извиняясь, Сережа заметил, что она уже морально устарела, но зато у нее красивый вальсовый бой.

– Ай, да не томи уже! – попросила Анька и села поудобнее.

Сережа положил Альдеру на колени, и кафельные стены тихим эхом отразили первые аккорды. Вальсовый бой обладает способностью даже в общем туалете создать рыдательную атмосферу выпускных и последних звонков, которые отзвенели для нас совсем недавно. А тут еще выяснилось, что смена, оказывается, заканчивается, а мы так и не умылись дождями, не накидались ветками в костер и не наслушались сосен, которые звучат, словно орга́н. И дурацкому Женьке я еще не сказала все, что о нем думаю. А задирающийся линолеум, паук над дверью, скрипучий панцирь – это ведь все можно потерпеть, а еще чуть-чуть – и полюбить.

Задрав головы, все блуждали взглядами по потолку в надежде скрыть от других, что Сережа с каждым ударом по струнам разбивает сердце на осколки, но все было бесполезно. Когда он, доиграв, прижал ладонью струны, вода текла не только с мокрой одежды на пол, но еще и по вискам в уши.

– Отлично, – сказал наконец Женька и полез за сигаретами, – теперь не только у Гали комплекс неполноценности, но еще и у меня.

– Откуда? – Я подошла к стулу, на который он снова встал ногами, и задрала голову. – Ты сегодня сделал десять лягушек и столько же рыб, Кикимору эту свою и всех остальных. Ты жизнью под брандспойтом рисковал! Это тоже считается. Это и наша звезда. Я за то, чтобы ее спеть!

Анька подняла руку:

– Я тоже. Но ее надо не просто спеть. Надо под нее станцевать вальс – напарник с напарницей.

Она встала со стула и подошла к Сереже.

– Пойдем попробуем. Только не в туалете. В игровой.

Если необходимо было сделать родной эту чужую для нас песню, пришедшую из неизмеримо далеких шестидесятых, то именно это Анька с Сережей и сделали. Они танцевали без музыки, под бесконечные «раз-два-три», босиком, чтобы не разбудить детей. От возни в воде у Аньки были красные по локоть руки, и от макияжа к концу праздника мало что осталось.

К пяткам прилипали обрезки цветной бумаги и разбросанные по полу блестки. Вдвоем им приходилось обходить мячи и кубики. Ритм сбивался, Анька смеялась, отряхивала пятки. Сережа ждал и начинал вести ее снова, с удивлением рассматривая вблизи красные влажные руки, лоб с бусинками пота и непривычно ненакрашенные глаза в обрамлении светлых ресниц.

Это был танец многодетных родителей, которые оказались на званом вечере без детей, когда неожиданно выясняется, что они уже не помнят, куда положить руку, а лицо, которое было всегда рядом, будто узнают впервые.

– Мы с тобой тоже так будем? – спросил Женька, все это время подпиравший косяк.

– Надеюсь, что нет, но вальс станцуем.

Женька отвернулся от этого зрелища в коридор и толкнул пальцем висящее над головой глиняное солнышко.

– Это противоречит моей анатомии, – сказал он, следя глазами за раскачивающимся солнышком. – Я не могу гнуться в обратную сторону.

– Женя, ты вожатый, – сказала я. – Ты должен гнуться в любую сторону.

После завершения праздника Нептуна Нонна Михайловна до самого вечера мучилась одним-единственным вопросом: вкатить Сашке выговор или объявить благодарность? Если бы никто вовремя не заметил подмены, то страшно даже представить себе, что было бы, если бы ее обнаружил первый отряд. Лагерь бы просто закрыли. Но, с другой стороны, она сама разрешила творить Сашке все, что вздумается, и именно это помогло ей помириться с Бородой. Спросить в этом деле совета у главного специалиста по детскому отдыху она не могла, потому что тогда он догадался бы, что всю эту неразбериху организовали ради него (еще возгордится!), поэтому директриса посоветовалась со старшей вожатой.

– Тю! – сказала на это Галя и подсказала верное средство.

Этим же вечером, следуя рекомендациям высококвалифицированного профессионала, прежде чем начать вечернюю планерку, Нонна Михайловна подошла к окну и пальцем начала считать треугольные флажки на гирлянде: если будет четное количество, то она вкатит выговор, если нечетное – объявит благодарность. Их оказалось шестнадцать.

Директриса обернулась к присутствующим и наклонилась к Гале:

– Все-таки нельзя в таких серьезных вопросах полагаться на случай, – тихо сказала она, но из такого положения увидела, что в отражении окна к флажкам гирлянды добавился еще один – треугольник бархатного румянца.

Нонна Михайловна выпрямилась.

– Александр, – сказала она, не скрывая радости, – я хочу объявить вам благодарность. А Виталию – выговор!

На этой планерке, как и на всех других, Сашка снова был звездой: сиял, стрелял бронебойными во все стороны, закладывал руки за голову и с хрустом потягивался. Темные брови ломались, дымка ресниц спасительно глушила блеск испепеляющих серых глаз. И не было конца потоку его остроумнейшего красноречия.

– Мастер-классы! – Сашка развернулся к нам с Женькой и передал список предлагаемых на завтра мастер-классов. – Изготовление кальяна из велосипедного насоса, веселые спиритические сеансы с вызовом духа Ленина, занимательные опыты с плутонием. Вы что возьмете?

Женька поставил две галочки в строке «приготовление мороженого» и молча передал список Лехе.

Тот вдруг вспомнил свое обещание и потыкал меня в спину ручкой:

– Ау! Четвертый корпус! А вино и гашиш сегодня будут?

Посчитав, что нужно обязательно зафиксировать вопрос письменно, Леха вырвал из блокнота страницу и написал крупными печатными буквами: «На вино и гашиш в четвертый корпус сегодня приходить?» Я обернулась и такими же буквами написала: «Да! Приходи». Далее по соседнему ряду, разумеется, пошел не список мастер-классов, а Лехина записка. Но если Галя, Марадона и Татьяна решили, что это шутки ненаигравшегося физрука, то обруганный ни за что Виталик решил, что должен непременно посетить это мероприятие, чтобы было не так обидно.

Виталику теперь за многое было обидно, но обижался он не на Нонну Михайловну, а на маму. Ведь это она так старательно ограждала его от взрослой жизни, что он даже не смог отличить шарик от дирижабля и сидел теперь с выговором.

Страшно подумать, но не попади Виталик по счастливой случайности в «Гудрон», он бы так и не узнал, как выглядит голая женщина. Не та, что в журнале, а живая и настоящая. У Виталика до сих пор мутилось в голове, когда он вспоминал, как крестовый король заставил Галю явить ему то, на что Марадона взглянул вскользь и равнодушно, а сам Виталик чуть не лишился ума.

Но и это было еще не все. Женька научил его курить, Сережа – петь песни, от содержания которых Ленка приходила в ужас. Осталось сделать только один шаг, и Виталик окончательно распрощается с затянувшимся детством.

Для этого, дождавшись окончания планерки, Виталик сверил свои часы с отстающими настенными, переведя их на пять минут назад, и побежал в «Чикагу», чтобы, пользуясь своим совершеннолетием, приобрести волшебный пузырь. С ним он точно ворвется в полную интересных приключений жизнь, которая стремительно пронеслась бы мимо, не зацепись он в одну из летних ночей за перила пожарной лестницы четвертого корпуса.

Но торопиться нужды не было. Когда запыхавшийся от быстрого бега Виталик бросил на прилавок триста рублей и громко сказал: «На все!», в четвертом корпусе еще не завершился отбой. В крайней палате мальчиков на одной из четырех кроватей сидел освещенный луной Сашка и держал на коленях завернутого в тюль Валерку. Несмотря на то что, кроме них, в палате находились три Валеркиных соседа, мы с Анькой и Женька, который заплетал Вике ночные косички, в комнате было тихо как никогда. Все слушали говорящего вполголоса Сашку.

– Ты зачем тюль оторвал? – спрашивал он Валерку, качая его, как спеленатого младенца. – Теперь вам в окно светит луна и мешает уснуть.

Валерка выпутался из тюля и слез с Сашкиных коленей.

– Да не нужна мне ваша тюль, – сказал он, сидя в куче кружев. – Мы крючки из нее достаем и девчонкам за волосы цепляем. Во!

Валерка разжал ладонь и показал Сашке три железных крючка-крокодильчика. Сашка улыбнулся и подставил под них ладонь.

– Я расскажу тебе способ лучше. Но за это ты должен пообещать мне, что вы сразу уснете.

Валерка согласился. У Наташи были короткие волосы, и крокодильчики держались на них плохо.

Сашка понизил голос, но слышно было все равно всем:

– Завтра вечером пригласи ее на ручей сачками головастиков ловить. Сачок возьми один и сделай в нем дырку, чтобы дольше ничего не ловилось. Пока ловите, обо всем и договоритесь.

– Но это же нечестно! – возмутился Валерка и отодвинулся от Сашки.

– Зато эффективно.

Выполняя свою часть обещания, разочарованный Валерка пинком сбросил с кровати тюль и, сердито сопя, залез под одеяло.

– Ну, а у товарищей пионервожатых какие планы? – Сашка встал и, глядя в стену, склонился к Анькиным кудрям. – Придешь ко мне мастер-классы обсудить?

Анька дважды вдохнула без выдоха и отстранилась от пахнущего пачули плеча.

– Извини, я сегодня не смогу прийти, – сказала она на удивление твердым голосом. – К нам должен зайти Леха, мы обещали с ним отрепетировать песню про моряка.

Едва заметная тень пробежала по прекрасному лицу. Сашка шумно выдохнул и, раздумывая, что делать, запустил пальцы в темные волосы. Первый раз в жизни его куда-то не звали и к нему не шли. А ведь Сашка был как моряк из песни: куда бы он ни приплыл, ему всегда наливали вино и поднимали его флаг. Оглядевшись по сторонам, он решил ударить в самое слабое место четвертого корпуса.

– Да, я понимаю, – сказал он так же спокойно, как говорила с ним Анька. – Я бы тоже остался с вами репетировать, но не могу. Один вожатый должен быть с отрядом, а Марина на всю ночь уходит в общежитие утверждать меню на завтрак.

Как иногда некрасиво поступают смазливые балаболы, но и слабые места тоже иногда оказываются сильными. Женька ничего не сказал и ничем не выдал себя. Разве что Викины косички в этот раз получились более тугими, чем обычно. Но Вика была не против: гуще на утро окажутся кудри.

– А вам приятной репетиции, – сквозь зубы бросил Сашка, направляясь к двери. – Только свет выключить не забудьте.

И это была не угроза. Имея ярко выраженную атрофию многих мужских качеств, Сашка никогда не стал бы входить в анналы вожатского братства таким некрасивым путем. Это было предостережение идущим на смерть, потому что Виталик, вино и невезучий четвертый корпус – это гремучая смесь, которая непременно должна рвануть. И она рванула, но вожатый первого отряда был к этому непричастен. Это все злые духи.

– Так это была песня?! – Виталик разочарованно хлопнул себя по коленям и с грустью посмотрел на бутылку вина «Слеза монашки», которую, похоже, никто не собирался открывать.

Сережа отложил гитару и поставил перед ним граненый стакан.

– Хочешь, выпей. Ночь длинная, до утра все выветрится. Ты обычно быстро трезвеешь?

Анька ошарашено посмотрела на Сережу, но тому так ярко светило солнце в ночном небе, что он не видел ничего страшного в том, чтобы на радостях расслабиться. Ну или хотя бы дать это сделать другим, если душа просит.

Душа Виталика просила, но он не знал, как обычно трезвеет, потому что последний и единственный раз в жизни он напился во втором классе, когда решил попробовать, что мама налила в рюмки для еще не приехавших гостей.

– Стойте, стойте! – запротестовал Леха, догадавшись, в чем дело. – У человека, можно сказать, первый раз. Надо, чтобы ему запомнилось. Давай я тебе коктейль сделаю? «Твою мать» называется.

Леха заерзал на кровати, предвкушая веселый вечер, отчего мы с Анькой запрыгали на панцирном батуте, как каучуковые мячики. Видимо, поэтому наш протест получился неубедительным и был сразу же отклонен.

– Да с чего тут напиваться? – Леха показал на одиноко стоящую на столе бутылку вина. – В глаз только закапать.

Для приготовления коктейля «Твою мать» в его классическом исполнении Лехе потребовались вино, водка, биттер Ангостура, лимон, соус Ворчестер, соль и молотый перец. Из всего этого у нас были только вино, бутылка водки (третья из Сережиных запасов) и совсем немного соли, потому что бо́льшую ее часть Женька потратил на свои заговоры. Но Леха сказал, что остальными ингредиентами ввиду сложных полевых условий можно пренебречь.

Когда кровать перестала ходить ходуном, я снова подала протест:

– Пренебречь-то можно, но не до такой степени. Это уже не «Твою мать» получится. Водка с вином – это коктейль «Небеса».

Леха подавился бутербродом, кусок колбасы повис на растянутом вороте футболки.

– Выходи за меня, – сказал он с полным ртом и сгреб меня в охапку.

Анька испугалась, что я соглашусь, и влезла между нами:

– Не обольщайся. Это бармен у нее был. Редкостный придурок. В «Ирландском флаге» цвета путал: Бэйлис с бренди местами менял. Я ему говорю: «Это у тебя флаг Венгрии получается», а он: «Так вкуснее».

– Не бармен, а администратор зала. И не было у нас с ним ничего.

Я достала из тумбочки штопор и пожелала приятного полета всем желающим отправиться в небеса.

– Стойте! – к разговору специалистов решил присоединиться Женька. – Не «Небеса» это, а «Штож».

Чтобы заработать себе на джинсы Armani, Женька месяц проработал официантом в баре на «Павелецкой», поэтому знал, что в данном случае коктейль, состоящий из водки и вина, может также носить название «Штож». Этот коктейль готовится из всех жидких ингредиентов, оказывающихся на столе, а называется так потому, что обычно тот, кто его выпивает, произносит после этого: «Штож» – и теряет сознание.

На самом деле Женька знал это, так как год прожил в общаге МАТИ, а там других коктейлей не готовили, но версию про официанта посчитал более благородной.

Все это время, пока мы гадали, как назвать дурно пахнущую муть с плавающими в ней кусочками винной пробки, которую Леха намешал в граненом стакане, Виталик с волнением ожидал взлета и удивлялся тому, насколько яркими красками заиграла вдруг его жизнь. В небеса ему предстояло отправиться в одиночку, потому что остальные отказались закапывать в глаз неизвестно что, тем более в таких количествах, но его это не испугало. Принимая из Лехиных рук стакан, Виталик даже чуть не сказал: «Поехали!», но вовремя вспомнил, что надо произнести какой-то тост.

– Ну, за «Гудрон»! – сказал он и залпом выпил полный стакан «Небес» вместе с кусочками винной пробки.

С видом факира Виталик продемонстрировал всем, что стакан пуст, и передал его Лехе с просьбой повторить.

– Только «Штож» не говори, – предупредил Женька, – а то нас Ленка колесует.

– Моя Лена замечательная, – возразил Виталик, смотря сквозь полный стакан на свет (он видел, что так делали в кино). – Вы не поверите, но она прямо как моя мама. Такая же умная. Сволочь…

Виталик икнул, а Анька подергала Леху за растянутый ворот футболки.

– Может, больше не надо? Он же так вылетит в стратосферу и не вернется.

– Не волнуйтесь, «Гудрон» просто так тех, кого любит, не отпускает, – Леха протянул Виталику бутерброд с сыром и попросил Сережу порезать апельсин, оставшийся с полдника. – Да и с чего тут пьянеть?!

Поскольку Леха весил сто двадцать килограммов, то вполне возможно, что сам он не пьянел вообще. По крайней мере, мы никогда его таким не видели. Выпившим столько, что нормальный человек умер бы, не успев сказать «Штож», – да, но чтобы пьяным…

– За четвертый корпус!

Виталик опустошил вторые «Небеса» и принялся за бутерброд.

– Вот расскажите мне, друзья, – с паузами произнес он, показывая всем ломтик сыра. – Что можно сказать о человеке, который так тонко режет сыр? Что у него острый нож? Не-ет. В первую очередь это характеризует его как человека жадного. Моя мама никогда так не режет.

Я подергала Леху за ворот футболки с другой стороны и, не увидев реакции, вцепилась двумя руками в плечо.

– Леша, это надо прекращать. Ему нужно как-то протрезветь и идти к себе. За это же расстрел на месте! Даже разбираться никто не будет.

Но Виталик уже не мог идти к себе. После второго стакана он потерял способность даже стоять и упал рядом с Женькой на кровать, аккуратно положив себе на лоб прозрачный ломтик сыра.

– Виталик, подъем! – крикнул Женька ему на ухо, но это не подействовало. – Кстати, который час?

– Не бойтесь, я слежу, – сказал с закрытыми глазами Виталик и постучал пальцем по наручным часам. – Еще пять минут.

Анька заволновалась и завозилась в панцирной яме, которая из-за находящегося в ней Лехи оказалась слишком глубокой, чтобы вылезти из нее мгновенно. Леха смеялся, кричал, что его насилуют, а Анька закрывала ему ладонью рот.

– Да выпусти ты! Надо свет выключить.

Наконец она вылезла и в одном шлепанце похромала к выключателю. В следующую секунду свет погас, а на темном потолке четко обозначился белый круг от светящего с улицы фонарика.

– Луна! – обрадовался Виталик. – Какая красоти-ища!

Это могло быть одним из двух. И насколько прекрасным и желанным было первое, настолько ужасным и катастрофически фатальным оказывалось второе.

– Это Ринат, – успокоила я всех, а заодно и себя. – Он всегда так делает. Я пойду его встречу и приведу сюда.

Когда я вылетела из подъезда на улицу, хлопнув дверью так, что не только паук упал с потолка, но и, наверное, Колян с кровати, на скамейке возле корпуса сидел не Ринат. Часы Виталика отставали на пять минут, и Пилюлькин, заметив, что официальное время репетиций подошло к концу, а свет в вожатской четвертого корпуса еще горит, поспешил проверить, в чем дело.

– Да засиделись что-то, – сказала я и посмотрела на темное окно вожатской: неужели никто не догадается посмотреть, кто пришел?

Никто не догадался. Пилюлькин нахмурил кустистые с проседью брови и без интереса спросил:

– Как нога у вашего?

На мгновение показалось, что он и не собирается заходить, но нет, тяжело поднявшись со скамейки, Пилюлькин выключил фонарик и пошел в подъезд.

– Как это любезно с вашей стороны, Аркадий Семенович, что вы решили лично проведать нашего Сережу, – сказала я как можно громче, стоя у двери вожатской и вытирая ноги о несуществующий коврик, – а то у нас сегодня такой насыщенный день, что сам он прийти и забыл.

За дверью послышались топот ног, сдавленный крик: «Куда вы меня тащите?» и звон бьющегося стекла. Почуяв крупную дичь, Пилюлькин решительно толкнул дверь и принял стойку.

Все, что было видно из-за его плеча, не могло вызвать ничего, кроме восхищения. На идеально заправленных кроватях, не касаясь локтями торчащих пухлыми шишечками подушек, сидели трое вожатых и старший физрук. У Сережи в руках была гитара, у Женьки – блокнот и ручка, у Лехи во рту – свисток. Анька сидела, положив руки на девственно чистый стол.

– Сценарий пишем, – сказал Женька и в доказательство показал Пилюлькину шариковую ручку Montblanc.

– Не темно вам?

Пилюлькин включил свет и прислушался. В туалете кто-то громко икал! Это икал его суперприз, его джекпот, и он уже схватился за ручку двери в санузел, чтобы раскрутить это колесо фортуны, но фортуна в виде икающего Виталика сама свалилась ему под ноги.

– Твою мать, – опешил Пилюлькин и отступил, чтобы полюбоваться таким кушем.

– «Небеса», – поправил Женька, – но больше похоже на то, что он сказал там «Штож».

Лучше бы «Штож» сказал не Виталик, а Женька, а еще лучше – мы все, потому что в таком случае следующие двадцать минут не запечатлелись бы в памяти в таких шокирующих подробностях. Анька пыталась оправдываться. Говорила, что мы впервые видим этого человека и не знаем, как он сюда попал. Еще она предположила, что ему плохо, раз он лежит на полу и не двигается, и что ему не помешала бы помощь врача.

Пилюлькин в это время размахивал руками, топал ногами и заявлял, что, в отличие от всяких бестолочей, он семь лет учился в мединституте и пьяного от больного уж как-нибудь отличит.

Когда все были вынуждены согласиться, что Виталик пьян, хотя и непонятно, почему так произошло, Пилюлькин завелся еще больше. Начал ходить по вожатской, дважды наступил на руку Виталику, снова кричал, что у него изолятор, а не вытрезвитель, пока Леха, который все это время сидел со свистком во рту, в него не свистнул.

– Пойдем-ка, Аркадий Семенович, выйдем на воздух, – сказал он, взял резко замолчавшего Пилюлькина под руку и вывел его из вожатской.

Никому, кроме Нонны Михайловны, не разрешалось обращаться к Пилюлькину на «ты» и тем более выводить его «на воздух», поэтому не исключалось, что Леху мы видели в последний раз.

– Подождите, – как ни в чем не бывало он снова заглянул в вожатскую, – Виталю забыл.

Ловко забросив бесчувственное тело на плечо, Леха обернулся у двери и пожелал нам спокойной ночи. Вот это точно был последний.

День 17-й

– Как думаешь, что теперь будет?

Анька стояла у открытого окна между столом и своей кроватью и смотрела на спящий лагерь. Впереди был еще один теплый день перед похолоданием сразу на десять градусов, которое обещал Нонне Михайловне Анатолий Палыч, но утро уже сегодня казалось зябким.

– Не знаю. Если тебя интересует вид казни, открой и прочитай. – Я протиснулась между Анькой и столом и передала ей книгу стихов Губанова. – У него как раз много на эту тему, и у меня почему-то все сбывается.

– Ну вот, например, – Анька ткнула пальцем в стихотворение и прочитала вслух:

«Я надену вечернее платье моего легкого почерка,

Посажу на голову белого голубя,

А потом отнесу на твою почту

Афоризмы своего разрезанного горла».

– Нам перережут горло! – Я почему-то обрадовалась такому конкретному ответу. – Вот увидишь, так и будет. Эта книга никогда не врет.

Но книга, похоже, ошибалась. Подъем, линейка, зарядка, построение в столовую – все прошло настолько обычно, что возникал вопрос: не было ли ночное происшествие коллективной галлюцинацией? И только то, что Ленка все время озиралась по сторонам в поисках Виталика, говорило об обратном.

Леха тоже вел себя странно: издевательски хихикал и прятал глаза за зеркальными авиаторами. Но в столовой за завтраком все же сжалился. Заняв место под наклоненными в разные стороны березами, он отобрал у Женьки щедро намазанный маслом бутерброд и рассказал, чем закончился вчерашний вечер.

Нас спасла любовь – чувство, которое может настигнуть каждого, потому что стрелы амура не знают промахов и с одинаковой точностью поражают сердца как двадцатилетних вожатых, так и сорокапятилетних лагерных врачей. А еще нам помогло Лехино умение этих лагерных врачей шантажировать, но обо всем по порядку.

В один из первых дней смены, когда весь лагерь был на стадионе, а Пилюлькин составлял для Нонны Михайловны список нарушителей режима, в дверь изолятора постучал Леха с истекающим кровью Марадоной на руках и умирающим Женькой под мышкой. Пилюлькин был опытным врачом и с одного взгляда определил, что проблемы у вратаря команды вожатых не с ногами, а с головой. Иначе нельзя было объяснить тот факт, что при наличии модных гетр и эксклюзивной формы сборной Аргентины у Марадоны не оказалось элементарных щитков.

Обработав рану, которая, к счастью, была не такой опасной, как выглядела, Пилюлькин сказал, что ввиду грубейшего нарушения правил безопасности для находящихся на поле игроков он обязан отправить Марадону домой с выговором в личном деле.

Марадоне такая перспектива не понравилась. Выговор в личном деле ставил его дальнейшую карьеру младшего физрука в детском лагере под большой вопрос. Испугавшись выговора больше, чем огласки своей настоящей фамилии, Марадона стал думать, чем можно подкупить неподкупного Пилюлькина, чтобы тот не губил его блестящее профессиональное будущее.

Самое дорогое, что у него было, – это форма сборной Аргентины. Но Пилюлькин был на четыре размера крупнее лучшего игрока Лиги чемпионов и к тому же упорно болел за Россию, хотя никакой радости ему это и не приносило. Тогда Марадона, отчаявшись и уже не надеясь на успех, сказал, что готов выдать Пилюлькину секрет безотказно работающего любовного тотема, проверенного не одним поколением вожатых, и неожиданно для себя попал в девятку.

Сначала Пилюлькин сделал вид, что подобные сказки могут заинтересовать только пионеров, пребывающих в мучительном пубертате, но потом под предлогом того, что ему интересен лагерный фольклор, все же согласился закрыть глаза на отсутствие щитков и мозгов у отдельных представителей педсостава в обмен на секрет любовного тотема.

Ушлый Марадона решил, что раз его карьере теперь ничего не угрожает, то в обмен на такой нужный секрет он может попросить для себя что-нибудь еще. Например, бутыль неразведенного спирта – исключительно для наружного применения. Но когда проигрывали наши, Пилюлькин начинал болеть за Израиль, поэтому сказал, что в таком случае он потребует гарантии эффективности любовного тотема, которых Марадона дать ему не мог. Сделка состоялась на первоначальных условиях.

Проверить эффективность любовного тотема Пилюлькин решил тем же вечером. Для этого он взял из тумбочки коробку просроченных конфет «Вдохновение» и на закате дня отправился к Дереву любви.

Всякое приходилось слышать Лехе, который и в тот раз, как обычно, сидел под подоконником в вожатской, но такое с ним было впервые. Главная трудность новой задачи заключалась в том, что Пилюлькин и его неожиданная любовь Глина Глинична – это не двадцатилетние вожатые, которых можно свести с помощью сковороды жареной картошки, а люди зрелые и на такие штуки не ведущиеся.

Пилюлькина все считали седовласым сорокапятилетним старцем, а сколько лет Глине Глиничне – вообще никто не знал. Более того, никто не видел, как она выглядит под тремя чепцами и столькими же шалями. Единственное, что всегда было на виду, это ее руки. Она не носила длинные рукава, чтобы их не испачкать, даже если было прохладно. Вот на эти руки, молодые и гладкие от постоянной работы с глиной, и на смех, похожий на звук прыгающих в пустом кувшине шариков, вполне возможно, и купился Пилюлькин.

Не зная, что делать в этой ситуации дальше, Леха забрал конфеты и решил, что с таким сложным случаем пусть разбирается Господь наш всемогущий, а тайну эту он унесет с собой в могилу. Однако прошлой ночью ему пришлось выдать, что он в курсе этой странной истории, причем самому же Пилюлькину. Представившись случайным свидетелем его исповеди, Леха намекнул, что если Нонна Михайловна узнает о ночных полетах Виталика, то тайна Пилюлькина Леху может не пережить.

– Вы понимаете, что все это значит? – спросил Сережа, когда Леха закончил свой рассказ. – Вы это понимаете?!

Это могло означать многое. Анька посчитала это еще одним доказательством того, что Дерево любви не работает. Я предположила, что горло нам теперь перережут при других обстоятельствах, а Женька решил, что у Пилюлькина на старости лет потек чердак.

– Нет, – сказал на это Сережа, – это значит, что Пилюлькин тоже человек и что если мы их с Глиной сведем, то здесь можно будет жить хоть все лето. Ведь он почему злой-то такой?

– Сереж, тебе заняться нечем? – Анька взглянула на него чуть ли не с сочувствием. – Оставь их в покое. Пусть сами разбираются. Пилюлькин отстал – и ладно. У нас дела поважнее есть: унитаз в вожатской со вчерашнего дня забит, и еще Валерка пристал со своими головастиками.

Анька была права. Драма Валерки была не менее важной, чем драма Пилюлькина. Суть сводилась к одному, но это у сорокапятилетних старцев вагон времени, чтобы все устроить, а восьмилетний Валерка не мог ждать ни минуты, поэтому ныл всю зарядку, всю утреннюю линейку и построение в столовую. И его тоже можно было понять: смена подходила к концу, а Наташа так и не сказала, Валеркина она девушка или нет. В результате он не мог сказать об этом Вовану, а тот – двум Ваням и далее по списку отряда.

Выслушав все это, Леха развел руками:

– Ну так и совместите приятное с полезными. Только Бороде не говорите, что́ мы в унитаз вылили.

– Чаво вы туды выплеснули? – переспросил Борода.

Ингредиенты коктейля «Небеса», а также нехитрую закуску, которую Женька смыл в унитаз, чтобы уничтожить улики, Анька перечислила вполголоса, потому что вокруг стояли дети и ждали сачки.

– А сверху апельсин застрял, – уточнил Женька, – по диаметру как раз вошел.

Борода понял, что не ослышался, подтянул треники и надолго замолчал. Затем сказал, что ему нужно побыть одному, и скрылся в темном помещении склада. Через несколько минут он вышел, молча раздал детям сачки и протянул мне бумажный кулек.

– Вантуз не поможет тута. Тута вообще уже ничаво не поможет. Но вот это вот сыпани туды, и пробьеть. А что тама было-то? Повтори.

Выслушав еще раз, чему застрявший в сливной трубе апельсин не давал попасть в канализацию, Борода пробубнил что-то вроде: «Нет, не поможет ничаво уже» и вернулся на склад.

Я сунула Женьке кулек, из которого шел такой запах, что по сравнению с ним карболка играла нотами бергамота, и мы направились к самому дальнему от заводи с лягушачьими детенышами месту – крутому склону выше по течению, где ручей бурным водопадом скатывался в низину под мост.

Отсюда были видны маленькое крылечко склада с прислоненной к ступенькам сложенной раскладушкой, мостик, наспех починенный Бородой после Женькиного падения, очередь из детей к указанной мной заводи и Валерка с Наташей, которые уединились за поворотом русла. Ну, как уединились… Со стороны Наташи стояла бдительная Анька с цинковой шайкой для улова, а со стороны Валерки – не менее бдительный Сережа, который, пристально глядя на них, теребил дырявый сачок.

Чуть левее начинались кусты сирени. Из них желтой змейкой выползала высушенная до трещин тропинка и, петляя в некошеной траве, устремлялась мимо странного сада к пригорку между четвертым и третьим корпусами.

– Третий отряд, – сказал Женька и показал пальцем на идеально ровный строй, муравьиной тропой спускающийся к незабудковой поляне. – А Виталика кто-нибудь из изолятора забрал? – К указательному пальцу добавился еще один, Женька медленно приставил их к виску и «застрелился».

Приглядевшись, я втянула голову в плечи. Ленка увидела нас раньше, чем мы ее, и замаршировала так быстро, что ее дети едва успевали за ней.

– Где он?! – гавкнула она, когда взобралась на склон, и схватила Женьку за ворот рубахи. – У меня есть доказательства! Я нашла у него на столе записку про вино, гашиш и четвертый корпус. Что за вакханалию вы там устроили?

Ленка стояла, широко расставив ноги, с выдвинутой вперед челюстью и напоминала бульдога, готового порвать Женьку как Тузик грелку.

– В изоляторе он! – взвизгнул Женька, и Ленка ослабила хватку.

– Что?! – шепотом сказала она и, с трудом сглотнув, опустилась в траву. – Что вы с ним сделали? Действительно накурили гашишем?!

– Нет, – тоже шепотом ответил Женька и развернул перед ней кулек с гранулами. – Накачали галоперидолом.

Заглянув в кулек, она охнула, сморщилась и заплакала. На Ленку это было так не похоже, что я поспешила ее успокоить:

– Да отравился он слегка, забирать уже можно. А это никакой не галоперидол, это гранулы для прочистки труб. Унитаз у нас забился!

Сквозь слезы Ленка вымученно улыбнулась и шмыгнула покрасневшим носом.

– Слегка, – повторила она без какой-либо интонации. – Со слегка унитаз не забивает. Что я, Виталика не знаю?

Ленка знала Виталика столько же, сколько и мы. Она познакомилась с ним на записи. Его привела туда мама и прямо на месте лично выбрала для него напарницу. Выбирать пришлось из не внушающей доверия Маринки и внушающей страх Ленки. Мама выбрала второе, а Виталик выбрал мороженое. Тогда мама сказала, что если они сейчас пойдут за мороженым, то такую красавицу у него уведут из-под самого носа и придется довольствоваться легкомысленной профурсеткой.

В течение последующих сорока минут Ленка и узнала о Виталике все до последних мелочей: на каком боку он любит спать, что он любит кушать, при какой температуре нужно стирать его любимые джинсы, а также то, что на улице он непременно должен носить панамку, иначе ему напечет голову.

После того как мама Виталика вручила его напарнице белую панаму и, рыдая, вышла из комнаты для записи, внушающая страх Ленка впервые испугалась сама. Но не мама Виталика напугала ее угрозами достать из-под земли, если с ним что-нибудь случится. Это было не страшно. Взглянув на Виталика, Ленка увидела обезумевшего от счастья человека, который дорвался до всего, что ему так долго запрещали.

В первый день он залез на сосну за четвертым корпусом и спрыгнул с нее в камыши. Невысыхающая ряска смягчила удар, но Ленке пришлось стирать его любимые джинсы. Во второй день Виталик объелся яблок, которые на стойке раздачи можно было брать без ограничений, и его никто не бил за это по рукам. Это спровоцировало острый дристоз, длившийся до родительского дня, а там приехала мама и привезла ему такие же с расчетом по одному в день.

Когда Виталик оправился от второй волны недомоганий, Ленка заметила, что после отбоя они с Марадоной бегают по ночам в комнату к Гале, причем заходят туда одетые, а выбегают в одних трусах. Под пытками Виталик признался, что они играют в двухкозырного дурака на раздевание, но Галя все время выигрывает. Представив весь ужас ситуации, если однажды Галя проиграет, Ленка категорически запретила Виталику играть в азартные игры и наступила на мамины грабли – игра понравилась Виталику еще больше.

Потом было курение. Но если Женька обучал Виталика ритуалу, в котором нет места спешке и мирской суете и после которого нужно протереть руки влажной салфеткой и зажевать пару сосновых иголок, то дорвавшийся до земных наслаждений Виталик курил сразу по три сигареты и жевал сосну ветками, после чего снова чувствовал недомогание.

– Точно все нормально? – спросила Ленка. – Ему не было у вас плохо?

– Поверь, Лена, ему было хорошо, – сказал Женька и после ее душераздирающего рассказа о судьбоносной встрече с Виталиком предложил хотя бы помочь ей собрать разбежавшихся детей.

Чувствуя вину за то, что Ленка на полдня осталась на отряде одна, свою помощь предложили мы все. Меньше минуты потребовалось, чтобы построить ее детей парами, дважды пересчитать и проверить, что никто не забыл на берегу ручья свой пакет с вещами для бассейна.

– Ой, я вам так благодарна, – говорила Ленка, поднимаясь за отрядом на мостик, – так благодарна!

Мы тоже благодарили ее неизвестно за что, и все были так рады неизвестно чему, что никто не заметил, как Валерка подарил третьему отряду полную шайку пойманных головастиков.

В этот день третий отряд, как и вообще все, остался без бассейна. Зато с бассейном, в котором теперь плавали головастики, остался Леха, причем на весь тихий час и до самого вечера.

По народному календарю, который с перечнем всех примет висел в Лехиной вожатской, 29 июня – День Тихона Тихого. В этот день солнце тише идет и птицы в лесу не поют, кроме соловья и кукушки. Но и те, предчувствуя приближение холодной ночи, замолчали сегодня вместе со всеми. Один хулиган-ветер разошелся так, что отвязал волейбольную сетку от столба и отхлестал обшитым краем Марадону по лицу. Но в лес его не пускают высокие сосны. Он может пройтись только по верхушкам, да и то недолго. Погуляет немного и обратно на линейку – задирать юбки пионеркам первого отряда.

Тихо в лесу. Все прячется, съеживается, схлопывается, уползает под корявые корни. Лист не шуршит, тропинка не пылит. Уходит лето молодое, наступает лето зрелое. Завтра принесет ветер ливни, низко повиснут тучи над «Гудроном». Но пока в это не верится. Солнце светит, и так же тепло от нагретой земли. Даже в гуще леса трещат старые пни – рассыхаются от горячих лучей.

– Сифак сифака не салит! – крикнул Вова и поднял упавшую в траву пачку печенья «Юбилейное».

– В сифака не играют едой! – Анька забрала у него печенье и передала Сереже. – Вы же это для Рибока взяли, а теперь оно так раскрошилось, что его даже он есть не будет.

Валерка подпрыгнул, но забрать пачку не удалось.

– Тогда Вован будет пожизненным сифаком!

– Не бывает пожизненных сифаков, – сказал Сережа. – Неужели нельзя молча идти, смотреть по сторонам и слушать?

Вова взял Валерку за руку, оба встали в строй.

– Чего слушать-то? От тишины уши лопаются.

Это у них с непривычки уши лопались. Они у всех лопались, кто попадал из лагеря в лес. Тишина в детском лагере – настолько редкое явление, что даже при ее наступлении в ушах еще долго раздается колокольный звон.

Когда мы вышли из-за кустов сирени и Наташа возвестила о нашем приходе ударом крышки по кастрюле с «непорочными» сосисками, Ринат с Михаилом стояли на веранде и о чем-то спорили.

– Она не видит, она не видит его лица! – говорил Михаил и тряс пачкой фотографий. – Скажи уже ей! Раз ей так хочется именно портрет, душу его, то вот же она! Разве нет?

Ринат понимающе кивал, но было видно, что он изо всех сил старается не засмеяться:

– Портрет. Конечно, портрет. Но, по-моему, вы с ней говорите о разных вещах.

Обиженная тем, что нас не замечают, Наташа протиснулась между первыми парами и звякнула алюминиевой крышкой еще раз. На веранде замолчали, с крыльца с лаем сбежал Рибок, и оба отряда, чуть не затоптав Наташу с ее кастрюлей, бросились под крыльцо и веранду кормить согласного на все щенка. Фазенда удивленно охнула, как будто привстала и снова опустилась в розовое облако космей.

– Здрасьте, – сказал Михаил, когда возле лестницы с обшарпанными балясинами остались только я, Анька и Сережа. – Не видит лица, представляете?

Не дожидаясь ответа, Михаил бросил на стол пачку фотографий и, сославшись на то, что ему нужно работать, ушел в дом. Если бы Ринат не улыбался так открыто, еле сдерживая смех, можно было подумать, что мы не вовремя.

– Муки творчества, – объяснил Ринат и, только когда все расселись за столом, заметил отсутствие Женьки.

– Он решил поиграть в детектива, – сказала Анька, без спроса сгребая пачку фотографий. – У нас из игровой кто-то спер все стаканы и одну чашку с синей женщиной. Вообще теперь пить не из чего. Я ему говорю: «Сходи в столовую, возьми новые». Но там этот Олег начнет в себя вилкой тыкать… Ой, смотрите! – Из толстой пачки Анька вытащила фотографию, которую ждала больше всех других, и, закатываясь от смеха, показала ее нам с Сережей.

– Только не это! – из окна с завернутым в полотенце чайником высунулся Михаил, и Анька от неожиданности вздрогнула. – Позор на мою голову! Дай сюда это безобразие!

Вчера, увидев двух мужественных пожарных в черной форме БОП-1, светлых касках и с красным пожарным рукавом в крепких руках, Анька решила, что должна непременно с ними сфотографироваться. Для этого она сначала бросилась под брандспойт, чтобы все выглядело натурально, а потом притащила к пожарной машине Михаила.

– Ну пожалуйста, – умоляла Анька. – Пожарные – это моя слабость.

После того как пожарные, дружно гыгыкая, сказали, что их слабость – это прелестные русалки, и тоже изъявили желание сфотографироваться, Михаил нехотя снял защиту с объектива и попросил построиться для группового фото.

– Ура! – обрадовалась Анька и попросилась к одному из пожарных на ручки.

Я тоже захотела такую необычную фотографию, поэтому попросилась на ручки ко второму пожарному, а те, в свою очередь, захотели снять каски, чтобы на фото были видны их радостные лица. Но как только они это сделали, Анька сразу же затребовала, чтобы они надели их обратно, потому что пожарным оказалось в несколько раз больше лет, чем мы думали, но Степан Борисович и Петр Алексеевич не захотели скрывать свою радость под щитками.

Фотография получилась жуткая. К концу праздника мы с Анькой уже не были похожи на прекрасных русалок и в потеках Женькиного водостойкого Guerlain выглядели как жертвы общественного темперамента, которых посреди рабочего дня вынесли из горящего борделя.

– Звоните, если что, – сказал Степан Борисович, одной рукой ставя Аньку в грязную жижу, а другой хватаясь за дверцу машины.

– А телефон?! – прокричала та из жижи. – Мы не записали ваш телефон.

– Ноль один! – ответил за коллегу Петр Алексеевич, и оба дружно загыгыкали.

Анька с опаской посмотрела на торчащего из окна Михаила, как будто он мог попытаться забрать фотографию, и сунула ее в карман джинсовки.

– Я возьму ее на память. И еще ту, где Женьку в кусты смыло.

Остальные оказались ей не нужны, и я просмотрела первые несколько штук: Пилюлькин в дождевике, Лола Викторовна на стульчике под зонтом, Борода в пиратской шляпе и трениках.

– Ты обещал мне рассказать, на чем здесь все держится, – вдруг вспомнила я и показала Ринату фотографию Бороды. – Или это тоже военная тайна?

– А лучше напиши, – вставила Анька. – Мы сегодня гадали, и нам выпало, что кто-то вечером посадит на голову белого голубя и отнесет на нашу почту афоризмы разрезанного горла, написанные легким почерком.

– Стоп, стоп, стоп, – Ринат поднял обе ладони. – Это никакая не военная тайна. На чем все держится, известно даже вашим детям. А вот про голубя я не понял.

– Это поэтическая чушь, но она работает. – Анька встала со стула и пошла к рукомойнику. – Мы гадали на Губанове, после того как с пьяным Виталиком ночью влетели. Вот и вышло, что нам перережут горло. Но если это письмо напишешь ты, то вряд ли все закончится так трагически.

Анька вдавила клапан рукомойника до конца, тот проскочил внутрь, и в уличную раковину вылилось три литра воды.

– Может, вам гадать на ком-нибудь повеселее Губанова? – спросил Ринат. – И попроще.

– Вот-вот! – Анька заглянула в отверстие для клапана, но ничего там не увидела. – Я ей давно говорила: Зинаиду Гиппиус нужно читать. Или Ахмадулину. Беллу Ахатовну. Уже бы давно пристроенные ходили.

Дальше Анька забубнила что-то в рукомойник, и Ринат отвернулся, смешно округлив глаза.

– Это не чушь, – сказала я так, чтобы Анька не слышала. – Все сбывается. Книга даже как-то узнала, что ты найдешь то знамя. А сейчас посади белого голубя на голову. Это ведь нетрудно? Посадишь?

– Ой, блин! – Ринат закрыл лицо руками и посмотрел на меня сквозь щели между пальцев. – Я тебе говорил, что ты очень красивая русалка?

Наверное, это означало «да».

В тот день – а вернее, это был уже вечер – на фазенде мы пробыли долго. Девочки клеили розовые ногти из лепестков космей, мальчики строили под крыльцом штаб, Анька почти убедила Михаила, что его работы – вершина фотографического искусства (особенно та, где мы с пожарными).

Провожая нас, Ринат предложил показать детям бомбидарий. Для этого мы свернули с тропинки к лесной дороге и дошли по ней почти до самого забора. Никто из детей раньше не видел, как выглядит жилище шмелей, поэтому здесь тоже задержались, несмотря на то что со стороны корпусов уже звучал горн на ужин.

Не заметить отсутствие двух отрядов на ужине трудно, а то, что за вожатским столом сидел один Женька и с невозмутимым видом ел биточки с луком сразу из четырех тарелок, делало это отсутствие еще более подозрительным. Но никто из персонала, педсостава и детей не задал ему логичный вопрос, куда пропала почти четверть лагеря. Все оказались случайно вовлечены в несанкционированный митинг, организованный оппозицией действующей власти в лице Анатолия Палыча прямо в столовой, и уже не обращали внимания на такие мелочи.

Вчера Анатолию Палычу позвонила его жена Оленька, которая съездила на их дачу в Дубну, где на днях пронесся ураган, и обнаружила в огороде пропажу двух теплиц. Анатолий Палыч сначала подумал, что их унес сильный ветер, но тот факт, что теплицы были сделаны им собственноручно и на совесть, заставил его в этом усомниться. И сон, как говорится, в руку, товарищи. Вскоре теплицы нашлись на соседнем участке, хозяин которого, по сведениям Анатолия Палыча, состоял в партии жуликов и воров, что не оставило никаких сомнений в том, каким путем теплицы оказались над его огурцами.

– Ветер, говорит, унес! – кричал Анатолий Палыч, стуча в жестяной поднос, как в бубен. – А мои надбавки к пенсии тоже ветер унес?! А бюллетени мертвых душ им в урны тоже ветер запихивает?!

– Анатолий Палыч, родной, – говорила Нонна Михайловна, пытаясь забрать у него поднос, – возьми выходной, съезди спокойно разберись со своими теплицами!

Но все ее просьбы тонули в хоровом «Ура!», лязге тележек и звоне посуды. Искренне поддерживая обворованного со всех сторон Анатолия Палыча, дети с большим энтузиазмом участвовали в митинге и вместо «Когда я ем – я глух и нем» хором кричали: «Зюганов – наш президент!» и «Фальсификаторов – под суд!» Нонна Михайловна хваталась за голову, Анатолий Палыч – за пузырек с обзиданом, дети стучали ложками по столам.

В конце концов, определив по оттенку носа приближение гипертонического криза, к импровизированной трибуне у стойки раздачи подошел Пилюлькин и посоветовал Анатолию Палычу принять сразу сто шестьдесят миллиграммов обзидана и пойти прилечь. Однако путь им преградили два опоздавших отряда и очень расстроились, что пропустили самое интересное – когда Анатолий Палыч только начинает заводиться и называет всех скотинами.

– А вы про просратую страну уже говорили? – спросил Валерка у Анатолия Палыча и, услышав от Пилюлькина утвердительный ответ, расстроился еще больше.

Но не все еще было потеряно.

– Лучше красный, чем голубой! – выкрикнул из строя Вова и спровоцировал вторую волну манифестаций и приступ стенокардии у Анатолия Палыча.

Закончилось все тем, что Пилюлькин все же заставил лидера оппозиции принять четыре таблетки обзидана и вывел его из бушующей столовой. Волна манифестаций сразу схлынула, но за столом Маленького Димы еще долго обсуждали пенсионную реформу.

– Вы опоздали, – заметил Женька, доедая биточки из моей тарелки. – Я уже не знал, как вас отмазать.

– Не переживай, мы записали это в мероприятие. Зато смотри, что у нас теперь есть! – Анька помахала перед Женькой фотографией с пожарными.

Взглянув на нее, Женька должен был пожалеть, что не пошел с нами в лес, а вчера полпраздника просидел за кустами под надувным бассейном. Но вместо этого он начал истерически смеяться, хрюкать и тыкать в фотографию пальцем, а когда успокоился, стал с серьезным видом читать под ней несуществующую газетную статью:

– Пожар в Зарайском ТЮЗе. Трагедией едва не закончилась премьера спектакля в Театре юного зрителя. Две актрисы, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения…

На мастер-класс по приготовлению мороженого Женька повел оба отряда один. То есть это он так утверждал. С ним пошел Сережа, но здесь не могло быть никаких вариантов, а мы с Анькой решили, что имеем право отдохнуть, тем более в последний теплый вечер смены.

Хулиган-ветер совсем разошелся. Теперь это был ветер-скандалист и ветер – нарушитель общественного порядка. Волейбольную сетку сняли вовсе, гирлянда из флажков намоталась на пустой задник и держалась за него с величайшими усилиями. Виталик вынужден был ходить без панамы, а Маринка после третьего замечания Нонны Михайловны сменила юбку на джинсы.

Возле четвертого корпуса на скамейке сидел Колян в олимпийке, которая раздувалась у него за спиной желтым пузырем, и сам себя веселил: грыз семечки и наблюдал за тем, как у самой земли ветер подхватывает шелуху и относит в ближайшие лопухи. Сегодня у него было хорошее настроение. Нонна Михайловна лично попросила его съездить в ближайший бордель и купить что-нибудь из современной музыки, поэтому отряды разошлись на мастер-классы под песни Софии Ротару.

– Слушай, Колян… – Анька села рядом с ним на скамейку и взглядом проследила траекторию полета порции шелухи. – Ты же нормальную музыку на дискотеке ставишь. Так почему у тебя здесь одно старье играет?

– Ну так то дискотека, а здесь люди отдыхают. – Чтобы показать, с каким удовольствием отдыхают здесь люди, Колян широко развел руки в стороны и чуть не столкнул Аньку со скамейки. – И песня «Белая зима» у нее не старая. Прошлогодняя.

Я села рядом и подставила лицо под порывы ветра.

– Песня, может, и не старая, – сказала я с закрытыми глазами, – но сама Ротару какая-то прошлогодняя. И кто это, интересно, здесь отдыхает? У нас работа круглосуточная! Отсыпь-ка семечек.

С пакетиком семечек, покрывалом и алым бархатным знаменем мы с Анькой полезли отдыхать на крышу. Вечная, нестареющая София Ротару уже четвертый раз подряд пела о том, что завтра Новый год и что столько снегу намело, что не верится. А здесь, где в нехоженых местах трава была по пояс, а в хоженых – вытоптана и высушена до состояния трухи, где ко всему металлическому, оказывающемуся на солнце, лучше было не прикасаться, не верилось, что температура вообще когда-нибудь упадет, не то что завтра.

Стоя у парапета, Анька связала два угла знамени над грудью и покружилась. Ветер рванул окаймленный бахромой разрез, бросил рыжие кудри Ленину на лысину.

– Как я выгляжу? – спросила она.

– Анатолий Палыч пришел бы от тебя в восторг.

Я с третьей попытки расстелила покрывало и поспешила сесть сверху, чтобы оно не улетело. Внизу, чуть в стороне, пылил бежевый квадрат волейбольной площадки. Над задником в разные стороны бросало длинный хвост отвязавшейся гирлянды из флажков. Чуть ли не к самой земле гнулись молодые березы, а за главным корпусом садилось солнце и окрашивало в розовый цвет маленькие удивительно неподвижные для такой погоды облака.

– Мне Сашка говорил про зимнюю смену, – сказала Анька, присаживаясь рядом. – Она длится всего две недели. У них здесь санки, горки, Новый год. Леха – Дед Мороз, в актовом зале ставят живую елку. В корпусах кисло пахнет варежками на батареях, а возле входа в столовую Борода младшим отрядам обметает веником сапоги от снега. Помнишь, так нам в детстве валенки обметали?

Я с трудом отвела взгляд от пылевого вихря, который юлой ходил по асфальтовой дорожке напротив второго корпуса, и повернулась к Аньке:

– Здесь не может быть зимы. Невозможно представить, что лесная дорога в снегу и что Валерка в шапке, а на перилах пожарной лестницы сосульки…

– Я тебе помогу, – сказала Анька. – Какой у нас самый зимний роман?

– «Белая гвардия»?

Стоя на коленях, я сложила на теплом парапете локти, положила на них голову и, чувствуя, как ветер треплет парижские каштаны, закрыла глаза. Откуда-то совсем издалека стал доноситься Анькин голос – заученное наизусть начало романа:

– «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская – вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс. Но дни и в мирные и в кровавые годы летят как стрела, и молодые Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил белый, мохнатый декабрь».

– А ты будешь Еленой, – прошептала я, не открывая глаз. – Ты ведь такая же рыжая. И у нас в вожатской будет не лампа дневного света с трупиками мух, а абажур и часы с башенным боем, шкафы с книгами, и мебель красного бархата, и кровати с шишечками. А за окном будет мести белый мохнатый декабрь, и мы будем писать на печи всякие глупости, полные самого глубокого смысла и значения, и однажды, когда пробьет полночь, войдет весь в снегу замерзший Сергей Тальберг. Это, разумеется, Сережа.

– Вот это понесло тебя! – Анька перебила на самом интересном месте. – Какой же из Сережи Тальберг? Сережа не такое ссыкло. Он бы никогда меня не бросил. И если хочешь знать, он сам, в отличие от некоторых здесь, полон высокого смысла и значения. Только вот я никакая не Елена.

Я подняла голову и придержала разлетающиеся от ветра парижские каштаны.

– Это еще почему?

– Потому что гвардия белая, а знамя на мне – красное, – отшутилась Анька. – Отдохни лучше. Завтра снова в бой.

Сидя на парапете, Женька с задумчивым видом курил. Уже совсем стемнело, в подъездных окнах корпусов горел дежурный свет, и ветер наконец-то стих – над Женькой серой взвесью висел сигаретный дым.

– А вы принесли нам мороженого? – встрепенулась заспанная Анька.

Женька лениво выпустил струю дыма и стряхнул пепел вниз.

– Ага, «хрен-брюле» называется.

Моя благодарность Женьке с Сережей за свободный вечер не знала границ, но, складывая в ровный квадратик покрывало, я делано вздохнула.

– Вот. А мы тут, понимаешь: Тальберг, Елена, «мохнатый декабрь». Что написал бы Женька на ослепительной поверхности печки с изразцами? «Хрен-брюле»?.. Анька! – Я метнулась к парапету и быстро оглядела пустые дорожки внизу. – Мне же должен был написать Ринат, а я, кажется, опять его проворонила!

Невозможно было сказать, когда точно приходил Ринат, но ни Сережа, ни Женька его не видели. Белым голубем стал мой бумажный самолетик, который я сделала из Женькиного экземпляра сценария Дня Нептуна. Ринат положил его на штемпель «голова» на одеяле, а рядом оставил букет космей.

В вожатской не горел свет, но фонарь исправно выполнял свои обязанности. В кружевной фате и таких же кружевных чулках Анька резала тупым ножом хлеб. На подоконнике стояла банка кабачковой икры «Дядя Ваня», на кровати беззвучно хохотала Альдера.

С громким хлопком Анька открыла банку икры и попробовала содержимое пальцем.

– Ну что там, не томи. Читай вслух.

Я развернула самолетик, но прочитать ничего не смогла.

– Это нечитабельно, хотя почерк у него и правда легкий, как облака.

– Ну-ка дай сюда! – Анька выхватила у меня самолетик, оставив на нем пятно от кабачковой икры, и повернулась с ним к свету от окна. – Кошмар какой… Разве можно писать такое девушке? По-моему, это не совсем прилично.

В письме Рината была формула ρυ^2/2+p=constc объяснением, что в ней чем является, и больше ничего, но писать такое филологу – действительно верх неприличия. На обратной стороне нарисовал какую-то схему, напоминающую длинную продолговатую каплю.

– Горло в разрезе, – решила Анька. – Это он тебе так отомстил за Губанова, и если бы не букет с полкровати, я бы решила, что это ничего не значит.

Но это что-то значило! И Ринат обязательно объяснил бы, что конкретно он имел в виду, если бы мы не проспали отбой на крыше.

– Как думаешь, наши уже спят? – спросила я, зная ответ наверняка. – Это как-то связано с самолетами, они должны знать. Сережа так точно. Они, конечно, скажут, что мы совсем обалдели, но до утра я не дотерплю.

Когда мы поскреблись в соседнюю вожатскую, Сережа не спал. Мучаясь из-за Женькиного храпа, он ворочался на скрипучей кровати и, увидев нас в желтом прямоугольнике дверного проема, даже обрадовался. С готовностью нацепил на нос очки и, едва взглянув на формулу, вернул мне письмо.

– Это уравнение Бернулли, – сказал он. – Объяснение закона Бернулли в аэродинамике. Там у вас крыло самолета в разрезе – иллюстрация действия подъемной силы крыла. Но я не понимаю, причем здесь все это. У нас вроде пионерский лагерь, а не конструкторское бюро.

Я опустилась на стул и стала сосредоточенно складывать из письма самолетик. Теперь понятно, как он летает. Четвертая сила – подъемная. Но при чем здесь лагерь? И самый животрепещущий вопрос: при чем здесь букет размером в половину кровати?

Сережа натянул футболку и джинсы и стал рассказывать, как конструкция крыла обеспечивает возникновение подъемной силы, кто такой Бернулли и почему получилось так, что он умер задолго до изобретения первого летательного аппарата. Мы кивали и морщились от обилия непонятных слов.

– Подъемная сила является составляющей аэродинамической силы, она перпендикулярна вектору движения самолета в потоке и возникает из-за того, что поток обтекает аппарат несимметрично. В нынешних летательных аппаратах крылья – это статичная конструкция. Она сама не создаст подъемной силы. Поднятие тяжелой машины вверх возможно благодаря разгону, который обеспечивает двигатель.

На соседней кровати завозился Женька и накрыл голову подушкой.

– Иисусе! Вы что тут все…

Сегодня он подобрал самый точный синоним к слову «обалдели», который полностью отражал его отношение к тому факту, что среди ночи три взрослых человека, сидя в метре от него, обсуждают законы аэродинамики. Откинув одеяло, он выпрыгнул из панцирной ямы и босиком прошлепал в ванную.

– Мы все тут нормальные, – быстро сказала Анька, пока Женька не включил воду. – Это Ринат написал. Ты, возможно, не в курсе, но в цивилизованном обществе нормальный мужчина, движимый инстинктом размножения, пытаясь выразить свою симпатию понравившейся женщине, обычно дарит ей цветы и пишет любовные письма.

– С уравнением Бернулли, – пробубнил Женька из ванной.

Анька не растерялась и продолжила так же уверенно:

– Нормальная женщина, движимая тем же инстинктом, найдет любовный посыл даже в уравнении Бернулли.

– Как-как ты сказала? – Я расправила крылья самолетика, на одном из которых оказалось пятно от кабачковой икры, а на другом – формула, и, осененная догадкой, направила на них свет от экрана телефона. – Ну конечно же! На любви все держится. Любовь – подъемная сила. Вся-вся, любая и разная, ко всему и ко всем: к детям, к Коляну, к щенку, к этому дурацкому Женьке…

Самолетик отправился в полет по вожатской и стукнулся о дверь ванной, а я снова повернулась к Сереже с Анькой:

– Леха же сказал это в самом начале: «Любовь дает крылья». И тетя Люба говорила то же, только другими словами. А Ринат это на формулы разложил. Просто у одних цветут дубы, а у других взлетают самолеты!

Сережа не стал дальше рассказывать про несимметричный профиль крыла, Женька выключил воду, а у Аньки смешно задрожал подбородок.

– Дашка, – прошептала она, – это самая прекрасная поэтическая чушь на свете. Дай я тебя обниму!

* * *

На просторной веранде над маленьким круглым столом горела лампочка Ильича. Вокруг нее кружились ночные бабочки и мелкие мошки. За столом сидели Ринат и Михаил и ждали, когда в чашках с синей женщиной с подносом остынет ромашковый чай.

– Я не знаю, что ей нужно, – Михаил отодвинул от себя пачку фотографий. – Я здесь уже четвертое лето. Наснимал столько его портретов! Посмотри: это шарик с водой в момент разрыва. Капли разлетаются, и в каждой, понимаешь, в каждой он отражается: небо, дети, трибуны, корпуса. Во множестве капель. Кто ей еще такое снимет? А здесь: сцена и дети за кулисами приложили руки к доскам, которые шевелятся и скрипят. Они слушают его. Я специально убрал цвет, чтобы показать звук.

– Если она хочет портрет, можно сделать, – сказал Ринат. – В последней смене мои забросили воланчик на березу. Ту, старую, возле линейки. До склада идти было лень, и я полез за ним на дерево. Так вот, если встать на обломанный сук этой березы и посмотреть в сторону главного корпуса, то можно увидеть лицо «Гудрона». Трибуны оказываются внутри эллипса задника – это рот с зубами, два окна главного корпуса на втором этаже – глаза, а из головы, за крышей то есть, торчат две сосны. Я, как эту физиономию увидел, чуть с березы не упал.

Михаил задумался.

– Тогда это не лагерь, – сказал он, представляя возможный кадр. – Это какой-то уродец. А лестницу где у нас можно взять?

День 18-й

На заливных лугах Шотландии, там, где ночью можно потрогать свет звезд, а днем чистейшие прозрачные озера отражают голубую лазурь неба, пасутся кашемировые козы. С раннего утра и до позднего вечера молодой пастух атлетического телосложения играет им на вистле дивные мелодии своего народа.

Не знают эти благородные животные ни голода, ни побоев, потому что даже от малейшего волнения их пух, волоски которого в три раза тоньше человеческих, может испортиться и не подойти для изготовления высококачественного кашемира, а только такой использует торговый дом Burberry для пошива своих самых знаменитых в мире тренчкотов.

Производство одной единицы легендарного плаща на фабрике в Каслфорде состоит из ста отдельных процессов. Чтобы плащ идеально облегал шею, швеи должны сделать сто восемьдесят стежков вручную, причем работа эта настолько тонкая, что учиться нужно целый год.

По всей длине тренчкот украшают расположенные в два ряда темно-коричневые пуговицы из рогов африканского буйвола. А отложной воротник, отлетная кокетка на спине, эполеты и широкий тканевый пояс – это дань традиции, которую ввел основатель международной сети Burberry Томас Берберри.

Классический тренчкот Burberry призван защитить своего хозяина от дождя и ветра, поэтому имеет длину до икры и отшивается из уникального водонепроницаемого, дышащего и высокопрочного габардина. Но в настоящее время особым спросом стали пользоваться укороченные модели – Wimbledon Burberry, изготовленные из стопроцентной шерсти, производство которых было перенесено в Италию.

Именно в таком тренче сидел Женька на стуле со сломанной спинкой и ел бутерброд с кабачковой икрой. Он был единственным человеком в лагере, которого обрадовало резкое похолодание, иначе он так и не достал бы свой тренчкот из чемодана и ни один человек в «Гудроне» не крякнул бы ему вслед от зависти.

Однако напротив него на Анькиной кровати сидел Борода в телогрейке и калошах на босу ногу и вместо того, чтобы крякать, искренне Женьке сочувствовал.

– Выблядон твой больно куцый, – заметил он после того, как выслушал рассказ о козах. – Совсем бумажный. Давайте я вам лучше со склада телогрейки выдам. «Красный швейник» шил. В энтих ватниках зеки лес валили под Красноярском. Хучь бы один замерз!

Он уже собирался уходить, привстал и начал неловко кланяться, благодаря за чай, который еще не допил, но уйти ему не дал Сережа.

– У нас во второй палате Гриша умер, – объявил он, ворвавшись в вожатскую. – Я им говорю: «Оставьте его пока под кроватью, чтоб Пилюлькин на проверке не увидел, а с завтрака придем и отнесем его под куст». А они мне: «Нет, надо, чтоб по-человечески: крест, могила, все дела». Может, ему еще венок из клевера сплести?

Сережа заметался по вожатской в поисках своей чашки и, обнаружив ее в руках у Бороды, стал заваривать чай в стакане.

– Могила! Придумали тоже. Там в четвертой палате еще двое на подходе. Так что, мне теперь каждому могилу рыть? А если они все передохнут? Там те двое еле дышат. Чувствую, придется копать. Борода, у тебя лопата есть?

Сережа обернулся к Бороде и едва успел отскочить от струи ромашковой жижи, которая с бешеным напором вылилась у того через нос.

– Гриша – это головастик, – с опозданием уточнил Женька. – Я забыл вчера рассказать. Они из стаканов аквариумы сделали, и один сдох. Так мы придем за лопатой?

Борода закивал и, прощаясь, снова стал благодарить за чай. Он сказал, что так и подумал и облился случайно. Но даже мы с Анькой, зная, что у нас в отрядах нет ни одного Гриши, подумали не так. Когда дверь за ним закрылась, мы еще долго сидели молча и смотрели в запотевшее окно.

– Жень, – наконец позвала Анька, – можно я спрошу тебя: «Ты кто?», а ты ответишь: «Конь в пальто»? Пожалуйста.

Женькин выблядон был рассчитан на суровые британские зимы, но зимы Британии все же не такие суровые, каким иногда бывает лето в средней полосе России.

Линейку и зарядку из-за дождя отменили. Но это был даже не дождь, а мокрая взвесь, холодный густой туман. Сквозь него не был виден главный корпус, и казалось, что верхушка флагштока тонет в белом молоке. Березы стояли растрепанные, гирлянды из флажков прилипли к ржавым перилам, задник стал полосатым из-за темных потеков. Двери, окна, пожарные лестницы – все было в холодной испарине. Пальцы стыли, носы краснели, и только Валерка кричал, что ему тепло.

Несмотря на предупреждения Анатолия Палыча, никто не верил, что зрелое лето начнется с такой погодной аномалии, и не был к ней готов.

Леха тоже пребывал в растерянности. По плану у него стояло четыре похода, но народный календарь сообщал, что 30 июня – это День святого Мануила, а по поверьям в этот день из дома не следовало выходить вообще.

Но хуже всех пришлось Глине Глиничне. Поднявшись, как обычно, с горном, она поспешила к Грибу, чтобы уже до завтрака быть готовой к занятиям. Тропинка от общежития, которая еще вчера гудела под ногами, превратилась в непроходимую траншею, но Глину Глиничну расстроило не это. Путь до Гриба можно было преодолеть по травяной кромке, а вот вид киснущей в оседающем холодном тумане глины заставил ее вздрогнуть. Вчера она по рассеянности забыла закрыть окна, и теперь весь ее драгоценный материал, должно быть, совсем раскис, да и Гриб, скорее всего, выстужен беда как.

С трудом открыв распухшую дверь, Глина Глинична прошла к своему рабочему месту, села на табуретку с вязаной подушечкой, набросила на плечи еще одну шаль и поняла, что занятия здесь проводить невозможно.

Обычно в подобных случаях ее подменял Анатолий Палыч, но сегодня она сама подменяла его, потому что он уехал выручать свои теплицы, или Леха с бассейном, но вчера в общежитии поговаривали, что в бассейн каким-то образом попали головастики и он временно закрыт до выяснения всех обстоятельств произошедшего.

Глина Глинична достала из тумбочки пару ледяных спиц, клубок отсыревших ниток и стала думать, что делать. Результатом ее дум стали розовый шерстяной носок сорок шестого размера и одна гениальная идея.

– Боюсь, что занятие придется отменить, – сказала она в столовой сразу двум отрядам и развела в стороны свои прекрасные молодые руки. – В Грибе ужасно холодно, и глина за ночь пришла в такое состояние, что творческий процесс может превратиться в простое ковыряние в грязи.

Ковыряние в грязи было любимым времяпрепровождением наших детей, поэтому никто не увидел в этом ничего страшного. Гораздо страшнее было остаться в такую погоду без мероприятия.

– У нас ночью Гриша умер, – сообщил Валерка Глине Глиничне. – После обеда похороны. Мы хотели ему памятник сделать, а вы занятие отменяете.

Где-то за спиной Глины Глиничны упала тарелка с омлетом и, ударившись об пол, со звоном разлетелась на мелкие осколки.

– Мамочки! – вскрикнул Виталик и получил подзатыльник от Ленки.

Глина Глинична расстроилась еще больше.

– Похороны переносить ни в коем случае нельзя. Но где же мы будем делать памятник?

– Может, у нас в игровой? – предложил Сережа.

Все это время, пока Глина Глинична махала над его головой краем шали, рассказывая, как она бежала по раскисшей дорожке, а потом вдруг вспомнила о своей оплошности, которую она допустила вчера вечером (увы и ах, увы и ах!), он смотрел на ее руки, даже в такой холод по плечи открытые, и пытался понять, что могло бы понравиться Пилюлькину.

Никому из сидящих за вожатским столом не было известно, как влюбляются сорокапятилетние старцы. Вряд ли у них болит колено и вряд ли они сжимают в кулаке пионерский галстук так, что его перестает быть видно, но уж если они ходят к Дереву любви и просят о помощи, то с этим надо что-то делать.

– А глину принесет Аркадий Семенович, потому что мы все заняты, – выдал свою гениальную идею Сережа.

От испуга Глина Глинична отступила на шаг от нашего стола.

– А это удобно? – спросила она полушепотом, как будто Пилюлькин мог ее услышать, находясь в изоляторе. – Он такой строгий, такой сердитый и вечно всем недоволен. А я, когда волнуюсь, начинаю говорить невпопад.

– Удобно, – кивнула Анька, – особенно когда заняться нечем.

Так случилось, что как раз Пилюлькин и был сегодня занят больше всех. Утром пришел заказ Нонны Михайловны: две коробки резиновых перчаток, столько же марлевых салфеток, несколько упаковок бинтов, перетянутые резинками упаковки фенасала, бесалола и левомицетина. «Нонна, Нонна… Зачем столько? У нас пионерский лагерь, а не холерный барак». Еще прислали несколько упаковок седуксена («к черту, все равно не помогает»), десять баночек мази Вишневского, ведро зеленки и, наконец, вот оно – «икра заморская баклажанная» – три таблетки сумамеда, дорогущего импортного антибиотика.

Раскладывая все это по полочкам, Пилюлькин был так увлечен, что не сразу заметил стоящего в дверях Сережу. Его странная просьба лагерного врача удивила, но удивила приятно. Вот уже несколько дней он страстно желал Марадоне заболеть почесухой за то, что тот продал ему пустышку с недоказанным терапевтическим эффектом. Дерево любви, само собой, не сработало, и Пилюлькин уже стал считать поход к нему наиглупейшим и недостойным уважаемого человека с высшим медицинским образованием поступком, как вдруг…

– Самое главное, Галина Ильинична просила, чтобы это сделали именно вы.

– Галина Ильинична сама просила?

– Очень.

– Ну что ж, передайте Галине Ильиничне, что я согласен. До свидания.

Перед занятием в игровой стало невыносимо жарко. Это не было ощущением температуры, которая и в помещениях понизилась, это было просто ощущение. Жар исходил от Женьки в выблядоне, от Глины Глиничны, которая махала своими вязаными шалями, поправляя чепец и выбивающиеся из-под него крупные тугие кудри, от тридцати четырех визжащих детей. Все набились в игровую и никак не могли найти себе места. Вот-вот сюда должен был прийти самый страшный человек в лагере и расстрелять всех пулеметной очередью из-под бровей с проседью.

– Сядь сюда!

Анька указала мечущемуся Женьке на подоконник. Между створками запотевшего окна серебрилась широкая щель, из которой сильно дуло, и она решила ее таким образом заткнуть. Женька влез на указанное место и втянул шею под отложной воротник. Один на подоконнике он выглядел нелепо, как крашеный петух на заборе, поэтому мы сели рядом, как будто на полу нам не хватило места. Сразу же потемнело, Глина Глинична потянулась к выключателю, и в свете заморгавшей дневной лампы в игровой как из ниоткуда материализовался Пилюлькин. От страха дети попадали на маты кто где был, и стало так тихо, что свист ветра в щели, которую закрывал собой Женька, показался воем.

В ослепительно белом халате, таких же брюках и удивительно чистых для промозглой слякоти туфлях Пилюлькин прошел в центр игровой и поставил на пол два ведра глины. Кто-то пискнул, Пилюлькин распрямился. Немедленно из-под белой шапочки, которую он непонятно зачем нацепил, понеслись разрывные: вожатый в помещении в верхней одежде, у пацаненка слева ногти не стрижены, у девчонки во рту жвачка. Проглотила.

– Да что же это вы, Аркадий Семенович, стоите? – сзади к нему подошла Глина Глинична и тронула своей мягкой рукой накрахмаленный, стоящий колом халат. – Вы нам так помогли. Присядьте, полепите с нами.

Ногой она подтолкнула под него маленький детский стульчик и слегка надавила на плечи.

– У детей такое горе, – продолжила она, когда Пилюлькин, охнув от неожиданности, сел. – У них во второй палате Гриша умер. Мы теперь должны сделать ему памятник. Поучаствуйте с нами в конкурсе на лучший памятник Грише.

Глина Глинична развернулась в поисках стула для себя и обдала Пилюлькина жаром своих шалей и сильным запахом краски и разбавителей.

– Кто, простите, умер?

– Гриша, – повторила Глина Глинична. – Но вы не пугайтесь. Гриша – это головастик. Он жил у них под кроватью вместе с остальными, которых они поймали в ручье. У детей было такое отрядное мероприятие. Так вот, они этого Гришу накормили чем-то из столовой. Но вы же знаете, чем кормят у нас в столовой. Это же невозможно есть! Но, к счастью, только первые три дня. Потом уже все равно, конечно… Так вот Грише не повезло больше всех. Мало того что ему не хватило стакана и его поселили в чашке, так еще и… Аркадий Семенович?

– Да-да. Где, простите, они жили? – уточнил Пилюлькин.

Глина Глинична захлопала ресницами и всплеснула руками.

– Да что же вы все переспрашиваете, Аркадий Семенович? В граненых стаканах, из которых дети воду из самовара пьют. С этими головастиками вообще такая комедия. Третий отряд выпустил их в бассейн, а Алексей не заметил, потому что Лена с ними была одна, из-за того что Виталик накануне вечером… – Глина Глинична наклонилась к седому вихрю, торчащему из-под белой шапочки, и понизила голос: – Напился. Только никому не говорите! И давайте уже приступим к занятию.

Тридцать четыре ребенка по очереди подошли к ведрам и взяли оттуда по кому земли, чтобы бросить их в нашу братскую могилу.

– И вы тоже возьмите, – сказала Глина Глинична и шлепнула в стерильные руки Пилюлькина ком грязи. – Лепите пока овал, а я вам расскажу, что дальше было. Вы, наверное, расстроились, что головастики попали в бассейн, но все закончилось хорошо.

Анька заерзала на подоконнике и больно сжала Сережину руку.

– Я тебя ненавижу, – тихо сказала она. – Сейчас она расскажет, чем все закончилось, и мы можем собирать вещи.

– И чем же все закончилось? – севшим голосом спросил Пилюлькин. – Очень интересно.

Никто из детей не мог лепить. Все смотрели, как серые кусочки глины, проваливаясь сквозь пальцы Пилюлькина, падают на накрахмаленный халат, белые брюки и начищенные до блеска туфли, некоторые катятся по полам халата вниз, оставляя тонкие грязные дорожки. Заметив эти дорожки, Женька тоже заерзал, и я погладила его по кокотке и эполетам, чтобы он от волнения не закукарекал.

– Не переживайте, – сказала Глина Глинична, обнимая грязные руки Пилюлькина своими мягкими ладонями, – некоторые из головастиков сразу растворились. Там же столько хлорки. Алексей говорит, что иначе стафилококк не умирает и тогда бассейн не пройдет проверку. А с теми, кто посильнее, пришлось помучиться, но на помощь пришел Коля, музыкальный руководитель. «Чтобы, – говорит, – эту коляску вывести, вы туда личинок стрекозы запустите, они вам всех головастиков и передушат». Не понимаю, при чем здесь коляска, но метод сработал. Только вот что теперь делать с личинками, никто не знает.

– Так они там до сих пор плавают? – переспросил Пилюлькин. – Завтра же в плане бассейн.

Глина Глинична убрала руки и засмеялась. Глиняные шарики запрыгали в пустом кувшине, из-под чепца выбились две тугие кудряшки. Пальцами, испачканными в глине, она подоткнула их под чепец и слегка наклонилась к Пилюлькину.

– Вы опять переспрашиваете! У нас так занятие не получится. Давайте вы как-нибудь придете ко мне в Гриб, я вам там все расскажу. Там прохладно, но у меня есть ромашковый чай. Он лучше всех ваших лекарств. Борода берет от похмелья, девчонки – для похудения. Эти бутерброды на ночь… сами знаете… Саша приходил. Каким-то конфискатом они на КПП траванулись, пока жара была, да и в «Чикаге» все время просрочку продают. Это они уже потом догадались у Олега плитку в аренду брать и картошку на ней жарить. Хорошо, Алексей подсказал, да и Олегу выгода. А то сколько он с этих вилок выручит?

Женька поднял руку и попросился выйти.

– Всем оставаться на своих местах! – приказал Пилюлькин, продолжая смотреть на след засыхающей глины над тонкой бровью. – Мы еще не закончили. Нам еще нужно приделать к овалу хвост. Ведь Гриша умер, и ему надо сделать памятник.

– Эллипсоид, – поправил Сережа. – Объемный овал называется эллипсоидом, хотя какая уже разница…

Глина Глинична взяла из рук Пилюлькина горячий эллипсоид, отщипнула из ведра совсем маленький кусочек глины и протянула лагерному врачу. Веки с дрожащими ресницами сомкнулись и распахнулись вновь, выжигая напалмом последние мозги сорокапятилетнего старца.

– Скатайте хвостик.

В течение следующей минуты Пилюлькин так остервенело катал грязный комок в ладонях, которые обнимала Глина Глинична, что тот превратился в тоненькую ниточку. Не глядя, он приставил ниточку к эллипсоиду и показал то, что у него получилось.

– Ой! Какой смешной, – вскрикнула Глина Глинична и зашептала: – Что же это вы такое, Аркадий Семенович, слепили? Это не эллипсоид, это, простите меня, сперматозоид какой-то.

Глиняные шарики снова запрыгали в пустом кувшине, и кудряшки выбились из-под чепца, закрыв высохшую полосу глины над бровью.

– Вы мне кого-то напоминаете, – сказал Пилюлькин, присматриваясь к ней. – Вы сейчас в этой глине, как… Деми Мур.

– Тогда вы – как Патрик Суэйзи.

Женька все-таки вышел.

После этого в лагере все стало хорошо. Прекратился дождь, разогнал теплый ветер свинцовые тучи, встало в зенит жаркое, жизнь дарящее солнце. Приветствуя его, выбежали из корпусов радостные дети, запели бодрую песню вожатые.

Набиты карманы «запрещенкой», неважно, где «голова», а где «ноги», и не нужно больше брать в аренду сковороду, потому что жареная картошка, как и селедка под майонезом, теперь в меню. А заинтересованные люди могут беспрепятственно ездить за вантузами когда вздумается.

Но все это случилось в каком-то другом лагере. В «Гудроне» стало еще хуже, чем было. Леху лишили премии, которой у него и так не было, бассейн спустили, а Коляну дали швабру и заставили мыть дно, хлораторную и душевые. Он, разумеется, кричал, что коляску эту не вывезет, но ему сказали, что у него вся ночь впереди. В четвертый корпус прислали Маму с бидоном карболки, и они с Пилюлькиным, стоя в коридоре, долго играли в гляделки. Стаканы было приказано пропустить через пар, игровую отмыть от глины, а вожатым написать отчет по дням обо всех отрядных мероприятиях, проведенных с начала смены.

В довершение ко всему Женьке продуло спину. Выблядон должен был защитить его от этой напасти, но то ли в день счеса клевер был недостаточно свеж, то ли пастух сфальшивил, только спустя час после занятия Женьку согнуло в дугу, и даже сила Маминого взгляда не смогла поднять его с кровати.

На помощь ему пришел Виталик. У него с собой была аптечка размером с Женькину сумку для косметики, собранная мамой, поэтому в ней можно было найти средства для лечения всех известных болезней.

– Вот! Финалгон, – радостно сказал Виталик и выдавил полтюбика туда, куда указал ему скрюченный Женька.

Дальше можно было бы рассказать историю о том, как папа взял меня на военный аэродром, где МиГ-25 готовился к взлету, но ее я, кажется, уже рассказывала. Стало не просто хуже, а хуже некуда.

– Не может этого быть, – говорила Анька, пересчитывая сданные детьми стаканы. – Неужели все это было зря? Мы все только испортили. Может, Леха не расслышал и не ее имя он там говорил?

На ней, как и на мне, была надета телогрейка, которую принес Борода. Пыльная, кургузая, но новая, со всеми «антикетками». Перед тем как отнести стаканы на пар, их нужно было помыть в туалете, а здесь было ужасно холодно, руки моментально стыли после воды.

Сережа не мог понять, где он просчитался. Но, в конце концов, так ли это важно? Ведь можно жить и с таким Пилюлькиным. Да, именно с таким Пилюлькиным и с тазом с головастиками, который еще нужно отнести к ручью под моросящим дождем. Поэтому сейчас или никогда.

– Ну а если и зря? Если и ошибся? – сказал он, принимая из ее замерзших рук две пирамиды стаканов. – Ты поедешь со мной на вторую смену, если здесь все останется так, как есть?

– Поеду.

Анька даже секунды не подумала, даже не спросила, поеду ли я. И Сережа от радости не уронил стаканы на кафельный пол и не стал ее благодарить за оказанную ему честь. Это была пустая формальность, как в загсе: согласны ли вы? Все уже знают ответ, но так положено.

Я еще раз пересчитала свои стаканы и прислушалась к завываниям, доносящимся из Женькиной вожатской. Возможно, момент был не самый удачный, но раз все об этом заговорили, мне срочно нужно было узнать, поедет ли на вторую смену он. Даже нет, не это. Мне было необходимо услышать это «поеду». Вот так, без раздумий, без лишних вопросов. «Властью, данной мне вашими ректоратами, объявляю вас напарником и напарницей на вторую смену, а целовать можете кого хотите».

– Ох, епт… – простонал Женька и попробовал встать с кровати. – Нет, конечно. У меня в июле мастер-класс в «Персоне». На него за полгода записываться надо. Я к этому всю жизнь шел! Езжайте без меня. Половина детей едут, я спрашивал. Скучно не будет.

Женька, кряхтя, перевернулся на бок и еще глубже провалился в панцирную яму.

– Наташу, Вику, Катю и Свету за один стол посади. Они левши, им так удобнее, а то чашки локтями разобьют. И если кукол с ними вырезать будете, для них специальные ножницы лежат в нижнем ящике в шкафу. Ваням на складе сразу моделей самолетов набери, пока не разобрали. Они любят. Начатые тубы я тебе оставлю. Накраситесь, если что.

– Женя, я даже не знала, что у нас есть левши и что у них из-за этого могут быть какие-то трудности. Ты точно уверен, что мастер-класс в «Персоне» для тебя важнее?

Женька поднял руку и изобразил стригущие ножницы. Левую руку! Поэтому и почерк у него такой странный – без наклона и с вензелями, чтобы на них отдыхать.

– Ты не можешь не поехать, – сказала я. – А если мне дадут какого-нибудь придурка? Какого-нибудь психа, с которым одни проблемы?

У Женьки дважды дернулся глаз.

– Да не бывает таких. У тебя будет лучший напарник из всех. Красивый, здоровенный, чемпион мира по карате. Или что вы там любите.

Но мне не нужен был лучший напарник из всех. Я опустилась на стул и оказалась в шалаше из телогрейки. Только что мне в загсе сказали нет. Что обычно делают в таких случаях?

– Иисусе! Вот только не надо дополнительную сырость разводить тут, – Женька показал на глаза и сморщился. – Давай я по-другому скажу: если бы я поехал, то только с тобой.

За окном закричали дети. Сережа скомандовал надеть капюшоны, Анька начала монотонно считать: два, четыре, шесть… Затявкал Рибок.

– Тогда скажи хотя бы, как я выгляжу?

– Плохо.

Как рассказал возглавляющий похоронную процессию Леха, в День святого Мануила он не планировал выходить из вожатской. На самом деле это было невозможно, но он решил попробовать. Спортивные мероприятия были отменены, бассейн тоже. В плане стояло четыре похода, но в такую погоду нельзя разжечь костер, а без него в походах нет никакого смысла. К тому же народный календарь настоятельно рекомендовал не высовывать носа из дома, потому что на Мануила человек оказывается как никогда уязвимым для злых духов. В День молодого Ярилы нечисть ходит по дворам и жалобно воет.

Жалобный вой вперемешку с проклятиями в адрес Виталика Леха услышал, даже несмотря на то, что окно его вожатской выходило на другую сторону, поэтому подошел к отрывному календарю и прочитал другие приметы, которые тоже могли сбыться.

«Если в этот день в густом тумане привидится белая корова или лошадь, то ни в коем случае нельзя ходить с ними туда, куда они позовут».

«Ну и бредятина», – подумал Леха, но на всякий случай зашел в игровую второго отряда и вгляделся в густой туман, сквозь который нельзя было увидеть даже флагшток. Не обнаружив там никаких коров и лошадей, он уже собирался вернуться в вожатскую, как вдруг в тумане показался белый силуэт. Это Пилюлькин шел из четвертого корпуса в изолятор, но выглядел он так, что белой корове, куда-то его зовущей, Леха удивился бы меньше. В грязном обвисшем халате, в мятых брюках с потеками Пилюлькин широко шагал, не обходя луж и размахивая мокрой белой шапочкой, и, что самое невероятное, – улыбался.

Перекрестившись, Леха вернулся в вожатскую, накрыл на всякий случай электрическую плитку футболкой и решил, что теперь можно и в поход сходить, и даже на похороны, потому что самую страшную нечисть он сегодня уже видел.

Хоронили Гришу у ручья. От воды шел пар, пахло сыростью и вскопанной землей. Суетливый Рибок месил толстыми лапами липкую глину. По пустой цинковой шайке монотонно барабанил дождь. Вокруг свежего холмика, на котором лежал «сперматозоид» Пилюлькина, толпились дети и смотрели почему-то не на холмик, а на лопату в руках Рината. Мальчики были в разноцветных дождевиках, девочки – в байковых пледах, взятых у Бороды. Все это промокло, пледы отяжелели, косички повисли, рваные челки прилипли к влажным, в капельках лбам.

– Отмучился, – сказал Леха и снял с гладкой головы вязаную шапочку.

Это была специальная шапочка, призванная поднимать детям настроение в промозглую погоду, которая часто случается летом в Подмосковье. Шапочка была с помпоном. Он давно оторвался и висел теперь на шерстяной кудрявой нитке, выходящей точно из Лехиной макушки.

– Прикольно, – сказала Наташа, когда Леха предложил подергать за помпон, и посмотрела на лопату с прилипшими кусками глины.

В такой день не помогала даже шапочка, но у Лехи было с собой еще одно чудо – автоматическая палатка, которая раскладывалась от удара о землю, но только если все присутствующие крикнут: «Пендельтюр!» Это было что-то более интересное, чем помпон, поэтому кольцо вокруг могилы разомкнулось и сомкнулось вокруг Лехи со свернутой палаткой в руках.

– Пендельтюр!

Сверток взмыл вверх, на мгновение исчез в густом молоке и, ударившись о землю, превратился в скособоченную палатку, у которой не раскрылось левое крыло.

– Нет, ну кто не крикнул-то, а?

Леха поправил крыло вручную и поднял полог над входом. Палатка оказалась не только автоматическая, но еще и безразмерная: один за другим в ней скрылись почти все дети.

От свежего холмика, о котором сразу забыли, отошел Ринат и встал рядом со мной.

– Ты очень натурально грустишь.

Он тоже, наверное, замерз, и тоже, как у детей, лоб в капельках с прилипшей челкой, но улыбается и пахнет теперь не сыростью и землей, а шерстяным свитером и сосновой хвоей.

– Это не из-за головастиков. Женьку не подняло, если я правильно поняла, что ты написал. И за цветы тебе спасибо. Шмели не обиделись?

Ринат как-то оценивающе посмотрел на согнутого в дугу Женьку в выблядоне и покачал головой.

– Не обиделись. Ты им тоже понравилась, особенно в том платье. Но потеря для нас большая, поэтому взамен я забрал у тебя твоего предсказателя.

Я сразу забыла и о Женьке в выблядоне, и о том, что в своей телогрейке, должно быть, действительно, выгляжу плохо.

– Ты взял мою книгу, чтобы погадать? И что тебе выпало?

Ринат рассмеялся:

– Нет, я забрал ее, чтобы не гадала ты. Зачем ты это делаешь? Все же и так понятно: вы приедете на вторую смену, а дальше видно будет.

– Как неинтересно. – Я поежилась от порыва ветра и снова стала думать о кряхтящем Женьке. – Без него не поеду, а он неподъемный.

– Взлетало и потяжелее, – бодро сказал Ринат. – А сейчас подожди немного здесь, мне надо в «пендельтюр» заглянуть. Есть у тебя блокнот и ручка? Хочу вашим кое-что показать. Они же бадминтон вроде любят?

В тихий час убитый горем, непогодой и наваристым борщом тети Любы лагерь спал. В своей вожатской, накрытый одеялом, покрывалом и выблядоном, спал скрюченный Женька, на соседней кровати лежал Сережа с ошпаренными в посудомоечной машине руками. Под заново переписанным планом-сеткой спала Анька. И я – за столом над недоделанной ромашкой к вечернему мероприятию.

В хлораторной на маленькой скамеечке возле кучи вонючих тряпок уснул Колян. В общежитии в пропахшей карболкой спецовке на узком диванчике в холле задремала Мама. За дверью в комнате напротив спал опозоренный перед всем пищеблоком Олег.

В третьем корпусе поругавшиеся из-за выговора за головастиков спали Ленка и Виталик. Со слезами и комом в горле подписавшая эти выговоры, в угловой комнате спала Галя.

Во втором громко храпел оставшийся без бассейна и плитки Леха, и никто не стучал ему по батарее тубусом, потому что этажом выше после тотального шмона на предмет еды и сигарет спал мертвым сном Сашка. В двух метрах от него, вопреки всем правилам устава, спала заплаканная Маринка, потому что в ее вожатской нашли столько продуктов, что закрыли на дезинфекцию.

Не звучала музыка, уныло висели ветки берез, касаясь посеревшего задника. Блестели вымытые дождем голубые плитки корпусов, белым флагом сдающихся висело на веревке чье-то забытое полотенце.

Но не права была Анька. Пострадали не зря, и Сережа не просчитался, и Леха все верно расслышал. Только не сжимают седовласые врачи пионерские галстуки, не болят у них колени (разве что от артроза), и не краснеют они от взгляда из-под поднятой черной брови. Кто же их в таком случае разберет? Но если бы хоть один человек в этот тихий час в «Гудроне» не спал, а вышел бы на линейку, взобрался на самую высокую трибуну и подтянулся, схватившись за посеревший задник, то увидел бы, как в тесной приемной на первом этаже изолятора на потертом кожаном диванчике в грязном халате впервые за пятнадцать лет четвертый час подряд, улыбаясь, спит Пилюлькин.

В 16:00, сразу после горна на подъем, смахнув с себя остатки сна и преодолев нежелание появляться где-либо вообще, из окна на третьем этаже общежития вылетела бабочка – переливница тополевая. Дважды взмахнув сиреневыми крыльями, она поняла, что полет при почти нулевой видимости и стопроцентной влажности будет не из легких, но ее очень просили прибыть.

Обычно она летала высоко, в густых кронах лип и ясеней, не спускаясь даже на высоту человеческого роста, но сегодня она летела у самых корней растрепанных и нестройно качающихся деревьев. Ветер здесь был не такой сильный, как наверху.

Пунктом назначения бабочки был главный корпус. Лететь до него совсем близко. Здание с широкими ступеньками и стеклянными дверями – первое на ее обычном маршруте. Дальше она летала редко, разве что во второй корпус. Карнизы там от сохнущих на веревках полотенец всегда были влажными и при этом теплыми. Бабочка такие любила и иногда, сложив крылья, чтобы она была не так заметна, отдыхала на откосе крайнего окна на втором этаже.

Пролетев сквозь липовую аллею, переливница покружила над лужей у торца третьего корпуса, обогнула поникшие кусты сирени и, придерживаясь выбранного курса, полетела к вентиляционному окну над козырьком запасного выхода из пищеблока, чтобы через него, миновав кухонный чад, попасть сразу на второй этаж.

Скрипнула кровать, я подняла голову и обнаружила себя сидящей на стуле со сломанной спинкой.

– Дети хотят твои цветы, – сказал Женька и стал пересчитывать розовые головки космей, тыкая в них дуофиброй. – Вечером презентация ромашек, и я подумал, что будет неплохо, если у девочек в прическах будут живые цветы. Это как-то по теме.

– Ничего себе! А обо мне ты подумал? – Я встала со стула и загородила собой букет. – Не дам!

– Перестань, это же просто цветы.

Женька обошел меня и стал дальше пересчитывать космеи, прикидывая, хватит ли на всех.

– Это не просто цветы! – не отступила я. – Теплые ливни поили их чистейшей водой, чтобы взрастить. Сотни шмелей трудились, чтобы их опылить, а золотые солнечные лучи, пробиваясь сквозь густые ветви сосен, дарили им такую небесную лазурь, какая твоим кашемировым козам и не снилась. Но даже это ничто по сравнению с тем, что принес их Ринат атлетического телосложения, движимый льстящими мне инстинктами.

Женька пожал плечами и показал на заглядывающую в вожатскую Наташу. Если бы это был кто-то другой, то еще можно было что-нибудь придумать, но Наташе в садике доставались только роли Чебурашки и лошади, а в руках у нее была сделанная из карандаша и дождика волшебная палочка.

– А заколок не осталось? – на всякий случай спросила я.

– Разобрали на секретики.

Женька выдернул букет из ведерка для бумажек. Немного подумав, он вытащил из букета белый цветок и подарил его мне.

Через час в актовом зале на металлическом креплении рампы почти все уже были в сборе: переливница тополевая, комар, золотистая бронзовка и бомбус. Не хватало только хруща.

– Опять проспал, – пожаловалась бабочка, – надо было ему не календарь подарить, а будильник. Может, мне пока кто-нибудь расскажет, зачем вы меня сюда притащили в таком виде и в такую погоду?

Сиреневые крылья дважды сомкнулись, и, заняв удобную позицию, бабочка разложила их под широким лучом электрического света. «Какова!» – думала бабочка, жалея, что здесь нет зеркала, но в следующее мгновение едва не упала с крепления. Огромный хрущ на всей скорости врезался в стекло лампочки, отчего вся конструкция задрожала и перекосилась.

– Дезориентирует, – объяснил хрущ, выговорив это слово только с третьей попытки. – Мигает, не поймешь, куда лететь.

– Тоже не люблю, когда слепит, – согласился бомбус. – Поменяйте уже эту лампочку!

Все посмотрели на комара, и тот начал оправдываться.

– Да как я ее сюды подыму-то? Еще и лестницу вчера кто-то стибрил. Всё тащат, чаво плохо лежит. Ни стыда ни чаво.

– Тебе лишь бы не работать, – сказала золотистая бронзовка и спрятала комара за своим грузным телом. – У березы на линейке видела я твою лестницу. Сходи забери, а то оттуда точно упрут. И лампочку поменяй. Сама чуть не убилась.

– Так зачем мы здесь? – снова спросила бабочка.

Но хрущ сделал ей знак молчать – Галя объявила начало концерта.

Бабочка недовольно захлопала крыльями, и невесомое облако мелких сиреневых чешуек стало медленно опускаться на сцену, где стоял Вова и ждал, когда Галя передаст ему микрофон. Внезапно Вова почувствовал непреодолимое желание чихнуть и сделал это как раз тогда, когда микрофон оказался в его руках.

Конкурс отрядных ромашек оказался самым непродуманным мероприятием. Все попросту проспали время, которое отводилось на его подготовку. Музыки не было, из-за того что Колян до сих пор чистил бассейн, а задник сцены украшала надпись «Виталик – молодец!», потому что Марадона схватил первое, что попалось под руку. Но это было неважно, так как главным реквизитом были сами ромашки – бумажные цветы с лепестками, на которых дети рисовали чем-то запомнившиеся им дни смены.

У Вовы не было ромашки. Под мышкой он держал рулон обоев и прислушивался к тому, что происходит сзади: ведущая конкурса Маринка расставляла живое украшение сцены – девочек с цветами в прическах таким образом, чтобы надписи «Виталик – молодец!» не было видно. Напротив восклицательного знака она поставила Наташу. У нее на голове цвела целая клумба розовых космей высотой с этот знак. Наташа выглядела такой счастливой, что ради этого не жалко было букета. Но с Женькой, как всегда.

– Что это, ядрена кочерыжка, такое?!

Из зала я показала Женьке на Маринку с клумбой в волосах еще больше, чем у Наташи, и от злости схватила его за ворот рубашки.

– Лишние остались, – сказал Женька и втянул голову в плечи, – не выбрасывать же. Начинай! – Махнул он Вове. – Раньше начнем – раньше свободны.

И Вова начал. С глухим стуком на деревянную сцену упал рулон обоев, конец которого Вова крепко держал пухлой рукой. В другой руке у него был микрофон, но Вова решил, что так ему будет неудобно, и положил его на пол. На обоях черным маркером была нарисована бадминтонная ракетка, а в каждой клетке – имя.

– Это сетка, – в полной тишине сказал Вова, – от самой простой бадминтонной ракетки. В каждой клеточке живет по деточке. Вот здесь живет Славка. – Вова показал пальцем на одну из клеток. – А здесь живет Светка. Здесь живу я – это моя клетка. Там дальше – Антон и сестра его Лиза. Наташа и Яна в двух клеточках снизу.

Переводя палец с клетки на клетку, Вова поднимал край свитка все выше и выше, и рулон, лежащий на полу, разматывался, являя залу, как же много детских имен вмещает в себя эта бесконечная ракетка.

– Режет без наркоза, – прошептала Анька, вжимаясь в кресло.

Перечислив всех поименно, Вова снова вернулся к верхней части ракетки и стал водить пальцем по узелкам лески на ее ободке.

– А это вожатые, – громко сказал он, – Женя и Даша, Сережа и Аня, Марина и Саша. – Вова перехватил свиток поудобнее и перешел к соседним узелкам. – Эдик и Таня, Виталик и Лена. Спасибо вам всем за прекрасную смену!

Где-то сзади вострубила в носовой платок Ленка. Виталик сморщился, стараясь не заплакать.

Вова дождался, когда в зале снова наступит тишина, и продолжил:

– А если один узелок вдруг развяжется, то это на лагере всем сразу скажется. Ракетка и так проживет, может быть, вот только воланчик не сможет отбить. Поэтому нужно, чтоб каждый из них был крепок, как узел на лесках тугих!

Окончив свою речь, он сжал ладонь в пухлый кулак и показал всем, какими крепкими, по его мнению, должны быть вожатые.

Где-то под высоким потолком послышалось жужжание. Вова обернулся и увидел на заднике сцены, прямо над головами девочек, огромную тень шмеля.

– Да куда ты? – испугался хрущ и вернул бомбуса обратно под рампу. – Не закончили же еще.

– Дезориентирует, – оправдался бомбус. – Цветы эти на сцене. Цвет с ума сводит. Так что там?

Хрущ посмотрел в зал на вожатские места и вздохнул:

– Непонятно. Комар, слетай послушай. А вы что думаете?

Он задал этот вопрос бабочке, но, когда повернулся в ее сторону, никого не обнаружил. Только новое облачко сиреневых чешуек медленно оседало на сцену, где теперь стоял Валерка.

– Вова закончил? – спросила Анька и выглянула из-за спинки переднего кресла.

Глаза ее были мокрыми от слез, тушь потекла, и она не хотела, чтобы кто-то заметил ее в таком виде.

– Да, там Валерка, – сказала я, – так что можешь уже не прятаться.

Валерка поднял с пола микрофон и показал всем ромашку нашего с Женькой отряда.

– Шестой отряд, – объявил он сам себя и потянул за лепесток, на котором был нарисован шут. – Больше всего в этой смене мне запомнился День памяти и скорби, потому что тогда мы ели сосиски в игровой и пели песни «Короля и Шута», а потом к нам пришел Колян и сказал, чтобы мы выключали своего Кинчева, потому что мешаем ему спать. Но это был не Кинчев, поэтому мы его не выключили.

Анька выдохнула и села поудобнее в кресле.

– Все нормально, – сказала она, – падаем.

На креплении рампы снова завозились. Все так внимательно слушали Вову и следили за реакцией вожатых, что ни бронзовка, ни комар, ни бомбус, ни хрущ не заметили, куда пропала бабочка.

Все это время она тоже слушала Вову, наклоняла пушистую головку то влево, то вправо и наблюдала за вожатыми: за трубящей в платок Ленкой, сморщенным Виталиком, за Маринкой с шевелящейся клумбой на голове. Но внимательнее, чем на всех остальных, она смотрела на Сашку. Тот сидел с отрядом в кресле у колонны, заложив руки за голову, и улыбался, поднимая изломанные брови.

Он один громко крикнул Вове, что тот молодец, и тоже показал ему кулак, обещая, что все они будут крепкими узлами, но, как только Вова ушел со сцены, начал обеспокоенно озираться по сторонам, явно кого-то разыскивая.

«Меня? – подумала бабочка. – Наверное, у него ко мне срочное дело». Никого не предупредив, она взмахнула крыльями и бесшумно сорвалась с крепления рампы.

Не найдя ту, которую искал, Сашка встал с кресла, по дороге к выходу выхватил из зала Галю, и оба вышли в коридор. Нонна Михайловна могла быть в пионерской, тогда они подождут ее там, но ждать не пришлось. Стуча каблуками, Нонна Михайловна уже спешила к ним навстречу. Сегодня она снова надела то сиреневое платье с летящими рукавами, которые от быстрой ходьбы развевались как настоящие крылья. На ходу она засмотрелась на чуть запачканные носы таких же сиреневых туфель и чуть не налетела на Сашку.

– Нонна Михайловна, – сказал он, – я должен вам кое о чем сообщить в присутствии старшей вожатой.

– Что у вас с носами? – спросил Женька и развернул мое лицо к свету, идущему от сцены. – Простыли, что ли? Тогда отсядьте от меня.

– Неужели ты такой бесчувственный тупица?! – возмущенно сказала я, показывая сразу двумя руками на сцену, где стоял наш общий с ним Валерка. – Это Ринат с детьми придумал в палатке специально для тебя! Чтобы у тебя в мозгах щелкнуло и в груди трепыхнулось!

Женька сдул со лба крашеную челку, сложил на груди руки и, вжавшись в спинку кресла, надулся, как хомяк.

– Ну почему же? – спросил он у самого себя. – Трепыхнулось где-то, наверное… Комаров еще напустили полный зал. – Женька подтянул плечо к уху и из такого положения посмотрел на нас с Анькой. – Но все это как-то не по сценарию.

В свете рампы забеспокоилась бронзовка. У нее было много дел, а конкурс все не заканчивался. На сцене стоял третий отряд. Девочка Роза с лепестком в руках рассказывала о том, как ей понравился Праздник репы. Бронзовка ползала туда-сюда по металлической перекладине и при каждом развороте от веса своего тела едва не срывалась вниз. Ее изумрудная спина разламывалась пополам, но крылья приходилось складывать снова.

– Да не суетись ты, – сказал хрущ и встал на ее пути. – Сейчас узнаем, что да как, и разлетимся. Или тебе неинтересно?

– Ой, да много ли бабе надо? Чтобы все сытые были. Я вообще не понимаю, зачем я здесь.

Послышался писк, и комару освободили так много места, как будто он был в этой компании самый большой и важный.

– Ну как? – спросил хрущ.

– Ну как-как, – ответил комар и посмотрел на бомбуса. – Вот ты, специалист, скажи мне: ежели самолет не сел, то на второй круг заходют, а ежели он разогнался, но не взлетел, то это чаво значит?

Бомбус еще раз оценивающе посмотрел куда-то в зал.

– Что-что, носом в канаву, значит.

– Ну вот это и есть.

Леха имел звание мастера спорта по борьбе. Он никогда этим не хвастался, но и тайны из этого не делал. И надо сказать, что при своей брутальной внешности Леха был самым сентиментальным мастером спорта по борьбе из всех когда-либо живущих.

С каждой смены он увозил с собой пачку фотографий, блокнот для планерок, которые никогда не выбрасывал, специальный конверт с записками от вожатых и пакет сувениров. Сувениром могло стать что угодно – от чашки с отбитой ручкой до Веселого Роджера, которого Нонна Михайловна распорядилась выбросить.

Эти вещи хранят память: воскрешают запахи, возвращают туда, где солнца с лучами разной длины отражают неясный, рассеянный свет, заставляют смеяться до соплей, которые, к счастью, никто не видит, потому что в комнате больше никого нет.

У Женьки тоже был такой пакет. В нем было всего три вещи: глиняный Женя, кусок нейлоновой паутинки и Валеркина объяснительная за лягушек. Эти вещи ему льстили, ведь с ними он был самый стильный и самый смелый, но этого оказалось мало для того, чтобы ему хотелось сюда вернуться. Нужно было что-то еще, и Леха, страстно желавший посадить всех на гудроновскую иглу, придумал что.

На вечерней планерке Сережа написал ему записку, где подробно и обстоятельно изложил свою идею с вожатским вальсом, который напарник с напарницей будут танцевать на закрытии смены. У номера, как полагается, были свои цели и задачи: воспитать, взрастить, духовно обогатить, познакомить с культурой предшествующих поколений.

– Точно, – сказал Леха, прочитав записку, – главный сувенир из лагеря – это напарник. Детей забываешь, а его никогда. Каждого помнишь, потому что с ними было так плохо, что аж хорошо, и так хорошо, что аж плохо.

Леха принял важный вид и посмотрел на свое отражение в темном окне: экую мудрость физрук задвинул!

– Алексей, снимите шапку в помещении, – попросила Нонна Михайловна.

– Не могу, она девушкам нравится.

Сразу после планерки Лехину идею воплотили в жизнь.

Преодолевая навалившуюся сонливость, которая портила нужный настрой, вчетвером мы молча спускались по подъездной лестнице корпуса. На ступеньках валялись космеи – розовые, сиреневые, несколько белых. Девочки разбросали их перед отбоем. Они поблекли и завяли уже к ужину, а сейчас и вовсе превратились в мусор. Из уважения ко мне все старательно их перешагивали, рискуя поскользнуться на стертых ступеньках.

– А нельзя было эту репетицию провести завтра в тихий час и в зале? – задала Анька резонный вопрос.

– Нет, – ответил Сережа, – Леха сказал, что все должно быть в точности, как в песне.

– Романтично?

– Что-то вроде.

К ночи туман рассеялся, и уже не было того молока, в котором исчезала верхушка флагштока, но температура упала еще ниже, а дождь усилился.

Женька встал под фонарь, закурил и смахнул с эполетов крупные капли:

– А вы точно правильно расслышали?

Все расслышали правильно и, чтобы сомнений не возникало, получили письменное приглашение на репетицию вожатского вальса сегодня в 23:00 на линейке.

На посеревших трибунах разной высоты уже сидели Эдуард, Татьяна, Виталик с Ленкой, рядом стояли Галя, Марадона и Сашка. Все ежились, кутались в блестящие в свете фонарей кожаные куртки. Сашке, как обычно, было жарко. От темных волос шел пар, в пальцах тлела сигарета, куртка была расстегнута, под ней только черная футболка с надписью «Стройотряд-2003».

На самой высокой трибуне сидела Маринка и болтала ногами. Скорее всего, ее туда кто-то по ее же просьбе и посадил, а она пищала, что боится, и била этого кого-то маленькой ладошкой по спине. Как хорошо, что мы это пропустили.

– Ой, мой Женечка!

Маринка спрыгнула с трибуны и выбежала на свет прожектора, который освещал волейбольную площадку и линейку. В ее косичках до сих пор торчали поблекшие космеи, и она решила, что непременно должна за них поблагодарить Женьку. Вот сейчас только Леха повернется, а то недостаточно свидетелей.

– Твои цветы шикарные! – пропела она и бросилась к Женьке на шею. – Где ты их достал? В таком месте, в такую сырость! Это настоящее чудо! Для меня еще никто никогда такого не делал!

Маринка подпрыгнула, попав макушкой Женьке в нос, и начала визжать что-то совсем нечленораздельное. Эдуард внимательно всмотрелся в небо. Ее визг заглушал голоса в его голове.

Женька убрал с шеи маленькие ладошки, посмотрел на меня, потом на Маринку и выдал очередную гениальную фразу, достойную войти в анналы вожатского движения:

– Пожалуйста, только это не мои цветы. Их Дашке принес Ринат, движимый льстящим ей инстинктом размножения.

Маринка перестала прыгать и визжать и вся вдруг скукожилась, как космеи в ее косичках.

– Чего-о? – обиженно промычала она, уставившись на Женьку.

Я сначала хотела сделать точно так же, но подумала, что буду при этом выглядеть как Маринка, и тоже вышла на свет прожектора.

– А нам от товарищей скрывать нечего! – с вызовом сказала я. – Букет мой, Ринат мой, и Женечка в каком-то смысле тоже мой, а не твой, но, в отличие от некоторых, я на два фронта не играю.

– Дожили, – гавкнула Ленка.

Женька недоуменно покосился на меня, Маринка от возмущения открыла рот и захлопала ресницами, я сложила руки на груди и выдержала ее взгляд. Втроем мы стояли в круге света от прожектора и на этой импровизированной сцене разыгрывали совсем не то действие, на которое рассчитывал Леха. Отделившись от трибуны, он засуетился и начал расставлять вожатых парами.

– Разик станцуем и разойдемся, – то и дело приговаривал он. – Погода как на заказ: дождь, не жарко, не холодно. Хотя нет, все-таки холодно. Но разик станцуем и разойдемся.

Леха хлопал по плечам парней, клал их руки на талии напарниц. Все почти успокоились, обнимая человека, ставшего за это время чем-то бо́льшим, чем просто знакомым. Леха улыбался, светился ярче прожектора: мероприятие чуть ли не впервые шло по плану. Но когда Колян включил запись Сережиной гитары и над лагерем полились знакомые, трогающие самые сокровенные уголки души аккорды, выяснилось страшное: Женька не умеет танцевать вальс.

– Но я же не ездил на гастроли в пазике! – сказал он таким тоном, как будто я была в этом виновата.

Вокруг нас в вальсе кружились Сашка с Маринкой, Анька с Сережей, Эдуард с Татьяной. Даже Виталик уверенно вел к трибунам свою Ленку, пока она не влетела в одну из них боком, а мы так и стояли в круге света от прожектора и не двигались.

– Кстати, – некстати вспомнил Леха, – никто не против, если Галя с Модей станцует? У старперш никогда не бывает пары, и я подумал, что будет неплохо, если ее составит младший физрук.

Леха так разволновался, что его обычно уверенная, пусть и картавая речь свалилась в какой-то лепет.

– Как зовут Марадону? – спросил у меня Женька, когда мы, наступая друг другу на ноги, вышли из позорного круга света.

– Диего. Давай, веди меня на раз-два-три!

– То есть Марадону зовут Модест Подоприворота, – не двигаясь с места, серьезно сказал Женька и вдруг в припадке истерического смеха согнулся пополам.

Он визжал как поросенок, и чтобы не испортить этот романтичный танец вожатых всем остальным, я затащила Женьку за трибуну и присела с ним рядом на корточки. Он был похож на перебравшего в баре: такой же беспомощный и такой же счастливый.

– А отчество, интересно, какое? – визжал Женька, стоя на четвереньках. – Лейбович? Ты можешь себе приставить, как это вообще могло получиться? Садись сюда – расскажу!

Женькина история получилась детективная и, несмотря на то что половину слов он прохрюкал, драматичная. Сидеть на корточках было неудобно, за шиворот капало с березы, но к середине рассказа я сама начала хрюкать от смеха. И как ни кашлял над нами Леха, опираясь могучей рукой о трибуну, выползти из-за нее до конца вальса мы так и не смогли.

Итак, двадцать лет назад простая украинская женщина из Житомира (назовем ее Снежана) получила на сдачу в местном универсаме лотерейный билет «Спортлото» и неожиданно выиграла крупную сумму денег. Эти деньги она решила потратить на исполнение своей давней мечты – поездку в санаторий «Куяльник» в Одессе, чтобы с помощью целебной силы местных грязей вылечиться от бесплодия и подарить своему супругу долгожданного наследника.

Надежда на чудо была слабой, но эффект Снежана почувствовала уже после первой процедуры и, будучи не в силах сопротивляться внезапно проснувшемуся зову чресл, бросилась в объятия незнакомого еврея прямо в мужской душевой, куда она зашла по ошибке, чтобы смыть со своего тоскующего тела остатки целебной грязи. Этот еврей, собственно, и наградил ее наследником, после чего вручил несколько фотооткрыток с видами Куяльника и на следующий день съехал.

То, что она на сносях, выяснилось уже в Житомире, но одновременно с этим выяснилось и то, что бесплодием страдала не Снежана, а ее супруг, что несколько омрачило их радость от предстоящего волнительного события. Однако Петро Подоприворота был человеком достойным и решил, что и в такой ситуации не бросит беременную жену вместе с записанными на нее двумя однушками в центре Житомира и даже даст ребенку свою звучную фамилию. Но вопрос с отчеством оставил открытым.

Закрыла его сама будущая мама Марадоны, дав сыну отчество по имени его биологического отца, которое тот написал ей на одной из подаренных фотооткрыток. А чтобы еще больше уколоть своего жадного до отчества супруга, она назвала сына именем ненавистного им композитора Мусоргского, на концерте ко дню рождения которого они имели несчастье познакомиться.

– Я вообще-то Андреевич, – сказал потом Марадона, но для нас с Женькой он навсегда остался Модестом Лейбовичем Подоприворота.

Отпуская всех по корпусам, Леха выглядел расстроенным. Морщины резали лоб, из стороны в сторону на кудрявой нитке болтался помпон. Однако когда он увидел, как мы в обнимку с визжащим Женькой упали в мокрые лопухи, улыбнулся. Снял мокрую шапку и подставил лицо под холодные капли. Часто бывает, что запоминается совсем не то, что нужно. Как с жертвами общественного темперамента у Салтыкова-Щедрина. И все же запоминается на всю жизнь.

Через двадцать минут визга в вожатской Анька с Сережей выгнали нас в чилаут, потому что, даже если закрывать Женьке лицо подушкой, ор стоял сумасшедший. С собой они нам дали чайник, две чашки и пакетик с сухими ромашками, чтобы мы успокоились.

В чилауте Женька разлил воду из чайника на единственную постель, а я рассыпала ромашки. Обессиленные, мы опустились на пол, Женька прижался горячим лбом к металлической спинке кровати.

– Я тебя таким и запомню, – сказала я Женьке и поняла, что мне наконец-то не смешно. – Вот таким, какой ты сейчас: в этом свитере, лохматым, с белым следом от металлической спинки на лбу.

– У тебя опять красный нос, – тоже уже не смеясь, сказал Женька. – Не надо. Я тебе говорил, что если бы я поехал, то только с тобой?

– Говорил, но мне от этого ни жарко ни холодно. Хотя нет, все-таки холодно.

* * *

– Проходите сюда, – сказала Глина Глинична, открывая дверь в Гриб, – где-то у меня здесь была еще одна табуретка, а то, знаете ли, только детские стульчики… Ой, я нашла свои вторые очки! Наливайте чай.

Пилюлькин прошелся по выстуженной комнате. Пахло глиной и красками. На полочке над маленьким окном стояли разноцветные глиняные чашки. Выбрав одну из них, лагерный врач наклонился к узкому подоконнику.

– Ой, только сетку там не трогайте! – попросила Глина Глинична, выныривая из-под стола с табуреткой. – Я специально ее прибила. Сюда все время жук залетает. Усач дутый. Противный до жути.

– Ну почему сразу дутый? – обиделся Пилюлькин. – Может, это просто обычный жук-усач?

– Аркадий Семенович… – Глина Глинична поставила табуретку возле своего стола и положила сверху вязаную подушечку. – Что я, по-вашему, дутого усача от недутого не отличу? Поправьте там уголок.

Пилюлькин пошевелил угол сетки и сел на предложенную табуретку.

– Подумать только, – сказал он, наливая себе чай из термоса с белыми павлинами, – такая прекрасная женщина вынуждена жить в такой антисанитарии. Посмотрите на свои руки. Как можно? Вам решительно противопоказаны все эти головастики в стаканах и бутерброды из просроченных продуктов на ночь.

– Ах, Аркадий Семенович… – Глина Глинична посмотрела на свои руки, но ничего примечательного в них не нашла. – Вы думаете, что если здесь все останется как есть, то мне не стоит приезжать на вторую смену? Но я приезжаю сюда вот уже пятнадцать лет.

– Я о многом думаю, Галина Ильинична, но это не имеет никакого значения. Ведь, что бы я вам ни сказал, вы все равно приедете. Я погадал: вы непременно будете здесь с седьмого по двадцать седьмое июля.

– Аркадий Семенович, вам не кажется, что гадать – это как-то по-детски. Вам ли? Это же все неправда.

– Правда, – строго сказал Пилюлькин. – Главное – знать, на чем гадать, а журнал амбулаторных посещений никогда не ошибается. И сеточки вот эти вот свои поснимайте. Одна пыль от них.

День 19-й

Хулиган-ветер порезвился всласть: растрепал березы, сбросил на задник гирлянду из флажков и даже опрокинул лестницу, которую Борода вчера так и не забрал. Но никто не ругал ветер за такие пустяки, потому что вместе с этим он разогнал тучи. Не было больше холодной мороси, не висело над крышами белое молоко тумана. И, снова радуясь жаркому июльскому солнцу, рано утром отправился по своему привычному маршруту пушистый бомбус.

Все было как обычно: вокруг благоуханный лес, внизу желтая нить тропинки, прямо по курсу серый пуп склада, а за ним – цветущая липовая аллея. День обещал быть хорошим, но, приземлившись на откос окна на третьем этаже общежития, бомбус неожиданно стал свидетелем душераздирающей драмы одной очень одинокой, как она сама думала, женщины. И пусть сцена эта была почти немая, но крылатым существам «Гудрона» доступно куда больше, нежели может увидеть человеческий глаз и услышать человеческое ухо. Они смотрят в самую душу, и ничего-то от них не спрячешь.

В комнате на третьем этаже общежития с грохотом распахнулось окно. Шпингалет здесь тоже был сломан, но в теплую погоду им не пользовались. Створка окна всегда была открыта, даже ночью. Директриса любила ночную прохладу и запах цветущей липы, который в темное время суток становился особенно сладким и густым. Но сегодня окно распахнулось совсем некстати. Шум разбудил Нонну Михайловну, с трудом уснувшую под утро, а запахи липы, травы и лета вернули ее к тяжелым мыслям.

Вчера, пока в актовом зале шел конкурс ромашек, она столкнулась в коридоре с Сашкой. Она так спешила в зал, потому что впервые в жизни что-то проспала и ей было так неловко за испачканные носы туфель, что к разговору с ним она оказалась совершенно не готова.

– Нонна Михайловна, – сказал он, приглашая ее в пионерскую, – я должен вам кое-что сообщить в присутствии старшей вожатой.

Сашка не выглядел чем-то обеспокоенным, как и Галя. Нонна Михайловна задышала ровнее и пошла за ними. Разговор был недолгим. Сидя на своем привычном месте у окна, в котором не отражалось ничего, кроме двух размытых силуэтов, Сашка сообщил ей, что перед заездом на первую смену защитил диплом… предложили хорошую вакансию… блестящие перспективы… соцпакет… страховка со стоматологией. Через неделю…

– Нонна Михайловна, вы меня слушаете?

Директриса смотрела на приоткрытую форточку и теперь мечтала об одном: улететь. Улететь куда-нибудь подальше из этой пионерской. Почему люди этого не умеют? Она могла сдерживать все: смех, обиду, ревность, но не слезы. И если сейчас эти мокрые предатели повиснут на ее ресницах, и хуже всего – на носу, превратив ее в некрасивую старую женщину без блестящих перспектив и, прости господи, страховки со стоматологией, она не перенесет этого позора. Рядом сидит Галя, а что известно ей – сразу становится известно всем.

– Я очень рада за вас, Александр, – сказала Нонна Михайловна и встала, прямая как жердь. – Желаю вам удачи. И спасибо за эти прекрасные девять смен.

Широко улыбаясь, Сашка протянул ей руку, и она пожала его горячие пальцы.

Нонна Михайловна встала с постели и направилась к окну, чтобы его закрыть. Холод раннего утра пошел по ногам и поднимался все выше и выше, пока не добрался до груди. От крупной дрожи стало больно дышать. Обнаружив, что шпингалет оторван, о чем она снова забыла сказать Бороде, Нонна Михайловна прижала створку пустой вазой и опустилась на стул. Здесь ее никто не мог видеть, поэтому она, никого не стесняясь, заплакала, уронив лицо в холодные ладони.

– Как же так вышло? Почему? Почему нельзя, чтобы все осталось как было? Pourquoi, Antoine[11]?

На соседнем стуле висело ее сиреневое платье с летящими рукавами. Никогда Нонна Михайловна не вешала одежду на спинку стула. Для каждого наряда были свои вешалки и даже чехлы. Но вчера ей было не до этого.

– Для чего мне теперь оно? – Со злостью она схватила невесомый шифон и бросила его на пол. – Кого мне теперь любить? Этого урода?

На пустом столе лежала фотография. Михаил вчера фотографировал конкурс ромашек и сунул ей на выходе новый портрет лагеря. Этот Нонна Михайловна сочла самым неудачным из всех. Снят, скорее всего, вечером с дерева: открытый щербатый рот, выпученные глаза, покатый лоб, и на нем бабочка. Разве это ее лагерь? А еще фотограф!

Она отложила фотографию и оглядела комнату с казенной дешевой мебелью. Да, это и есть ее лагерь.

– Как жаль, что у меня нет детей, – проговорила она. – Все надо делать вовремя. Надо было тогда решиться. Не сидела бы сейчас на этом колченогом стуле. А ему было бы уже лет, как Сашке. Господи, как Сашке! Как же страшно…

Нонна Михайловна снова взяла фотографию и стала внимательно ее рассматривать, отдаляя, приближая и переворачивая. Потом поставила ее на подоконник, прислонив к пустой вазе, и сквозь слезы улыбнулась тому, кто на ней изображен.

С фотографии на нее смотрел не урод, а ребенок лет шести-семи – младший отряд. У них у всех такие же беззубые рты, покатые лбы и широко открытые глаза. И все они очень нуждаются в любви. Как и этот, с бабочкой. Но как же трудно полюбить его такого, некрасивого, поделиться частью своей души! И все-таки надо…

Приближался подъем, нужно было как-то взять себя в руки. Нонна Михайловна глубоко вдохнула и решила прибегнуть к проверенному средству – представить, что бы сделал в такой ситуации ее папа, работник торгпредставительства, Михаил Сергеевич Скрябин. У него на все случаи жизни была одна универсальная фраза, которой он научил свою дочь и которая теперь всегда была с ней. Она работала безотказно, была последним аргументом в любом споре. После нее человек собирался, в какую бы тряпку и в какое бы ничтожество он в собственных глазах ни превратился. Да, это должно помочь. Нонна Михайловна высморкалась в бумажный платок и встала со стула.

– Нонна, – строго сказала она себе, – ты директор этого лагеря, и ты должна его любить!

Чтобы все мокрые предатели покинули место дислокации, она еще как следует поплакала, затем подняла с пола крылатое платье и развязала пояс шелкового халата.

Бомбус тактично отвернулся, потому что и так увидел то, что видеть не должен был, и впервые за долгое время решил изменить свой привычный маршрут.

В одну секунду в вожатской стало светло. Из зеркала выпрыгнули два солнечных зайчика. Один сел на лысину Ленина, другой – на мою ногу. На столе всеми гранями засверкал стакан с единственной космеей. Ринат обнял его ладонями и стал греть руки о теплые грани стекла.

– Привет.

– Привет. У тебя в волосах цветок липы.

– Сними.

– Наклонись.

Ринат наклонил голову. Похоже, он пришел сюда со стороны общежития.

– Мы отдали твои цветы девочкам для причесок.

Ринат так пристально смотрел на оставшуюся космею, что я почувствовала себя виноватой.

– Знаю. Значит, пригодились.

Я потянулась к нему и запустила руки в его взъерошенные волосы. Ринат пересел на кровать. От чавкающего скрипа панциря Анька завозилась под одеялом.

– Тише, проснется! – Я уткнулась в пахнущую лесом холодную крутку и показала на спинку кровати. – А теперь еще и он смотрит.

Вышитый на знамени Ленин смотрел в точности, как мой папа смотрел бы сейчас на Рината. Не оборачиваясь, Ринат потянул знамя за золотые кисти. Алый бархат заструился на пол, солнечный зайчик с вышитой лысины перепрыгнул на стену, столб пыли взметнулся вверх.

– Забавно. Мы с Альдерой все время ждали тебя вечером, а ты пришел утром.

– С кем ждали?

– С гитарой. Она у нас говорящая. Ты ведь просил ждать тебя, и мы с ней почти каждый вечер одевались в кружева. Если здесь ночью занавесить тюль…

– Да-да, я знаю, что будет, – перебил Ринат. – Я жил в этой вожатской несколько смен подряд. А не приходил, потому что… боялся.

– Что?!

– Да, боялся не застать тебя. Почему-то вероятность увидеть тебя в постели утром гораздо больше, чем в три часа ночи.

– Неправда!

Я толкнула его, и Ринат привалился к стене, ухнув в панцирную яму. Руки обхватили меня через тонкое одеяло. Удивительные все-таки эти кровати: любая поза, которую принимает в них человек… Да ну и черт! Я наклонилась к самому его лицу, и парижские каштаны закрыли нас красноватым занавесом и от Ленина, и от Аньки – от всего мира вокруг.

– Подожди, – с трудом выдохнул Ринат и теперь тоже виновато пожал плечами. – Все это, конечно, ужас как приятно, но я по делу. Там в игровой ждет чей-то папа. У них путевка на море, вечером самолет.

– Что же ты сразу не сказал?

– Потому что вероятность застать тебя в постели утром гораздо больше, чем в три часа ночи. Это какая-то великая удача, и я захотел воспользоваться ею хотя бы немного.

Ринат встал, но затем снова наклонился ко мне:

– Беги, только надень телогрейку. Там еще холодно.

Если Валерка не соврал о месте работы своего папы, то в игровой меня ждал президент Российской Федерации, одетый в майку с фотографией Горшенева, сделанной, видимо, сразу после очередного передоза. Вдвоем с Валеркой они сидели на маленьких детских стульчиках и пинали друг другу пластмассовый кубик. Валерка уже был полностью собран, в одежде, которую я у него здесь не видела. Наверное, ее привез папа, как и чистые белые кроссовки с салатовыми шнурками. Папе оказался не нужен сухой паек, и заявление он уже подписал.

– Ничего, что я сам его разбудил и одел? – спросил папа. – Он же пока еще ваш?

Это, видимо, была шутка, и мы втроем сделали вид, что нам смешно.

– Нет, после подписи Нонны Михайловны на заявлении он снова ваш.

Валерка пнул рюкзак и подошел ко мне. От него пахло новой обувью – химический запах резины, совсем чужой здесь. И сама эта обувь, и чистые отглаженные джинсы – все было чужим.

– Это Натахе, – сказал он и засунул в карман моей телогрейки заклеенный скотчем самодельный конверт. – Отдай, как только проснется.

Я пообещала, что обязательно сделаю это, тихо, почти шепотом, как будто это был наш с ним секрет, но Валерка уже не играл ни в какие игры. Он был уже не мой. Вернувшись к стулу, он подхватил с пола рюкзак. У двери обернулся.

– Хой! – маленькая ладонь сложилась в козу.

– Хой.

Больше всех из-за Валеркиного досрочного отъезда расстроилась Наташа. Ей доложили об этом по какому-то детскому телеграфу сразу после горна и даже продемонстрировали свернутый матрас и кучу белья на его кровати. Этого было достаточно, чтобы поверить в случившееся, но Наташе хотелось узнать все детали.

Не решаясь войти в вожатскую, она стояла в дверях в тапках и ночной рубашке до самых пят, лохматая и обиженная на весь мир.

– Заходи, – сказала Анька и показала на свою кровать. – Он оставил тебе письмо.

Зайти в вожатскую, да еще и сесть на кровать вожатой – это было что-то немыслимое, но боль утраты требовала к себе уважения. Наташа прогремела тяжелыми тапками через комнату и получила в руки конверт.

Не стесняясь, она вскрыла его при нас. Внутри было листов десять, не меньше, но все они оказались пустыми. Валерка завернул в них пачку жвачки, чтобы не прощупали вожатые. Жвачки были строго запрещены, потому что в противном случае ими залепили бы все поверхности, но распоряжение было устным, поэтому многие притворялись, что не слышали.

Держа на ладони мятый блистер Orbit, Наташа подняла глаза. По всему было видно, что она жалела, что вскрыла конверт при вожатых, но мы с Анькой не решились забрать у нее Валеркин подарок.

– Тогда я открою вам одну тайну и подарю по одной, – сказала благодарная Наташа и выдавила из блистера две подушечки Orbit.

Жвачка была модная, в упаковке, в каких обычно бывают таблетки. Такие только появились, да и то не везде (тоже, наверное, папа привез вместе с кроссовками). А что до тайны, то откроется она не сейчас, потому что уже пора бежать на зарядку и Леха внизу орет так, что впору рассказать историю про МиГ-25 и не здесь.

Сегодня второй родительский день, он же – массовый исход. Родители приезжают, чтобы забрать вещи, которые уже не понадобятся, а многие заодно прихватывают и детей. Полтора дня погоды не сделают, а сметливая Нонна Михайловна таким образом каждую смену экономила на одном автобусе, туды и ах.

В резной беседке, увитой вьюном, было холодно и сыро. Мы застелили скамейки байковыми пледами и долго трясли цветущие гирлянды палками, чтобы сбросить с листьев крупные капли. Вода текла в рукава телогрейки, и Наташа смеялась от того, как я морщусь и щеки и шея покрываются мурашками.

В девять утра солнце сквозь сосны почти не проходило. Было, правда, еще одно – на воротах, но оно, как известно, отражает свет и тепло, а не дает их. Наташа тоже была в телогрейке. Когда она забралась в беседку и заняла место напротив выхода, то, как и я, оказалась в стеганом пыльном шалаше.

– Сдавай! – сказала она и выложила на круглый столик Валеркину колоду карт. – Выиграешь – открою тайну.

– Так нечестно! – Я взяла карты и перетасовала колоду. – У тебя сегодня такие широкие рукава, что я точно останусь без тайны.

Наташа заглянула в рукав телогрейки, в который пролезла бы ее голова, и пообещала не жульничать.

– Тебе ведь нравится охранник? – спросила она, выложив вместо своей тайны мою. Карты высыпались из моих рук. – Ну это же всем известно: тебе нравится Ринат, Ане – Сережа, а Нонне Михайловне – Борода.

– И в чем же тогда тайна, если всем все известно?

Наташа опустила голову и совсем пропала в шалаше из телогрейки, затем снова появилась и положила на деревянный стол гадалку оригами. По ее словам, это была суперточная гадалка на мальчиков, которая вчера предсказала их будущее с Валеркой, а именно то, что он подарит ей жвачку. И за то, что я эту жвачку не отобрала, Наташа разрешит мне погадать на Рината.

– Главное – знать, на чем гадать, – сказала она, намекая на то, что все предсказания будут хорошими.

Я надела на пальцы разваливающуюся бумажную конструкцию и начала считать:

– Раз, два, три…

– Стоп!

Наташа заглянула в гадалку, увидела цифру «четыре» и снова исчезла в телогрейке, чтобы достать из кармана джинсовки листочек с предсказаниями.

– Он подарит тебе жвачку, – объявила она, сверившись с листочком. – Тоже.

Мне не понравилось такое будущее с Ринатом. После того что уже случилось, хотелось бы чего-то поинтереснее.

– А там есть какие-то другие предсказания?

Наташа посмотрела на меня так, будто я сказала какую-то глупость, и показала сложенный в мелкую гармошку листок:

– Конечно, есть. Вот здесь: «покажет трусы»…

– А, то есть мне еще повезло.

Наташа серьезно кивнула и убрала свои гадалки обратно в карман. Теперь мы были в расчете, и она начала раздавать карты.

– Только вот что, – сказала она, пряча какого-то валета под отворот рукава, – как только он это сделает, обязательно скажи мне, а то у нас по отряду сбываемость всего два процента. У двоих пока сбылось.

К тихому часу массовый исход завершился. Нонна Михайловна сэкономила на одном автобусе, дети переоделись в чистое, а Женька сломал тумбочку, потому что в нее не влезал тульский пряник размером с бубен шамана. Его подарил нам Вовин папа, у которого неделю назад родился еще один громко орущий сын. Папа приехал в Сережино дежурство и сначала что-то кричал в телефон Вовиной маме, а потом дал послушать Сереже, как в ответ из трубки раздается пожарная сирена.

Чья-то мама привезла копченого омуля. Он снова достался Сашке, но Пилюлькин выставил на входе во второй корпус санитарный кордон, и омуля выбросили. Приезжала мама Виталика. Увидев сына на ржавых ступеньках боковой лестницы без панамы, в грязных джинсах и жующим сосновую веточку, она составила жалобу на имя директора лагеря, лагерного врача и старшую вожатую, которая почему-то тоже жевала такую же веточку, но с противоположного торца корпуса. Сначала Галя сказала на все ее жалобы «Тю!», но потом пообещала во всем разобраться.

Приезжали мамы Вики и Наташи. Обнаружив, что боковые двери по-прежнему открыты, а значит, их детей по-прежнему могут украсть цыгане, они потребовали немедленно принять меры, но, когда на этаж поднялся Колян, все вопросы сразу отпали.

– А вдруг пожар? – искренне удивился он. – А че вы хотите? У меня на одной розетке четыре тройника. Не, мы за безопасность.

– Кто это?! – спрашивали потом мамы у Женьки, понимая, что цыгане – это еще не самое страшное.

– Музыкальный руководитель, – с гордостью отвечал тот, – этажом ниже живет.

Когда за последним папой с чемоданом нестираных вещей закрылись деревянные ворота, солнце над «Гудроном» встало в зенит. Высохла трава, натянулась тугим пузырем волейбольная сетка. Жары не было, но небо снова стало высоким, а облака – маленькими и далекими. После вчерашнего провала температура воздуха и атмосферное давление стали резко расти. В народе такие резкие колебания называют барической пилой. Нам-то ничего, а вот люди более старшего возраста, ослабленные, с хроническими недугами, могут испытывать в такие периоды некоторое недомогание.

Борода отрицал у себя наличие хронических недугов и не считал себя человеком ослабленным, но сегодня барическая пила прошлась по нему как никогда жестко. Все симптомы метеочувствительности были налицо: пульсирующая головная боль, сухость во рту, жажда, нарушение сердечного ритма, раздражительность и даже дрожание рук. Ну что ты будешь делать! И ведь, самое главное, вчера все хорошо было: так душевно с Любой посидели, а сегодня – на тебе по первое число!

Барическая пила пилила Бороду гораздо чаще, чем ее фиксировали метеорологи, но организм-то не обманешь. «Это же не прибор какой-то, тута четко все работает». Для совсем тяжелых случаев (таких как сегодня) Борода оборудовал на складе специальный закуток, где было все, чтобы быстро оправиться от перепадов давления: раскладушка, алюминиевый чайник с родниковой водой и трехлитровая банка поседевших соленых огурцов, которую ему тетя Люба, змеюка такая, вчера и принесла вместе с… Хотя при чем тут она?

Ладно, тудыть ее в качель! Крякнув, Борода прошаркал в калошах к раскладушке и уже было наклонился за банкой огурцов, чувствуя убийственный прилив крови к голове, как вдруг на склад вбежал Виталик в панаме и только что вычищенных Ленкой джинсах и объявил, что его срочно вызывают на планерку.

Борода замер. Ощущая ладонью прохладу банки, он прикидывал, что эта срочность могла означать: рвануло что или мельхиоровые сахарницы где-то всплыли?

Но оказалось, что не то и не другое. Есть Бог на свете, и видит Он, на ком в «Гудроне» все держится. Нонна Михайловна, у которой теперь в распоряжении не было ни бассейна, ни стадиона, потому что тот окончательно утонул в болоте, решила провести общелагерное мероприятие под названием «Найди и освободи». Суть его сводилась к тому, что всех вожатых закрывает у себя на складе злой Борода, а ключ от замка ищут по всему лагерю поредевшие после массового исхода отряды во главе с добрым Лехой.

Борода сразу же оценил оказанное ему высокое доверие и на радостях, что ничего не рвануло и не всплыли сахарницы, выразил готовность немедленно разместить в своих владениях почти весь педсостав с максимально возможным «конфортом».

Идея провести два, а то и три часа без отрядов, пусть даже и на сыром складе в компании Бороды, страдающего от перепадов давления и настроения, понравилась всем, но Виталик все же решил на всякий случай уточнить, что входит в понятие «конфорт».

– Там даже туалета нет, – сказал он после того, как Борода перечислил раскладушку, банку огурцов и чайник с родниковой водой. – Мама говорит, что мальчикам нельзя терпеть, а то детей не будет.

– Как это нету туалета? – обиделся Борода. – Есть тама все. Не сказать, что прям вот туалет, но есть.

– Я не пойду! – Виталик испугался еще больше и схватил за руку Ленку. – Лена, скажи им, что это плохая идея.

Нонна Михайловна встала из-за стола, и все замолчали. Она была чем-то расстроена и одновременно озадачена, но явно не тем, что на складе нет туалета.

– Вы вожатый, Виталий, – сказала она, – поте́рпите.

На дневной планерке она хотела обсудить нечто более важное, чем отсутствие туалета на складе, а именно дефолт 1998 года.

Утром, когда все мокрые предатели были побеждены, Нонна Михайловна наконец поняла, что времени найти хорошего вожатого на первый отряд остается катастрофически мало. Раньше она брала новичков неохотно, но сейчас перебирать харчами было уже некогда.

Не дожидаясь, пока ей дадут кота в мешке, она сама связалась с кураторами по летней практике двух проверенных вузов и попросила найти для нее ответственного вожатого мужского пола, доброго, но желательно владеющего основами боевых искусств, ростом не ниже ста восьмидесяти сантиметров и с внешностью Брэда Питта. На филфаке сказали, что она ошиблась номером, но зато по второму телефону пообещали отложить для нее сразу несколько подходящих экземпляров и попросили уточнить верхнюю границу роста.

Следующим шагом стал звонок в профком. Необходимо было узнать, сколько путевок продано на вторую смену, а следовательно, сколько вожатых потребуется, чтобы закрыть все отряды. Обычно отрядов набиралось восемь, а то и девять, включая четвертый, но в профкоме сказали, что отрядов снова шесть, да и то без четвертого.

Когда случился недобор шести- и семилетних детей на первую смену, Нонна Михайловна подумала, что это какая-то случайность, стечение обстоятельств, которого во второй смене быть не должно, но теперь это была уже закономерность. Шестилетние дети закончились. Этому должно было быть объяснение, и Нонна Михайловна его нашла.

В 1998-м грянул дефолт. Экономический кризис породил кризис демографический, и теперь, начиная с этого года, в течение десятилетия эта демографическая дыра будет забирать у нее как минимум по одному отряду. Не то чтобы дети тогда не рождались вообще, но на «Гудрон» не хватало.

Одновременно с этим обнаружилось еще одно неприятное для Нонны Михайловны обстоятельство. По второму номеру не шутили, говоря, что отложат для нее сразу несколько подходящих экземпляров, потому что в восьмидесятых никакого дефолта не было. Все прекрасно жили и рождались себе в обычном режиме. В результате в 2005-м на всех студентов, которые были распределены в «Гудрон» для прохождения летней практики, попросту не доставало отрядов. То есть их бы хватило, но только при одном условии.

– Вы хотите сказать, что мы не едем, – подытожила Анька.

По атласным вставкам брючного костюма Нонны Михайловны пошла рябь. Она развела руками, показывая, что сама огорчена этим обстоятельством.

– Вы не можете так поступить, – сказал Виталик, неожиданно осознавший, что его взрослая жизнь на этом закончилась. – Дети – мое призвание!

– Ты писать только что хотел, – напомнила Ленка.

Леха хрюкнул и записал их диалог в блокнот. Для него это был всего лишь оргмомент, на котором ничья жизнь не заканчивалась. К тому же он был убежден не только в том, что Дед Мороз существует и Дерево любви волшебное, но и в том, что «Гудрон», тот некрасивый ребенок, которого однажды увидел Ринат, стоя на березовой ветке, просто так не отпускает тех, кто его любит и кого любит он. Эту странную теорию Леха проталкивал в массы при каждом удобном случае, даже когда спаивал «Небесами» Виталика, но сегодня после планерки она прозвучала почти издевательски.

После пребывания в душной пионерской состояние Бороды ухудшилось. Появились признаки легкого пищевого отравления, одышка и слабость. Ко всему добавилась чувствительность к яркому свету и громким звукам. Прохлада и полумрак склада вернули его к утреннему состоянию, но барическая пила все равно пилила беспощадно.

Тем не менее, мужественно игнорируя все симптомы, Борода хлопотал. Это слово почти вышло из употребления, потому что теперь мало кто этим занимается: с усердием суетится, стараясь что-либо устроить. Сейчас ведь как: сделают тяп-ляп, что самим глядеть тошно, – и готово дело. Но так же нельзя. Ведь ежели так делать, то никакого удовольствия ни себе ни людям.

И хлопотал Борода красиво, с достоинством, ни в коем случае не извиняясь за миску, в которую со стуком капала вода с прохудившейся крыши или за земляной пол с поганками в дальнем углу. Потому как извиняются за то, за чем сам не доглядел, а это что – природа.

Борода был страшно горд, что хотя бы к концу смены все осознали, на ком тута все держится. Фонтаны только затыкать! А чуть что – к Бороде. Ишь ты. Стоят теперича все одиннадцать человек, неприкаянные, в пол смотрют.

Чтобы неприкаянность вожатых была очевидна им самим, Борода не разрешил ему помогать. Шаркал по складу в калошах, перешагивая доски, где какая скрипит, переставлял коробки по одному ему ведомому принципу, ставил в угол под свет лампочки Ильича раскладные стульчики и, как каратист, бил по матерчатым сиденьям ребром ладони, чтобы выбить пыль.

Помощь было трудно предложить еще и потому, что он один знал, где что лежит и что он хочет с этим сделать, но когда в другом конце склада, куда не доходил свет от лампочки Ильича, что-то ухнуло и по дощатому полу с грохотом покатился круглый стол, Эдуард не выдержал и заметил, что Борода так сорвет себе спину. Сорвет спину.

Ладно. Стол под лампочку в круг из коробок и матерчатых стульчиков поставили вместе, но вовсе не из-за риска сорвать спину, а потому что Борода засадил под ноготь занозу, растудыть ее в качель. Следующим делом на стол была выставлена необходимая утварь: тарелки из сервиза «Мадонна», набор хрустальных кружек ДХЗ, ваза на ножке из розового стекла, мельхиоровая салфетница «Земляника» и подставка под горячее (она же – ручная пельменница) с выбитой на ней ценой «2 рубля 60 копеек».

Все эти вещи лагерь никогда не закупал, Нонна Михайловна даже не знала об их существовании. Сюда они попали в результате многочисленных бартерных сделок, совершенных Бородой на блошином рынке, и судя по тому, что с годами цена их только росла, склад «Гудрона» вряд ли стал их последним пристанищем.

– Кушать подано, – сказал Борода и протер носовым платком пыльную лампочку Ильича.

Стало светлее. Сашка поставил на пельменницу сковороду жареной картошки, Ленка выложила в вазу из розового стекла паровые котлеты от тети Любы. Из термоса с белыми павлинами Татьяна налила в хрустальные кружки ДХЗ ромашковый чай. Но Борода остался недоволен. Задрав голову так, что борода встала параллельно дощатому полу, он прошаркал к раскладушке и достал из-под нее банку поседевших соленых огурцов. Вместе с банкой он принес пачку бумажных салфеток, которые почему-то назывались «Таня», и открывашку с деревянной ручкой, в народе – «Серп и молот».

– Теперича все. Только не открывашка это, а открывалка. Грамотеи!

Борода еще раз пересчитал пальцем тарелки, неграмотных людей и, убедившись, что их количество совпадает, пошел обратно к раскладушке.

– Вздремну пока, – сообщил он, накрываясь телогрейкой, – а то мутит чаво-то.

Единственное, чего Борода не мог дать, – вилки. Столовое серебро или набор мельхиоровых на рынке стоили дорого даже со всеми скидками, а алюминиевые хранились не на складе, а на кухне. Их принесла Маринка. Перед тем как сесть за стол, она обошла его и возле каждой перламутровой тарелки с целующимися нимфами положила по гнутой вилке с кривыми зубцами. И надо же было такому случиться, что одной не хватило! Олег снова обсчитался.

– Ничего страшного. – Маринка села рядом с Женькой и покрутила перед ним своей вилкой. – Мы поедим одной. Ты ведь не против?

Женька оказался не против. Я села по другую сторону от него, рядом – Анька, за ней – Сережа. Сашка наколол на вилку котлету, запрыгнул с ней на коробки, которые стояли рядами у стены, и лег головой на гору валенок.

Анька подергала меня за рукав и кивнула на Женьку:

– Пусть он лучше твоей вилкой ест. Не к добру это.

– Да я вообще могу не есть.

Я предложила Женьке свою вилку, но тот уже кормил хихикающую Маринку жареной картошкой и совершенно не был огорчен тем, что вилок не хватило.

– Завтра вожатник, – напомнила Галя и положила в перламутровую тарелку сразу четыре котлеты, – и у нас есть уникальная возможность к нему подготовиться.

– У нас есть уникальная возможность нормально пожрать, – донеслось с горы валенок. Над столом свесилась рука с вилкой. – Наколите огурец кто-нибудь.

Эдуард открыл банку и ткнул вилкой в Сашкиной руке в седой огурец. Запахло рассолом, над горлышком распустилось соцветие укропа. Виталик тоже потянулся к банке, но Ленка шлепнула его по руке.

– Соленое не советую, – сказала она, – обопьешься, потом писать захочешь, а нам здесь еще три часа сидеть.

Оставалось взять котлету, но это тоже было неплохо. От тарелок, сковороды, вазы с котлетами и хрустальных чашек с ромашковым чаем к лампочке поднимался густой пар. Все было приготовлено буквально только что и еще не успело остыть. Невозможно было обсуждать вожатник за таким столом. В конце концов с этим согласилась даже Галя и вонзила вилку в огурец.

– Да, – вздохнул Эдуард, – только за такими столами рождается ровная ясность ума в сочетании с открытостью и доброжелательным отношением к людям. Отношением к людям. В высшей степени бескорыстная человечность…

– Эдик, остановись, – попросила Татьяна, – это просто картошка.

– Это не просто картошка, – возразил Женька, – в таких условиях – это скандал, а не картошка!

У Женьки за столом были лучшие условия. Ему достался единственный здесь стул со спинкой, плечи его грел высочайшего качества кашемир выблядона, и кормила его девушка мечты – настоящая куколка: в маленькой курточке, джинсах с низкой талией, с косичками, пухлыми губками и румяными щечками. Она улыбалась и радостно взвизгивала каждый раз, когда Женька откусывал с ее вилки ломтики картошки.

А еще эта куколка оказалась злопамятной. Она не простила Женьке историю с цветами и тоже решила при всех выставить его дураком. Теперь, когда всем стало окончательно ясно, что млеет Женька не от еды, а от той, кто его кормит, Маринка отдернула вилку от его открытого рта, и тот клацнул зубами.

– Вкусно тебе? – спросила она и посмотрела на него сквозь зубцы вилки.

– Да, – кивнул Женька и сглотнул.

– Неудивительно. Мой Олег все так же хорошо делает.

Женька даже на обычные вещи смотрел так, будто впервые их видит, а после этой фразы глаза у него стали как у филиппинского долгопята. Похлопав себя по карманам, он схватился за грудь. Со стороны это выглядело как сердечный приступ, но Женька искал пачку Esse и обнаружил ее в чехле от моего фотоаппарата. Он иногда носил его на шее, потому что в нем не мялась и не терялась пачка сигарет.

Женька молча встал из-за стола и направился к выходу – к двери, на которой снаружи висел амбарный замок.

– Внутрях не курить! – крикнул Борода из своего угла. – Погорим!

Женька наступил на стайку поганок, торчащих из земляного пола, и привалился к лопатам. На него смотрели все, кто был за столом, и только мы с Анькой и Сережа уставились в перламутровые тарелки с целующимися нимфами. Посмотреть на Женьку означало принять участие в расстреле в лопатах. Только когда в темном углу закашлял Борода и все повернулись в ту сторону, расстрел прекратился.

Галя выложила на стол чистый лист и шлепнула по нему рукой:

– Обсудим вожатник. Ключ скоро найдут, а у нас ничего не готово.

Десять пар глаз стали внимательно изучать пустой лист, а Борода тем временем встал с раскладушки и пошаркал к Женьке. С этим чудиком в выблядоне нужно было что-то делать. Там, на воле, пусть все хучь поубиваются, но здесь негоже.

Возле двери на крючке висела личная телогрейка Бороды. Он выходил в ней покурить утром или особенно поздним вечером. Вся она пропахла дымом дешевых сигарет, в нескольких местах протерлась. Борода снял ее с крючка и набросил Женьке на плечи.

– Не надо, – сказал Женька, но так и остался стоять в телогрейке, – я в ней на зека похож.

Борода прислонился спиной к лопатам и посмотрел на него внимательно.

– Нет, не похож ты на зека. Те без серег ходили. Они за елки зацепляются.

Женька улыбнулся и принял более расслабленную позу.

– Девка понравилась? – спросил Борода.

Женьке не хотелось обсуждать это с Бородой, но пыльная телогрейка, которая давила на плечи и пахла перегаром и сигаретами «Донской табак», почему-то исключала любую возможность соврать.

– Хорошенькая, – согласился Борода. – Чем взяла-то, раз не про тебя? Поет али пляшет?

Не то и не то. Женьке даже самому себе было стыдно признаться, что взяла она джинсами в рубчик, короткой курточкой с воротником из искусственного меха и топами на бретельках, которые можно было сочетать с любой моделью ее многочисленных юбок, под юбки подбирать гольфы, под гольфы – туфли, а затем, изменив цвет туфель, полностью менять этот конструктор заново.

Маринка оказалась одной из Женькиных бумажных куколок. Для девочек мы с Анькой вырезали их из журналов до мозолей от ножниц. Одежды было много, а куколок – две-три. На всех не хватало. Тогда Женька сам рисовал их, таких вот, с косичками, а к ним джинсы в рубчик и курточки с меховыми воротниками.

Примерно, пусть и не в таких подробностях, Борода понял, в чем дело. Он не разбирался в моде, но Маринка одна была одета не по погоде и не по случаю. А когда-то и перед ним девки трясли цветастыми юбками и крутили на головах такие баранки, что хучь помирай. Особенно та, в красной беретке и в лапсердаке в клеточку. Десять лет потом кровь пила, зараза такая! Эх, если б кто тогда подсказал, так нет же, дым из ушей и одна беретка эта красная в глазах.

– Хочешь, фокус покажу? Как рукой снимет, – сказал Борода и снял с Женьки вонючую телогрейку. – Замерзла, кажись, краса твоя с голым пузом-то.

Гремя калошами, он подошел с телогрейкой к столу и набросил ее Маринке на плечи. От запаха и навалившейся тяжести та скривилась и из куколки превратилась в некрасивую и вечно недовольную простушку. Рядом сидела Анька и Татьяна в таких же телогрейках, потому что от земляного пола тянуло сыростью, но они их так не портили.

Взглянув на сморщенный нос кнопкой и отчего-то постоянно мокрую нижнюю губу, Женька отвернулся к черенкам лопат и стал стучать по одному из них пальцем. Он думал, что Борода сейчас снова загремит калошами и продолжит этот разговор или, чего доброго, расскажет какой-нибудь из своих анекдотов, но среди своих бесценных раритетов Борода сам оказался раритетным человеком. Не сказав больше ни слова, он вернулся к раскладушке, а Женька – к столу. Рукой, может, и не сняло, но легче стало.

Я протянула ему свою вилку, которая была мне больше не нужна.

– Остыло уже, но давай, – сказал Женька.

С размаху он вонзил вилку в самый центр сковороды с остывшей картошкой и вытащил оттуда слипшийся и подгоревший до черна шмат.

С пирамиды коробок и кучи валенок раздался смех, Сашка перехватил вилку и начал размахивать ею над столом. От смеха он не мог встать и погружался все глубже в гору валенок.

– Маринка! – закричал он оттуда, найдя в себе силы поднять только голову. – Я страшно извиняюсь, но он у тебя все так же хорошо делает?

Маринка еще больше выпятила мокрую губу.

– Что ты имеешь в виду? – проныла она.

Обернуться и посмотреть наверх в тяжелой телогрейке ей было неловко, поэтому она обращалась к руке с вилкой.

Вместо Сашки ответила Анька:

– Он имеет в виду, что Олег плохо жарит, – сказала она и с хрустом откусила соленый огурец. – Только это.

Стало так тихо, что можно было услышать, как на раскладушке возится Борода. Чтобы пауза не затянулась и где-нибудь не рвануло еще сильнее, Галя начала что-то чирикать на исписанном листе, а Сережа забарабанил пальцами по столу. Эдуард заметил, что в отпущенное на подготовку к вожатнику время мы занимаемся личными вопросами, не имеющими отношения к делу. Не имеющими отношения к делу.

– И что?! – неожиданно гавкнула Ленка. – А по-моему, это смешно. Олег плохо жарит! Ха!

Зажмурившись, она стукнула тяжелыми кулаками по столу и загоготала так громко, что задремавший Борода проснулся и от испуга начал кашлять. Никто никогда не слышал, как Ленка смеется, и достоверно не знал, может ли ее что-то рассмешить вообще, поэтому глаза, как у филиппинского долгопята, теперь были у всех, включая Маринку.

– Вожатник, – был вынужден напомнить Эдуард, – времени категорически нет. Категорически нет.

– Как это нет? – удивилась Галя. – Два часа еще.

Но сразу же после ее слов в замке на двери склада дважды повернулся ключ.

То, что дети так быстро найдут ключ, ни в чьи планы не входило. Путешествие по станциям, которые специально были разбросаны по разным концам лагеря, должно было занять не меньше двух часов, но на первой же из них Вова сообщил всем, что может добыть ключ от склада за более короткий срок и с гораздо меньшими трудозатратами, если, конечно, кому-то вообще нужны эти вожатые.

В прошлом году на заднем дворе, за пищеблоком, Нонна Михайловна распорядилась установить детскую площадку для младших отрядов. Она включала маленькую карусель на четыре места, железную паутинку, качели на цепочках, песочницу, горку и две лестницы. Место здесь теневое, приятное. Но в этом году площадка простаивала, как и первый младший корпус. Только однажды, если верить Бороде, на нее забрели какие-то девочки и увидели падение дядьки на асфальт с крыши главного корпуса.

Сегодня утром, когда вернувшийся из Дубны Анатолий Палыч занял диван в комнате для просмотра телевизора и попросил Вову задернуть шторы, Вова посмотрел в окно и увидел, как Леха с Марадоной что-то закапывают в песочнице.

Мероприятие оказалось под угрозой срыва, и Леха не нашел ничего лучше, чем предложить перепрятать так быстро найденный ключ и все-таки пройти все станции с первой до последней. Первый отряд с таким предложением согласился, но с условием, что перепрятывать будут они, и за пределами лагеря.

Понимая, что в таком случае ключ найдут, дай бог, к закрытию смены, Леха предложил компромисс: три станции, а дальше – кто быстрее добежит до крайней у прохода трибуны стадиона.

– Так ключ под трибуной? – удивился Вова. – Я думал, что он в песочнице.

Леха закрыл лицо руками, чтобы не сказать неприличное слово, и промычал что-то невнятное. Из песочницы они с Марадоной утром брали песок, чтобы наполнить им мешочки для метания, которые понадобились бы на последней станции. Марадона с Галей весь тихий час шили эти мешочки, потому что Нина Федоровна, кружковод по мягкой игрушке, в грубой форме отказалась это делать, а ключ они спрятали под трибуной, где и была оборудована последняя станция.

Все это нашептали Эдуарду его голоса в голове, потому что иначе объяснить, почему он так торопил со сценарием, было невозможно. Пока Женька стоял в лесу из черенков лопат и занимался личными вопросами, не имеющими отношения к делу, Эдуард, который все свои личные дела давно закрыл, вывалил на стол методички и ткнул в одну из них длинных пальцем. У них у всех длинные пальцы, чтобы ими можно было держать собрание сочинений Фейхтвангера в двенадцати томах. В этой методичке был описан способ подготовить любой концерт, если времени на это категорически нет.

За то время, что поворачивался ключ и тяжелая дверь со скрипом ползла по земляному полу, сшибая лопаты, Эдуард предложил каждому вожатому от отряда вытащить по вещи из любой коробки или ящика. А дальше – вся ночь впереди, чтобы придумать с этой вещью номер.

Виталик сразу же бросился в самый дальний угол и вытащил из какого-то пакета то, с чем номер было придумать затруднительно, а Борода вообще закричал: «Положь, расколотишь!» Со второй попытки Виталик вытащил шляпу мушкетера и довольный вернулся к Ленке, которая сразу перестала смеяться над тем, что Олег плохо жарит, и отвесила ему подзатыльник. Это означало, что Виталик опять взял что-то не то и придумывать с этим номер теперь будет сам.

Маринка вытащила из коробки, на которой сидела, белую простыню, и Галя на всякий случай крикнула: «Всем молчать!» Сам Эдуард – упаковку китайских золотых вееров, одним из которых Борода отмахивался от мух, а нам с Анькой снова достались русалочьи платья и волшебные палочки из карандашей и дождика, которые Сережа специально отнес на склад, чтобы Наташа ими больше никому не угрожала.

Эти вещи пролежали на столе в вожатской весь вечер, пока после отбоя их не взяла Анька. Она аккуратно разложила их на своей кровати и стала гладить ладонью русалочьи хвосты. Пайетки под рукой шуршали и переворачивались то зеленой, то серебристой стороной.

Я села на стул со сломанной спинкой и обняла ладонями горячую чашку.

– Ты точно решила, что с Сашкой все кончено? Сегодня последняя ночь, вы могли бы поговорить.

Чашка обожгла пальцы. Я подула на них и начала складывать в стопку блокноты, списки, какие-то ненужные бумажки, потом проверила, не надо ли долить воды в стакан с единственной космеей. За занавеской обнаружился пакетик с семечками.

– Опять кто-то принес эти семечки! – уже жалея, что завела эту тему, сказала я. – Надо обязательно сказать Коляну, чтобы он больше не приносил эту заразу, потому что потом везде валяется шелуха и Мама ругается так, что хочется втянуть голову в плечи и пускать слюни. А если в темное время в вожатской горит свет, то Пилюлькин из своего окна может увидеть этот пакетик и прийти с проверкой. Как мы объясним, откуда он?

– Ничего не кончено, – сказала Анька. – Ничего не кончено, потому что ничего и не было.

Она произнесла это спокойно, но нос вдруг стал красным, глаза широко открылись, и мокрые предатели приготовились прорвать оборону из густо накрашенных ресниц.

– Он просто все это время был не против, – продолжила она каким-то сдавленным фальцетом. – Даже не то чтобы за. Не против, и все. А я так не хочу. Я хочу, чтобы меня любили вопреки и несмотря ни на что. «Не против» – это слишком мало. Слишком. Он ведь даже не понял, на что я обиделась… Конечно! Я ведь каждый раз так млела под утро на его плече, всегда улыбалась, как дура, благодарная непонятно за что. Знаешь, что его больше всего удивляло? Что, вылезая из его постели, я заворачивалась в покрывало, чтобы дойти до ванной. Я стеснялась его, как девочка! В глаза боялась посмотреть и вместо этого делала вид, что мне интересно считать пальцем звенья на его цепочке. А когда я однажды спросила, значит ли это для него хоть что-то, догадайся, что он ответил? «Аннет, у нас же пионерский лагерь, а не мыльная опера». Смеясь так. Шутка это такая!

Анька закончила и уставилась на меня широко открытыми глазами – двумя полными ведрами слез, готовыми опрокинуться в любую секунду. Я засуетилась и опять начала перебирать бумажки и списки. Часы показывали 23:00. Планерка заканчивалась, скоро должны были прийти Женька с Сережей. Надо было что-то делать.

– И что теперь делать? Как там? Кулаком по столу? Выйти в люди? Ну или давай накрасимся, мужики мы или нет?!

Анька встала с кровати. Она тоже решила прибегнуть к проверенному средству – подумать, что в такой ситуации сделал бы ее папа.

Василий Николаевич Куприянов был полковником, только не ВВС, как мой, а РВСН, и что-нибудь придумал бы, окажись он в такой ситуации. Только вот беда: вряд ли хоть один из мужественных полковников РВСН когда-либо страдал от того, что у него не срослось со смазливым балаболом.

Анька заплакала. С первым вырвавшимся всхлипом из ведер-глаз выплеснулась сразу половина всех сдерживаемых слез. Они текли по щекам бесконечным потоком, даже не разделяясь на дорожки. Это продолжалось несколько мучительных минут – вторая часть подружеского долга, которую мы ненавидели, но тоже каждый раз смиренно выполняли. Когда поток иссяк, Анька зажмурилась, как будто хотела выжать все до капли, а потом снова широко открыла глаза с отпечатками туши на веках.

– Кажется, все, – выдохнула она наконец, затем взяла со стола мой цифровик и пролистала несколько фотографий назад. – Вот, посмотри, какой он здесь.

На снимке Сашка сидел на пирамиде из коробок. В одной руке вилка с огурцом, в другой – хрустальный стакан. Треугольник румянца, одна бровь чуть выше, два бронебойных бьют точно в цель.

– Ты обратила внимание, как он с Маринкой поступил? – спросила Анька. – Выставил ее полной идиоткой, а она, между прочим, его напарница. Когда все стали смеяться, он ржал громче всех. Да если бы про меня кто-нибудь что-то подобное ляпнул, его бы Сережа по полу размазал.

Я попробовала представить, как кого-то по полу размазывает Женька, и не смогла. Анька прочитала мои мысли.

– Я имею в виду землян. А зачем он столько презервативов с собой взял? Вот как думаешь, наши взяли?

– Ты предлагаешь у них спросить?

Анька засмеялась и, по крайней мере внешне, превратилась в обычную себя, а я уставилась в погасший экран цифровика и задалась странным, как будто ударившим вдруг по лбу вопросом: «А взял ли их Ринат?»

Не давая мысли пойти дальше, дверь открылась, и в вожатскую вошли как никогда желанные Женька с Сережей.

– Мальчики! – громко сказала я, ставя жирную точку в предыдущем разговоре. – А мы как раз думаем, что делать с этими платьями и палочками!

Женька прошел к столу, взял мою чашку и сел на мою кровать.

– Нонка разрешила еще раз станцевать танец фей, только если у девочек будут в волосах эти цветочки. Там будет кто-то из министерства, и она хочет красивый номер.

– Эти цветочки? А если их там больше нет?

– Я тоже так сказал.

Женька попробовал изобразить Нонну Михайловну и вытянул губы уточкой:

– Евгений, вы вожатый, и вы должны найти эти цветочки. У вас вся ночь впереди.

– Ну, предположим, – согласилась Анька. – А с платьями?

Женька сделал большой глоток чая и поставил чашку на стол. Мне показалось, что он как-то странно улыбается синей женщине с подносом, и Сережа, который сел рядом с ним, тоже подозрительно заулыбался.

– Это будет номер с Шуфутинским и девушками на подтанцовке, – сказал Женька и увернулся от летящей в него подушки. – Я подколю вам хвосты и сделаю все красиво!

Анька подняла с пола подушку и сунула ее мне:

– А ты что молчишь? Или тебе все равно? Девушки на подтанцовке! Какая жуткая пошлятина! Нельзя было что-то другое предложить?

– Ну а что, по-моему, хороший номер, – сказала я, радуясь, что она хотя бы бесится, а не плачет. – Леха будет Шуфутинским – как раз выблядон пригодится. Ему за пиджак сойдет. Женька накрасит нас повульгарнее, может, и нормально получится.

– Слава Иисусу, – выдохнул Женька. – Только тренч я не дам! Леха на шесть размеров больше. Он его растянет или испачкает, а там даже сухая химчистка запрещена. И пуговица из рога буйвола на хлястике плохо держится.

Он еще добавил, что завтра будет целый день занят, потому что всем нужны прически с живыми цветами и смоки айс. Это требует кучу времени и высокого профессионализма, поэтому повульгарнее мы и сами накрасимся, тем более что умеем это делать, как никто другой.

Чуть не задохнувшись от такой наглости, Анька размахнулась и ударила кулаком по столу так, что чашки со звоном подпрыгнули.

– Гони выблядон! Постираешь – сядет!

День 20-й

Ровно в девять утра через главные ворота «Гудрона» въехала «ауди» цвета «мокрый асфальт» и остановилась на маленькой насыпной парковке возле служебного «пежо» Нонны Михайловны.

Из машины вышел человек в сером костюме, серой шляпе и черных начищенных до блеска туфлях. Негромко хлопнув дверцей, он направился к калитке, где по договоренности его ждала директриса.

Этого человека звали Иван Петрович Сидоров. Он работал в министерстве, точно неизвестно в каком, но все они были одинаково важны и одинаково далеки от всего, что происходит в подведомственных им организациях. Раз за смену он наведывался в «Гудрон» с проверкой. Она была неофициальной, так как до него здесь уже побывали представители Роспотребнадзора, делегация из администрации ближайшего города и мама Виталика.

По итогам проверки человек из министерства делал устный доклад на собрании таких же людей в серых костюмах и черных туфлях: делился впечатлениями от поездки, которые каждый раз были одними и теми же. Люди в костюмах в нужные моменты качали головами, принимали к сведению, обращали внимание, обещали устранить, выделить, компенсировать, да и забывали о «Гудроне» до следующего года.

Нонна Михайловна знала о формальности этой процедуры, поэтому ни на что не жаловалась человеку из министерства, но и не прятала бреши, чтобы при составлении бюджета на следующий год люди в серых костюмах все-таки вспомнили о нуждах ее лагеря.

Поздоровавшись, она протянула ему руку и повела на территорию. По дороге, раскатанной в пыль машиной с продуктами, человек из министерства шел молча и от скуки пинал шишку, неумело подражая детям. Он думал, что это очень уместно и характеризует его как человека тонкого. Якобы он, такой серьезный и важный, превращается здесь в ребенка.

Нонна Михайловна находила это глупым. Пока они шли, она решила, что в следующем году не поленится и лично уберет с дороги все до одной шишки, чтобы посмотреть, что в таком случае человек из министерства станет делать.

Возле заднего двора главного корпуса они остановились. Здесь начиналась ежегодная экскурсия по «Гудрону», по итогам которой будет составлен устный доклад для людей в серых костюмах.

– Детская площадка, – сказала Нонна Михайловна. – Детей сейчас нет. В это время они завтракают.

Человек из министерства посмотрел на пустые скамейки, бетонное крыльцо на выходе из пищеблока, лестницу с забытой поварской курткой и зевнул.

– Пойдемте дальше, – пригласила Нонна Михайловна.

Отчего-то на нее тоже навалились страшная усталость и скука.

– Наташа, не убегай от меня и надень кепку!

Сердце и так стучит пулеметом, а если еще бежать за этой Наташей, которая хуже Рибока бросается за каждой сорокой, белкой и светлячком, то оно вообще выскочит. Нужно отдышаться, иначе приду вся запыхавшаяся и выглядеть это будет, как будто я всю дорогу бежала к нему сломя голову.

Я выглянула из-за березы и увидела мелькающие за кустами розовые джинсы. Спустя мгновение Наташа выбежала на тропинку с какой-то поганкой в руках.

– Выброси ее скорее! Где мы теперь помоем руки?

– В рукомойнике. Пока не помою, облизывать не буду, – пообещала Наташа и пошла по тропинке, теперь уже никуда не убегая.

Мы шли на фазенду вдвоем в непривычно раннее для прогулок время, но мы не просто шли в гости. После завтрака Анатолий Палыч забрал часть детей на выжигание, некоторые ушли с Глиной Глиничной в Гриб. Оставшихся Марадона увел на второй этаж в комнату с телевизором смотреть матч «Канада – Гондурас». А у Наташи было дело поважнее.

Возле кустов сирени она остановилась. За ними тропинка сворачивала к фазенде, и там уже не будет возможности договориться.

– Ты помнишь, зачем мы идем? – спросила она, наклонив голову.

– За цветами для танца.

– У нас сбываемость два процента! – Наташа грозно топнула ногой. – Нам нужно, чтобы он подарил тебе жвачку. Цветы – это же только предлог.

Эту настырную девчонку совершенно не волновало, что сегодня последний полный день смены и завтра статистика сбываемости все равно обнулится. Ей было жизненно важно, чтобы Ринат подарил мне жвачку.

Я отогнула ветки сирени и тут же спряталась за них снова. Невежливо заявляться без предупреждения, да еще в такое время, когда Ринат может спать или, того хуже, бриться, стоя возле рукомойника по пояс голым.

Увидев мое лицо, Наташа испугалась:

– Там больше нет цветов?

– Нет, то есть да. То есть я не заметила. А есть?

Клумба заметно поредела, но кое-где цветы еще остались, и Наташа сообщила об этом так громко, что Рибок скатился с крыльца с громким лаем, заскользил по траве и завалился на бок в кусты сирени, сломав пару веток.

Ринат повернулся на шум, и я застыла перед ним, как гипсовая пионерка. С его шеи на грудь сбежала блестящая мыльная дорожка и расплывалась теперь на поясе камуфляжных брюк темным пятном. Улыбаясь, он помахал мне станком и позвал на веранду, но я смогла выйти из-за сиреней только после того, как он вытерся вафельным полотенцем и натянул футболку.

– Мы пришли за цветами для танца! – крикнула Наташа. – И еще кое за чем!

Вдвоем с Рибоком они побежали на веранду к рукомойнику, закружились у Рината под ногами, толкаясь, опрокинули на пол таз с водой. Все задребезжало, от страха щенок бросился со ступенек вниз и уронил в космеи приемник, тот зашипел, Наташа засмеялась и, глядя через плечо на прижавшего уши щенка, вдавила сломанный клапан.

– Здрасьте, – сказал Ринат.

Я подошла к поредевшей клумбе, поставила шипящий приемник на ступеньку и повторила просьбу Наташи. Космей осталось совсем мало, и чтобы хватило всем девочкам, придется забрать все.

– Не дам ни одного, – сказал Ринат, спускаясь с крыльца. – Если придешь завтра, а еще лучше дня через четыре, тогда да. А сегодня Зосима Пчельник. Сорвем – ужалят.

Наверное, мое лицо выразило неподдельный ужас, поэтому Ринат поспешил успокоить и меня, и облившуюся из рукомойника Наташу:

– Но ради вас я договорюсь с директором бомбидария.

Разогнав руками возмущенных шмелей, он присел перед клумбой и стал передавать мне один за другим сорванные цветы.

– Как же они теперь? – спросила я, стараясь не сбиться со счета. – Ведь никакие другие цветы так не пахнут.

– Космеи не пахнут, – заметил Ринат, – а шмели летят на цвет. В Лехином календаре вычитал, что их запах чувствует только тот, кто влюблен.

– А как же тогда те шмели, что летят на белые?

– Ну, возможно, на белые летят влюбленные шмели.

К перилам подошла Наташа и посмотрела на меня глазами, какими обычно смотрел Пилюлькин на песок в постели.

– Мы не только за цветами сюда пришли, – поспешила сказать я.

Пользуясь тем, что теперь можно было прятать лицо за растущим букетом космей и Ринат не будет видеть, как я краснею от этой просьбы, я подняла цветы повыше и проговорила скороговоркой:

– Мы гадали на гадалке, и выпало, что ты должен подарить мне жвачку, чтобы сбываемость стала больше двух процентов.

Сквозь сетку игольчатых листьев и тонких стеблей я увидела лицо Рината: сжатые губы, поднятые брови и взгляд, умоляющий бросить эти дурацкие гадания. Но прямо над ним стояла Наташа, у которой совсем скоро окажется ее палочка…

– Если сейчас нет, можешь принести на прощальную дискотеку, – быстро добавила я.

Ринат протянул мне последнюю космею с нежелающим расставаться с ней шмелем и уставшим голосом спросил:

– Что, опять?

Другие варианты в Наташиной гадалке были куда хуже, а на то, что ему было жалко ради меня какой-то жвачки, впору было разозлиться. Поэтому, уже не заботясь о том, покраснела я или нет, я села перед ним по-пацански, как сидел обычно Колян, и с таким же дерзким видом сунула ему в лицо букет:

– Пахнут?

– Да, – растерявшись, сказал Ринат.

– Значит, принесешь!

Между накрытыми к обеду столами тетя Люба провезла тележку с огромным чаном. Человек из министерства скривился от грохота и запаха карболки и сел на предложенное место. Нонна Михайловна выбрала столик у окна, но он все равно смотрел не на настоящие березы с гирляндами из флажков, а на те, что были изображены на бракованных обоях.

– Кто их так наклеил? – спросил человек из министерства. – Ведь это неправильно. Они не должны наклоняться в разные стороны. Либо туда, либо сюда. И что там за время года? Так не бывает.

– Бывает, – безучастно сказала Нонна Михайловна. – Если не хотите щи, можете попробовать биточки с луком. – Она пододвинула ему тарелку со вторым блюдом. – Их особенно любят вожатые.

– Я не голоден, – сказал человек из министерства, но без раздражения. Ему действительно никогда не хотелось здесь есть.

Нонна Михайловна убрала с коленей белую накрахмаленную салфетку и поднялась со стула.

– Тогда давайте зайдем в один из корпусов.

Одним из корпусов всегда оказывался третий, но не потому, что четвертый считался невезучим, а второй представлял собой вспученный улей, а лишь потому, что он был первым на их дальнейшем маршруте.

Заходя в прохладный подъезд, кажущийся темным после яркого дневного света, они столкнулись с Мамой. Та заметила, что человек из министерства несет на своих начищенных туфлях песок в только что вымытый коридор, и уже хотела начать свою игру в гляделки, но, посмотрев в эту серую пустоту, капитулировала и отвернулась.

– Мы ненадолго, – успокоила ее Нонна Михайловна.

Она провела человека из министерства в игровую и отошла к окну, чтобы он имел возможность осмотреться.

– Что это? Сыпь? – спросил человек из министерства и указал на приклеенные к зеленым обоям красные круги размером с блюдце.

– Это помидоры, – пояснила Нонна Михайловна. – Дети делают эмблемы своего отряда и прикалывают их к одежде, когда проходят общелагерные мероприятия. Это игровая третьего отряда. Он называется «Веселые помидорки». Может, взглянете на план отрядных мероприятий? Потом мы вряд ли попадем в корпуса – дети будут готовиться к концерту.

Человек из министерства отрицательно покачал головой и стал смотреть в окно, показывая тем самым, что здесь его больше ничего не заинтересовало.

– Тогда, может, выйдем на природу?

В тихий час на столе в игровой Женька разложил цветы, плойки и раскатал на подоконнике ленты-органайзеры с кисточками. Вика тут же вытащила из специального отделения самую большую кисточку и сдула с нее мелкие блестки себе на ладонь.

– Иисусе! Что ты делаешь?!

Женька замахал руками и забрал кисточку. Совсем рядом на стуле висел тренч от Burberry, приготовленный для номера с Шуфутинским. Блестки могли застрять между тончайшими волокнами кашемира и испортить мягкий дымчатый переход от графитового к антрацитово-серому. Женька снял тренч со стула и осторожно передал Аньке. Верхние ноты аромата Light blue невесомым облаком повисли над протертыми матами и еще не украшенными головами девочек.

– Лучше унеси его отсюда. И аккуратнее, там пуговица на хлястике плохо держится, но ее нельзя подшивать, тогда бок сборкой пойдет. И на подоконник не клади, куски краски могут забиться в пух.

– А еще он лунатит по ночам, и на молоко у него аллергия. Женя, это просто пальто.

– Это не просто пальто! Чистая лазурь…

– Жень, ты совсем с реек съехал?

Перешагивая через удлинители, Анька пошла к выходу, но у самой двери отскочила к стене. В игровую вбежал Виталик и чуть не сбил ее с ног. Женька вздрогнул, но тут же выдохнул: выблядон удалось спасти.

– Ленке не в чем умереть! – выложил суть проблемы Виталик и, нагнувшись, схватился за грудь, чтобы отдышаться.

Анька подумала, что за пару минут с выблядоном ничего не случится, и села на краешек мата, чтобы вместе со всеми выслушать историю Виталика.

Минувшей ночью впервые за всю смену Виталик, готовясь к прощальному концерту, сгенерировал что-то стоящее. Раз уж ему досталась мушкетерская шляпа, он решил стать д’Артаньяном и даже написал песню о любви к прекрасной Констанции, которую он повстречал в пионерском лагере. Из реквизита понадобилась бы только кровать, которую Леха согласился вытащить на сцену, но Ленка отчего-то категорически отказывалась сыграть роль его умирающей возлюбленной.

Ее уговаривали все, кто мог, но она гавкала в ответ свое «нет-нет-нет» и ничего не хотела объяснять. Когда до концерта осталось три часа, а именно сразу после горна на тихий час, Виталик бросил все попытки ее уговорить и выбежал из корпуса на улицу, чтобы в кустах сирени с сосновой веточкой в руках «проветрить мозги».

«Ну как же так, – рассуждал он, – это был бы такой красивый номер: я в шляпе и в плаще из покрывала с рисунком “турецкий огурец”, а она… в трикотажной юбке до пят и блузке, застегнутой на все пуговицы». Внезапно он догадался, в чем дело: Ленке было нечего надеть, чтобы перевоплотиться в романтичную Констанцию. «Вот, блин, – подумал он, – она прямо как моя мама. Такая же сексуально не раскрепощенная. То ли дело Галя…»

Теперь уже сексуально раскрепощенный Виталик с удовольствием перебрал в памяти все, что ему удалось увидеть и пощупать в Галиной комнатке за игрой в карты, и решил, что можно что-нибудь стрельнуть у старшей вожатой. Особенно подошло бы то розовое, с помпончиками. Но Галя оказалась маленького роста. Маринка тоже ростом не вышла, поэтому, «проветрив мозги» еще раз, Виталик пришел к нам.

Всю эту историю он рассказывал при девочках, поэтому она приобрела форму сбивчивого рассказа о том, что Ленка, отправляясь в лагерь, совершенно не продумала свой гардероб, из-за чего теперь страдает весь отряд.

– Ничего не понял, – сказал Сережа, протянул руку за текстом песни и вслух прочитал результат творческих потуг Виталика:

Все было хорошо: дуэли, шпаги,

Но дернул черт приехать в этот лагерь!

На весь «Гудрон» ни одного трактира,

Пришлось селедку запивать кефиром.

Но встретил я любовь в простой столовке,

Где пахло щами, а еще – карболкой,

С тех пор мы вместе, как две половины,

Но в лагере кругом одни вражины!

Да! Вражины!

Констанция, Констанция, Констанция!

О, что это за белая субстанция?!

Констанция, Констанция, Констанция!

Измазанная пастой спит Констанция!

При всей незамысловатости текста его автор светился как самовар, на который опирался, до сих пор пытаясь отдышаться, и скромно опускал глаза, заранее отказываясь от бурных оваций, готовых взорвать тишину в игровой.

Чувствуя что-то сродни материнскому умилению, я подошла к Виталику и погладила его по голове.

– Виталик, ты пришел по адресу. Пойдем в вожатскую. У меня есть то, что тебе нужно.

Анька прижала выблядон к груди и вытаращила на меня глаза:

– Что у тебя есть?!

То, что у меня было, называлось шелковым пеньюаром. Отправляясь в лагерь, я тоже не продумала гардероб и взяла с собой полчемодана лишних вещей. Этот пеньюар должен был использоваться как халат после ванны или как одежда для чтения у ночника беллетристики и периодики, взятой в местной библиотеке. Никто же не знал, что спать придется через раз и в джинсах, а из душа, чтобы не окоченеть, можно будет выйти только в телогрейке.

– Вот. Пусть хоть так пригодится.

В ладони Виталика вылился ручеек белого шелка, но Женька тут же выхватил его и затряс им, как бабка на базаре.

– Это скандал! – кричал он. – Etam! Настоящая Франция! Они изобрели нерасползающиеся чулки! Откуда у тебя это?!

– Что значит откуда? У меня что, не может быть нерасползающихся чулок?

У Женьки началась настоящая истерика, и он даже не услышал вопроса. Прикладывая пеньюар то к Сереже, то к Виталику, он бегал по вожатской и кудахтал, как взбесившая курица.

Виталик тоже сначала обрадовался, но потом вдруг понял, что от пеньюара придется отказаться.

– Не подойдет. У Ленки грудь больше, чем у тебя. Го-ра-а-аздо!

Двумя руками Виталик нарисовал в воздухе Ленкину грудь, щедро прибавив ей размера два.

– Гора-а-аздо, – передразнила Анька и растянула пеньюар до характерного треска. – Сюда не только Ленка, сюда слон влезет.

– Знаете что? – я забрала свою вещь и спрятала под подушку. – Не нравится – не берите.

Женька бросился к кровати, вытащил из-под подушки пеньюар и снова забегал, как бабка на базаре.

– Бери, – повторял он и тряс пеньюаром перед носом Виталика. – Это же ручная работа, не какой-нибудь китайский тяп-ляп. Они один бюстгальтер четыре часа шьют, там же сотни стежков, если не тысячи. Да они изобрели такие подкладки для чашек, что это была настоящая пуш-ап революция в мире бюстгальтеров! И вот здесь, видишь, шва нет, но кружево на чем-то держится. Это их фирменная фишечка: бесшовное кружевное белье. Больше никто в мире так не делает! Вот здесь рукой проведи. Это специальная сетка. Она называется кисея. Etam – пионеры в производстве нижнего белья!

Виталик провел рукой, где показал Женька, и нехотя согласился взять пеньюар. Вдвоем они понесли его к выходу: Виталик за широкие кружевные бретели, а Женька за струящийся подол.

Человек из министерства устало шагал по тропинке, ведущей к складу. Абсолютно каждый, кто шел по ней, делал петлю вокруг незабудковой поляны, потому что невозможно было пройти мимо этого ровного синего коврика. Человек из министерства прошел, не задерживаясь, и даже не взглянул на него. Не ожидая этого, Нонна Михайловна сбилась с шага.

– Там у нас мостик через ручей, – напомнила она, – в нем три непрочные доски, не забудьте перешагнуть.

– Как можно об этом забыть? – сказал человек из министерства. – Каждый год я сюда приезжаю, и каждый год все те же «три непрочные доски» и все тот же скользкий размытый берег. Неужели так трудно его забетонировать?

Нонна Михайловна промолчала. Только что они побывали возле Дерева любви, «ботанического уродства», как окрестил его человек из министерства, и в странном саду, где все деревья были маленькие и разные. – Какой-то недоразвитый лес, – сказал тогда человек из министерства.

К липовой аллее они не пошли, потому что у него была аллергия на цветение, а до фазенды было двадцать минут ходу через лес, поэтому из маршрута ее тоже исключили.

Человека из министерства хватило только на то, чтобы пройтись по лесной дороге до деревянных ворот, которые он нашел некрасивыми и заброшенными. Нонна Михайловна надеялась, что его очарует хотя бы беседка, увитая цветущим вьюном, но там случилась одна неприятность. Без интереса обходя беседку кругом, человек из министерства случайно потревожил земляной бомбидарий, а у шмелей сегодня и так день начался неудачно. Нонна Михайловна предложила вернуться к корпусам и прогуляться до бассейна.

После однодневного похолодания высушенные солнцем тропинки снова звенели под ногами, но идти все равно было почему-то тяжело. На мостике остановились. Здесь можно было опереться о перила и немного отдохнуть. Внизу бежал ручей, под мостом течение усиливалось из-за перепада высоты и крутого поворота русла. Холодные брызги долетали до щиколоток. Это отвлекало.

– А что у вас там? Могила? – спросил человек из министерства и показал на холмик с размокшим кусочком глины и двумя букетиками клевера.

– Это дети играют, – отозвалась Нонна Михайловна. – Для гармоничного развития им необходимо проживать разные эмоции, в том числе грусть и печаль, чтобы, встретившись с ними в более зрелом возрасте, они уже умели с ними справляться.

– Да-а, – протянул человек из министерства. – Очень развивающие у вас игры.

После полдника в четвертый корпус пришел Леха. Ленке нужна была кровать, чтобы в ней достойно умереть, и Женька с Сережей согласились помочь ее донести. Точнее, согласился только Сережа, а Женьку не спрашивали. Кровать взяли из палаты на первом этаже. На ней не было постели, только матрас с узелками и покрывало с рисунком «турецкий огурец». Через узкие двери ее выносили боком. Матрас все время падал, ножки противно царапали перила, Женька ругался.

– А Миша толкается!

Из-под застрявшей в двери кровати выбежала Наташа с клумбой космей на голове и спряталась за куст сирени. Остальные девочки с такими же клумбами на головах уже построились.

Крякнув, Леха дернул на себя железную спинку с набалдашниками, и кровать с треском выскочила из подъезда вместе с куском деревянного косяка.

– Садись сюда, кого толкают, – сказал Леха.

На матрас с узелками запрыгнула Наташа, еще четыре девочки и Маленький Дима. Рядом положили выблядон, русалочьи платья и коробку с волшебными палочками.

– Э, я на такое не подписывался! – Женька ткнул дуофиброй в сторону кровати и на всякий случай отошел подальше. – Она теперь тонну весит.

– А Женя не хочет работать!

– Да там колесики, – сказал Леха, показывая на ножки.

Это оказалась какая-то модернизированная модель на колесиках. Правда, их было всего три, и все три очень маленькие, для того чтобы катать эту конструкцию по асфальту с трещинами, но Леха обошел кровать спереди и приподнял железную спинку.

– Пойдет!

Сзади пристроились Сережа с Женькой, и кровать с чудовищным лязганьем заскрежетала по асфальту, оставляя за собой белые полосы.

– Быстрее! – кричала Наташа и погоняла Леху волшебной палочкой, но возле корпуса Виталика пришлось остановиться. Произошла небольшая авария: одно из трех колес попало в трещину и так в ней и осталось.

– Отдохнем.

Леха тоже сел на кровать. В последние день-два у него постоянно звонил телефон. Все звонки были с работы, на которую нужно было выходить уже послезавтра. Звонил он и сейчас. Леха морщился, шаря в кармане шорт Adadas, потом долго слушал «Алло, салют» O-Zone, но на втором куплете ответил. Несколько фраз про поставки и доставки прозвучали, будто на другом языке.

– Что? – спросил он у всех, кто внимательного слушал этот разговор.

– Ничего, – ответила Анька. – Как же ты без отпуска годами?

Леха посадил на колено Маленького Диму, который совсем утонул под ним в панцирной яме, и принял умный вид: наморщил лоб так, что тот пошел буграми, и посмотрел куда-то вдаль в сторону развевающихся разноцветных юбок. Сейчас он был очень похож на Ильича на бархатном знамени.

– Есть такой старый советский мультик. Про льва Бонифация. Кто смотрел, поднимите руки.

Несколько детей подняли руки.

– Теперь поднимите, кто не смотрел.

Подняли те же и Женька.

– Так вот. Там про циркового льва, который однажды узнал, что у детей бывают каникулы. Ему тоже захотелось на каникулы, и директор цирка отпустил его, чтобы он съездил к бабушке в Африку. Бонифаций подумал, что сейчас все будет в абажуре, что он сможет есть бананы, загорать и купаться. А еще ему очень хотелось поймать золотую рыбку в озере. Но каждый день по дороге к озеру он встречал детей, которые просили его показывать фокусы и цирковые трюки и очень радовались, что он им не отказывает. Бонифаций выступал перед ними до самого последнего дня каникул. И не осуществил свои мечты, но все равно вернулся от бабушки счастливым и отдохнувшим. Даже когда к нему в руки, то есть в лапы, случайно попала золотая рыбка, он выпустил ее обратно, так и не загадав ни одного желания. А теперь – внимание, вопрос: почему?

– Потому что он идиот? – предположил Женька.

– Возможно, – серьезно ответил Леха. – Я бы даже сказал, что идиот он редкостный, но это не главное. Смысл здесь в том, что, когда ты даришь радость, ты не устаешь. Все желания Бонифация исполнились сами по себе, без рыбки. Она оказалась ему не нужна.

Я прислонилась щекой к прохладной железной спинке и закрыла глаза.

– Леша, ты самый замечательный идиот на свете. Я таких идиотов еще не встречала.

Лехе было приятно, но сам он себя не впечатлил. Ему часто задавали вопрос про отдых, поэтому он повторял историю Бонифация разным вожатым из смены в смену, но для него самого она уже потеряла вкус. Однако сегодня мысль пошла дальше.

– А вы знаете, о чем я только что подумал, – сказал он, удивляясь самому у себе. – Этот лев все каникулы веселил детей с помощью ведра, сачка и горсти камешков. У него же больше ничего не было, прямо как у нас: кровать, карандаш и цветок с лужайки.

Вот теперь Леха испытал настоящий катарсис. Лоб разгладился, веки чуть прикрыты, взгляд на закат. Экую мудрость физрук задвинул.

Чтобы засвидетельствовать свое почтение, к нему подошел Сережа и положил руку на могучее плечо. Он тоже посмотрел на закат, который был и не закатом вовсе, потому что только пять вечера, но так красивее.

– Слушай, Леш, – сказал Сережа, – если ты такой умный, объясни мне, почему мы кровать на себе тащим из четвертого корпуса, а не из второго? Он же ближе. Гора-а-аздо.

Лоб снова забугрился.

– Да тьфу-ты! Вот балбес-то, а! Не мог помолчать? Такая история кучерявая.

– А Леша ругается!

Накануне вожатника Леха раскрыл смысл мультика про Бонифация всем. Во втором корпусе он рассказал о нем Маринке, пока та в туалете с заткнутым подолом отстирывала простыни от штампов «голова» и «ноги», Сашке, который уже слышал от него эту историю несколько раз, но этот был последним, и Татьяне с Эдуардом, который нашел там еще несколько лейтмотивов и бродячих сюжетов, потому что они все так делают.

Виталику Леха пересказал мультик дважды, так как в тот момент он помогал Ленке втиснуться в пеньюар, и Лехе было интересно, чем у них это закончится. Галя и Марадона тоже выслушали Леху, хотя и не очень внимательно, потому что от души болели за Ленку.

На всякий случай Леха даже сходил в рубку к Коляну и попытался донести смысл мультика до него. Тот сначала разнылся, потому что в детстве этот мультик они смотрели с мамкой и братом, но потом собрался и пообещал, что теперь обязательно вывезет эту коляску и вытащит концерт, чего бы ему это ни стоило.

Коляску вывезли все. Маринка отстирала простыни, Ленка влезла в пеньюар, Женька не сбился на вальсе, хоть и щекотал мне нос длинной челкой, потому что все время смотрел под ноги. Даже рампу кто-то починил, и теперь она не мигала, сбивая с такта, а горела так ярко, что вышибала из глаз слезы. Это она, проклятая, она, и ничто другое.

Правда, без накладок тоже не обошлось. Второпях Виталик перепутал тюбик зубной пасты с финалгоном, поэтому Ленка, явно переигрывая, умирала в страшной агонии. И еще одна неприятность случилась с выблядоном, из-за чего Женька за кулисами тоже чуть не умер в страшной агонии. Но все это такие мелочи.

– Это не мелочи! Тренч от Burberry стоит как машина! Чистая небесная лазурь…

– Женя, помнишь, в мультике про Бонифация… Женя, не отключайся! Блин. Есть Пилюлькин в зале?

После прощального вожатника Нонна Михайловна собрала планерку, на которой присутствовал человек из министерства. Здесь он должен был сделать записи, необходимые для доклада, пока все еще свежо в памяти.

В нескольких графах человек из министерства поставил галочки. Увидев эти тоненькие безликие закорючки напротив слов «столовая» и «корпуса», Нонна Михайловна отвернулась и стала смотреть в окно на гирлянду из флажков. Пока их все еще было семнадцать.

С самого утра в ее душе происходило что-то странное, не похожее на переворот в одной из африканских стран, но в то же время очень важное для нее самой. Из уважения к этой работе мысли все молчали, и говорили только она и человек из министерства.

– Нонна Михайловна, – обратился к ней человек из министерства, – я никогда не обсуждал с вами то, что я здесь вижу, но сегодня я хотел бы поговорить об этом концерте. Признаться, в детстве я не ездил в лагеря и вожатым тоже не был, но зато я читал много книг на эту тему и в какой-то степени могу считать себя специалистом.

Нонна Михайловна оживилась и попросила его продолжать.

– Вожатский концерт, или, как его еще называют, вожатник… – Человек из министерства сделал паузу, чтобы директриса имела возможность оценить его глубокие познания в сфере детского отдыха. – Должен представлять собой некую квинтэссенцию жизни в течение смены. И какой же вывод можно сделать после этого, как вы говорите, концерта? Чем вы здесь жили?

Человек из министерства встал и прошелся между столами. Нонна Михайловна тоже встала и впервые начала слушать его едва ли не с интересом.

– Начнем с цветов.

– Вы знаете французский?

– Нет, я не об этом, – человек из министерства как будто растерялся.

– Alors t’es encore plus bête, que je le pensais[12], – сказала Нонна Михайловна и хохотнула в кулачок. – Продолжайте, продолжайте.

Человек из министерства сбился с мысли, но, поскольку был профессионалом в устных докладах, быстро вспомнил, о чем хотел сказать.

– Вам не кажется, что цветов было слишком много? В букетах, в прическах. Они же у вас на каждом шагу, и вы постоянно обращаете на них внимание. «Это клевер, это вьюн, это турча болотная». Поэтому у вас и развелись эти жалящие насекомые в таком количестве. Какой-то ботанический справочник, а не лагерь!

Нонна Михайловна снисходительно улыбнулась:

– Номер с цветами ставили вожатые. Там девчонкам по двадцать лет. Что, вы думаете, у них в головах? Макаренко? Песталоцци? Нет, цветы да ветер. Но, поверьте, это быстро проходит. Вы знаете, сколько цветет турча болотная? Полтора месяца. Затем она погружается в болото и спит.

Человек из министерства недоверчиво кивнул:

– Ну, допустим. А эти постельные сцены и невнятные экскурсы в историю?

– Постельные сцены? – Нонна Михайловна задумалась. – Если вы имеете в виду первый отряд, то не волнуйтесь. Дети увидели только танец с простынями и ничего больше. У первого отряда традиция такая: каждую смену ставить танец с простынями под музыку Enigma. А невнятные, как вы говорите, экскурсы в историю – это для атмосферы. Вальс вожатых в пионерских галстуках – это не исторический доклад, и быть им не претендует.

Человек из министерства недовольно хмыкнул. Он снова прошелся между столами, прислушиваясь к звуку своих шагов, и остановился у окна возле Нонны Михайловны.

– На что вы там все время смотрите?

– На флажки, – Нонна Михайловна повернулась. – Извините, это действительно невежливо. Я буду смотреть на вас.

– А то, что показывал второй отряд, я вообще не понял. Что они изображали там с веерами?

– Это аллегория. Веера – это золотые крылья. Тот, кто любит, может летать. Мне кажется, что все понятно и без слов. Или в ваших книгах про лагеря ничего не написано о любви?

Человек из министерства сжал тонкие губы.

– Ну ладно. А вот эта Констанция? При чем здесь весь этот разврат, если вообще-то Констанция умирала в стенах монастыря и в монашеском одеянии?

На мгновение ему показалось, что он подловил директрису, но та снова хохотнула в кулачок.

– Во-первых, это красиво.

Человек из министерства зло прищурился и обвел взглядом молчащих вожатых. Похоже, над ним смеялись, но над ним не смеялись никогда. Ну разве что в далеком детстве. С тех пор он страшно этого боялся. А вот женщина, стоящая перед ним, казалось, не боялась ничего.

– И еще. Вы знаете, – сказал он в попытке нагнать на нее страху, – пока я сидел в зале, я заметил, как какая-то дама в вязаных шалях прошла за кулисы. Мигнул свет, и на занавесе появилась огромная тень осы, а сама она обратно так и не вышла. Что у вас здесь происходит?

В конце своей фразы человек из министерства понизил голос до шепота, но Нонна Михайловна все равно не испугалась.

– D’abeille[13], – поправила она, но тут же приняла возмущенный вид. – Вы намекаете на то, что мы здесь превращаемся в насекомых? Вы в своем уме? У нас пионерский лагерь, а не инсектарий. Это театр теней, тоже аллегория: насекомые летают, используя крылья. Можно было взять птиц, но так как-то оригинальнее.

Человек из министерства вытер пот со лба и опустился на стул.

– А финальная песня? – продолжил он. – «Зеленоглазое такси». При чем здесь лагерь?

Нонна Михайловна прониклась сочувствием к этому слепому калеке. Она села за стол и стала смотреть на его белые манжеты с золотыми запонками.

– В наш лагерь всегда хочется вернуться, – сказала она. – Неужели это непонятно? Сюда вожатые и дети приезжают просто в гости, через пятнадцать, двадцать лет после своих смен. И здесь рады им всегда.

Нонна Михайловна с надеждой заглянула в серые глаза, но увидела в них недоверие с примесью страха.

– А этот физрук, на котором в конце порвалось пальто? Вы все ему как будто поклоняетесь. Но он же просто великовозрастный клоун! – Человек из министерства показал пальцем на Леху, но у того не дрогнул ни один мускул.

Нонна Михайловна поднялась с места. Гнев она сдерживать умела, но в такой ситуации не сдержался бы даже ее папа.

– Этот человек посвятил нашему делу жизнь. Сейчас в силу определенных обстоятельств он может быть здесь только в течение двух смен в году – первой и зимней. Поверьте, от этого страдает не только он, но и дети. И если бы ваше министерство поддерживало таких специалистов, вместо того чтобы… Ай, знаете что, сами вы клоун! Только скучный. Поэтому берите свой пиджак и убирайтесь отсюда подальше! У меня от вас страшно разболелась голова.

Человек из министерства почувствовал, что задыхается. Он много чего еще хотел сказать, но не смог даже попрощаться. Вместо этого он молча взял пиджак, папку с бумагами и вышел из пионерской. Нонна Михайловна подошла к окну и распахнула сразу обе створки.

– Болван, – сказала она, провожая взглядом серую фигуру.

Как только человек из министерства уменьшился до размеров «булавошной головки», она обернулась к сидящим за столами, и перекошенное гневом лицо вдруг озарилось светом, таким же неярким, но теплым, какой отражали гудроновские солнца. Не говоря ни слова, Леха встал, и его жидкие хлопки были немедленно поддержаны всеми, кто присутствовал в пионерской.

После планерки все разбежались по корпусам готовиться к прощальной дискотеке, но нам впервые было не до этого. На моей кровати сидел Женька и держал на коленях разорванный от кокотки до хлястика выблядон. Напротив сидели мы втроем и молчали.

– Ха-ха-ха! – заверещала вдруг Анька. – А я еще такая Лехе говорю: «Там пуговица из рога единорога плохо пришита, смотри не потеряй». Кто же знал, что он весь вдоль треснет?

Женька просунул сквозь дыру руку и в ужасе посмотрел на свои скрюченные пальцы.

– Ха-ха-ха! А я как это увидела, вместо «Вот приехал в лагерь я, и все кричат “Ура!”» спела «У меня теперь до жопы на спине дыра».

– Я слышал, – сказал Женька и с широко открытыми сухими глазами повалился на подушку.

На финальной песне он уже выплакал все слезы. Вдвоем с Ленкой они рыдали громче всех: та из-за попавшего в глаз финалгона, а Женька из-за порванного выблядона. Я подошла к нему и села рядом. Женька закачался и накрылся выблядоном с головой.

– Я могу отнести его Нине Федоровне, и она зашьет как-нибудь незаметно. Хочешь?

Из дыры донесся жалобный всхлип.

– Делайте, что хотите, – сказал Женька, – что хотите.

Идти к Нине Федоровне не хотелось, но, чтобы больше не слышать этих всхлипов, пришлось. Она всегда злилась, когда ей в починку приносили вещи, потому что считала, что ее кружок мягкой игрушки превращается таким образом в бесплатное ателье. Но Женька ей нравился. Он разбирался в видах тканей и моде. Это было забавно и удивительно, потому что пионерки из первого отряда, которые приходили к ней шить набивных страусов, а заодно втихаря обрезали и без того короткие юбки, не разбирались ни в чем, кроме «Фабрики звезд» и личной жизни Димы Билана.

После того как Женька упал с моста, она даже согласилась зашить ему Armani, но случайно зашила не только вновь образовавшуюся дыру, но и те, что были предусмотрены дизайном. Чтобы сгладить неловкость, Нина Федоровна подарила ему набор термоаппликаций, почти таких же, какие были на рукавах его джинсовки, только в виде колобков и звездочек с глазками.

Из вежливости Женька пообещал, что непременно украсит ими свои «левайсы», и сказал, что аппликации с детскими мотивами – это новый тренд, а сам раздарил их девочкам на секретики. Нина Федоровна не узнала об этом и каждый раз, когда он проходил мимо нее в столовой, впадала в легкую меланхолию, которая пропадала сразу же, как только Женька исчезал из виду. В общем, была маленькая надежда, что она вытащит Женькин выблядон с того света.

Кружок Нины Федоровны не имел своего домика. Для нескольких швейных машинок и утюгов требовалась хорошая электрика, поэтому мастерская располагалась в комнате на первом этаже главного корпуса – второй слева по коридору, пахнущему политурой и деревом. В такое время, да еще в последний полный день смены ее могло не оказаться на месте, но дверь была приоткрыта, а за ней кричал взволнованный Виталик.

– Да я сам удивился! Мне сказали, что это настоящая Франция. А что подсунули в итоге? Эта не расползающаяся кисея вдруг взяла и расползлась! Теперь ясно, почему это была тяп-ляп революция в мире трусов для пионеров. Шить надо лучше. Непонятно, на чем держится все.

Я открыла дверь и вошла в плотно заставленную стеллажами, шкафами и гладильными досками комнату. Нина Федоровна, худая и длинноногая, как кукла Тильда, сидела за столом и, слушая Виталика, лениво тыкала иголкой в поролоновый панцирь черепахи-игольницы.

Виталик обернулся и попытался загородить от меня ее стол, но я все равно увидела свой пеньюар.

– Я же говорил, что у Ленки грудь больше.

Виталик снова показал, какая у Ленки грудь, которая за время концерта почему-то выросла еще на размер, и это возмутило меня до крайности.

– Больше чем что?!

– Чем надо, – тихо ответил Виталик и с виноватым видом отошел от стола. – Но Нина Федоровна обещала зашить.

Нина Федоровна ничего не обещала, но, так и быть, растянула в руках лопнувший шов. Дыра оказалась гораздо ниже линии груди, и я решила, что Виталик должен обязательно принять это к сведению. И передать это Ленке. И вообще всем, кому было сообщено, какая у нее грудь.

– А у вас что? – лениво спросила Нина Федоровна.

Я показала выблядон и посмотрела на нее сквозь дыру. Она узнала этот тренч и запах, которым сразу же наполнилась ее тесная комната, и снова на минуту впала в легкую меланхолию.

– Что это? – спросила она, осматривая осыпающийся край. – Какая-то полушерсть с синтетикой?

Хорошо, что она не сказала это при Женьке.

– Это чистый кашемир. Небесная лазурь лилась сверху прямо на коз, пока пастух играл им на дудке. Настоящая Британия.

Нина Федоровна положила выблядон на стол, задумчиво провела пальцем по линии кокотки и слегка надавила на пуговицу из рога буйвола, которая фиксировала ее точно по центру. На маленьком красном камне золотого колечка осталась серая крученая пушинка. Она поднесла палец к губам и сдула ее.

– Ну хорошо, – сказала она. – Правда, я даже не знаю, что здесь можно сделать. А вы лучше скажите, как там… он?

– Кто он?

– Ну, вы понимаете, о ком я говорю?

– А, Женька.

– Тсс, тихо! – Нина Федоровна покосилась на Виталика.

– Ничего, жив-здоров. Но он бесконечно страдает.

– Страдает?

– Страдает.

Нина Федоровна едва заметно улыбнулась и пообещала что-нибудь придумать. Я забрала свой пеньюар. Когда Британия в такой опасности, Франция могла подождать.

Пеньюар ждал до ужина, как и Женька, которого все это время приводили в чувство и убеждали, что нужно верить в лучшее. Особенно волновались девочки, потому что вечером должна была состояться последняя дискотека, а Женька оказался нетрудоспособен. Под угрозой теперь было не только само мероприятие, но и статистика бумажных гаданий. Кто же захочет дарить жвачку девочке, которая не похожа на Анджелину Джоли?

– Что она сказала? – нетерпеливо спросил Женька, как только я вошла в вожатскую.

– Ну… она не сказала «да».

– Но не сказала «нет»?

Ровно в 18:30 Женька встал, вышел на улицу и сел под фонарь на скамейку. Именно к этому времени Нина Федоровна обещала спасти настоящую Британию и приступить к спасению Франции.

Из своей комнаты она вышла в 18:40, огляделась по сторонам пустого коридора и передала мне выблядон. Видит бог, она сделала все, что могла, но, к сожалению, даже больше.

До четвертого корпуса я шла как можно медленнее, чтобы ерзающий от нетерпения на скамейке Женька пожил подольше. Вокруг него уже собралась группа поддержки: два отряда, Анька, Сережа и Колян. И как же это было некстати! Британия должна была пасть на глазах у стольких свидетелей.

– Вот, – вздохнула я, подходя к ним, и развернула выблядон. – Она сказала, что пострадал не шов, а сама ткань, поэтому можно было сделать только так.

Все столпились в тесный круг, но тут же разошлись, пропуская Женьку.

– Иисусе, – прошептал он и взял дрожащими руками свой тренч. – Что это?!

– Че-че? – сказал Колян. – Гусеница это. Теперь и не догадаисси, что дыра там была.

В порыве симпатии к Женьке Нина Федоровна снова перестаралась. Она не только зашила дыру, но и украсила шов термоаппликациями – разноцветными кружочками, которых было не меньше тридцати. Нижний прятался под хлястиком, а верхний, с рожками и глазами, украшал кокотку.

– Я сказала ей про лазурь и все такое, но она почему-то решила, что детские аппликации на вещах для взрослых – это новый тренд.

– Да-да, – безучастно сказал Женька и приложил выблядон к Коляну. – Нравится?

Колян хмыкнул и накинул тренч на узкие плечи.

– Не знаю. Гусеница прикольная, а сам стремный какой-то. Да и большой он мне. Вон, по полу волочится. И пуговицы какие-то… Деревянные, че ли?

Женька застегнул тренч на все пуговицы и хлопнул Коляна по плечу с эполетом:

– Носи. Постираешь – сядет.

На глазах у детей произошло что-то ужасное. Чтобы не смотреть на такого Женьку, они без команды пошли в тень сирени строиться к ужину. Колян еще покружился, попрыгал, пока тренч не сел по фигуре и, разбежавшись, перемахнул в окно рубки.

– Жень, может, не надо было? – сказала Анька, чувствуя себя страшно виноватой. – Он ведь даже не знает, сколько этот тренч стоит.

Женька вздохнул:

– Ну, тыщи две он стоит. Без скидки. Это же ненастоящий Burberry. Настоящий стоит как машина. Но все равно жалко.

Что после этого сказала Анька, русским литературным языком передать нельзя. А я просто назвала Женьку кретином, но это был самый замечательный кретин на свете. Я таких кретинов еще не встречала.

«31-го декабря, накануне нового, 1810 года, le réveillon[14], был бал у екатерининского вельможи. На бале должны были быть дипломатический корпус и государь.

На Английской набережной светился бесчисленными огнями иллюминации известный дом вельможи. У освещенного подъезда с красным сукном стояла полиция, и не одни жандармы, но и полицмейстер на подъезде, и десятки офицеров полиции. Экипажи отъезжали, и все подъезжали новые с красными лакеями и с лакеями в перьях на шляпах. Из карет выходили мужчины в мундирах, звездах и лентах; дамы в атласе и горностаях осторожно сходили по шумно откладываемым подножкам и торопливо и беззвучно проходили по сукну подъезда. Почти всякий раз, когда подъезжал новый экипаж, в толпе пробегал шепот и снимались шапки».

Последняя дискотека в дымном зале с облупившимися колоннами – это настолько важное, почти фантастическое событие, что передать амплитуду колыхания своими словами невозможно, поэтому приходится списывать у профессионала. Иногда мы все так делаем.

«Все существенное уже было сделано: ноги, руки, шея, уши были уже особенно старательно, по-бальному вымыты, надушены и напудрены; обуты уже были шелковые ажурные чулки и белые атласные башмаки с бантиками; прически были почти окончены».

Женька отошел от меня на два шага и наклонил голову. Белая космея, которую он вытащил из граненого стакана и вплел мне в прическу, не подходила к платью цвета фуксии, но других космей не осталось.

– А можно мне еще губы накрасить «откровенным закатом»?

– Можно. Но ты уверена, что хочешь идти именно в таком виде?

Да, я была уверена в этом на все сто процентов, как и Наташа, у которой на голове теперь сидели семь металлических бабочек и махали крыльями на пружинках. Все девочки в этот вечер были немного наташами.

«Наташа с утра этого дня не имела ни минуты свободы и ни разу не успела подумать о том, что предстоит ей.

В сыром, холодном воздухе, в тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты она в первый раз живо представила себе то, что ожидает ее там, на бале, в освещенных залах, – музыка, цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Петербурга. То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она не верила даже тому, что это будет: так это было несообразно с впечатлением холода, тесноты и темноты кареты».

– Слушайте, слезайте уже с этой кровати! Понравилось им кататься. У меня спина скоро затрещит!

Леха отпустил спинку, и две ножки – одна с колесиком, а другая без – с лязгом стукнулись о широкую ступеньку перед входом в главный корпус. Мы с Анькой, Наташа и Вика, у которой сегодня на голове был невообразимый натюрморт из русых кренделей, спрыгнули на асфальт.

– Когда ты даришь радость – ты не устаешь!

– …

– А Леша ругается!

Дальше идти можно было только пешком.

«Она поняла все то, что ее ожидает, только тогда, когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла в сени, сняла шубу и пошла рядом с Соней впереди матери между цветами по освещенной лестнице. Только тогда она вспомнила, как ей надо было себя держать на бале, и постаралась принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале. Но, к счастью ее, она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видела ясно, пульс ее забил сто раз в минуту, и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешной, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то и была та самая манера, которая более всего шла к ней. Впереди, сзади их, так же тихо переговариваясь и так же в бальных платьях, входили гости. Зеркала по лестнице отражали дам в белых, голубых, розовых платьях, с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шеях».

– Э, стопэ! – крикнул Колян и вернул девочек с розанами в прическах à la grecque. – Ноги об рогожку вытираем.

Несколько пар маленьких туфелек заелозили по тряпке, пропитанной карболкой. Анькин каблук застрял в рваной дыре.

– Колян, портишь всю малину, – пробухтела Анька, снимая руками тряпку с каблука. – А так хочется сегодня блеснуть чешуей.

Сам Колян стоял в выблядоне и шлепанцах, поэтому тоже считал, что блестит чешуей.

– Ну да, че. Есть такие же, как и мы, есть и хужее нас, – гордо сказал он.

Как мне ни хотелось войти уже в зал с распускающимися бумажными цветами на стенах, но, на мгновение замерев, я повернулась к Коляну.

– Что?! Что ты сейчас сказал?

Колян молча уставился на меня, и я почувствовала, как нарушается пространственно-временной континуум. Нет, наверное, показалось. Анька отцепила тряпку с каблука и взяла меня влажной рукой за локоть.

– Я только до бала твою «Войну и мир» дочитал, – будто извиняясь, крикнул вслед Колян. – И войну пропускаю. Не канает.

Теперь неудивительно, почему пространственно-временной континуум так сильно перекосило. Мы вошли в зал.

«Больше половины дам имели кавалеров и шли или приготовлялись идти в польский. Наташа чувствовала, что она оставалась с матерью и Соней в числе меньшей части дам, оттесненных к стене и не взятых в польский. Она стояла, опустив свои тоненькие руки, и с мерно поднимающейся, чуть определенной грудью…» Да они сговорились, что ли?! «…сдерживая дыхание, блестящими испуганными глазами глядела перед собой с выражением готовности на величайшую радость и величайшее горе».

В общем, Ринат не пришел. Зал был уже полон, потому что мы провозились с прическами. Гремела музыка, Сашка сидел на огромной колонке и бил по ней ногами в такт, Леха вытаскивал Ленку из-за колонны, называя ее Квитанцией. Возле занавешенного плотным занавесом окна толпились два младших отряда и улучшали статистику сбываемости предсказаний бумажных гадалок.

Здесь было много мест, где можно было спрятаться: шесть колонн, пульт диджея на подиуме, две колонки, маленький коридор в противоположном конце от выхода, через который можно попасть в актовый зал. И почти все они были заняты. Везде были пары. Они перемещались от одной колонны к другой, но еще не в танце, а просто чтобы создать видимость движения. И в этой бесконечной нелогичной возне его точно не было.

На всякий случай я потрогала космею, не завяла ли она, и стала расправлять складки жатого муслина, делая вид, что очень занята. Напротив у колонны стояли Олег, Сережа и Эдуард и о чем-то договаривались.

«Неужели никто так не подойдет ко мне, неужели я не буду танцевать между первыми, неужели меня не заметят все эти мужчины, которые теперь, кажется, и не видят меня, а ежели смотрят на меня, то смотрят с таким выражением, как будто говорят: “А! Это не она, так и нечего смотреть!”».

Сережа помахал мне рукой и показал сначала два пальца, а потом один. Я показала ему два, и он кивнул. Из темноты выбежала Наташа.

– Вы уже все?! – прокричала она. – Вас записывать?!

О чем здесь все говорят? Я подняла брови и плечи, показывая, что не понимаю, о чем она.

– Он принес тебе жвачку?

– Кто?

Наташа сжала губы и, не оборачиваясь, показала себе за спину карандашом. Прищурившись, я посмотрела туда, куда указывал обкусанный на конце карандаша ластик. «Князь Андрей в своем белом полковничьем мундире (по кавалерии), в чулках и башмаках, оживленный и веселый, стоял в первых рядах круга…»

Ринат смотрел на нас с Наташей, жмурясь от пятнышек от юпитера, которые быстро бежали по его лицу, груди и пятнистым брюкам. Одетый для обхода, который начинался сразу после дискотеки, он был в камуфляже, берцах и черной футболке, через плечо переброшена куртка – ничего белого и светящегося, поэтому я его и не заметила.

Чтобы положить на подоконник куртку, Ринат поднял плотный занавес. На мгновение в зал проник дневной свет. Все недовольно замычали, обнаруженные в своих углах, но через секунду в зале стало еще темнее, чем было – перегорела цветомузыка. Звук тоже ненадолго пропал, и следующая песня пошла с середины. Ринат снова исчез в толпе и появился уже совсем рядом.

– Ты пришел.

– Прилетел на цвет.

– На цвет или запах?

– На то и другое.

Ринат взял меня за руку и повел в маленький коридор с дверью в актовый зал. Там было не так дымно и не так шумно, а на стенах не бумажные цветы, а бракованные обои – как в столовой. Музыка здесь больше напоминала гул, в котором почему-то совершенно четко улавливались жужжание шмелей и кукушка. Мы как будто оказались в той роще, только ночью. Ринат обнял меня, чтобы повести в танце, и я положила руку ему на плечо.

– Ты тоже слышишь? Это жужжание и кукушку? – спросила я.

Ринат наклонился к космее в парижских каштанах, но ничего ответил. Только жужжание стало громче. Я провела рукой от его плеча к шее, задержала ладонь на затылке и сбилась. Его жесткие волосы вдруг стали мягкими, как мех.

– Мне иногда в голову приходят странные мысли, – сказала я, медленно ступая по паркетным плашкам, которые вдруг начали бугриться, как корни деревьев.

– Иногда? Ты разговариваешь с гитарой, – напомнил Ринат, не замечая ничего необычного.

Я посмотрела за его плечо, и наклоненные в разные стороны березы вдруг закачались и выросли, подперев верхушками потолок. Вроде бы я кому-то что-то обещала… Ах да! Наташа со своими гадалками.

– Ты принес жвачку? – спросила я, зажмуриваясь от уже нестерпимо громкого жужжания. – Я обещала Наташе. Она расстроится, если это не сбудется.

– Принес. Пойдем отдам.

Ринат повел меня по корням, через выросшую по пояс траву прямо в рощу и остановился у неправдоподобной величины березы.

– Где же она?

– У меня во рту. Забирай.

Ринат наклонился, прижался губами к моей щеке, потом добрался до губ и впился в них, как будто хотел выпить весь «откровенный закат» до дна. Горячие руки заскользили вниз, где начинается молния у платья цвета фуксии, а затем поднялись чуть выше и, обхватив за плечи, вдавили до боли в глубокие борозды ствола березы. Жужжание в одну секунду превратилось в рев, который заглушил бы двигатель МиГ-25. Мои пальцы утонули в мягком мехе, резко запахло перечной мятой, и все вдруг со страшным грохотом лопнуло, как Ленкино терпение.

Нужно было поглубже вдохнуть, но я не успела и как будто оказалась под водой. Движения замедлились, и вокруг теперь ничего не было слышно: беззвучно качаются березы, беззвучно, прячась за ними, смеется Анька, все блестит и переливается, как Женькины метеориты.

– Это искры, которые создают атмосферу, – говорит Леха, выглядывая из-за березы. – А вовсе не твои сексуальные фантазии.

Но это никакие не фантазии! Ринат отстранился, выдохнул, и тут же корни сложились в «елочку» паркета, березы стали плоскими и вытертыми, жужжание превратилось в гул музыки за стеной. Я вытащила изо рта жвачку и скатала из нее шарик, чтобы он послужил доказательством для Наташи. Теперь необходимо было найти ее, но она уже сама прибежала сюда со своим карандашом с обкусанным ластиком.

– Вот. – Я протянула ей жвачку и, к счастью, услышала свой голос. – Можешь записывать в свою статистику.

Наташа занялась записями, а мы с Ринатом встали у стены и смотрели на бреши в паркете. И наконец-то – вот оно! Как же вовремя вернулся слух, потому что Ринат говорил еле слышно (в лагере от наташ никуда не деться).

«– Я полюбил вас с той минуты, как увидел вас. (Неужели с первой планерки?) Могу ли я надеяться?

Он взглянул на нее, и серьезная страстность выражения ее лица поразила его. Лицо ее говорило: “Зачем спрашивать? Зачем сомневаться в том, чего нельзя не знать? Зачем говорить, когда нельзя словами выразить то, что чувствуешь?”»

– Ты придешь сегодня?

– Сегодня нет. Я приду в это же время через четыре дня.

Постойте.

«– Це-лый год! – вдруг сказала Наташа, теперь только поняв, что свадьба отсрочена на год. – Да отчего же год? Отчего ж год?.. – Князь Андрей стал объяснять причины этой отсрочки. (Мол, королевская ночь, повышенная опасность и все такое). Наташа не слушала его.

– И нельзя иначе? – спросила она. Князь Андрей ничего не ответил, но в лице выразил невозможность изменить своего решения.

– Это ужасно! Нет, это ужасно, ужасно! – вдруг заговорила Наташа и опять зарыдала. – Я умру, дожидаясь этого года: это нельзя, это ужасно. – Она взглянула в лицо своего жениха и увидала в нем выражение страдания и недоумения».

– Это же всего четыре дня, – сказал Ринат, искренне удивленный разразившейся истерикой.

– Да мы же не приедем на вторую смену!

– Приедете. Я знаю.

– …

– А Даша ругается!

Последнюю ночь в лагере называют по-разному. Для кого-то она веронская или джульеттская, потому что в эту ночь принято признаваться в любви, и делать это почему-то должны именно девочки. Кто-то называет ее малиновой, потому что в эту ночь крадут розовые вещи, связывают их и украшают такими гирляндами коридор. Те, для кого цвет неважен, назовут ее цыганской. Но все же чаще всего она королевская.

В эту ночь не трубят отбой, так как это бесполезно, и никто не ложится спать, потому что это опасно для жизни. В большой пакет собирают пасту, в том числе ее стратегический запас, закрывают окна, чтобы хулиган-ветер не сдул кого-нибудь со второго этажа вместе с матрасом, проверяют огнетушители и пожарные выходы и молятся лагерным богам, чтобы все прошло хорошо.

Старшие отряды обычно уходят на костер, откуда возвращаются часа в три без сил и желания нарушать устав и Уголовный кодекс, а младшие остаются в корпусах, но у них тоже есть свои традиции. Ровно в двенадцать в одной из палат включается свет, и из нее выходит главарь. Главарь обходит вожатские и негромко стучит в их приоткрытые двери, чтобы убедиться, что вожатые спят. Тишина в ответ становится условным сигналом к началу королевской ночи. Все, кто есть в палатах, выносят свои постели в коридор, застилают матрасами пол и прыгают по ним до утра, пока сон не свалит их в одной общей куче.

Такое развлечение придумал Леха, чтобы восьмилетние короли и королевы не придумали что-нибудь другое. И повторялось это из смены в смену вот уже много лет. Он же придумал и то, что вожатые в это время не спят в вожатских, как думают их пионеры, а сидят на поворотной площадке боковой лестницы, наблюдая за происходящим через окно в двери, и клянут старшего физрука на чем свет стоит.

Здесь темно, холодно и тесно, но впервые за всю смену дети веселятся, когда нам для этого нужно было всего лишь уйти. Ближе всех к окну закутанный в вонючую телогрейку Бороды сидел Женька и вскакивал со ступенек всякий раз, когда в коридоре становилось совсем шумно.

– Наташа заклеивает двери вожатских скотчем, – сообщал он, как будто мы не могли этого видеть. – Вова пишет красной краской на нашей двери: «Не вылезай – убьем!» Нет, вы это видели? А откуда у них мое розовое поло? Они привязывают к нему чью-то пижаму!

В стекло ударилась измазанная пастой подушка и медленно поползла вниз.

– Мою, – спокойно сказала Анька. Они с Сережей сидели на двух стульях с мягкими сиденьями и тоже смотрели этот цветной телевизор. – Отвернись. Смотри на небо.

Женька поднял голову и замолчал. Весь «Гудрон» оказался под огромным звездным куполом, и как суетно и беспокойно было по ту сторону окна, так тихо и торжественно было по эту. Никто не хотел признавать, что по эту сторону было грустно, тем более в таком близком соседстве с весельем. Поэтому пусть будет тихо и торжественно.

– Ладно, давайте начнем, – сказал Сережа и достал из-под стула пакет. – Кто первый?

У нас тоже была своя программа. Единственной из известных традиций королевской ночи, которую мы могли соблюсти, сидя в телогрейках на поворотной площадке пожарной лестницы, были подарки напарнику. К концу смены ни у кого уже не осталось вещей, имеющих материальную ценность, но тем дороже они становились.

Первым в пакет полез Женька. Его подарок уместился в кулаке. Я уже знала, что там, но протянутая ладонь все равно дрожала.

– Это тебе!

Женька вложил в нее помаду цвета «откровенный закат» и визитку:

салон красоты

«КрасоТОЧКА»

Стилист Евгений Измайлов

На обратной стороне визитки шариковой ручкой был написан Женькин телефон.

– Это пилотное название, – объяснил Женька. – Скорее всего, оно изменится, но ты всегда можешь позвонить, и я сделаю из тебя Мадонну.

Пилотным было не только название, но и сам салон, который пока ютился на тесной кухне двушки на «Пролетарской», но сам Женька и номер телефона были вполне реальными. Приятно стало до слез.

– Ай, ну не надо разводить здесь сырость, – Женька говорил это как будто себе, а злился почему-то на меня. – «Откровенный закат» все равно больше никому не подходит. У тебя очень странный цветотип. Какое-то чудовищное сочетание каштановых волос и белой кожи!

– Да заткнись ты уже! – я шлепнула его по спине и выбила клуб пыли. – А я тебе дарю этот чехол от фотоаппарата, который и так висит у тебя на шее. И ты, похоже, не собираешься мне его возвращать.

Я тоже разозлилась на себя, а не на него, но потом задышала ровнее и продолжила уже спокойно:

– Но мне, правда, приятно, что какая-то часть меня всегда будет возле твоего сердца.

– Которое он рано или поздно посадит сигаретами с ментолом, – продолжила Анька и спасла нас.

Сама она получила от Сережи зонт, который почти всю смену провисел у нас в ванной, цеплялся спицами за волосы и одежду, звякал, падал, раскрывался когда ни попадя, но, если нужно, спасал от дождя. Он был один на четверых, как и сам Сережа, которого хватало не только на нас, но и на два отряда детей. Иногда он тоже цеплялся и мешался, но остаться без него было так же неприятно, как попасть под дождь без зонта.

Сереже Анька подарила свой блокнот для планерок, из которого предусмотрительно вырвала их с Сашкой переписку – всего один лист про лазанье в окна к женщинам. Как выяснилось, нелюбимым. Больше вырывать было нечего, потому что Сашка не только ничего ей не говорил, но и не писал.

Зато здесь остались Галины анекдоты, глупые вопросы Виталика, Лехины записи печатными буквами с детскими ошибками. Это была та самая изразцовая печка из «Белой гвардии», только маленькая, помещающаяся в карман.

На обложке был постер к фильму «Титаник»: Роуз и Джек стоят на носу непотопляемого судна, несущегося с огромной скоростью навстречу своей гибели. Анька считала, что она чем-то похожа на Роуз, а на месте Джека представляла то молодого преподавателя по экологии, то историка с четвертого курса, который однажды угостил ее пончиком в студенческой столовой. Потом был сын маминой подруги, случайный встречный в метро, который как-то странно на нее смотрел. И наконец, Сашка. Но ни один из них не был похож на идеального Джека, по которому страдали в то время все девчонки. Или все же один был?

– Ну-ка, сними очки, – попросила Анька.

Сережа снял, и Анька, не стесняясь, стала сравнивать его лицо с тем, которое было изображено на обложке. Нет, Сережа тоже не был идеальным и тоже не был похож на Ди Каприо, но отчего-то рука ее дрогнула. Чтобы прогнать эти пугающие мысли, она сама бросила блокнот в глубокий карман Сережиной телогрейки.

Первый пакет опустел. Пришло время перейти ко второй части программы. Сережа достал две бутылки шампанского и четыре граненых стакана. Стола не было, все поставили на ступеньки.

– Вам не кажется, что две на четверых без закуски – это много? – я взяла в руки бутылку и вгляделась в черную этикетку. – «Советское». Как символично.

Сережа забрал у меня бутылку, сдернул фольгу, стукнул дном об колено. Вылетевшая с негромким хлопком пробка описала дугу и приземлилась где-то возле трибун. Из изумрудного цвета горлышка пошел кислый дым.

– Ты же сама просила две, – сказал Сережа, наполняя стаканы шипящей пеной. – Две и взяли.

– Я не поняла, о чем вы. Давайте тогда вторую откроем, когда еще раз встретимся, а?

– Когда это теперь будет? – обреченно спросила Анька. – Двадцать лет спустя?

Присев на корточки перед ступенькой-столом, она раздала стаканы, и мы встали. В испачканное пастой окно снова ударилась подушка, но на этот раз никто не повернулся в ту сторону.

Все понимали, что сейчас нужно что-то сказать и что сказать это должен непременно Сережа. Он тоже это понимал и мог бы привести цитату из «Титаника» вроде тех, что были написаны на задней стороне обложки, которые он успел выучить, как и все, что было написано в этом блокноте Анькиной рукой: «Господа, для меня было честью играть сегодня с вами» или «Еще вчера я ночевал под мостом, а сегодня пью шампанское в таком изысканном обществе». И добавить к этому что-то про жизнь, в которой нужно ценить каждый день, потому что мы не знаем, что будет завтра. Это было бы красиво, но не отсюда, а нужно было обязательно отсюда, из этой жизни, из этой ночи, свое. Сережа повернулся к перилам.

– Вставайте рядом.

Рядом встали я, Анька и Женька и взялись за прохладный поручень. Ничего не было видно внизу, и казалось, что до звездного неба гораздо ближе, чем до земли. Сережа вдохнул ночной воздух и обнял нас всех.

Анька прижалась к нему и подняла глаза:

– Мы на «Титанике»?

– Вот еще, – хмыкнул Сережа и вдруг понял, что нужно сказать. – Мы не плывем, а летим. Разве вы не видите? Я думаю, что все эти люди, которые возвращаются сюда снова и снова, правы. Поэтому мы скорее на… (Сережа хотел сказать: «На “Боинге”», но это было бы непатриотично)… на Ил-96. Такая дура – двести семьдесят тонн, а летает!

– Но ведь взлетает и потяжелее? – Я долго смотрела на Женьку, а он – на меня, пока совершенно отчетливо не услышала шум двигателя.

– Виброзвонок, – сказал Женька. – У тебя телефон звонит. «Правило ТЭВ» больше не работает.

День 21-й

3 июля в присутствии всех пионеров, вожатых, кружководов и всего персонала, включая поварят, Маму и Бороду, «ха-хахаю» смену объявили закрытой. Отряды в последний раз прокричали речовки, вожатые сдали Гале рапорты, Нонна Михайловна произнесла речь. Все было как обычно, за исключением того, что возле каждого подъезда уже стояло по «Икарусу», а на флагштоке вместо кусочка неба с лучистым солнцем развевалось трехполосное бирюзово-белое полотнище – флаг Республики Гондурас.

Каждая смена в «Гудроне» открывалась и заканчивалась одинаково: флаг сначала поднимали, а через двадцать дней снимали, чтобы положить его в старинный пиратский сундук, украшенный драгоценными камнями из натуральной пластмассы. Но сегодня в обход всех правил, следуя особому распоряжению директора лагеря, флаг снимать не стали.

Было очевидно, что это опять чья-то шутка, но Нонна Михайловна в обход уже своих личных правил не пришла от нее в ярость. Глядя на то, как дети расходятся по корпусам, чтобы взять чемоданы и приступить к погрузке в автобусы, она продолжала стоять за самой высокой трибуной и загадочно улыбалась.

Сегодня на ней было необыкновенной красоты красное платье с пышными рукавами-фонариками и такими же пышными карманами на пуговицах. Она как будто хотела еще немного задержаться на линейке, чтобы покрасоваться в нем. Ей было немного стыдно за такое желание, но и радостно от того, что было перед кем.

Вместе с ней остались сдавшие Гале рапорт вожатые, Пилюлькин, Анатолий Палыч, Глина Глинична и Лола Викторовна. Все, кроме последней, стояли у ослепительно белого задника и, щурясь, смотрели на развевающийся флаг. Лола Викторовна сидела рядом на раскладном стульчике.

– Нонна, девочка моя, неужели у нас опять сменилась власть? – спросила она и показала кулачком на флаг Гондураса. – Я не успеваю отслеживать. Кто у нас сейчас у руля?

– Жулики и воры, – недовольно ответил Анатолий Палыч. – Эта власть уже никогда не сменится, помяните мое слово!

Пилюлькин перевел взгляд с флага на мясистый нос Анатолия Палыча, определил по степени его багровости, что давление в норме, и снова посмотрел на флаг.

– По-моему, это презабавно, – заметил он. – Однажды, когда мне, как обычно, не спалось, я подошел к окну и увидел в ночном небе солнце. Это был флаг нашего лагеря. А сегодня, обратите внимание, средь бела дня на небе звезды.

Все внимательнее присмотрелись к флагу, точнее к белой полосе, где были изображены пять синих звезд.

– Это какой-то символ. Если хотите – знак, что здесь возможно все. Даже солнце ночью и звезды днем. Кстати, Нонна, – продолжил Пилюлькин, обращаясь к Нонне Михайловне, – я хотел поблагодарить тебя. В последней поставке лекарств оказался хороший седуксен. Сплю как убитый.

Теперь оживилась Лола Викторовна:

– А я не спала, и мне показалось, что ночью стреляли из какого-то залпового орудия. Вы не слышали?

Все покачали головами.

– Ой, – спохватилась Глина Глинична, – я совсем забыла вам рассказать. Неужели вам неинтересно, откуда взялся здесь этот флаг? Оказывается, вчера в матче между Гондурасом и Канадой со счетом 2:1 выиграл Гондурас. Матч вместе с детьми смотрел младший физрук Марадона. Они болели за Канаду, потому что накануне вечером этот Марадона, Галя и Виталик устроили тотализатор и на кону стояла какая-то дорогая форма. Так этот несчастный Марадона мало того что проиграл форму, так еще и стал жертвой издевательств со стороны Бороды. Борода вчера продавал вожатым шампанское втридорога, а Марадона взял на корпус три бутылки, но платить такую цену отказался. И посмотрите, как же тонко тот ему отомстил. – Глина Глинична показала на флаг и продолжила: – Теперь вы спросите, откуда у Бороды этот флаг? Так я вам отвечу, что на блошином рынке на знамена СССР и не такое выменять можно.

– Что?! – воскликнул Анатолий Палыч и схватился за пузырек с обзиданом. – Союз на Гондурас променяли?!

– А я вам говорила, что ночью стреляли, – заметила Лола Викторовна. – Пока мы спали, произошел военный переворот. Нонна, девочка моя, но почему ты все время улыбаешься? Разве тебя все это не волнует? Ты как будто влюблена.

Нонна Михайловна пожала плечами в красных фонариках:

– Возможно. Разве я не могу быть влюблена? А сейчас, если вы позволите, мне нужно в присутствии всех вас поговорить с вожатым первого отряда.

Мы с Анькой разошлись и пропустили ее к ослепительному как никогда Сашке, сдавшему Гале рапорт в последний раз.

– Александр, – сказала Нонна Михайловна, открыто любуясь его румянцем, – посмотрите, какую интересную вещицу я нашла сегодня на линейке. Не объясните мне, что это?

Из пышного в сборках кармана она достала пластиковую пробку от шампанского и протянула ее на удивительно спокойной и не дрожащей ладони.

Сашка по привычке стрельнул бронебойными, которые почему-то дали осечку, и взглянул на директрису, уже не изображая агонию страсти:

– Это воланчик для бадминтона, Нонна Михайловна. Новая модель. Борода вчера привез.

– И много ли партий вы сыграли?

– Одну на всех.

Стоя напротив друг друга, они оба понимали, что говорят сейчас не о воланчиках и не о пробках. Они прощались, возможно, навсегда. Нонна Михайловна положила пробку в карман, где лежали еще пять таких же воланчиков.

– Ладно, что ж, грузитесь в автобусы. И если захочешь, приезжай как-нибудь. Сыграем партию.

Сашка протянул ей руку, и она крепко пожала ее, счастливо улыбаясь.

Вожатская была настолько пуста, что между стенами звенело эхо. Ни постелей, ни штор, ни покрывал – все сдали в прачечную. Матрасы свернуты в тугие рулоны, между кроватями два раскрытых чемодана – мой и Женькин. Половина его вещей оказалась у нас, и теперь он с Сережиным фонариком обследовал шкаф и ванную, чтобы случайно не забыть здесь ничего ценного. В другой руке у него была чашка с ромашковым чаем, и я ждала, когда можно будет положить ее в чемодан.

Я выглянула в распахнутое настежь окно, за которым Анька громко считала детей, садящихся в автобус, а Сережа ловил тех, кто выбегал из задней двери.

– Как думаешь, у них получится?

– Что трудного в том, чтобы посадить детей в автобус? – раздраженно спросил Женька.

– Я не об этом. Я думаю, у них бы получилось, если бы мы поехали на вторую смену. Одна – это слишком мало.

Женька вышел из ванной в откуда-то взявшихся новых кроссовках и джинсах и сел на стул со сломанной спинкой.

– Ты угомонишься? – Он протянул мне чашку с прилипшими к краям цветками ромашки. – Вало своего не забудь.

Я залезла ногами на панцирь и стала вынимать булавки из уголков постера.

– Женя, только ты не ругайся. Мне кажется, что сейчас что-то произойдет и мы все поедем на вторую смену. Я вчера ночью ушла с Ринатом и призналась ему в любви.

– Я очень за вас рад, – сказал Женька и поставил чемодан на колесики. – Пойдем, там все уже погрузились.

– Нет, я призналась в любви не ему. То есть и ему тоже.

– Тогда я рад за вас всех. Пойдем, а то мы точно здесь останемся.

Чашку пришлось бросить в чемодан немытой, и она упала на белый шелк с аппликацией в виде божьей коровки. Маленький замочек на бегунках молний я застегивала на ходу в коридоре. Женька так спешил, что, когда я вышла из подъезда, он уже забросил свои вещи в открытый багажник и запрыгнул в автобус, но тут же выскочил из него обратно.

– Иисусе, – шепотом сказал он и показал большим пальцем на дверь. – Там Нонка. Что ты, говоришь, вчера сделала?

Когда Женьку удалось завести в автобус, усадить на сиденье и на всякий случай пристегнуть ремнем, Нонна Михайловна, все так же загадочно улыбаясь, сообщила, что нам невероятно повезло.

Нам невероятно повезло родиться в удивительной стране. Особенно удивляли последние лет двадцать ее истории, когда на пути к светлому будущему всех так шатало и бросало, что многие чуть не оказались за бортом. Но это закаляет. Несмотря на политический шторм, в котором российские лидеры долго не могли встать на нужный курс, люди продолжали любить друг друга и создавать семьи.

Вера в светлое будущее сохранялась и в лихие девяностые, и даже когда грянул дефолт. Миллионы испуганных россиян, чтобы не испугаться еще больше, посчитали, что темнее всего перед рассветом. А что еще оставалось делать в такие темные времена? Дети дефолта все-таки родились. Их родители были отчаянными, но не отчаявшимися, а иначе в нашей удивительной стране просто не выжить. Однако все это хоть и красиво, но здесь было совершенно ни при чем.

Нонна Михайловна уговорила профком снизить цену на путевки. Отрядов сразу набралось столько, что ей срочно понадобились четверо вожатых на младшие отряды и еще двое на набравшийся четвертый, поэтому в стоящем впереди автобусе Виталик уже умирал от счастья и целовал свою Ленку в плотно сжатые губы.

– Я еду, – сразу сказала Анька и положила руку на спинку Сережиного сиденья.

– Я тоже, – Сережа развернулся и накрыл своей ладонью ее.

Женька молчал и, похоже, чувствовал себя не очень хорошо, потому что вдруг начал хватать ртом воздух и дергать крепление ремня.

– Шесть лет – прекрасный возраст, – говорила тем временем Нонна Михайловна. – Они очень забавные, не заскучаете. Многие не умеют завязывать шнурки и мыться. Но зато будете жить в первом корпусе, а он ближе всех к изолятору. Если что, Аркадий Семенович всегда рядом. Просто переедет к вам.

Она говорила еще что-то про дополнительные родительские дни для младших отрядов и что, так и быть, нам разрешат дежурить по столовой, а Женькины глаза становились все больше и больше.

– Неужели тебе неинтересно, получится у них или нет?

С моей стороны это тоже было какой-то антирекламой, но Женька неожиданно перестал задыхаться.

– Конечно, получится, – уверенно ответил он. – Что сложного в том, чтобы завязать детям шнурки? А я не поеду. У меня мастер-класс в «Персоне», корни отросли и панариций во всю ногу!

– Евгений… – Нонна Михайловна встала с сиденья. – Возьмите себя в руки, на вас дети смотрят. Ведь что бы вы сейчас ни говорили, вы все равно поедете на вторую смену.

Женька тоже попробовал встать, но ремень не дал ему этого сделать. В бессилии он застонал:

– Да почему? Почему? Назовите мне хоть одну причину, почему я должен ехать на эту чертову вторую смену?

– Почему? – Нонна Михайловна слегка наклонила голову. – Потому что вы вожатый, Евгений, и вы должны поехать на вторую смену.

– А-а-а! Иисусе! – Женька стукнул кулаком по спинке сиденья. – Это нечестно! Нечестно! Это скандал!

Это был скандал, который продолжался всю дорогу до Москвы и даже чуть дольше, пока в метро на «Полежаевской» его не стукнуло стеклянной дверью. Впоследствии Анька утверждала, что она отпустила ее случайно, но на месте разбираться не стали, потому что нужно было срочно бежать в травмпункт, где Женьке насовали полный нос ваты и сказали, что теперь ему нужны режим, свежий воздух, питание, богатое витаминами и протеинами, и врачебный уход. К счастью, мы знали одно место, где все это есть.

Но Женька вернулся в «Гудрон» не поэтому. Он был настоящим вожатым, хотя сам этого не понимал и изо всех сил этому сопротивлялся. И он поехал не только на вторую смену, но и еще на шесть, включая одну зимнюю, когда он практически спас Новый год.

Атмосферное давление в те новогодние каникулы так скакало, что Борода, вынужденный почти ежедневно поправлять свое здоровье, распродал на блошином рынке половину своего склада. В числе выгодно проданных им тогда вещей случайно оказалась шуба Деда Мороза, которую он втюхал доверчивой продавщице старинных глобусов, купленных ею в ближайшем магазине канцтоваров. Красный плюш он выдал за мех редчайшего высокогорного выпрудня и заломил такую цену, что у продавщицы не осталось никаких сомнений, что выпрудень действительно наиредчайший.

После этой сделки Дед Мороз Леха остался без костюма, что выяснилось за час до главной лагерной елки. Но Женька совершил настоящий подвиг: пожаловал ему со своего плеча красно-белый пуховик Bosko, сшитый для него лично основателем бренда Михаилом Куснировичем. Правда, перед этим Анька пригрозила ему конкурсом снеговиков, а на улице было минус двадцать, но поступок все равно был геройский и в некотором роде жертвенный.

Леха за полгода не похудел, а возмужал еще больше, поэтому даже надетый на его голое тело пуховик к концу праздника дал трещину, и снова на спине. Однако при ближайшем рассмотрении этой трещины стало ясно, что господин Куснирович по ошибке засунул в Женькин эксклюзивный пуховик не пух арктической гаги, что ныряет за моллюсками на самое дно Ледовитого океана, а куски серого воняющего резиной синтепона, поэтому Женька расстроился несильно, но для вида поплакал, видимо, растроганный воспоминаниями об уходящем 2005 годе, в котором для него было столько приятного.

А у тех двоих получилось. Для Сережи это было куда сложнее, чем несколько раз на дню завязывать шнурки детям или укладывать спать участников битвы между зомби и мумиями. Анька никак не могла поверить, что ее можно любить вопреки и несмотря ни на что, поэтому, узнав о Сережиных чувствах, долго проверяла его на прочность. Но Сережа выдержал все, включая Анькин выходной «на подумать», который она провела дома, раз за разом пересматривая «Титаник» и прощаясь с образом идеального, но несуществующего Джека.

У Губанова есть точное определение любви: «Мозоль, которая притихла, и называется – любовью». Это про Аньку с Сережей. В один из дней они вдруг перестали ругаться и не делали этого больше никогда.

Ринат, как обещал, пришел к нам в первый же вечер второй смены, но уже не в четвертый, а в первый корпус. С собой он принес мою книгу, две банки кабачковой игры и неизвестно где добытый в июле букет белой сирени. Этот букет простоял на окне почти всю смену. И все в ней, даже запах, было таким же. Хотя нет, было еще интереснее, ведь мы больше не гадали и не разговаривали с аустерлицким небом, потому что все, что с нами происходит, непредсказуемо и не имеет права быть пустым.

И пусть все волшебное в этой истории нам привиделось или приснилось Женьке, но одно чудо в ней все-таки было, и Леха его не придумал.

* * *

У Лехи, как и у Пилюлькина, был свой журнал амбулаторных посещений. Они даже были похожи. Лехин журнал представлял собой обычную тетрадку в клеточку, где каждый лист был аккуратно разлинован в таблицу с графами: фамилия посетителя, жалобы, средство лечения. Но поскольку у Лехиных посетителей жалобы были примерно одинаковые – учащенное сердцебиение, рассеянность, нарушение сна, среднюю графу он в конце концов упразднил.

Очень забавляло Леху, сидя на закате под открытым окном своей вожатской, вести эту тетрадку, особенно если с разницей в день-два содержания двух оставшихся граф менялись местами. Все это он делал шутки ради да все ждал, отыщется ли среди приходящих человек, который правильно поймет легенду об Иване да Марье и сформулирует свою просьбу корректно, не перекладывая на Дерево любви проблемы, с которыми и сам может разобраться.

– Ты меня опять не слушаешь?

Было пять утра. Мы с Ринатом сидели на телогрейке, расстеленной под переплетенными стволами, и я в его куртке грелась о его теплый бок. Разумеется, я слушала его настолько внимательно, насколько это было возможно в такой ситуации.

– Тогда чье же имя ждал услышать Леха?

– Не знаю. Свое?

– Ну так вот, – Ринат устроился поудобнее, – вспомни, что он говорил вам тогда на поляне?

Вспомнить это было просто даже сейчас: «Теперь это дерево – лагерный тотем, который обладает приворотной силой. Если прийти к нему на закате, положить к корням что-нибудь вкусное и трижды назвать имя любимого, то все будет в абажуре».

– А… Твое?

– Ужас как приятно, но нет.

Ринат вздохнул и закрыл глаза. Мне показалось, что он спит, но он ждал, пока я догадаюсь.

Что еще говорил этот дурацкий Леха? «Любовь дает нам крылья», «“Гудрон” не отпускает тех, кого любит», «Как только поймешь, что любишь, приходи к Дереву, не тяни».

– Лагеря?! Нужно сказать имя лагеря? Тогда он тоже полюбит нас и не отпустит?

– Ура, – сказал Ринат и устроился еще удобнее, чтобы теперь уже точно заснуть прямо здесь.

Я вылезла из-под теплого бока и посмотрела на Лехино окно. Закрыто, но, наверное, это неважно. Затем повернулась к стволам и трижды назвала имя лагеря. Настоящее имя, потому что в такую рань спал не только Леха, но и злые духи.

– Какая отборная поэтическая чушь!

– Что-что?

– Ничего. У тебя есть что-нибудь вкусное?

Ринат приоткрыл один глаз и притянул меня к себе:

– Ага, жвачка. Забирай!

Примечания

С. 30, 318. На желтеньких листочках – первый куплет детской песни «На желтеньких листочках». Музыка и слова И. Осокиной.

С. 154, 355. И за плечами у меня… – четверостишие из стихотворения Леонида Губанова «От этой страсти роковой…» (1982). Цитируется по: Губанов Л. Г. «Я сослан к Музе на галеры…» М.: Время, 2003.

С. 186. В белую ночь сиреней листву… – первый куплет из песни Александра Морозова «Белая ночь», которая получила широкую известность после исполнения Виктором Салтыковым с группой «Форум» в 1984 году.

С. 210, 212. Что мне делать с ней, отлюбившему… – цитата из «Стихотворения о брошенной поэме» (1964) Леонида Губанова. Цитируется по: Губанов Л. Г. «Я сослан к Музе на галеры…». М.: Время, 2003.

С. 237–238. То не ветер ветку клонит… – романс «Лучина» на стихи Семена Ивановича Стромилова (1840).

С. 239. Ох, лапти, вы, лапти, вы, лапти мои… – припев русской народной песни «Во деревне то было, в Ольховке».

С. 241. Как заплакал тут наш Андреяшка… – конец последнего куплета русской народной песни «Во деревне то было, в Ольховке».

С. 275–276, 286. Одна девчонка в шестнадцать лет… – слова из песни «Синие лебеди», написанной Игорем Николаевым.

С. 294. Loveʼs the funeral of hearts… – слова из песни финской рок-группы HIM «The Funeral of Hearts».

С. 301. Там и не спросят, где меня носит… – слова из песни «Зеленоглазое такси», написанной в 1987 году композитором Олегом Квашой и поэтом Валерием Панфиловым.

С. 325. И ты попала к настоящему колдуну… – строчки из песни «Кукла колдуна», автор текста – Андрей Князев.

С. 327–328. Темный, мрачный коридор… – слова из песни группы «Король и шут» «Кукла колдуна», автор текста – Андрей Князев.

С. 329. В подвалах замка у меня сокровища хранятся… – слова из песни группы «Король и шут» «Девушка и граф», автор текста – Андрей Князев.

С. 384. Границы ключ переломлен пополам… – слова из песни группы «Гражданская оборона» «Все идет по плану», автора текста – Егор Летов.

С. 405. Ворота – это ворковать, возвратиться… – строки из стихотворения Леонида Губанова «Ворота». Цитируется по: Губанов Л. Г. «Я сослан к Музе на галеры…» М.: Время, 2003.

С. 429. В этих мыльных переливах… – строки из стихотворения М. Бойковой.

С. 483. Я надену вечернее платье моего легкого почерка… – строки из стихотворения Леонида Губанова «Открытка Асе Муратовой». Цитируется по: Губанов Л. Г. «Я сослан к Музе на галеры…» М.: Время, 2003.

Двери открываются

Екатерина Шабнова

Читайте другие книги серии «Young Adult Nonfiction»

Уля застряла в офисном лифте. С кем не бывает?

Вот только лифт не завис между этажами, а продолжает двигаться – всё ниже и ниже… в бездну бесконечности.

Роковая ошибка или знак судьбы, но вот Уля уже в гуще событий, и Вселенная буквально трещит по швам. А после встреч с таинственными незнакомцами, попеременно заглядывающими в стремительно спускающийся лифт, остается больше вопросов, чем ответов. В общем, не так себе представляла Уля этот рабочий день.

Что будет, когда двери, наконец, откроются?

1

Слова не клеились.

Даже в самой этой фразе – «слова не клеились» – было что-то неправильное, но Уля никак не могла понять, что именно. Ощущала только каким-то шестым чувством, что так не говорят.

Не тем шестым чувством, которое позволяло видеть мертвого Брюса Уиллиса, как в старом фильме, а другим, из-за которого иногда решаешь дождаться следующего автобуса, отказаться от выгодного предложения или свернуть направо, хотя всю жизнь ходил другой дорогой. Уля не знала наверняка, избегала ли она таким образом каких-то ужасных событий, но предпочитала прислушиваться к своему чутью.

В то утро, когда ей предложили написать эту треклятую статью, ей бы тоже не помешал какой-нибудь сигнал или предчувствие, потому что слова не клеились, а дедлайн приближался. Ей стоило бы засесть за текст прямо сейчас, а не топтаться у окна с кружкой – белой, в тон рубашке и страницам, на которых все не желала появляться статья, – и думать о неклеющихся словах. Как же все-таки правильно?

Уля подняла взгляд. В недавно установленных пластиковых окнах виднелась стройка и отражалась сама Уля.

Уля была обычной – невысокой, с каштановыми волосами и еле заметными веснушками. Стройка тоже была самой обычной и грозилась затянуться – город заказал у какого-то частника целый офисный квартал, но к сроку тот справился только с тремя зданиями, в одном из которых Уля сейчас и работала. Если бы не это обстоятельство, она могла бы написать об этом частнике две тысячи не особо лестных слов, а то и все пять – затеять настоящее журналистское расследование. Но вздумай Уля это сделать, ее тут же турнут, и тогда придется возвращаться на работу в офис местного телеканала. А она не была уверена, что сможет посмотреть в глаза тамошнему звуковику или снова писать текст для передачи о добром утре. Будто в рабочих утрах целевой аудитории есть хоть что-то доброе. Будто есть что-то доброе в том звуковике.

Уля тоже относилась к аудитории утренних телепередач и выглядела сегодня совершенно не по-доброму. Увидь ее сейчас Валентина Петровна, главный бухгалтер, тут же выговорила бы и за пятно на воротнике, и за беспорядок на голове, и с особенным удовольствием – за лодочки. Эти несчастные лодочки спасали Улину спину, но не ее терпение: Валентина Петровна считала, что женщина должна всегда выглядеть на все сто, не уточняя даже, процентов, ватт или тысяч. Вдруг встретишь в рабочей столовке будущего мужа? («Или не мужа, мы ведь в двадцать первом веке живем, Ульяна, в самом деле».) Но даже если нет, нужно ведь показывать, что ты на себя не наплевала.

Самое страшное было в том, что иногда Уле казалось: Валентина Петровна права. В минуты слабости она действительно задумывалась, а не плюнула ли на себя, сделав ставку на комфорт, и не лучше ли немного потерпеть, чтобы за спиной перестали шушукаться? Улю не волновала вероятность встретить в столовой свою судьбу – в отличие от чужих пересудов. Будущий партнер понял бы, что рассекать по офису, где большую часть времени сидишь, удобнее на плоской подошве, помаду легко стереть, задумавшись над абзацем и проведя рукой по лицу, а за кофейное пятно спасибо метро. Утреннюю толкучку контролировать ведь невозможно.

Она так погрузилась в мысли, что не сразу заметила открытые двери. Лифты в этих новеньких зданиях были совершенно бесшумные, и Уля частенько упускала шанс заскочить внутрь, потому что считала ворон. И ладно бы каких-нибудь важных, которые помогли бы ей со статьей, так нет же – очередные размышления о каблуках и чужом мнении. Как будто ей больше нечем заняться.

Уля оторвала взгляд от пустой кружки, из-за которой и вышла из кабинета – его она делила с четырьмя стажерами, – и заметила бесшумно закрывающиеся двери в оконном отражении. Резко развернулась и успела выставить вперед руку, чтобы створки легонько сомкнулись по обеим сторонам от запястья и снова разъехались. Кофемашина, с которой Уля ладила лучше остальных, находилась на первом этаже. Другим сотрудникам везло больше: почти в каждом офисе стояла такая, и можно было беспрепятственно налить себе кружечку, даже не открывая дверь. Но Уля сидела в клетушке новичков, где даже кулер с водой был снаружи. Заходить в чужое рабочее пространство так, словно ей там самое место, Уля еще не научилась, и потому приходилось импровизировать. С другой стороны, ей даже нравились эти маленькие путешествия вниз, к лучшей жизни. Почти как хоббит, туда и обратно, только с менее благородной целью и без помощников. Зато ростом Уля подходила.

Она шагнула вперед, и в нее со всего маху кто-то врезался. Кто-то еще более рассеянный, чем она, раз чуть не проехал свой этаж. Второе столкновение за день, если считать метро, надо же. Уля успела только поймать выбитую из рук кружку и услышать сдавленное «Простите!» Рассмотреть незнакомца толком не получилось: вроде бы копна темных волос, смуглая кожа и глаза раскосые? Арман из кадров? А он-то куда так торопится?

Уля решила, что обязательно отомстит ему – после дедлайна, – и зашла внутрь. Что он там постоянно брал на обеденных перерывах? Расстегаи с творогом? Сама Уля их не любила, но ради мести готова была выхватить последний прямо у него из-под носа.

Лифт еще немного постоял, словно тоже задумался о чем-то своем, а потом бесшумно закрыл двери и отправился вниз. Уля поводила затекшими плечами, подняла взгляд к зеркальному потолку, разрисованному прозрачными белыми ветвями, и вздохнула. Зеркальная Уля вздохнула в ответ. Ну да что еще от нее ожидать? У нее тоже дедлайн, да еще и писать приходится задом наперед… не позавидуешь. На ее месте Уля попыталась бы поменяться местами с самой собой, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Хотя привычка – дело трудное, за два дня ни за что не переучишься писать другой рукой. Наверное.

Уля покачала головой. Вот из-за такого разброда мыслей она и сталкивалась с дедлайнами так, словно они случайными драконами появлялись на ее пути, а не присылали заранее герольда, который долго, до хрипоты возвещал об их скором прибытии. Делало ли это Улю рыцарем, ее черную шариковую ручку с погрызенным колпачком – мечом, а клавиатуру – щитом? Картина вырисовывалась презабавная.

Лифт бесшумно скользил мимо офисов, и Уля мысленно их считала. От одного до другого – не больше двух секунд. Если без остановок, на всю дорогу уходит не больше полуминуты. Хотя ездить в этом здании без остановок чуду подобно: здесь все куда-то спешат, притопывают нетерпеливо у створок, сжимая в руках разноцветные кружки. Обычно кофемашиной на первом этаже не пользовался никто, кроме гостей, случайных и приглашенных. Поэтому, когда прошлой осенью Уля спустилась и увидела у автомата очередь, то по-настоящему расстроилась. Как в детстве, когда бежишь из школы домой, вверх, вверх, вверх по ступеням до восьмого этажа, потому что лифт опять не работает, скидываешь портфель и ботинки одним точным движением, оставляешь куртку на стуле, включаешь телевизор, а там вместо мультиков – экстренный выпуск новостей.

…

Примечания

1

Сколько мне уже лет? (англ.)

2

Какого черта со мной не так? (англ.)

3

Мои друзья просят, чтобы я вел себя в соответствии со своим возрастом (англ.).

4

В этом штате осуждают половые извращения (англ.).

5

Никому не нравится, когда в свои 23 парень ведет себя как первокурсник (англ.).

6

Любовь – это похороны сердец

И ода жестокости,

Когда ангелы плачут кровью

На распустившиеся цветки зла (англ.).

7

История одной феи (фр.).

8

Мой дорогой (фр.).

9

Утром! Утром! (фр.).

10

Похожи как две капли воды (фр.).

11

Почему, Антуан? (фр.)

12

Тогда ты еще больший дурак, чем я думала (фр.).

13

Пчелы́ (фр.).

14

Сочельник (фр.).

Content

Дарья Недошивина
Четвертый корпус, или Уравнение Бернулли

За день до

День 1-й

День 2-й

День 3-й

День 4-й

День 5-й

День 6-й

День 7-й

День 8-й

День 9-й

День 10-й

День 11-й

День 12-й

День 13-й

День 14-й

День 15-й

День 16-й

День 17-й

День 18-й

День 19-й

День 20-й

День 21-й

Примечания

Двери открываются

Примечания