Клэр Дуглас

Пара из дома номер 9

Claire Douglas

THE COUPLE AT NO. 9

The Couple at № 9 Copyright © Claire Douglas, 2021.

All rights reserved.

© Смирнова М.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть I

1

Саффи

Апрель 2018 года

Я сижу в саду перед домом, выпалывая сорняки, которые лезут из-за краев подъездной дорожки, словно огромные пауки, и слышу крики — низкие и утробные. Строители орудуют механическим копателем в саду с обратной стороны дома. Все утро, пока подстригала розовый куст под окном гостиной, я слышала ритмичные удары, похожие на неотступную головную боль, — их доносил ветер с той стороны. Но сейчас они умолкли. Этого достаточно, чтобы заставить мое сердце забиться чаще. Снежок — бабушкин маленький уэстхайленд-терьер, лежащий рядом со мной, — настораживает уши. Я поворачиваюсь к коттеджу, чувствуя, как пот стекает у меня между лопаток. Что-то случилось? Я представляю себе вывернутые суставы и сочащуюся кровь — резкий контраст с синим небом и ослепительным светом солнца, — и в желудке у меня словно образуется камень. У меня и в лучшие-то времена пищеварение не было идеальным, но на четырнадцатой неделе беременности я по-прежнему страдаю утренней тошнотой — точнее, утренней, дневной и вечерней.

Встаю, мимоходом глянув на пятна грязи на коленях моих джинсов — эти джинсы мне все еще по размеру, хотя пояс сделался тесноват. Прикусив внутреннюю поверхность щек, я собираюсь с силами, мысленно браня себя за нерешительность. Снежок тоже встает, уши его по-прежнему насторожены; он коротко гавкает, когда один из строителей — Джонти, молодой красавчик, — неожиданно появляется из-за угла дома. Он бежит ко мне, размахивая бейсболкой, чтобы привлечь мое внимание, на его футболке под мышками темнеют пятна пота, песочно-белокурые локоны подрагивают на каждом шагу.

Черт, он собирается сообщить мне о каком-то несчастном случае… Я подавляю желание броситься в противоположную сторону и вместо этого заслоняю глаза от солнца, ярко озаряющего сад и черепичную крышу дома. Джонти, похоже, цел и невредим, но, когда он подбегает ближе, я вижу на его веснушчатом лице потрясение.

— Кто-нибудь поранился? — спрашиваю я, стараясь, чтобы паника не просочилась в мой голос. О боже, мне придется звонить в «скорую помощь»! Я никогда в жизни не набирала номер 999. И мне становится нехорошо при виде крови. В детстве я собиралась стать медсестрой — до тех пор, пока не упала в обморок при виде колена моей лучшей подруги, разбитого при падении с велосипеда.

— Нет. Извините, что беспокою вас, — выговаривает он, тяжело дыша, так что слова буквально налезают одно на другое, — но мы нашли кое-что. Вам лучше взглянуть. Быстрее.

Я роняю свои хозяйственные перчатки на траву и вслед за ним иду вокруг дома, гадая, что бы это могло быть. Снежок следует за мной по пятам. Может быть, они нашли сокровище? Какой-нибудь реликт, который можно выставить в музее? Но эти крики!.. В них не слышалось радости от обнаружения чего-то ценного. В этих криках звучал страх.

Я жалею, что здесь нет Тома. Мне неуютно общаться со строителями, пока он на работе: они постоянно задают вопросы, ожидая, что я приму решения, в которых могу ошибиться; к тому же я никогда не умела командовать. Нам с Томом по двадцать четыре года, мы три года назад окончили университет. Все это — пере езд из квартиры в Кройтоне в старинного вида деревню Беггарс-Нук в Котсуолде, в коттедж с видом на лес, — случилось ужасно неожиданно. Подарок-сюрприз.

Джонти ведет меня в сад позади дома. До прихода строителей этот сад выглядел идиллически: разросшийся кустарник, жимолость, обвившаяся вокруг шпалер, а в дальнем углу — альпийская горка, заросшая анютиными глазками всех оттенков розового и фиолетового. Теперь здесь торчит уродливый оранжевый копатель, окруженный высокими грудами земли. Двое других строителей — Даррен, примерно тридцати пяти лет, с хипстерской бородой, начальник этой бригады, судя по его уверенному поведению, и Карл, примерно моего возраста, мускулистый, как игрок в регби, — смотрят вниз, в яму, которую они выкопали. Руки их уперты в бока, тяжелые ботинки утопают в рыхлой почве. Они совершенно синхронно поворачивают головы, когда я подхожу ближе. На их лицах отражен одинаково сильный шок, но в глазах Карла сверкает что-то похожее на возбуждение. Я прослеживаю его взгляд и замечаю в почве проблеск чего-то желтовато-белого, торчащего, словно осколок фарфора. Инстинктивно опускаю руку и хватаю Снежка за ошейник, чтобы помешать ему прыгнуть в яму.

— Когда мы копали, мы нашли… что-то, — произносит Даррен, складывая руки на груди, обтянутой испачканной футболкой.

— Что? — Снежок рвется у меня из рук, и я усиливаю хватку.

— Останки. — Лицо Даррена мрачнеет.

— Останки… животного? — спрашиваю я. Даррен и остальные переглядываются.

Карл выходит вперед — уверенно, почти ликующе, от его шагов с земли поднимается пыль.

— Это похоже на руку…

Я в ужасе отшатываюсь назад.

— Вы хотите сказать… это человек?

Даррен смотрит на меня с сочувствием.

— Думаю, да. Вам лучше позвонить в полицию.

2

Том приезжает домой через два часа, и все это время я неустанно продолжаю расхаживать по нашей крошечной кухне. Она выглядит как реликт восьмидесятых годов двадцатого века: с типично фермерской обстановкой и изображениями толстеньких свиней и овец на настенной плитке. Нам удалось втиснуть сюда дубовый стол из нашей квартиры, хотя мы можем выдвинуть из-под него только два стула из четырех. Вскоре после переезда, в феврале, мы устроили домашнее «заседание» с архитектором, невысоким лысеющим мужчиной лет шестидесяти по имени Клайв, — у него хорошая репутация среди местных жителей. Совместно мы спланировали изменения в этой части дома: кухня должна быть увеличена на всю ширину коттеджа, в большой сад будет выходить окно во всю стену, в стальном переплете и с отдельной дверью. И, если честно, это отвлекло меня от беременности, которая до сих пор вызывает у меня тревогу, хотя я прошла обследование на сроке в двенадцать недель и все, похоже, нормально. Но меня терзают сомнения. Что, если у меня случится выкидыш? Что, если у ребенка случится задержка роста, или он родится слишком рано, или вообще мертвым? Что, если я не смогу справиться с появлением ребенка на свет или буду страдать от послеродовой депрессии?

Беременность не была запланированной. Мы с Томом говорили об этом вскользь — «возможно, через пару лет, после свадьбы», — но мы были в самом начале своего карьерного роста и откладывали деньги на депозит, чтобы купить собственную квартиру. Дети и свадьбы были для нас каким-то далеким событием — когда мы станем старше. Когда мы станем взрослыми. Но я заболела желудочным гриппом и забыла принять дополнительные меры предохранения. И вот к чему привела эта оплошность. Ребенок. Я буду молодой мамой, хотя и старше, чем была моя собственная мама, когда я появилась на свет.

Снежок валяется на своей лежанке у плиты, положив голову на лапы, и наблюдает за тем, как я расхаживаю по кухне. Сквозь окно в свинцовом переплете вижу суету на заднем дворе. На половину лужайки растянута огромная белая палатка; туда то входят, то выходят полицейские и люди в защитных комбинезонах криминалистов, у одного офицера на шее висит фотокамера. Вокруг палатки натянута яркая желтая лента, трепещущая на легком ветерке. По всей ее длине напечатана надпись «МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ, ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», и каждый раз, когда она попадается мне на глаза, я чувствую тошноту. Она может выглядеть как реквизит из криминальной драмы, идущей по телевизору, но само ее присутствие подчеркивает реальность ситуации. Я была удивлена (и, честно сказать, немного горда) тем, как быстро я взяла ситуацию под контроль, едва оправившись от шока. Сначала позвонила в полицию, а затем, после того как все дали показания, отправила строителей домой, сказав, что сообщу им, когда они смогут возобновить работу, хотя мое сердце все это время неистово колотилось. Затем я позвонила Тому в его лондонский офис; он сказал, что приедет домой ближайшим поездом.

Я слышу, как «Ламбретта»[1] Тома подъезжает к крыльцу; он всегда хотел такой мотороллер и купил себе его — правда, подержанный, — когда мы переехали сюда. Он ездит на нем на станцию и обратно. Это дешевле, чем содержать две машины, — ведь все свободные деньги, которые мы накопили, ушли на расширение дома.

Потом хлопает входная дверь. Том вбегает на кухню, его лицо выражает сильное беспокойство. На нем очки в модной черной оправе, которые он купил, когда начал работать в финансовом отделе технологической компании больше года назад. Том считает, что они придают ему больше серьезности. На лицо падает светло-русая челка, джинсы плохо сочетаются с льняной рубашкой и с пиджаком. Что бы он ни надел, все равно будет выглядеть как студент. От него пахнет Лондоном — дымом, поездами, латте навынос и чужими дорогими запахами. Снежок вьется вокруг наших ног, и Том наклоняется, чтобы рассеянно погладить его, но все его внимание приковано ко мне.

— О господи, с тобой все хорошо? Такой шок… как ребенок? — спрашивает он, выпрямляясь.

— Все в порядке. Мы в полном порядке, — отвечаю я, защитным жестом кладя ладони на свой живот. — Полиция все еще в саду. Они опросили меня и строителей, а теперь повесили ограждающую ленту, поставили палатку и все такое.

— Черт. — Том смотрит мимо меня в окно, на то, что творится в саду, и выражение его лица на несколько секунд делается мрачным. Затем он поворачивается ко мне. — Они что-нибудь сообщили тебе?

— Совсем немного. Это человеческий скелет. Кто знает, как долго он там пролежал… Насколько я знаю, ему может быть несколько сотен лет.

— Или он мог остаться со времен римского владычества, — говорит Том, криво улыбаясь.

— Вот именно. Возможно, он лежал здесь еще до того, как построили Скелтон-Плейс. То есть до… — Я хмурюсь, понимая, что не могу вспомнить дату.

— Тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. — Конечно, Том это знает. Ему достаточно прочитать что-то один раз, чтобы запомнить. На викторинах он всегда первым отвечает на вопросы в разделе «Общеизвестные» и постоянно ищет всякие мелкие факты на своем смартфоне. Он — полная противоположность мне: спокойный, прагматичный, никогда не реагирует на что-либо слишком остро. — Хотя это выглядит достаточно серьезно, — вслух размышляет Том, не отрывая взгляда от того, что творится в саду.

Я смотрю туда же. Появляются еще несколько полицейских с поисковыми собаками на поводках. Неужели следователи подозревают, что здесь есть еще трупы? Мой желудок сжимается.

Том снова поворачивается ко мне, его голос серьезен.

— Мы уж точно не ожидали такого, когда переехали в деревню.

Несколько секунд мы молчим, потом начинаем нервно смеяться.

— О господи, — говорю я, прервавшись. — Мне кажется, сейчас не время для смеха. Все-таки это была чья-то смерть…

Но эти слова вызывают у нас новый приступ хохота.

Многозначительное покашливание заставляет нас умолкнуть, и, повернувшись, мы видим женщину-полицейского в форме, стоящую у задней двери. Это дверь сделана в «конюшенном» стиле[2], и сейчас открыта только верхняя половина, поэтому женщина, по пояс скрытая нижней половиной двери, выглядит так, будто собирается показать кукольное представление. Да и смотрит она на нас словно на непослушных школьников. Снежок начинает лаять на нее.

— Спокойно, все хорошо, — говорит Том, обращаясь к псу.

— Извините, что вмешиваюсь, — говорит женщина, однако, судя по ее виду, это извинение — просто формальность. — Я стучала, но никто не ответил. — Она открывает нижнюю половину двери и теперь стоит на пороге во весь рост.

— Ничего страшного, — отзывается Том и отпускает Снежка, который тут же бросается к женщине, чтобы обнюхать ее брюки. С легким раздражением та отодвигает его ногой.

— Полицейский констебль Аманда Прайс. — Она старше нас лет на пятнадцать, с темными волосами и пронзительными голубыми глазами. — Могу я получить подтверждение того, что вы являетесь владельцами этого дома? Том Перкинс и Саффрон Катлер?

Формально владелица — моя мать, но я не хочу усложнять ситуацию упоминанием об этом.

— Да, — подтверждает Том, выразительно взглянув на меня. — Это наш коттедж.

— Тогда все верно, — констебль Прайс кивает. — Боюсь, нам придется немного задержаться здесь. Есть ли кто-нибудь, у кого вы могли бы остановиться на ночь? Может быть, на выходные?

Я думаю о Таре, которая сейчас живет в Лондоне, и о моей школьной подруге Бет, в Кенте. Друзья Тома проживают либо в Пуле, откуда он родом, либо в Кройдоне.

— Мы живем здесь совсем недолго, у нас еще нет друзей поблизости, — отвечаю я, и это заставляет меня задуматься о том, насколько мы изолированы здесь, в этой деревне в самой глуши.

— Ваши родители живут поблизости?

Том качает головой.

— Мои родители в Пуле, а мама Саффи в Испании.

— Мой папа живет в Лондоне, — добавляю я. — Но у него только двухкомнатная квартира…

Констебль хмурится, словно считает все эти сведения совершенно излишними.

— Тогда позвольте предложить вам временно переехать в гостиницу, только до воскресенья. Полиция оплатит вам расходы за причиненные неудобства. Это только на то время, пока на месте преступления идут раскопки.

Слова «место преступления» и «раскопки» вызывают у меня тошноту.

— Когда можно будет возобновить строительство? — спрашивает Том.

Констебль вздыхает, как будто этот вопрос совершенно неуместен.

— Боюсь, вы не сможете пользоваться этим садом, пока не закончатся раскопки и вывоз скелета. Вам придется подождать, пока не поступят сведения из SOCO. Из отдела следственной криминалистики, — уточняет она, когда мы смотрим на нее с озадаченным выражением лица.

— Так вы считаете, что это преступление? — спрашиваю я, бросая на Тома обеспокоенный взгляд. Он пытается улыбнуться мне, чтобы успокоить, но эта улыбка напоминает гримасу.

— Мы рассматриваем это как место преступления, именно так, — говорит Прайс, как будто считает меня невероятно глупой. Но никакой другой информации она нам не дает, и я чувствую, что спрашивать бесполезно.

— Мы живем здесь всего несколько месяцев, — повторяю я, сочтя необходимым объяснить это — на случай, если суровая дама-офицер решит, будто мы могли иметь к этому какое-то отношение… будто у нас есть привычка прятать трупы в саду. — Он мог лежать здесь годами… столетиями, возможно…

Но выражение ее лица заставляет меня умолкнуть.

Констебль Прайс поджимает губы.

— Я не имею права сообщать сейчас что-либо еще. Криминалисты дали запрос на присутствие судебного антрополога, дабы подтвердить, что кости человеческие. Мы будем держать вас в курсе.

Я думаю о руке, которую видел Карл, — по его собственным словам. Вряд ли приходится сомневаться в том, что останки человеческие. После нескольких секунд неловкого молчания констебль Прайс собирается уходить. Затем останавливается, как будто что-то внезапно вспомнив.

— Ах да, и не могли бы вы покинуть этот дом в течение часа, будьте так любезны?

Мы смотрим, как она выходит в сад на нашем заднем дворе, в этот ужасный мир полицейской криминалистики, и я стараюсь не заплакать. Том молча берет меня за руку, будто не находя слов утешения.

И вдруг до меня доходит, что это действительно происходит. Дом нашей мечты, наш прекрасный коттедж, теперь стал местом преступления.

* * *

К счастью, в деревенской гостинице «Олень и фазан» есть свободный номер, где мы можем остановиться, и туда можно заселяться с собаками. Каждый из нас собирает себе одну сумку с вещами, и Том настаивает на том, чтобы нести обе, а я беру Снежка на поводок.

Хозяйка гостиницы Сандра Оуэнс смотрит на нас вопросительно.

— Но ведь вы же новые владельцы коттеджа Скелтон-Плейс, разве не так? — спрашивает она, когда мы заходим поесть в паб при гостинице. После переезда в Беггарс-Нук мы были в пабе всего один раз, и то на обеде в воскресенье в прошлом месяце. На нас произвели глубокое впечатление стены, со вкусом выкрашенные в бледно-зеленый цвет краской «Фарроу энд Болл»[3], типичная сельская мебель и вкусная домашняя еда. Очевидно, что паб был заново отремонтирован, когда пять лет назад он перешел в собственность Оуэнсов.

Я не знаю, что сказать. Как только новость станет известна хоть кому-нибудь, она разойдется по всей деревне.

— У нас возникли небольшие проблемы со стройкой, — отвечает Том нейтрально-вежливым тоном, — поэтому мы решили переехать на несколько ночей, пока все не уладится.

— Ясно, — кивает Сандра, хотя ее слова Тома, похоже, не убедили. Ей около пятидесяти лет, и она выглядит достаточно привлекательно; носит мелированную прическу каре и элегантные платья. Пройдет не так много времени, прежде чем Сандра узнает правду, но никто из нас не хочет говорить ей об этом сегодня вечером. На меня наваливается усталость, хотя нет даже семи часов вечера, еще светло. Я просто хочу заползти в постель.

Сандра провожает нас в двухместный номер, маленький и уютный, с видом на лес из заднего окна.

— Завтрак с семи тридцати до десяти, — сообщает она, прежде чем уйти.

Том стоит возле чайного уголка и смотрит сквозь окно на деревья вдалеке.

— Я не могу в это поверить, — говорит он, не оборачиваясь ко мне.

Я растягиваюсь на кровати — это красивое ложе с балдахином, на четырех высоких ножках, со стеганым покрывалом в темных тонах. При других обстоятельствах пребывание здесь было бы для нас праздником. Мы не отдыхали уже целую вечность — все наши деньги за последние пять месяцев были отложены на расширение дома, — но сейчас этот «праздник» испорчен, омрачен раскопками в коттедже. Каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне становится плохо.

Снежок запрыгивает на кровать рядом со мной, кладет голову мне на колени и смотрит на меня проникновенными карими глазами.

— Не могу поверить, что нас выставили из собственного дома, — говорю я, гладя Снежка по голове. Затем натягиваю на себя кардиган. Становится прохладно, а может быть, меня знобит от потрясения.

Том щелкает кнопкой на маленьком пластмассовом чайнике, затем залезает к нам на кровать. Матрас мягче, чем у нас дома.

— Я знаю. Но все будет хорошо, — говорит мой муж с неизбывным оптимизмом. — Скоро мы возобновим строительство, и все вернется на круги своя.

Я прижимаюсь к нему, отчаянно желая поверить в его слова.

* * *

Мы подавляем острое желание пройти мимо коттеджа. Вместо этого проводим нежданные свободные дни либо в пабе, либо в долгих прогулках по деревне и лесу.

— По крайней мере, я пока могу отдохнуть от отделки дома, — говорит Том в субботу, когда мы идем по деревенской площади, и берет меня под руку. Он так много сделал в коттедже с тех пор, как мы переехали: убрал истертый до ниток ковер на лестнице, покрасил гостиную и нашу спальню в красивый серо-голубой цвет, отциклевал пол… Впоследствии он хочет снять обои в маленькой спальне, чтобы отделать ее к рождению ребенка, хотя он откладывал это до проверки моей беременности на двенадцатой неделе, чтобы не искушать судьбу.

Когда мы возвращаемся в воскресенье после обеда, с сумками и собакой — как гости в собственном доме, — у меня замирает сердце. Полицейские машины и фургоны все еще припаркованы на нашей подъездной дорожке. Другой офицер в форме — на этот раз мужчина средних лет — сообщает нам, что они должны закончить раскопки к концу дня и нам разрешено находиться в коттедже, но нельзя выходить в сад, пока они не закончат. Интересно, обыскали ли они дом изнутри? От этой мысли мне становится не по себе: не хочется думать о том, что полиция рылась в наших вещах. Когда я делюсь этими опасениями с Томом, он заверяет меня, что полицейские сказали бы нам, если б собирались это сделать.

Остаток дня мы с мужем скрываемся.

— Интересно, что думают об этом соседи? — вслух размышляю я, стоя у окна, потягивая чай без кофеина и думая о пожилой чете, Джеке и Бренде, — они живут по соседству. Их участок отделен от нашего живой изгородью, но Бренда отличается скромностью, доходящей до пуританства, и, когда Клайв представил планы по расширению кухни, эти двое выступили против.

В конце нашей подъездной дорожки собралась небольшая толпа, лишь частично скрытая полицейскими машинами.

— Держу пари, это журналисты, — замечает Том, глядя на них поверх моего плеча и крепко сжимая в руке кружку. — Ты не хочешь позвонить своему отцу и посоветоваться?

Мой отец — главный репортер одного из национальных таблоидов. Я мрачно киваю. Чувствую себя такой же незащищенной, как если бы кто-то сорвал крышу с нашего дома.

— Это кошмар, — бормочу я. На этот раз Том не пытается разуверить меня. Вместо этого он мрачно молчит, потягивая свой кофе и играя желваками.

* * *

Позже я звоню отцу, чтобы спросить его совета.

— Вот как, ты не хочешь поделиться эксклюзивным материалом со старым отцом? — убийственно-серьезно шутит он.

Я смеюсь.

— Я ничего не знаю! Все еще может оказаться, что этому скелету сотни лет.

— Ну, на тот случай если это не так, я должен предупредить тебя: как только полиция подтвердит факт преступления и опознает тело, на вас набросится толпа журналюг.

— Может, нам съехать? — Хотя, произнося эти слова, я понятия не имею, куда мы можем поехать. Мы не можем позволить себе гостиницу. Я хотела бы, чтобы папа жил поближе. Или мама, но она еще дальше.

— Нет. Нет, не надо. Просто будь готова, вот и все. И если тебе что-нибудь понадобится — информация или совет, — дай мне знать.

Судя по звонкам телефонов на заднем плане и общему шуму — кто-то разговаривает, кто-то перемещается и скрипит стулом, — папа сейчас у себя в редакции.

— Ваша контора пришлет сюда кого-нибудь?

— Я думаю, пока что мы будем пользоваться услугами пресс-агентства. Но если вы собираетесь общаться с прессой, не забудьте обо мне, ладно? Серьезно, Сафф, если будут какие-то сложности — с полицией или репортерами, — сначала обратись ко мне.

— Спасибо, папа, — говорю я, чувствуя себя уже спокойнее. Мой отец всегда умел дать мне понять, что я в безопасности.

* * *

На следующее утро полиция убирает палатку и ограждающую ленту, и мы с Томом в ужасе смотрим на огромную яму, оставшуюся в саду после раскопок. Она в четыре раза больше, чем та, которую оставили строители. Том спрашивает своего босса, можно ли несколько дней поработать из дома, и все эти дни мы стараемся избегать журналистов, которые все еще болтаются вокруг участка.

И вот в среду — в день возвращения Тома на работу — мне звонят из полиции.

— Боюсь, новости не очень хорошие, — сообщает хрипловатым голосом детектив-мужчина, имя которого тут же выпадает из моей памяти.

Я замираю в ожидании.

— Найдены два трупа.

Я едва не роняю телефон.

— Два трупа?

— Боюсь, что дело обстоит именно так. Все кости были извлечены, и криминалисты смогли определить, что один из покойных — мужчина, а другой — женщина. Мы также можем определить возраст жертв на основе формирования и изменения костей. Обеим жертвам было от тридцати до сорока пяти лет.

Я не могу говорить, тошнота подступает к горлу.

— С прискорбием должен сообщить, — продолжает он, — что женщина умерла от травмы головы, нанесенной тупым предметом. Мы все еще пытаемся установить, как умер мужчина. Разложение тканей усложняет задачу. В случае со скелетом женщины это было более очевидно из-за перелома костей черепа.

Я зажмуриваю глаза, стараясь не представлять себе этого.

— Это… это ужасно. — Я едва могу осознать сказанное. — Вы… вы уверены, что других тел здесь нет?

Я вдруг представляю себе, как весь сад перекапывают, чтобы обнаружить братскую могилу, и содрогаюсь от этой мысли. На ум приходят другие «дома ужасов», как их пышно описывает пресса, — номер 25 по Кромвель-стрит и ферма Уайтхаус[4]. Станет ли наш коттедж таким же печально известным? Неужели мы застрянем здесь навсегда и никто никогда не захочет его купить? Мое сердце начинает отчаянно колотиться, и я сглатываю, пытаясь сосредоточиться на том, что говорит детектив.

— Мы проверяли с поисковыми собаками. И уверены, что других трупов там нет.

— Как… как давно были закопаны эти тела?

— Пока что мы не можем сказать с полной уверенностью. Почва в вашем саду отличается высокой щелочностью, в итоге часть одежды и обуви осталась в сохранности, но мы думаем, что погребены они были не ранее тысяча девятьсот семидесятого года, а судя по разложению — не позднее тысяча девятьсот девяностого года.

По моей спине бегут мурашки. Два человека были убиты в моем доме. В моем идиллическом коттедже. Все вдруг внезапно становится каким-то нереально мрачным, как в фильме ужасов.

— И, конечно, мы должны поговорить со всеми, кто жил в доме с семидесятого по девяностый год, — продолжает детектив. — Боюсь, что нам необходимо побеседовать с миссис Роуз Грей, поскольку предыдущей владелицей коттеджа была именно она.

Комната перед моими глазами кренится куда-то вбок.

Роуз Грей — моя бабушка.

3

Май 2018 года

Я не могу перестать думать о трупах. Я думаю об этом, когда вывожу Снежка на ежедневные прогулки по деревне, когда смотрю телевизор с Томом, когда работаю над проектом в крошечной комнате с цветастыми обоями — по моде 70-х годов — в передней части коттеджа: эту комнатушку я использую как свой домашний кабинет.

Новости не сразу разлетелись по деревне, и, хотя прошло уже более десяти дней после раскопок, люди все еще строят догадки. Они не знают о том, как и когда погибли жертвы, но когда я заходила в бакалейный магазин, слышала, как старая миссис Макналти сплетничала об этом с одной из своих пожилых подруг — сутулой женщиной в платке, с клетчатой сумкой на колесиках.

— Я не могу представить, чтобы в этом были виноваты Тернеры, — говорила эта женщина. — Они жили там много лет. Миссис Тернер всегда была очень застенчивой.

— А с другой стороны, — миссис Макналти понизила голос, ее маленькие глазки вспыхнули от возбуждения, — разве ты не помнишь, что там произошло несколько лет назад? То дельце с племянником ее мужа и крадеными вещами?

— О да, я помню. Ну, они действительно уехали в спешке, — сказала женщина в платке. — Когда это было? Два года назад, верно? И я слышала, что они оставили коттедж в несколько плачевном состоянии. — Она понизила голос. — По всей видимости, они любили всякое старье. Хотя сад поддерживали в порядке. Миссис Тернер сажала тюльпаны, гиацинты… в общем, всякие луковичные цветы.

— А теперь появились эти молодые люди…

— Я слышала, что коттедж они получили задарма. Видать, в наследство.

— Для некоторых это нормально.

Ощущая, как горят мои щеки, я поставила банку с тушеными бобами обратно на полку и вышла из магазина, пока они меня не заметили.

И вот сейчас я беру свой кардиган со спинки стула. Сегодня прохладно, солнце едва пробивается сквозь тучи, и я наклоняюсь над лежанкой Снежка, чтобы поцеловать его в пушистую макушку.

— До встречи, малыш.

Сегодня я заканчиваю работу пораньше — как это бывает каждый четверг, — чтобы навестить бабушку. Я чувствую укол вины, когда вспоминаю, что на прошлой неделе я пропустила свой визит к ней из-за прессы, толпящейся у нашего дома. Однако нынешний четверг будет не таким, как предыдущие. Сегодня, сидя напротив бабушки, я буду гадать о том, что произошло много лет назад. Каким образом два человека оказались убиты и похоронены в ее саду?

* * *

Усыпанная гравием дорожка хрустит под моими потрепанными желтыми кедами «Конверс», когда я бегу к своему «Мини Куперу». На мне джинсовый полукомбинезон с подвернутыми штанинами. В нем гораздо удобнее сейчас, когда мой живот начал увеличиваться. Я на шестнадцатой неделе беременности, и это уже можно заметить. Хотя на беременность это непохоже — скорее на вздутие от несварения желудка. Я зачесала свои темные волосы назад и стянула их желтой резинкой, в тон кедам. Моя мама всегда воротит нос от моей коллекции резинок. «Это такие… восьмидесятые годы, — фыркает она, закатывая глаза. — Не могу поверить, что они вернулись». Я не видела ее с Рождества, и тогда все обернулось не очень хорошо — из-за грубости Альберто, ее нынешнего мужчины. Недели летят незаметно, и я до сих пор не сообщила ей, что она станет бабушкой. Каждый раз, когда я думаю о том, чтобы сказать ей, так и вижу ее недовольное лицо.

Садясь за руль, я замечаю мужчину, который стоит на дорожке, частично скрытый передней стеной сада, и смотрит на коттедж. Он коренастый, с лицом как у бульдога, лет пятидесяти с виду, на нем джинсы и куртка из вощеной ткани. Заметив меня, мужчина отступает назад. Он фотографировал коттедж? Наверное, это еще один журналист. Большинство из них на данный момент ретировались — до тех пор, пока не появится новая информация. Но время от времени кто-нибудь из них возникает в округе, как сорняк в моем палисаднике. В субботу, когда мы шли по подъездной дорожке, чтобы вывести Снежка на прогулку, прямо перед нами выскочил журналист, загородив нам дорогу и сфотографировав нас. Том был в ярости и осыпал его бранью, пока тот бежал обратно к своей машине.

Покидаю подъездную дорожку и медленно проезжаю мимо мужчины, стараясь оставить достаточно места, чтобы ему не пришлось вжиматься в живую изгородь. Но в этот момент я замечаю, что он смотрит на меня пристальным взглядом — настолько пристальным, что это меня потрясает. В зеркале заднего вида я наблюдаю, как незнакомец садится в черный седан, припаркованный дальше по холму, рядом с домом номер восемь.

Том вчера пришел с работы и рассказал, что заметил статью о трупах в саду в газете «Сан», которую кто-то оставил в метро. Там был сенсационный заголовок, в котором обыгрывалось сочетание слов «скелеты» и «Скелтон-Плейс»; а еще фотография, которую в субботу сделал тот наглый журналист: на ней были запечатлены мы с изумленными лицами.

— О боже, Том, — выговорила я, чувствуя, как от страха кровь стучит в висках. — Они собираются сказать, что мы — ответ Уилтшира Фреду и Розмари Уэст[5]!

Он от души рассмеялся.

— Нет, не скажут. Это случилось по меньшей мере тридцать лет назад. Мы с тобой тогда даже не родились.

Но моя бабушка уже родилась.

Я вытесняю из головы мысли об этом человеке, пока еду вниз с холма и проезжаю мимо «Оленя и фазана» у его подножия. Вместо этого старательно думаю о том, как спокойно в Беггарс-Нук с его красивыми старыми зданиями из котсуолдского камня. Проезжаю через деревенскую площадь, любуюсь «рыночным крестом»[6], красивой церковью, магазином на углу, кафе и единственным бутиком, где продаются безделушки, открытки и модная дорогая одежда. Все это находится в нескольких минутах ходьбы от коттеджа, в низине, окруженной лесом, где толстенные дубы словно тянутся до самого неба. Создается впечатление, что они, как в легенде, прячут деревню от остального мира. Я переезжаю через мост и продолжаю вести машину по длинной извилистой дороге, по обеим сторонам окаймленной приятного вида каменными домами; в конце дороги раскинулась старая ферма. Все это так сильно отличается от плотно застроенного Кройдона — и здесь так мирно… Или мне так казалось. Теперь я в этом не настолько уверена.

* * *

Убийства, должно быть, произошли до того, как бабушка купила коттедж в 70-х годах двадцатого веках. Я знаю, что после переезда в Бристоль она еще несколько десятилетий сдавала его в аренду — эти подробности мы узнали совсем недавно, после того как она попала в дом престарелых. Мы с мамой были несколько удивлены. До этого нам было известно, что бабушка владеет лишь одним домом: рядовым строением из красного кирпича в районе Бишопстон в Бристоле, где выросла мама и где я проводила каждое лето. Бабушка, которая до того, как деменция одолела ее, любила заниматься выпечкой и ухаживать за своими растениями, была спокойной и практичной, никогда не повышала голос. Она была совсем не такой, как мама, у которой короткое терпение и нет фильтра при выборе слов, хотя сейчас ее характер несколько смягчился. Лето с бабушкой, в ее бристольском доме с большим садом и прилегающим участком в конце, было для меня священным временем, отдыхом от мамы и от драмы, которая, казалось, всегда окружала ее.

Я любила бабушкиного Брюса — толстого черного лабрадора с седыми усами (мама никогда не хотела, чтобы мы заводили питомца; она говорила, что от них воняет, но в бабушкином доме никогда не пахло) — и старомодные, удобные диваны с белыми хлопковыми накидками на подлокотниках, которые бабушка стирала и крахмалила каждую неделю. Мягкие ириски, которые она хранила в жестянке на самом верху шкафа, и сад с проволочной изгородью, отделявшей его от соседей. Жаркий, влажный запах теплицы и кустов томата, растущих в ней. Мне было приятно видеть бабушку в теплице, когда она ухаживала за растениями, тихонько разговаривая с ними, чтобы побудить расти быстрее. Я очень люблю свою маму, но она всегда была (и остается) такой энергичной, такой напористой и демонстративной — яркая одежда, чрезмерная склонность к самовыражению, — что иногда она утомляет меня до полного изнеможения. Я всегда ощущала большее сродство с бабушкой: мы обе любим природу и прогулки на свежем воздухе, мы обе немного отшельницы, предпочитающие одиночество толпам людей.

Бабушка помогла мне почувствовать себя нормальной, когда я призналась, что предпочитаю сидеть дома и смотреть сериал «Жители Ист-Энда», а не играть с другими детьми на свежем воздухе. Она сказала, что нет ничего страшного в том, чтобы не бегать все время по улице и не кричать во все горло. В детстве мама постоянно говорила мне, что я «слишком тихая» и «слишком застенчивая», и спрашивала: «Почему бы тебе не пойти и не пообщаться с другими девочками в твоем классе, вместо того чтобы держаться только за одну подругу?» Но мама — общительная, словно бабочка; она порхает от одной группы друзей к другой с легкостью, которой я всегда завидовала, даже если не хотела сама быть такой. В результате в детстве я чувствовала себя неловкой и неинтересной, не зная, что сказать. Так было до тех пор, пока в университете я не встретила Тома. Том дал мне почувствовать, что я могу быть собой, и я поняла, что с ним могу быть остроумной и веселой.

По мере того как я приближаюсь к Бристолю, поток машин увеличивается. Дом престарелых, в котором живет бабушка, находится рядом с двухполосной автомагистралью в городке под названием Филтон.

Почти год назад я начала понимать, что с ней что-то не так. Все начиналось достаточно безобидно. Бабушка всегда была немного забывчивой, вечно говорила: «Э-э-э, ты не видела мою сумку?» или «Куда я положила очки?» — с занятным акцентом кокни, от которого так и не отучилась, несмотря на то что уехала из Лондона в двадцать с небольшим лет. Она всегда была очень независимой и практичной. До самого прошлого года бабушка была достаточно сильной и вполне способной сесть на поезд, чтобы навестить меня в Кройдоне, следуя бумажной карте — у нее были старомодный мобильный телефон и атлас, весь исчерканный пометками и всегда лежавший в ее сумочке, — ведя на поводке своего маленького уэстхайленд-терьера Снежка. Она неизменно отказывалась, чтобы я или Том забирали ее с вокзала, несмотря на наши постоянные предложения.

Первым «звоночком» были две поздравительные открытки, которые бабушка прислала мне на день рождения: одну через несколько дней после другой, как будто она забыла о том, что уже отправила первую. Затем, когда бабушка приехала к нам через несколько месяцев, она показалась мне еще более забывчивой, чем обычно. У нее постоянно вылетало из головы имя Снежка, она забывала выгуливать или кормить его, и мне приходилось напоминать ей или делать это самой. А потом, после того как бабушка прожила у нас несколько дней, она повернулась ко мне и Тому однажды вечером, когда мы смотрели телевизор, и сказала: «Эй, а куда делись другие двое?» От этих слов у меня по позвоночнику пробежала дрожь страха. Потому что никого больше в доме не было. Бабушка сидела с нами весь вечер. И у меня разрывалось сердце при виде того, как она время от времени полностью забывала, кто такие Том или я; ее память то включалась, то пропадала, как неустойчивый сигнал радиоприемника.

В тот приезд стало очевидно, что бабушке тяжело ухаживать за Снежком, поэтому, когда я предложила оставить его у нас, она согласилась. Я скрывала слезы за солнцезащитными очками, глядя, как бабушка садится в поезд без своей любимой собаки, таща за собой чемодан на колесиках, и не переставала волноваться, пока она не позвонила и не сообщила, что благополучно вернулась домой.

Но всего через три дня после этого бабушка позвонила мне в панике и сказала, что потеряла собаку, и мне пришлось мягко напомнить ей, что Снежок теперь живет со мной и Томом.

Последней каплей, заставившей меня связаться с мамой и все ей рассказать, был звонок от одной из бабушкиных соседок, Эсме.

— С твоей бабушкой неладно, милая, — сказала она. — Она оставила кастрюлю на плите, и вся вода выкипела. Хорошо, что я зашла, а то мог бы сгореть весь дом.

Когда я призналась маме в своих опасениях, она прилетела из Испании и отвезла бабушку к врачу. После этого все произошло быстро — но мама всегда добивалась своего, она была весьма решительным человеком, — и для бабушки был найден частный дом престарелых, недалеко от ее бристольского дома с участком, который навсегда останется в моей памяти священным убежищем.

…Я въезжаю на просторную парковку перед огромным серым зданием в готическом стиле под названием «Элм-Брук» — «Вязовый Ручей», — что делает его больше похожим на санаторий, чем на дом престарелых.

Мама говорила, что раньше он был психушкой с решетками на окнах. Но это милое название — «Вязовый Ручей»… Цены на пребывание в нем можно считать средними, хотя бабушке все равно пришлось продать дом, чтобы заплатить за свое проживание здесь. Я сглотнула комок в горле, вспомнив, как чувствовала себя, когда собирала ее вещи, чтобы освободить бристольский дом.

В ноябре прошлого года у бабушки случилось одно из самых долгих просветлений в памяти, и она рассказала нам с мамой о коттедже. Тогда мы впервые узнали о его существовании.

— Он оформлен на твое имя, Лорна, — прошептала бабушка, подавшись вперед в своем кресле с высокой спинкой и держа маму за руку. — Я подписала все документы десять лет назад.

Я поразилась бабушкиной предусмотрительности. Поскольку коттедж был записан на мамино имя, его не пришлось бы продавать, чтобы оплатить бабушкин уход.

После этого, когда мы с мамой стояли возле дома престарелых и прощались, мама, дрожа от холода в своем ярко-оранжевом пальто, повернулась ко мне и сказала:

— Я всегда знала, что моя мать — хитрая бестия, которая постоянно копит денежки. Она наверняка купила этот коттедж, чтобы получать с него лишний доход. — Подышала на свои замерзшие пальцы. — В любом случае он мне не нужен. Он твой, если тебе так хочется. Я знаю, что ты ненавидишь жить в городе.

Это потрясло меня — ведь в кои-то веки я почувствовала, что мама действительно меня понимает.

— Но ты даже не видела его, — запротестовала я.

— Зачем мне коттедж в такой глуши?

Я тоже понимала ее. Коттедж в сельской местности был бы слишком обыденным для мамы. Нет, ей нужно было солнце, сангрия и экзотические мужчины ненамного старше меня.

Мама улетела обратно в Сан-Себастьян, даже не посетив коттедж. Он ее не интересовал совсем — можно сказать, абсолютно. Это помогло мне не чувствовать себя виноватой в том, что я приняла такое предложение. Дом — бесплатно. Без ипотеки. Это означало финансовую свободу — такую, на которую мы с Томом не могли рассчитывать, особенно с учетом того, что ни мне, ни ему не исполнилось и тридцати лет. Это означало, что я могу бросить свою работу в Кройдоне и работать фрилансером, в окружении идиллической сельской местности. Мечта сбылась.

Но теперь я снова вспоминаю тот разговор. Десять лет назад бабушка переписала коттедж на имя моей матери. Почему? Это было сделано исключительно по финансовым причинам? Чтобы избежать налога на наследство? Или потому что она знала, что там произошло убийство?

Но нет, это нелепо. Не может быть, чтобы бабушка знала об этом. Я знаю это так же твердо, как знаю, что люблю черный кофе и бутерброды с арахисовым маслом, бархатистую шерсть на ушах Снежка и запах скошенной травы.

Я делаю глубокий вдох и вцепляюсь в руль, чтобы успокоиться. Я никогда не могу предсказать, в каком состоянии застану бабушку. Иногда она узнает меня, иногда ведет себя так, будто я одна из персонала, и каждый раз я как будто заново теряю ее.

Когда я выхожу из машины, то замечаю, что мимо проезжает черный седан и притормаживает чуть дальше по дороге. Я не уверена, но, похоже, это та же машина, которая была припаркована возле коттеджа. Проезжая мимо, водитель поворачивается ко мне. Это мужчина, но я не могу разглядеть его черты. Это тот же человек, которого я видела до того? Он тоже собирается заехать на парковку? Но потом машина набирает скорость и уезжает вдаль по дороге. Я на мгновение замираю, глядя ей вслед и размышляя: следует ли мне о чем-либо тревожиться, или это просто пустые страхи?

4

Бабушка сидит в комнате для дневного отдыха — в эркере, у окна, выходящего на ухоженный придомовой участок; перед ней стоит кофейный столик, а напротив — пустое кресло. Вышло солнце; оно проникает сквозь тюлевые занавески, освещая пылинки, которые танцуют вокруг бабушкиной головы, словно крошечные спутники. Мое сердце так сильно сжимается от любви, что на глаза наворачиваются слезы. Когда я вижу ее здесь, мне до боли хочется вернуться в прошлое, чтобы все было как раньше: бабушка суетится на своей маленькой кухне, без конца разливая по чашкам чай, темный, точно патока, или в теплице показывает юной мне, как сажать редис.

Бабушкина голова склонена вперед. Лицо у нее уже не округлое, как прежде, кожа на щеках обвисла, скулы выдаются вперед. Ее белоснежные легкие волосы — когда-то они были красивого медно-рыжего цвета, хотя бабушка всегда уверяла, будто красила их, — похожи на вату. Она раскладывает на столе кусочки пазла, и на мгновение это возвращает меня в детство, когда по вечерам после захода солнца мы сидели рядом в уютном молчании и пытались сообразить, в каком порядке приставлять к пазлу кусочки.

Я стою в дверях несколько минут, просто наблюдая. В комнате излишне тепло и пахнет затхлостью, жареным мясом и переваренными овощами. Пол застелен ковром — из тех, которые можно увидеть в каком-нибудь старомодном приморском пансионе: весь в красных и золотых завитках.

— У Роуз хороший день, — слышится голос у меня за спиной. Это Милли, одна из сиделок; мне она нравится больше других. Милли на несколько лет моложе меня, у нее самое доброе лицо и самая широкая улыбка, какую я когда-либо видела. А еще у нее короткие колючие черные волосы и пирсинг в обоих ушах.

— Я рада этому. У меня для нее есть новости.

Милли приподнимает бровь.

— О-о… надеюсь, хорошие?

Я стесняюсь потрогать свой живот и потому просто киваю. Не хочу думать о других, плохих новостях. О телах, найденных в саду.

Милли ободряюще сжимает мое плечо, затем идет дальше, чтобы помочь пожилому мужчине, который пытается встать со стула. Я прохожу в дальнюю часть комнаты, пробираясь мимо других обитателей, сгрудившихся вокруг телевизора, мимо старика, читающего в углу газету, которую он держит вверх ногами, пока не оказываюсь рядом с бабушкой.

Когда я подхожу, она поднимает глаза, и на мгновение на ее лице отражается замешательство. Мне приходится проглотить разочарование. Она не узнает меня. Сегодня у нее все-таки не лучший день.

Я опускаюсь в кресло напротив. У него такая высокая спинка, что мне кажется, будто я сижу на троне.

— Здравствуй, бабушка. Это я, Саффи.

Бабушка молчит несколько секунд, продолжая двигать кусочки пазла, хотя она еще не начала составлять картинку. Коробка стоит на краю стола. На лицевой стороне изображен черный щенок лабрадора в окружении цветов. «Давай сначала найдем края», — всегда говорила она, а ее руки, загрубевшие из-за многочасовой возни с землей и растениями, проворно искали нужные кусочки. Но теперь в ее движениях нет никакой методичности; бабушка просто бесцельно перебирает части пазла, ее морщинистые пальцы сделались узловатыми и неловкими.

— Саффи. Саффи… — бормочет она, не глядя на меня. Затем поднимает голову, и ее глаза озаряются узнаванием. — Саффи! Это ты! Ты пришла ко мне… Где ты была?

Все ее лицо светится, и я протягиваю руку и касаюсь ее хрупкой кисти. Ей семьдесят пять лет, но с тех пор, как ее поместили в дом престарелых, она стала выглядеть намного старше.

Я знаю: осталось недолго, прежде чем бабушкин разум окончательно погрузится в прошлое. Меня не перестает удивлять, как много она помнит о том, что было когда-то, но не может вспомнить ничего из недавних событий — например, что она ела на завтрак.

— Я беременна, бабушка. У меня будет ребенок, — сообщаю я, не в силах скрыть радость и страх в своем голосе.

— Ребенок. Ребенок. Так замечательно! Такой подарок! — Она сжимает мои руки, неожиданно крепко. — Ты счастливая девочка. Это… — Ее глаза затуманиваются, и я вижу, что она с усилием роется в своей памяти. — Тим счастлив?

— Том. И да, он на седьмом небе от счастья.

Бабушка была очень привязана к Тому до того, как впала в деменцию. Она всегда старалась сделать для него побольше, когда мы встречались. Посылала ему мелкие дары: домашний торт, бутылочку тернового джина, который она настаивала сама, ревень, который она растила в саду, зная, что Том его любит, а я — нет. «Тебе нужно его подкармливать», — говорила она мне. Такая уж привычка у ее поколения, постоянно напоминала я себе. Чтобы твой мужчина был доволен. Не то чтобы когда-либо на моей памяти у бабушки был мужчина. Мой дедушка умер еще до рождения мамы.

Бабушкино лицо потемнело.

— Виктор не был счастлив. О нет, он совсем не был счастлив.

Виктор? Я никогда раньше не слышала, чтобы она упоминала какого-то Виктора. Бабушка говорила мне, что моего дедушку звали Уильям, но никогда не рассказывала о нем. Даже мама мало что знала о нем. Но я не хочу прерывать своими вопросами бабушкину речь, поэтому молчу.

— Он хотел навредить ребенку, — продолжает она, морщась, словно от горя.

— Том никогда не сделал бы ничего плохого ребенку. Он — хороший человек. Ты любишь Тома, помнишь ведь?

Ее выражение лица снова меняется.

— О да. Том прекрасный. Том любит поджаристые тосты на завтрак.

Я улыбаюсь. Бабушка всегда готовила Тому полный английский завтрак, когда мы заезжали к ней.

— Это верно.

Как же мне поднять тему двух трупов, найденных в саду? Стоит ли вообще заговаривать об этом? Может, лучше пока не трогать этот ужас… Но потом я думаю о полиции, которая в какой-то момент должна будет допросить бабушку, зная, что та владела коттеджем столько лет, даже если и сдавала его в аренду. Заранее сообщу ей об этом — и появление полиции станет для нее меньшим потрясением.

— И… нам нравится жить в Скелтон-Плейс, — неуверенно начинаю я.

Ее лицо затуманивается недоумением.

— Скелтон-Плейс?

— Там находится коттедж, бабушка. В Беггарс-Нук.

— Вы живете в коттедже в Скелтон-Плейс?

— Да. Мама решила остаться в Испании. Ты же знаешь ее. Она любит солнце и море. Так что мы с Томом живем в коттедже. И это так щедро с твоей стороны… — Я, конечно, уже говорила ей все это раньше.

Бабушка снова начинает бесцельно перебирать кусочки пазла, и я боюсь, что она меня уже не услышит. Я должна что-то сказать, быстро, пока она не ушла в себя.

— И самое странное, что… когда мы начали копать сад, чтобы построить пристройку, то нашли два тела…

Бабушка вскидывает голову.

— Тела?

— Да, бабушка. Закопанные в саду.

— Мертвых тела?

— Э-э-э… да.

А что, могут быть какие-нибудь другие?

— В Скелтон-Плейс?

Я поощрительно киваю.

— Женщина и мужчина.

Бабушка смотрит на меня так долго, что я опасаюсь, не впала ли она в некое кататоническое состояние. Но потом ее глаза затуманиваются, как будто она вспоминает что-то. Вдруг снова хватает меня за руки, раскидывая кусочки пазла так, что некоторые из них падают на пол.

— Это Шейла? — шепчет она.

Шейла?

— Кто такая Шейла, бабушка?

Она отдергивает руки, ее глаза затягиваются туманом недоумения, словно катарактой. Сейчас бабушка похожа на испуганного ребенка, когда сидит вот так, сжавшись в высоком кресле.

— Очень злая девочка. Они все так говорили. Злая маленькая девочка.

— Кто? Что за злая девочка?

— Так они все говорили.

Мне нужно сменить тему. Бабушка начинает волноваться. Я наклоняюсь и подбираю кусочки пазла с ковра.

— Здесь красивый сад, — говорю я, выпрямляясь и глядя мимо бабушки в окно. — Ты, как и раньше, гуляешь там каждый день?

Умственные силы покидают ее с каждым дней, однако физически с ней все в порядке.

Но бабушка все еще бормочет что-то о Шейле и злой маленькой девочке.

Я протягиваю руку через стол и крепко беру ее узловатую руку в ладони.

— Бабушка, кто такая Шейла?

Она прекращает бормотать и смотрит прямо на меня, сфокусировав взгляд.

— Я не… знаю…

— Полиция захочет поговорить с тобой в какой-то момент, но только потому, что ты была хозяйкой коттеджа, и…

На лице бабушки мелькает вспышка паники.

— Полиция? — Она в страхе озирается по сторонам, словно ожидая, что полицейские окажутся прямо у нее за спиной.

— Ничего страшного. Они только захотят задать тебе несколько вопросов. Не о чем беспокоиться. Это будет просто процедура. Для протокола.

— Это из-за Лорны? Лорна умерла?

Я сглатываю чувство вины.

— Нет, бабушка. Мама в Испании. Помнишь?

— Злая девочка.

Я осторожно отпускаю бабушкину руку и сажусь обратно в кресло. Она снова что-то бормочет про себя. Сегодня я больше ничего от нее не добьюсь. Я не должна была упоминать о трупах. Это было нечестно. Конечно, она ничего о них не знает. Откуда бы ей знать? И вместо новых вопросов я протягиваю руку и помогаю бабушке собирать пазл — в теплом молчании, как мы делали, когда я была ребенком. Сначала нужно найти края.

5

Тео

Тео тормозит на подъездной дорожке и паркует свой старый «Вольво» рядом с черным «Мерседесом» отца, похожим на катафалк. Старый, одряхлевший дом нависает над ним, словно здание из фильма ужасов, затмевая солнце и вызывая дрожь во всем теле. Тео ненавидит это место. И всегда ненавидел. Его друзья считали дом впечатляющим, когда бывали здесь — это случалось редко, он старался по возможности не приглашать их к себе, — однако унылый серый камень и уродливые горгульи, взирающие с крыши вниз, точно собираясь спорхнуть, до сих пор вызывают у него мурашки. Дом слишком велик для пожилого человека, живущего в одиночестве. Тео никак не может понять, почему отец отказывается продавать это здание. Сомнительно, что тот держится за него из сентиментальных соображений. По мнению отца, этот дом — символ статуса. Тео никогда не чувствовал необходимости хвастаться тем, что у него есть. Не сказать чтобы он располагал особым имуществом, но в любом случае он оценивает себя совсем по другим меркам. Еще одна вещь, которую его отец не понимает.

Тео входит в просторный коридор с деревянными панелями и винтовой лестницей, которую он всей душой возненавидел после смерти матери, по стенам висят оленьи головы. В детстве они снились ему в кошмарах. Он вдыхает знакомый запах древесного дыма и лака для пола. Его отец платит домработнице по имени Мэвис, которая приходит раз в несколько дней, чтобы сделать уборку и постирать, но она должна появиться только завтра.

— Папа! Это я, Тео, — окликает он. Ответа нет, и Тео взбегает по лестнице наверх, в кабинет, расположенный в передней части дома. Резиновые подошвы его кед скрипят по полированному полу. Отец проводит много времени в кабинете, но Тео трудно представить, чем он там может заниматься, ибо уже много лет, как вышел на пенсию.

Тео открывает дверь кабинета и немедленно отмечает, что отец сегодня в дурном настроении — он буквально истекает злостью. Его широкое лицо с плоским фамильным носом, который унаследовал Тео, краснее обычного. Даже лысина на макушке розовая; красноватый цвет просвечивает сквозь остатки белых волос.

Когда он так себя ведет, Тео думает, что его отец — сволочь. На самом деле он считает отца сволочью почти все время, даже когда тот не ведет себя как избалованный ребенок. Не пристало такое поведение семидесятишестилетнему медику-консультанту в отставке. Тео задается вопросом, что именно разозлило отца сейчас. Хотя много ли для этого нужно? Быть может, Мэвис поставила один из его кубков за игру в гольф не на то место… Тео благодарен, что ему больше не приходится жить с этим человеком в одном доме.

Он просто зашел его проведать — как проведывает еженедельно. Поскольку, несмотря на то что его отец не был хорошим отцом или хорошим мужем, Тео считает, что таков сыновний долг. И он знает, что этого хотела бы его мать. Тео — единственный из родных, кто остался у его отца. И иногда, когда отец не ведет себя как полный болван, когда в нем открывается некая человечность — например, когда они сидят бок о бок на диване, смотрят фильм и отец засыпает, уронив голову на грудь и сделавшись похожим на обычного спокойного старика, — Тео чувствует прилив нежности к нему. А потом отец просыпается и снова превращается в прежнего требовательного ворчуна, и теплота, которую испытывал Тео всего несколько мгновений назад, испаряется.

Несмотря на все это, Тео старается быть снисходительным. Он понимает, что потеря жены — матери Тео, — случившаяся четырнадцать лет назад, была сокрушительной для отца. Кэролайн Кармайкл было всего сорок пять лет, когда она умерла, и она была невероятно энергичной и заботливой. Эта утрата оставила зияющую дыру в их жизни. Не то чтобы отец признавался в каких-либо чувствах. По его мнению, проявление человеческих эмоций — это слабость, и он неизменно предпочитал скрывать подобную уязвимость за внешней суровостью. Несмотря на это, Тео всегда испытывал к нему невольное уважение. Его отец всегда был гениальным человеком, исключительно умным и талантливым в своей области. Даже сейчас, выйдя на пенсию, он все еще пишет статьи для медицинских изданий.

Тео откашливается. Его отец слишком занят тем, что хлопает ящиками стола, открывает и закрывает дверцы шкафов, и не сразу слышит его. Приходится кашлянуть несколько раз, прежде чем отец поднимает глаза.

— Что тебе нужно?

«Очаровательно», — думает Тео. У него был адский день, он помогал своему шурину Саймону переезжать в новое жилище, а сегодня вечером ему предстоит поздняя смена в ресторане. Это не настолько шикарный ресторан, чтобы произвести впечатление на его отца, пусть даже это заведение находится на одной из главных улиц Харрогейта, но тем не менее Тео нравится работать там шеф-поваром. Он чувствует себя грязным после перетаскивания мебели из фургона, и ему нужно принять душ до шести часов вечера, когда нужно будет выходить на работу.

— Просто решил заехать, убедиться, что ты нормально питаешься. Я приготовил для тебя пару лазаний, чтобы ты их заморозил. — В доказательство своих слов Тео предъявляет сумку. Отец что-то ворчит в ответ и, отвернувшись от Тео, продолжает рыться в ящике.

Тео проводит рукой по подбородку. Боже, ему нужно побриться. Джен ненавидит его щетину — говорит, что она царапает ей лицо, когда он ее целует.

Он переступает порог комнаты.

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Нет.

— Ладно-ладно, тогда я просто закину это в морозилку и пойду. У меня сегодня работа.

Отец ничего не говорит, лишь стоит, наклонившись над ящиком в позе вопросительного знака. Тео видит очертания его лопаток сквозь рубашку-поло. Отец всегда хорошо одет — и Тео рад хотя бы этому, — каждый день принимает душ, брызгается одним и тем же лосьоном после бритья «Прада», которым пользуется уже много лет, и облачается в свои любимые хлопковые брюки и рубашку. В холода он надевает поверх рубашки добротный джемпер от «Ральф Лоран» с треугольным вырезом. Если бы отец позволил себе отступить от этой привычной рутины, Тео начал бы беспокоиться за него.

— Обязательно съешь лазанью. Она питательная.

— Ты слишком много суетишься. Как твоя мать.

Тео вспоминает свою прелестную мать, которая изнуряла себя бесплодными попытками сделать отца счастливым. Между его родителями было восемнадцать лет разницы в возрасте. Друзья в школе считали отца Тео его дедом. Это смущало Тео, хотя он, наверное, не возражал бы, если бы его отец вел себя как добрый дедушка. Тем не менее на друзей производило впечатление, когда отец иногда забирал его из школы на своей дорогой машине.

Как раз в тот момент, когда Тео собирается выйти из комнаты, его отец выпрямляется, отряхивая брюки. Он высок, даже выше, чем Тео, с такими же длинными конечностями и мощным сложением. Тео вынужден признать, что его отец по-прежнему красив и подтянут для своего возраста, потому что регулярно играет в гольф в клубе.

— Пойду поищу внизу, — заявляет он, проходя мимо Тео, но ни словом не упоминает о том, что именно ищет. — Не хочешь остаться и выпить чаю?

Черт. Теперь Тео будет чувствовать себя обязанным. — Если только быстро. У меня сегодня вечером смена. — Да, ты говорил.

Его отец хотел, чтобы он пошел в медицинскую школу, последовал по его стопам одиннадцатого размера. Он считает, что работа Тео в качестве шеф-повара — не более чем хобби. Тео все еще раздражают эти мысли, поэтому он старается не думать об этом.

— Пойду поставлю чайник, — сообщает Тео, но отец ничего не отвечает: он выходит за дверь, подошвы его ботинок постукивают по лакированному паркету.

Тео делает шаг к выходу из кабинета, но в глаза ему бросается что-то лежащее на отцовском столе. На нем царит безупречный порядок, как и везде в кабинете, даже после всех поисков, но на вставке из темно-зеленой кожи с мягкой подбивкой лежит газетная вырезка. Тео гадает, не связано ли это с его матерью. Отец навязчиво хранил все материалы, где когда-либо упоминалось ее имя, но при этом не хотел говорить о ее смерти. Тео подходит к столу и берет вырезку в руки — и сразу же видит, что она не имеет к его матери никакого отношения. Она датирована прошлой неделей и представляет собой небольшую заметку, всего в несколько абзацев, сопровождаемую фотографией, о молодой паре из деревни Беггарс-Нук в Уилтшире: эта пара нашла в саду на заднем дворе два трупа. Заголовок кричит «СКЕЛЕТЫ В СКЕЛТОН-ПЛЕЙС!» Имена супругов подчеркнуты красным цветом, как и еще одно имя — Роуз Грей.

А под заметкой кто-то написал:

«Найти ее».

6

Лорна

Идет проливной дождь, и Лорна бранится себе под нос, когда ткань ее зонтика внезапно срывается со спицы, так что тот дребезжит от ветра у нее над головой, больше не обеспечивая достаточного прикрытия для ее свежей прически. У стилиста, здоровенного парня по имени Марко, ушла целая вечность на то, чтобы гладко уложить ее волосы при помощи фена, а теперь они распушатся, как колокол. Она хотела хорошо выглядеть для Альберто, прилагала все усилия для их сегодняшнего свидания. Спустя почти два года совместной жизни Лорна опасается, что их отношения несколько остыли; она работает днем, а он задерживается допоздна, присматривая за принадлежащим ему баром. Лорна так и представляет, как он флиртует там с девушками, корча из себя Тома Круза из фильма «Коктейль». Почему, ну почему она всегда выбирает не тех мужчин? Слишком молодых. Слишком красивых. Слишком самовлюбленных. Через три месяца ей исполнится сорок один год. Она должна пересмотреть свой выбор… Но нет, долой унылые мысли! Это не в ее стиле. И вообще, Альберто обещал освободить вечер от работы в баре, чтобы они могли пойти потанцевать. Может быть, они смогут заново раздуть огонь страсти…

На Лорне легкий льняной блейзер поверх скучной гостиничной униформы (белая блузка и темно-зеленая юбка длиной до колена, хотя к ней она надела розовый шарф), ведь утром, когда она вышла из квартиры, было жарко. Босоножки на высокой платформе натирают ей пятки. К тому времени, как Лорна преодолеет десятиминутный путь до квартиры, в которой они живут вместе с Альберто, она будет вся мокрая. Но Лорна продолжает шагать через многолюдную площадь, стараясь не обращать внимания на боль в натертых пятках. Она не может остановиться, иначе кто-нибудь врежется ей в спину. Не то чтобы она жаловалась. Ей нравится шум и суета Сан-Себастьяна. Море сегодня неспокойное: злые белые волны накатывают на берег, и какой-то дурак катается на серфе в этой пене. Несмотря на плохую погоду, на пляже расположилась группа отдыхающих, решив, что ливень им не помеха.

Сегодня был тяжелый рабочий день. В отеле, где она работает администратором, как всегда в это время года, прорва клиентов. На этой неделе к ним заехало несколько семей из Великобритании, и некоторые из них жаловались на погоду: они не ожидали, что в начале мая в Англии будет жара, а в Испании — весенние ливни. Лорна направила их в сторону крытого бассейна с аквапарком. Она понимала их разочарование — они приехали в отпуск ради солнца, пляжа и уличных кафе, где подают та пас[7]. Лорна чувствовала то же самое, когда только переехала сюда и удивлялась, что в Испании действительно идут дожди. Но ей здесь нравится, нравится их маленькая квартира с собственным двориком в красивом старинном здании на мощеной улице в Старом городе. И еда. Она могла бы каждый день есть паэлью, креветки и кальмаров, не говоря уже о пинчос[8].

Лорна трогает кончики своих мокрых волос. Весь день, сидя за своим столом и наблюдая за постояльцами отеля, входящими в вестибюль, промокшими и разочарованными, она с нетерпением ждала, когда закончится смена. Тогда можно будет пойти в салон, где ей сделают прическу, — а теперь эта долгожданная прическа испорчена…

Еще через пять минут пути по лабиринту людных улиц и высоких каменных зданий с черными коваными балконами, возвышающихся по обе стороны, Лорна добирается до своей квартиры. Она проходит через огромную входную дверь в вестибюль. Движется по длинному узкому коридору, проходит мимо стеклянного лифта, посредством которого можно подняться на второй этаж, и выходит через другую дверь в конце коридора. Минует открытый двор, за которым, перпендикулярно один к другому, стоят два домика: ее и Мари. Глядя на фасад здания, никогда не подумаешь, что за ним скрывается все это.

Мари, миниатюрная женщина лет пятидесяти, с темными волосами до пояса, стоит у порога, выбивая пыль из придверного коврика.

— Buenas noches![9] — окликает она, когда Лорна осторожно идет через двор, стараясь не оступиться на скользкой от дождя терракотовой плитке. Лорна улыбается и машет в ответ, понимая, что выглядит как мокрая мышь. Она входит в парадную дверь своего домика и попадает прямо в столовую-гостиную с деревянной лестницей, ведущей в мезонин, где располагается спальня с ванной комнатой. Кухня и гардеробная находятся в задней части квартиры, выходящей на задворки дома — на бетонированную баскетбольную площадку, расписанную граффити. Иногда Лорна слышит, как местные дети играют там в мяч или поздно вечером слушают музыку. Это успокаивает ее, дает ей почувствовать, что она не одна, когда Альберто задерживается на работе.

Она снимает мокрый блейзер и босоножки, наклоняется, чтобы осмотреть пятку, на которой образовалась мозоль. Потом идет в кухонный закуток, чтобы поставить чайник. Бутылка белого вина, лежащая в холодильнике, выглядит соблазнительно, но Лорна решает отказаться. Позже она сможет оттянуться так, как не делала этого уже целую вечность. Прислоняется к кухонной стойке, ожидая, пока чайник закипит, и смотрит на часы. Уже почти шесть. У нее должно быть достаточно времени, чтобы выпрямить волосы до возвращения Альберто. Он обещал вернуться к семи.

Тут Лорна замечает в раковине два винных бокала. Она была уверена, что помыла посуду перед уходом на работу сегодня утром. Она никогда не оставляет после себя беспорядок — кухня слишком мала для этого. Ей было бы неприятно видеть ее захламленной. Утром Лорна оставила Альберто в постели: он спал, прикрыв глаза загорелой рукой. Он сказал, что должен прийти в бар не раньше четырех часов дня. Так что же Альберто делал весь день и, что более важно, с кем? Она берет бокалы с вином и осматривает их на предмет следов губной помады. Ничего нет, и Лорна ставит их на место в раковину. «Это просто нелепо, — решает она. — Вот где кроется безумие». Обычно она не ведет себя так. Обычно она доверяет партнерам. Как выяснилось, слишком доверяет — предыдущий парень, Свен, бросил ее ради другой женщины спустя полтора года совместной жизни. Тогда Лорна жила в Амстердаме, уехав из Англии после того, как Саффи встретила Тома. После разрыва со Свеном она не захотела оставаться в Нидерландах и решила найти жилье в Испании. А через несколько месяцев встретила и полюбила Альберто. Высокого, подтянутого, загорелого Альберто, который на шесть лет младше ее. Лорна думала, что рядом с ним будет чувствовать себя моложе, но эффект оказался обратным.

Ее мобильный, который она положила на стойку, вибрирует, и она наклоняется, чтобы взять его. На экране высвечивается имя Саффи, и Лорна испытывает прилив радости, а затем — мимолетное чувство вины. Она не видела свою дочь с Рождества и скучает по ней.

— Привет, дорогая, — говорит она в трубку.

— Мама, — нерешительно выговаривает Саффи, Лорна сразу же настораживается. Она выпрямляется, представляя лицо дочери — такое красивое, но сейчас встревоженное.

— Все в порядке?

— Да… хотя нет. Случилось кое-что странное.

Никаких пустых фраз. Лорна любит это качество в своей дочери. Та всегда сразу переходит к делу.

— Выкладывай. — Лорна собирается с духом, готовясь выслушать рассказ об одной из бесчисленных катастроф, о которых она старается не беспокоиться, пока живет так далеко от своего единственного ребенка. В животе у нее образуется комок.

На линии трещат помехи, и Лорна переходит в гостиную, пытаясь вслушиваться в речь Саффи. Она только что сказала что-то о трупах?

— …десять дней назад в саду, когда строители копали… — Голос у нее сейчас совсем юный и потерянный.

Лорна опускается в свое кресло лаймового цвета, прижимая к уху мобильник и чувствуя, как тяжелеет ком в желудке.

— Что?

Челюсть у нее отвисает по мере того, как дочь вводит ее в курс дела. И почему Лорна узнает об этом только сейчас? Саффи сказала, что это случилось десять дней назад.

— Полиция собирается поговорить с бабушкой, хотя я еще не знаю когда, — продолжает дочь. — Ты не знаешь точно, когда она купила коттедж? Конечно, бабушка говорила нам, что это было в семидесятых годах прошлого века, но она могла ошибиться…

Лорна подбирает под себя ноги. Дождь промочил насквозь ее блузку, и теперь ей холодно и сыро.

— Понятия не имею. Я даже не знала о Скелтон-Плейс, пока она не рассказала нам о нем в прошлом году. Насколько я знаю, сама она там никогда не жила.

— У тебя ведь есть на него документы? Там должно быть написано, когда бабушка его купила.

Лорна хмурится.

— Да, они у меня где-то есть… Я их поищу. Но полиция, наверное, уже откопала все эти сведения.

— Даже если так, я бы хотела знать, — отвечает Саффи. — И неплохо бы найти список жильцов.

— Лучше обратись к ее поверенному… Я посмотрю, есть ли у меня этот список.

Саффи не должна разбираться с этим в одиночку. Лорна знает, как ее дочь дружна со своей бабушкой. Их связывает то, чего никогда не было между Лорной и ее матерью. Она, конечно, любит мать, но они всегда были такими разными… Ее мать всегда держалась особняком, не желая принимать участия в жизни общества, и в результате Лорна в юном возрасте стала бунтовать. Пьянки и вечеринки в четырнадцать лет, беременность в пятнадцать. Мама называла ее юной дикаркой, однако смирилась с этим, пусть и неохотно. Саффи была самым большим подарком, который Лорна могла сделать своей матери, чтобы возместить свое поведение. Тихая, прилежная девочка, которая предпочитала оставаться дома в субботу вечером, а не ходить на вечеринки. На сердце у Лорны становилось тепло, когда она видела, как сильно ее мать и ее дочь любят друг друга. Но болезнь Альцгеймера разрушила эту тихую идиллию — в основном для Саффи.

— Я приеду в Англию, — неожиданно говорит Лорна. — Могу я остановиться у вас в коттедже? Я бы хотела посмотреть на него.

— Приедешь? Но… тебе не нужно никуда ехать. В этом нет необходимости.

Лорна проглатывает разочарование.

— Я хочу увидеть тебя. Я скучаю по тебе. И маму я тоже давно не видела. И я могу помочь тебе во всем этом разобраться.

— Мам… Я не думаю, что это так просто.

— Знаю. Но я бы хотела быть там. Особенно если полиция будет рыскать вокруг, задавать вопросы и мешать тебе. Я с удовольствием остановлюсь в отеле…

— Нет, дело не в этом. Конечно, ты можешь пожить у нас. У нас есть футон. — Пауза. — Альберто приедет с тобой?

Лорна думает о двух бокалах вина в раковине и откидывается на мягкие подушки кресла.

— Нет. Честно говоря, нам с ним не помешает побыть врозь.

— Ох, мама…

— Все в порядке. Все у нас нормально. Мы собирались сегодня вечером куда-нибудь сходить. Но он слишком занят в своем баре… — Она оставляет фразу незавершенной. Ее дочь умна и более рассудительна, чем она сама в этом возрасте. Ее не обманешь. Когда это они поменялись ролями? Это Саффи должна была звонить ей по поводу проблем с парнем. Вместо этого она с Томом вот уже четыре года, в то время как Лорна едва может поддерживать отношения с мужчиной в течение четырех минут. — Какие планы у тебя на сегодняшний вечер?

Саффи бесхитростно смеется, без малейшего самодовольства.

— Как обычно. Сижу дома с едой из доставки и смотрю «Нетфликс».

Лорна улыбается в трубку. У нее внезапно возникает желание оказаться там. Сидеть вместе с дочерью, есть рыбу и картошку с тарелок, стоящих у них на коленях, и смотреть какой-нибудь сериал.

— Я прилечу в субботу утром. Ты не против?

— Я встречу тебя в бристольском аэропорту. Просто сообщи мне, когда будешь знать, во сколько прилетаешь.

Они прощаются, и Лорна поднимается по деревянной лестнице в спальню, чтобы переодеться в облегающее красное платье, которое очень любит Альберто — и Лорна знает это. Он называет его платьем Джессики Рэббит[10], потому что оно подчеркивает бюст Лорны. Пытаясь что-то сделать с испорченной прической, она одновременно обдумывает разговор с дочерью. В саду захоронены два тела. Мужчина и женщина. Воспоминание, смутное и искаженное, проносится в ее голове, словно вспышка молнии: сад, темнота, пронизанная фейерверками, которые взрываются в ночном небе… но, прежде чем Лорна успевает ухватиться за него, оно улетает, как семена одуванчика по ветру, так и не давшись ей в руки.

7

Саффи

Я замечаю маму сразу же. Она идет через зону прилета в аэропорту Бристоля; на ней огромная соломенная шляпа и обрезанные розовые джинсы, подчеркивающие изгиб ее бедер. На запястье множество браслетов, в ушах огромные серьги, которые при движении сверкают и отбрасывают блики. Она похожа на хрустальную люстру. Мужчины таращат на маму глаза. Когда я была моложе, меня это смущало: мамина нескромность, природная кокетливость и вечный глубокий вырез декольте. К тому же она была намного моложе других мам, ждавших моих соучениц у школьных ворот. Но сейчас это чувство исчезло. Благодаря тому, что мы живем в разных странах, я поняла, как сильно мне ее не хватает. Интересно, может быть, это из-за того, что я сама скоро стану матерью? Не знаю, как мама отнесется к тому, что в сорок один год она сделается бабушкой… Будет ли она чувствовать себя старой? Я проглатываю свои переживания. Не могу думать об этом сейчас. У меня слишком много других забот.

Например, вчерашний звонок от детектива…

Когда мама замечает меня, ее лицо озаряет широкая улыбка, и она идет ко мне, чуть прихрамывая в своих босоножках на высоких каблуках и таща за собой чемодан на колесиках, с леопардовым принтом.

— Милая! — восклицает она, заключая меня в объятия. От нее знакомо пахнет духами «Том Форд» и кокосовым кремом для загара. — Я так рада тебя видеть!

— Я тебя тоже. Хорошо выглядишь, мам.

Мама отстраняет меня на расстояние вытянутой руки, чтобы окинуть взглядом.

— Ты тоже, — говорит она, и я посмеиваюсь про себя над удивлением в ее голосе. — Похоже, немного располнела… Но тебе идет. Знаешь, я всегда считала, что ты слишком худая. — Она оглядывается по сторонам. — А где Том?

— Ждет у машины со Снежком.

Мама берет меня под руку.

— Будет здорово увидеть его. А теперь расскажи мне об этих скелетах. Все это звучит совершенно невероятно, да?

Я открываю рот, чтобы заговорить, но она продолжает:

— Я имею в виду, если только полиция не нагрянет к твоей бабушке и не расстроит ее кучей вопросов. Скажи, как зовут того полицейского, который беседовал с вами, и я выясню, что именно они собираются делать. Я…

Я чувствую, как у меня начинает болеть голова. Я безумно люблю свою мать, но, боже мой, она никогда не умолкает.

Я позволяю ей болтать дальше, пока мы идем к машине. Том стоит, прислонившись к «Мини Куперу», на его лице смущенная улыбка — как обычно в присутствии моей матери. Снежок обнюхивает землю у его ног.

— Том! — восклицает мама, бросаясь к нему и обнимая его за шею, ее звенящие браслеты едва не прищемляют его ухо. Он смотрит на меня поверх ее плеча, подняв брови, и я с трудом подавляю смех.

— Рад вас видеть. Хорошо долетели? — спрашивает Том, высвобождаясь из ее объятий.

Мама пренебрежительно машет рукой.

— Жуткая теснота. Я была зажата между двумя очень широкими пассажирами, но… — она пожимает плечами, — вот я здесь. И должна сказать, что погода здесь лучше, чем в Сан-Себастьяне.

Я смотрю, как мама неуклюже забирается на заднее сиденье, а Том берет ее чемодан и ставит его в багажник. Мы обсуждали, что с появлением ребенка нам действительно стоит сменить машину на четырехдверную, но расширение коттеджа съедает все наши финансы.

— Мне не терпится увидеть коттедж, — говорит мама, подаваясь вперед и держась за спинку сиденья Тома, когда я выруливаю с парковки. — После того как поговорила с тобой по телефону, я нашла документы и сразу позвонила поверенному…

Конечно же, она позвонила. Держу пари, мама занималась этим делом с той самой минуты, как я положила трубку. Но я благодарна, что мне не пришлось разгребать это самой.

— Судя по всему, твоя бабушка купила коттедж в марте семьдесят седьмого года и жила там, пока не сдала его в аренду весной восемьдесят первого. Потом она купила дом в Бристоле. — Мама выпаливает все это без передышки.

— Значит, вы с ней какое-то время жили в коттедже? — удивленно уточняю я. — Ты можешь это вспомнить?

— Хм-м… Нет, не совсем. Мне было три года, когда мы уехали. Но, может быть, если я увижу его снова, это подстегнет мою память.

— Обстановка там несколько старомодная, — объясняю я. — Особенно кухня, хотя Том превосходно разбирается со всеми остальными помещениями. — Я улыбаюсь мужу. — К сожалению, в свободной комнате все еще ярко-желтые стены.

Мама смеется.

— Это меня в высшей степени устроит. Расскажи мне подробнее, как дела у твоей бабушки?

Я смотрю на маму в зеркало заднего вида. Она сняла шляпу, и ее темно-карие глаза светятся от волнения, но за этим волнением есть и еще что-то — боль, которую она пытается скрыть. Мне интересно, что на самом деле происходит между ней и Альберто. У меня постоянно складывается впечатление, будто мама от чего-то убегает.

Я открываю рот, чтобы заговорить, надеясь, что на этот раз меня не прервут.

— Вчера вечером мне позвонил детектив. Сержант Мэтью Барнс. Он был весьма вежлив, однако сообщил, что поговорил с директором дома престарелых, Джой. Она дала полицейским совет: бабушку лучше расспрашивать на месте, в «Элм-Брук», где она чувствует себя в безопасности. И при этом должны присутствовать ты или я. Предполагается, что она достаточно в своем уме, чтобы ответить на вопросы, поскольку у нее бывают моменты просветления и она многое помнит из прошлого, так что может сообщить что-нибудь полезное.

— Я буду там, — твердо говорит мама.

— Хорошо. Как долго ты планируешь оставаться в Англии? И как же твоя работа?

Мама негромко фыркает.

— Я взяла неделю отпуска. Думаю, случившееся в моем коттедже можно отнести к смягчающим обстоятельствам, верно?

— Я… ну, да… но это всего лишь формальность. Полиция намерена поговорить со всеми, кто жил в доме в течение этих двадцати лет.

— Знаю. Но было бы здорово провести с тобой немного времени, милая. Я не видела тебя толком с самого Рождества.

«И это Рождество было полным кошмаром», — думаю я. Но, сказать по правде, мама была не виновата. Виноват был скорее тот идиот, которого она называет бойфрендом: он вел себя грубо и пренебрежительно, всем своим видом показывая, что предпочел бы валяться на пляже в Испании, а не проводить целый день в нашей крошечной квартирке в Кройдоне. И в прошлом, когда мама приезжала ко мне, у меня неизменно складывалось впечатление, что она с нетерпением ждет, когда вернется к своей суматошной жизни.

Краем глаза я вижу, что Том смотрит прямо перед собой, и на его лице написано «не втягивайте меня в это».

Я сворачиваю на объездную дорогу вокруг Лонг-Эштона. Я ничего не могу сказать. И не то чтобы я не хотела проводить время с мамой, но сейчас у меня просто нет сил на ее… ну, энергию. Она никогда не говорит о том, что не одобряет мою рано пробудившуюся тягу к созданию семьи, — да ей и не нужно ничего говорить, я знаю это без слов. Когда мы с Томом съехались несколько лет назад, мама пыталась отговорить меня от этого. А когда я сказала ей, что мы копим деньги на первый взнос, чтобы купить дом, она предупредила меня о том, что я «связываю себя ипотекой слишком рано». Очевидно, что, родив меня в шестнадцать лет, мама сама лишила себя радостей юного возраста. Судя по ее фотографиям в «Фейсбуке», сейчас она пытается наверстать упущенное.

— Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, — говорю я, стараясь не обращать внимания на тянущее ощущение в животе.

* * *

Сорок минут спустя мы въезжаем в Беггарс-Нук. Мама, затаив дыхание, рассматривает через окно машины здания из котсуолдского камня.

— Какое потрясающее место! Странное название… Немного жутковатое[11]. Не знаю, почему это место кажется мне таким знакомым — может быть, потому, что оно напоминает мне те милые деревушки из «Агаты Рэйзин»… Отсюда далеко до ближайшего города?

Я мысленно закатываю глаза. Так я и знала. Она, вероятно, уже планирует, как целый день будет ходить по магазинам. Эта деревня для нее слишком уединенная.

— Чиппенхэм, семь или восемь миль отсюда.

— Восемь миль? Ничего себе! — Мама оглядывается по сторонам с немного паническим выражением в глазах, как пони, который вот-вот сорвется с места.

Мы едем через центр деревни, и, когда проезжаем главную площадь, мама ахает.

— Что это? — спрашивает она, указывая на каменное сооружение кубической формы со сквозным проходом, увенчанное крышей со шпилем. Оно стоит перед церковью на краю площади, где сходятся три главные улицы. Это очень приметное строение, к которому со всех четырех сторон ведут каменные ступени.

— Это «рыночный крест», — отвечает Том, его явно радует возможность поделиться интересными фактами. — Я как следует рассмотрел его, когда мы только переехали сюда. Он построен в четырнадцатом веке. Такие «торговые кресты» довольно часто встречаются в рыночных городах и деревнях, хотя я никогда не видел такого красивого, как этот.

Мама хмурит брови.

— Я… я помню его…

— Правда?

Она моргает.

— Очень смутно. Но я видела его когда-то. Я… — Мама качает головой. — Очень обидно: какие-то обрывки картин, короткие образы, вызывающие странное чувство. — Она кладет руку на сердце, и я вижу в зеркало заднего вида, что она закрывает глаза. — Это чувство… — Глаза ее резко распахиваются. — Но потом оно пропадает.

— Я как-то читал, — говорит Том, — что наши воспоминания постоянно меняются, поэтому мы помним только ту версию, которую вспоминали в прошлый раз, а не первоначальное событие.

Я закатываю глаза и смеюсь. Однако мама так и сидит с застывшим лицом, что для нее совершенно нехарактерно. Она прижимается носом к стеклу, словно ребенок, ждущий чего-то, но не решающийся об этом сказать. Я смотрю на Тома — тот пожимает плечами. Я продолжаю вести машину вверх по холму, пока мы не доезжаем до ряда из двенадцати владений, известного как Скелтон-Плейс. Въезжаю на гравийную подъездную дорожку, которая расходится веером, ведя к воротам домов, и радуюсь, что сегодня здесь нет журналистов. Прошло две недели с момента обнаружения тел, и я надеюсь, что СМИ уже переключились на другие истории.

— Боже, какой мрачный лес, правда? — говорит мама. — Он окружает всю деревню. Мне кажется, что я попала в лес из «Красной Шапочки».

— Он действительно кажется мрачным, особенно в пасмурный день, — подтверждаю я.

— Странно, что у отдельных коттеджей нет названий, — продолжает мама. — Посмотри, какие здесь красивые глицинии. И крыша из дранки… Дом номер девять по Скелтон-Плейс — это так… не знаю, как и сказать. — Она слегка вздрагивает. — Звучит зловеще.

Я понимаю, что мама имеет в виду, хотя меня и раздражает, что она во всем находит недостатки. Мне это название тоже не кажется красивым. Оно не подходит к нашему маленькому владению. Коттедж не очень большой, и за него дали бы меньше, чем за бабушкин дом в Бристоле, но я никогда не жила в таком красивом месте, таком уютном и идеальном, точно с открытки. Глициния сейчас в полном цвету, она обвивает фасад дома, как синевато-сиреневое боа из перьев. А с подъездной дорожки не видно огромной ямы в заднем саду.

Если бы все было по закону, здесь должна была бы жить мама со своим очередным карманным бойфрендом, а не мы с Томом. Я предлагала маме, чтобы мы платили за наше проживание в коттедже небольшую сумму из наших сбережений. Она отказалась. Насколько я знаю, у мамы нет другой недвижимости. Она снимала квартиру, где я выросла, в Бромли, в Кенте. Говорила, что ей не нравится быть скованной постоянным местом проживания. Мне это всегда казалось немного… безответственным.

Мы до сих пор не оформили документы на наши с Томом имена. Я собиралась затронуть эту тему с мамой до того, как мы начали работу над пристройкой к кухне, но так и не собралась. Точно так же как мне пока не удалось поведать о своей беременности. У нас такое бывает постоянно, и я это осознаю.

Выхожу из машины и потягиваюсь. У меня болит спина, меня подташнивает. Я глубоко вдыхаю деревенский воздух, пока мама и Том вылезают из машины; мама хихикает, когда ее каблук запутывается в ремне безопасности, а Том смеется, помогая ей. Он хорошо ладит с людьми. Такой терпеливый… Я знаю, что он будет отличным отцом.

— Здесь немного грязно, — говорит мама, ступая на подъездную дорожку. — Это навоз?

Я строю гримасу, обращенную к Тому. Когда обхожу машину, чтобы присоединиться к ним, вижу, что кто-то стоит у живой изгороди в конце нашей подъездной дорожки. Я замираю. Это снова тот мужчина. Тот самый, которого я видела на днях, когда он притаился у ограды коттеджа. Тот, которого — несомненно — я видела возле бабушкиного дома престарелых.

— Том! Этот человек… — начинаю я, но Том тоже его замечает. Он передает Снежка маме и бормочет себе под нос:

— Чертовы журналисты!

— Почему они все еще здесь, если у полиции нет никакой новой информации? — восклицаю я. Сведения о проломленном черепе еще не опубликованы.

— Эй, — кричит Том, делая шаг вперед. Но мужчина исчезает за живой изгородью. Я смотрю, как мой муж бросается в погоню за ним по подъездной дорожке. — Эй! Подождите! — Добежав до въезда, Том останавливается, оглядывается на нас и пожимает плечами. — Он удрал.

8

Лорна

Лорна смотрит, как Том спешит к ним. Подойдя к Саффи, он обвивает рукой ее плечи, и Лорна ощущает укол зависти к той связи, которая явно существует между ними. Когда-то у них с Юэном было точно так же. Но появление ребенка в ту пору, когда они оба сами были еще детьми, наложило свой отпечаток на их отношения. Саффи выглядит мило в своем широком полукомбинезоне, губа у нее чуть прикушена. Она всегда так делала в детстве. Лорна постоянно говорила ей прекратить это.

— Странно, — произносит Том, тяжело дыша. — Он, наверное, журналист, но почему тогда убежал, когда я окликнул его? Почему ничего у нас не спросил?

Лорна с облегчением отдает ему собачий поводок. Она никогда не любила животных.

На лице Саффи написано хмурое беспокойство.

— Я видела его раньше. Недавно, — говорит она.

Лорна уже знает, что ее дочь раздует это маленькое происшествие до размеров трагедии. Какое же буйное у нее воображение! Бедная, вечно тревожная малышка… Когда ей было четыре года, она вбила себе в голову, что монстр или дракон может проникнуть в их квартиру, и Лорна в течение нескольких месяцев каждый вечер сидела на краю постели Саффи, убеждая дочь, что это невозможно.

— Дорогая, это, скорее всего, просто очередной репортер, — говорит она, успокаивающе взяв Саффи за локоть. — Следовало ожидать, что они будут крутиться тут. Пойдем, мне не терпится заглянуть в этот коттедж.

Саффи смотрит назад на дорогу, взгляд ее больших карих глаз мечется туда-сюда, как у испуганного щенка, но потом она поворачивается к Лорне, сжав губы в плотную линию, и кивает.

Том проводит их через арочную входную дверь в небольшой коридор с выступающими потолочными балками и продольными половицами. Он отходит в сторону, чтобы женщины могли переступить порог первыми. Лорна замечает, что макушку Тома от балок отделяет всего несколько дюймов. Его лицо выражает гордость, и она вспоминает слова Саффи, сказанные в машине.

— Великолепно сделано, Том, — говорит Лорна, оглядывая стены, окрашенные краской «Фарроу энд Болл», и отциклеванный пол.

— Гостиная там, — Саффи указывает на деревянную дверь слева от них, — а в конце коридора — кухня. Она маленькая, но стол туда вполне поместился. И…

Но Лорна машинально сворачивает направо, в комнату перед лестницей. Она распахивает дверь, и в ее сознании вспыхивает картинка. Швейная машинка. Звук качающейся ножной педали — клац-клац-клац. Лорна часто моргает. Когда зрение проясняется, она видит, что никакой швейной машинки нет. Только стол у окна, на нем компьютер, стены оклеены уродливыми старомодными бумажными обоями желто-коричневой расцветки.

— Мой кабинет, — говорит Саффи, стоящая позади нее. — Мы еще не успели его отделать. Думаю, эти обои не меняли уже лет пятьдесят!

Лорна оборачивается к дочери, заставляя себя улыбнуться. Швейная машинка. В доме ее матери в Бристоле такой не было.

— Милая комнатка — говорит она. — Когда ее покрасят, она будет выглядеть просто замечательно.

Саффи отвечает ей неуверенной улыбкой, словно чувствуя, что Лорна чем-то встревожена.

— А наверху… — Она указывает на лестницу. Ступени некрашеные: были ли они такими раньше? — Там три спальни. Главная спальня в передней части дома, затем маленькая двухместная и одноместная с видом на задний сад, где мы хотим сделать дет… — Она умолкает, на ее лице появляется выражение ужаса.

— Что? Ты… — Внезапно Лорну осеняет. Округлившееся лицо Саффи, увеличившийся вес… — Ты собиралась сказать «детскую комнату»?

Щеки Саффи становятся пунцовыми, она кивает с виноватым видом.

— Да. Я беременна.

Лорна чувствует головокружение. Ее дочь беременна. Черт! Она еще так молода… Она же еще ребенок — ее ребенок… Как же обидно! Саффи всего двадцать четыре года, она еще не успела пожить для себя. Неужели она ничему не научилась на примере Лорны? Та всегда говорила ей, что нужно подождать, пока она повзрослеет и сделает карьеру, прежде чем выходить замуж и заводить детей.

— Я… Вот это да! Замечательная новость, милая! Поздравляю! — выговаривает Лорна, скрывая свои истинные чувства. Она обнимает дочь, хотя чувствует, как Саффи при этом напрягается. Неужели Лорна настолько неубедительна? Она отстраняется, чтобы обратиться к Тому, который неловко стоит у входной двери, все еще держа ее чемодан. Снежок сидит у его ног, склонив голову на одну сторону, и смотрит на нее. — И тебя тоже, Том. Вот это круто! — Она поворачивается к дочери. — Какой срок? Ты уже прошла сканирование на третьем месяце?

Саффи кивает, румянец ползет по ее шее вниз к вырезу сине-белой полосатой футболки.

— Да. Сейчас я на семнадцатой неделе. Ребенок предположительно должен родиться тринадцатого октября.

Семнадцать недель. Это значит, что Саффи знает о своей беременности в течение двух, возможно, даже трех месяцев. Лорна не может отделаться от чувства обиды из-за того, что дочь не сказала ей сразу. Сама Лорна, конечно, скрывала беременность от матери, но ведь ей было неполных шестнадцать, когда она узнала о своем положении, а Юэн был всего на год старше. Лорна была на пятом месяце, когда Роуз заметила это. Маленькая дикарка, единственная дочь тихой и спокойной Роуз Грей сделала то, что соседи пророчили ей вот уже много лет. Она залетела, когда еще училась в школе. Ей дали прозвище Залеточка. Лорна ни о чем не жалела. Может быть, она и разошлась с Юэном, когда Саффи было всего пять, но до того у них все было хорошо, они съехались, поженились, а развод был только через несколько лет. Но отец остался важной частью жизни Саффи: в детстве и подростковом возрасте она проводила с ним каждые выходные в его маленькой лондонской квартире, и Лорна знает, что они по-прежнему дружны. Ни Лорна, ни Юэн так и не вступили в брак повторно, и Лорна сохранила его фамилию.

Она предвидела тот день, когда станет бабушкой. Она знала, что не будет старой, ведь она была такой молодой матерью… Но ожидала при этом, что будет старше сорока одного года. Что подумает Альберто?

Все это проносится в ее голове со скоростью света. И тогда она берет себя в руки. Она ведет себя эгоистично. Дело не в ней. Речь идет о Саффи, Томе и их ребенке.

— Я так рада за тебя, дорогая, честное слово.

Саффи, похоже, вздыхает с облегчением.

— Это не было запланировано, но… — С ее губ слетает нервный смешок. — Ну, ты знаешь.

Лорна тоже смеется.

— Я уж точно знаю. А ты… уже рассказала своему отцу?

— Еще нет. Я хотела сначала сообщить тебе.

Лорна старается подавить ликование: по крайней мере, она узнала об этом раньше Юэна.

— Ну тогда пойдем. Давай поставим чайник, а потом ты покажешь мне, где были зарыты трупы… Ох, я и не думала, что когда-либо произнесу такие слова.

Том объявляет, что собирается выгулять Снежка вокруг квартала, чтобы дать им время поболтать наедине, и скрывается за дверью. Почему-то у Лорны возникает чувство, что ему не терпится поскорее уйти. Хотя она рада тому, что на какое-то время они остались с дочерью вдвоем.

Кухня маленькая и старомодная, и, едва войдя, Лорна сразу же направляется к окну. За стеклом она видит беспорядок в саду: брошенный экскаватор, вырытые плиты террасы, огромную яму в земле и мрачный фон всего этого — густой лес. У нее по коже бегут мурашки. Она чувствует за спиной присутствие Саффи, но не оборачивается. Ей кажется, будто в затылок ей сквозит от двери, и она вздрагивает. В конце сада, возле самого леса, растет высокое дерево с фиолетовыми цветами; одна его толстая ветвь похожа на руку, протянутую к дому. Лорна делает резкий вдох.

— Что случилось, мама? — спрашивает Саффи.

— Это дерево… — Она качает головой. Фиолетовые лепестки. Она клала их в ведерко с водой и растирала в кашицу. Она точно помнит это. — Я играла в этом саду. Все это такое знакомое! Мне кажется… Мне кажется, что когда-то вон на той ветке висели веревочные качели. Я играла, притворяясь, будто делаю духи из этих цветов.

Она чувствует, как теплая рука Саффи сжимает ее плечо.

— Вот это да, мама!

Лорна поворачивается к дочери.

— Ты рада тому, что можешь жить здесь? Теперь, зная, что здесь случилось?

Вид у Саффи бледный, словно она вот-вот заплачет.

— Я… Нам больше некуда податься. И прежде здесь мне очень нравилось.

Лорна сглатывает комок, внезапно вставший в горле.

— Понимаю.

— И это случилось давным-давно, верно? Хотя не так давно, как я надеялась. — Саффи невесело улыбается. Затем смотрит в окно. — Мы даже не знаем, кем были эти люди.

— Может быть, полиция определит по записям стоматологов… Ты не против выйти на улицу? Я бы хотела взглянуть поближе.

— Теперь, когда полиция закончила тут свои дела, нам разрешили выходить в сад. Я возьму ключ от черного хода. Подожди секунду.

Саффи медленно выходит из кухни, ссутулив плечи, и Лорне хочется обнять ее.

— Пойдем. — Дочь возвращается, и Лорна отодвигается с дороги, чтобы она могла открыть дверь, разделенную по вертикали на две половинки, словно в конюшне. Они вместе выходят в сад. Солнце уже садится, и деревья отбрасывают длинные тени на лужайку.

Они пробираются по неровной земле к зияющей яме — она очень глубокая, и по мере приближения Лорна чувствует запах влажной земли.

— Полиция проверила, что там больше нет трупов? — спрашивает она. У нее возникает такое же ощущение, как при посещениях кладбища, когда буквально под ногами лежат мертвые тела. Хотя сейчас она знает, что трупы отсюда уже увезли.

Саффи кивает.

— Полиция проводила обыск со специально натасканными собаками. Не волнуйся, тут больше ничего такого нет…

Лорна одной рукой обнимает Саффи за плечи.

— Пойдем выпьем по чашке чая, а потом ты покажешь мне мою комнату.

* * *

Позже, после того как Том со Снежком возвращается в дом и они втроем усаживаются поужинать вокруг маленького деревянного стола на кухне — Саффи отодвинула его от стены, чтобы освободить место для Лорны, — она снова затрагивает тему ребенка.

— Так вы уже придумали какое-нибудь имя? Или несколько имен?

— Не совсем, — говорит Саффи с набитым ртом.

— А мальчик или девочка — вы собираетесь узнавать?

Саффи смотрит на Тома.

— Нет. Мы хотим, чтобы это был сюрприз.

— Ты хочешь, — добродушно поправляет Том. — Я не против узнать.

— Я просто думаю, что это будет приятный сюрприз.

— Но если мы узнаем, то поймем, в какой цвет покрасить детскую!

Саффи закатывает глаза.

— Какой ты у меня практичный! — говорит она с нежностью. — Мы можем покрасить ее в бледно-серый цвет.

Лорна старается удержаться от гримасы. Что за цвет для детской — серый? Разве это цвет?

Саффи тянется через стол, берет руку Тома и сжимает ее. Дочь Лорны больше похожа на своего отца в выражении чувств, но любовь, которую она испытывает к этому мужчине, буквально светится в ее глазах. Это еще больше подчеркивает, чего Лорне не хватает в отношениях с Альберто. И вообще с любым из мужчин в ее прошлом, кроме, может быть, Юэна. Но они были так молоды…

Саффи откладывает нож и вилку, взгляд ее затуманивается.

— Я все время думаю о бабушке. Она должна была бы находиться здесь, с нами.

— Я знаю, дорогая, — мягко говорит Лорна.

На глаза Саффи наворачиваются слезы.

— Как ты думаешь, ей хорошо там, в «Элм-Брук»? Я беспокоюсь, что бабушка несчастна и не понимает, почему она там. Что у нее бывают моменты, когда ей страшно. Как ты думаешь, мы могли бы привезти ее сюда, к нам в гости?

— Это может сбить ее с толку. А там о ней хорошо заботятся. Это хороший дом престарелых, я все разузнала.

У Саффи глаза всегда были на мокром месте, как говорила Лорна. Она была невероятно чувствительным ребенком. Однажды во время отдыха в Португалии, когда ей было девять лет, Саффи разрыдалась в ресторане, увидев в аквариуме омаров, которых должны были вскоре сварить на кухне. Ей понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя. Она часами переживала из-за бездомного человека на улице или бродячей собаки.

— Но… это ведь не ее дом, правда?

— То, что ты живешь здесь, наверное, напоминает тебе о ней?

Саффи кривится, сдерживая слезы.

— Напоминает. И я скучаю по ней.

— Я тоже. — Лорна осознает, что это правда. Когда родилась Саффи, Роуз сразу полюбила свою единственную внучку, и они всегда были очень близки. Лорне было приятно, что они так тепло относятся друг к другу, и она старалась — действительно старалась — не быть третьей лишней, когда они были вместе. Они были так похожи между собой — она это видела. Но различия стали причиной отчуждения между Лорной и ее матерью, и она поклялась, что никогда не позволит, чтобы подобное случилось с ней и Саффи.

— Почему бы тебе не показать мне, где будет детская комната? — предлагает Лорна, надеясь подбодрить дочь.

Лицо Саффи светлеет, и она ведет Лорну в коридор и вверх по лестнице.

— Мы собираемся купить ковровую дорожку на ступени, но не можем определиться с выбором материала. Может быть, шерстяную… — Саффи пожимает плечами. — Или что-то в этом роде.

На верхней площадке они сворачивают в маленькую спальню. Размер ее примерно восемь на девять футов, не больше, по левую сторону расположен камин; Лорна понимает, что для детской комната идеально подходит. Сейчас она пуста, если не считать нескольких коробок, сложенных в углу. Ковровое покрытие снято, открыв некрашеные половицы, а обои выцвели. Но, как только Лорна заходит в комнату, ее охватывает чувство дежавю, настолько острое, что приходится опереться на подоконник.

— Что случилось? — спрашивает Саффи с тревогой в голосе. — С тобой все в порядке?

— Да. Просто… — Лорна поворачивается к окну, выходящему на задний двор. Отсюда она может видеть фиолетовое дерево. Оно было фиолетовым только весной, а потом листья становились зелеными и опадали на зиму, устилая лужайку. Лорна поворачивается и протягивает руку, чтобы коснуться обоев. Она помнит. Помнит, как лежала в постели в этой самой комнате и пыталась угадать очертания лиц в бутонах роз на обоях.

Лорна поворачивается к дочери.

— Кажется, это была моя детская.

9

Тео

Могила выглядит голой. Желтые розы, которые Тео принес сюда на прошлой неделе, уже побурели и высохли. Жаркая погода, должно быть, ускорила их увядание.

— Значит, твой отец больше не приходит сюда? — спрашивает стоящая рядом Джен, озвучивая мысли Тео.

— Ты удивлена? — произносит он, стараясь, чтобы голос звучал бесстрастно.

В ответ его жена поднимает ухоженные брови. Она слегка сжимает его руку, но ничего не говорит. Тео знает, что она не любит его отца — да и с чего бы ей любить его после того, как он отнесся к ней? — но никогда не говорит о нем плохо. Жена протягивает Тео букет ярких цветов, которые они купили по дороге сюда.

— Я оставлю тебя ненадолго.

— Ты не обязана уходить.

— Я знаю, что ты любишь с ней разговаривать.

Он улыбается ей.

— Ты считаешь это странным.

Тео сказал Джен об этом однажды, в самом начале их отношений, а потом сразу же пожалел об этом. Он не хотел, чтобы она считала его плаксивым маменькиным сынком.

— Конечно, это не странно. Я просто жалею, что у меня не было возможности познакомиться с ней.

— Ты бы ей понравилась.

И это чистая правда. Джен нравится всем. Она мгновенно располагает к себе людей своей энергией и душевной теплотой. Ее нельзя не полюбить.

Жена тянется к Тео и целует его, для чего ей приходится встать на цыпочки.

— Я буду неподалеку, почитаю надписи на старых могилах.

— А вот это как раз странно… — смеется Тео.

— Да ну тебя! Это интересно! — Джен улыбается ему через плечо и идет к старому потрескавшемуся надгробию, увенчанному высокой фигурой ангела.

Тео смотрит ей вслед. На Джен длинная летняя юбка и облегающая футболка. Ее плечи расправлены, узел землянично-белокурых волос на макушке подрагивает, когда она уверенной размашистой походкой направляется в сторону старой части кладбища.

Затем Тео поворачивается обратно к могиле своей матери.

— Она старается держаться, мама, — говорит он. — Она все еще не забеременела, и я знаю, что она волнуется. Мы пытались почти год.

Тео задается вопросом, смог бы он говорить так же откровенно, будь его мать жива? Наклоняется, чтобы вынуть мертвые розы из вазы. Едкий запах затхлой воды бьет в нос. Тео запихивает розы в пластиковый пакет, чтобы потом отправить их в компостную кучу, и заменяет свежим букетом.

Он приходит сюда каждую субботу — в основном без Джен, так как она работает в салоне красоты в городе и обычно у нее свободна только одна суббота в месяц, — и каждый раз надеется увидеть что-нибудь, кроме увядших цветов недельной давности. Что-нибудь, что покажет, что его отец посетил это место. Что ему не все равно. Но за много лет Тео так и не увидел никаких признаков того, что отец ходит сюда. Задним числом он припоминает: постепенно, в течение первого года или двух отец терял интерес к визитам на кладбище. Тео подозревает: он больше не посещает могилу потому, что считает это излишними сантиментами. Если не приходить сюда, то можно сделать вид, будто ничего не случилось.

Тео опускается на колени на сухую траву и проводит пальцами по дате на надгробии. Среда, 12 мая 2004 года. Сегодня четырнадцатая годовщина ее смерти. Он удивляется: как могло пройти четырнадцать лет, если по-прежнему кажется, что это случилось вчера? Тео учился в университете в Йорке, когда раздался телефонный звонок, изменивший его жизнь. Ему было девятнадцать лет. Несмотря на дневную жару, при воспоминании об этом он вздрагивает. Низкий, властный и одновременно полный скрытых эмоций голос его отца на том конце линии. «Она упала, — сказал он. — Она упала с лестницы и умерла. Мне так жаль, сынок. Мне так жаль…» Тео стоял в баре студенческого союза с группой приятелей, толпившихся по обе стороны от него, держал в руке мобильный телефон и никак не мог понять, что говорит ему отец, в то время как все вокруг пьют, поют и веселятся. «Тебе нужно приехать домой». Тео сразу же сел на автобус, радуясь, что долгожданная попойка только началась и он успел выпить всего полпинты. Даже спустя столько лет Тео отчетливо помнит поездку из Йорка в Харрогейт. Он помнит, как надеялся, что его отец что-то перепутал или неправильно понял, хотя и знал, что с его острым умом все в порядке.

В больнице отец выглядел разбитым. Похудевшим и старым. «Что мне делать? — твердил он снова и снова, его лицо было серым от горя. — Что мне теперь делать?»

Тео так и не вернулся в университет, чтобы получить диплом врача. Вместо этого он до конца того учебного года прожил в уродливом отцовском особняке, который всегда ненавидел, и пытался найти в каждом его уголке воспоминания о матери.

Но вместо этого, закрывая по ночам глаза, он видел, как мама падает с этой долбаной витой дубовой лестницы, а потом лежит внизу, словно сломанная кукла. Судя по всему, она пролежала там весь день, пока его отец не пришел с работы и не нашел ее. Отец сказал, что она умерла мгновенно, но Тео до сих пор не знает, верить ли этому. Его до сих пор мучает мысль, что она лежала там, на паркете, натертом пчелиным воском, страдала от боли и не могла пошевелиться, чтобы дойти до телефона и вызвать помощь. Она умерла, когда Тео трахал свою первую девушку в тесной комнате общежития в Йорке. В сентябре того года он перешел на обучение по другой специальности: «Ресторанное и гостиничное дело», — к большому неудовольствию своего отца. Но Тео знал, что мама порадовалась бы за него и сказала бы, что жизнь слишком коротка.

На кладбище нет почти никого, но Тео все равно понижает голос, разговаривая с мамой. Он рассказывает о газетной вырезке, которую нашел в кабинете отца два дня назад.

— Я думаю, папа пытается кого-то найти, — говорит он, дергая траву. На ощупь она похожа на солому. Тео не может перестать думать об этой заметке. Он запомнил два имени из газеты. Саффрон Катлер и Роуз Грей. Найти ее. Но кого из них и зачем?

Все годы после смерти матери отец оставался для Тео загадкой, скрывая часть своей жизни, отказываясь говорить о чем-то важном. В первые месяцы после трагедии оба они не находили покоя, и Тео наивно — как понимает сейчас — полагал, что вдвоем им будет легче. Может быть, они даже сумеют стать ближе. Но после того первого вечера в больнице, когда отец не сдержал редкое для него проявление эмоций, ничего не было. Только молчание. После похорон он вернулся на работу, оставив сына томиться в одиночестве и горе.

Тео знал, что брак его родителей был далеко не идеальным. Сейчас, оглядываясь назад, он видит, что его отец был собственником. К примеру, требовал от мамы сменить наряд, если считал, что на ней надето что-то «слишком дерзкое», как он выражался. Тео никогда не считал, что его мама выглядит дерзко. Джен — и совершенно справедливо — дала бы Тео пощечину, если бы он хоть раз сказал ей что-то подобное. Он улыбается при мысли о своей энергичной жене. Своей маленькой зажигательной бомбе. Но мама только безропотно вздыхала, а потом шла и переодевалась во что-то более скромное, чтобы угодить мужу. Она очень редко ходила куда-либо с подругами — на самом деле Тео даже не помнит, чтобы у нее были подруги. Его родители вместе с другими парами — пожилыми парами с папиной работы — посещали скучные гала-концерты и званые обеды. Но мама никогда не отлучалась надолго без отца.

Тео не знает, что она делала в доме весь день, пока его отец был на работе, но сама мама никогда не работала. Однажды, когда ему было около шестнадцати лет, он пришел домой из школы пораньше и застал ее плачущей у туалетного столика. Глаза у нее опухли, и Тео был уверен, что заметил на ее плече багровый кровоподтек, который она поспешно прикрыла кардиганом, когда сын вошел в ее спальню. Когда он спросил, все ли у нее в порядке, она ответила: «Я чувствую себя пленницей». Это был редкий момент откровенности. А затем мама одарила его вымученной улыбкой и сказала, что она просто глупая, что это гормоны и чтобы он не обращал на нее внимания. Но это на несколько дней заставило Тео встревожиться. Он стал внимательнее наблюдать за своими родителями. Они общались друг с другом совсем иначе, чем родители его друзей. «Он просто привык быть начальником, милый. Твой отец — замечательный человек. Он очень много работает. И из-за этого может испытывать небольшой стресс». Но Тео никогда не видел, чтобы его отец поднял руку на маму. Если б он увидел, то ударил бы его.

— Мне очень многое хотелось бы спросить у тебя, — говорит сейчас Тео. — И обещаю, что, если мне когда-нибудь повезет стать отцом, я не буду таким бездушным и отстраненным, как он. — Встает и стряхивает пыль со своих джинсов. — Увидимся через неделю. Люблю тебя, мама.

Он идет к Джен, которая стоит у огромного надгробия двухсотлетней давности с именами десяти членов одной семьи, запечатленными на нем. Тео подходит к ней сзади и обнимает ее за талию.

— Все, — говорит он.

— Может, пойдем и выпьем кофе? — предлагает она, поворачиваясь к нему. Потом слегка хмурится. — В чем дело? Ты выглядишь… обеспокоенным.

— Не знаю. Мне кажется, что-то не так — с отцом и с этой заметкой.

Тео рассказал Джен обо всем в тот же день, поздно вечером после смены.

— Почему бы тебе просто не спросить его об этом?

— Мой отец не такой, как твой.

Его тесть — полная противоположность его отцу: душевный, добрый, веселый, любящий.

— Знаю, но если ты спросишь прямо, он не сможет отвертеться. Тео, — мягко произносит она, — ты знаешь, что я люблю тебя, но когда дело касается твоего отца, ты… не знаю, как сказать… обходишь его стороной.

Тео смеется.

— Осторожничаю.

— Да, осторожничаешь. Как будто ты его боишься.

— Ты же знаешь, какой у меня отец.

— Знаю. Он внушает трепет, не буду врать.

Его жена ведет себя дипломатично. Даже такая энергичная и яркая натура, как Джен, не смогла покорить душу его отца. Тео никогда не говорил ей об этом, но после того, как он впервые привел ее в родной дом, его отец сказал, что она простушка. Это был единственный раз после смерти мамы, когда Тео восстал против отца. Он сказал ему, что любит ее и если когда-нибудь узнает, что отец сказал или сделал что-то плохое по отношению к ней, то никогда больше не будет с ним разговаривать. Его отец выглядел потрясенным, а потом пробормотал что-то насчет того, что эти отношения не будут долгими. Но с тех пор прошло пять лет, и последние три года Тео и Джен состояли в законном браке.

— Он не скажет мне правду. Отцу следовало бы стать политиком.

— Должен же быть кто-то, кого ты можешь спросить. Я знаю, что твои дедушка и бабушка умерли, но… хоть кто-то, кузен или кузина?

Тео берет жену за руку, и они вместе уходят с кладбища. Он не знает своих двоюродных братьев и сестер. Джен трудно это понять, потому что у нее огромная семья и все они ладят между собой.

— Для начала спрошу у него. И, если он не даст мне ответа, я узнаю сам.

— Хорошо. А я помогу. Чтобы отвлечься. — Она улыбается, но ее глаза блестят слишком ярко. Сердце Тео сжимается.

— Джен… мы могли бы сходить к какому-нибудь врачу. Сдать анализы…

Она качает головой, светлый локон падает ей на глаза.

— Пока не надо. Я еще не готова к этому. Давай пока просто подождем.

Он целует ее руку, но его мысли уже возвращаются к отцу и газетной вырезке. «Завтра, — обещает себе Тео. — Завтра я узнаю, кого и зачем ищет мой отец».

10

Лорна

Слишком темно и тихо, и Лорне трудно уснуть на жестком футоне, зная, что ее дочь со своим мужчиной находятся прямо за стеной. Ей все еще трудно свыкнуться с мыслью, что ее единственное дитя занимается сексом и теперь вынашивает ребенка. Ребенка. Она не может поверить, что скоро станет бабушкой.

Ей не хватает звуков Сан-Себастьяна — смеха и криков подростков, музыки из соседней закусочной. Успокаивающие звуки городской жизни, а не эта богомерзкая тишина. Затем ее мысли возвращаются к Альберто. Она поворачивается на бок и тянется к телефону, лежащему на сосновой прикроватной тумбочке. Уже за полночь. В Испании на час больше. Но Лорна полагает, что Альберто все еще в своем баре, он неисправимая сова.

Она садится, пытаясь избавиться от навязчивой картины: Альберто в окружении стайки нарядно одетых женщин. Нет смысла лежать и пытаться заснуть — в прошлом Лорна страдала от бессонницы, и все советы, которые она читала по этому поводу, гласили, что нужно встать и чем-нибудь занять себя. Лорна накидывает свое розовое кимоно, тихонько открывает дверь спальни, чтобы не разбудить Саффи и Тома, и идет по коридору к маленькой спальне — будущей детской. Бывшей детской. Ее тянет сюда, к этой спальне, к этой возможности заглянуть в свое прошлое. Она толкает дверь, скрипит, прежде чем войти в комнату.

На окне нет занавесок, и блик лунного света освещает пятно черного лака, прилипшего, как смола, к одной из половиц. Лорна стоит у окна, выходящего в сад. В темноте яма в земле выглядит еще более зловеще. Лес, густой и старый, тянется вдоль дальней границы сада. Она заставляет себя вспоминать. Шепчет своему отражению: «Что здесь произошло?» Но оно просто смотрит на нее в ответ, словно призрак с пышными вьющимися волосами и широко распахнутыми глазами, полными страха. Лорна отворачивается от окна, чтобы осмотреть комнату. Ее кровать стояла в том углу, у двери, там, где сейчас стоят коробки. Да, да, она помнит. У кровати был белый железный каркас, она была застелена пестрым вязаным покрывалом с большими желтыми маргаритками, а под кроватью маленькая Лорна держала пару красных лакированных туфелек, как у Дороти в «Волшебнике страны Оз». Она давным-давно забыла об этих туфельках. А ведь она их очень любила. Куда они делись, когда они с матерью переехали в Бристоль? А кровать с железным каркасом и вязаное покрывало?

Обои местами выцвели, местами пожелтели. Камину, судя по его виду, требуется ремонт, а на деревянной каминной полке лежит толстый слой пыли. Прошлые жильцы явно не пользовались этой комнатой. Саффи и Тому придется потрудиться, если они хотят превратить ее в детскую. Лорна снова поворачивается к окну. На луну надвигается облако, и на несколько мгновений лес и сад становятся особенно мрачными и зловещими.

Ей следовало бы вернуться в постель и почитать — она еще не начала читать новую книгу Мэриан Кейз. Лорна плотнее запахивается в кимоно. Теперь ей холодно, ее слегка знобит.

Когда она уже собирается повернуться и уйти, ее внимание привлекает что-то яркое. Проблеск света между деревьями в лесу. Лорна прижимается носом к стеклу и обрамляет лицо ладонями, словно окуляром. Сердце начинает биться чаще. Похоже на свет фонарика. Там кто-то есть, кто-то наблюдает за домом? Она моргает, не отрывая взгляда от точки света, окруженной рассеянным ореолом, — луч фонарика движется между темными стволами. А потом исчезает так же неожиданно, как и появился. Лорна стоит там еще десять минут, напрягая зрение, но ничего не видит.

* * *

На следующее утро Лорна не сообщает дочери о ночном происшествии. Она знает, что это лишь встревожит Саффи, а это сейчас совсем лишнее. Вместо этого, одевшись и съев поджаристый тост, приготовленный Томом (а Саффи продолжает гонять свою порцию по тарелке), Лорна говорит, что хотела бы погулять в саду.

— Я пойду с тобой, — говорит Саффи, вставая из-за стола. Том уже надевает старую одежду, забрызганную краской, и говорит, что хочет начать красить перила в прихожей.

— Не надо, все в порядке. Ты лучше доедай свой завтрак. Я посмотрю — может быть, вспомню что-нибудь еще.

— А, понятно. Хорошая мысль.

Светит яркое утреннее солнце, но в воздухе чувствуется прохлада, а на траве лежит роса, и, когда Лорна ступает на лужайку, в ее босоножки проникает сырость. Она глубоко вдыхает чистый деревенский воздух. Сегодня утром он пахнет свежестью, как белье после стирки. Она не обращает внимания на яму в земле и идет дальше, пока не доходит до конца сада, где растет дерево с красивыми фиолетовыми цветами. Лорна гадает, как оно называется. Она делает мысленную пометку спросить у Саффи. Потом поворачивается к коттеджу, дабы убедиться, что ее дочь не смотрит в окно, и ступает на одну из низких толстых веток — высота достаточная, чтобы перепрыгнуть через стену. Это получается у Лорны настолько естественно, что она думает: «Должно быть, я делала так раньше». Придерживаясь за ствол, она спрыгивает на другую сторону.

Там земля суше, а впереди между деревьями вьются узкие тропинки, вокруг которых голубеют колокольчики пролесков. Лорна осматривает место, где видела свет прошлой ночью. Она не знает, что именно ожидает найти. Может быть, следы? Хотя земля слишком сухая. И тут Лорна что-то замечает. Россыпь пролесков сплющена, как будто кто-то недавно стоял на них. Она подходит ближе, обшаривая взглядом землю, и тут замечает кое-что еще среди вытоптанных цветов. Три окурка.

Прошлой ночью ей это не привиделось. Кто-то прокрался сквозь темноту в лес. Кто-то следил за домом. Наблюдал за ними.

Часть II

11

Роуз

Канун Рождества, 1979 год

В тот вечер, когда я впервые встретила Дафну Хартолл, деревня выглядела красивой как никогда.

Белые светящиеся гирлянды были развешаны между фонарными столбами вдоль центральной улицы и мерцали на фоне тусклого неба; церковный хор стоял на каменных ступенях «рыночного креста» и пел «Тихую ночь» перед огромной елкой, а по краям деревенской площади было установлено несколько дощатых ларьков. Мелисса Браун, владелица единственного в Беггарс-Нук кафе с «креативным» названием «У Мелиссы», не закрывала свое заведение допоздна и предлагала горячие напитки и пироги с фаршем. Запах жареных каштанов и глинтвейна наполнял воздух.

И в то Рождество ты была уже достаточно большой, чтобы оценить волшебство всего этого.

— Мамочка, попить?

Я посмотрела на тебя. Твой маленький курносый носик был красным от холода, а розовый шарф, который я тебе связала, был натянут на подбородок. Уже стемнело, но время вечернего чая еще не пришло.

— Почему бы и нет? — улыбнулась я, сжимая твою ладошку в мягкой шерстяной варежке. — Как насчет горячего шоколада?

Ты завизжала от восторга и попыталась потащить меня через всю площадь.

И тогда я увидела ее.

Женщину, которой предназначено было изменить мою жизнь. Хотя, конечно, я еще не знала этого.

Она выглядела грустной. Это было первое, о чем я подумала. Она стояла одна у «рыночного креста» и дула на свои голые руки, наблюдая за певцами хора. На ней было тонкое оливково-зеленое бархатное пальто с аппликациями, а отделанные шнуровкой полы свободно болтались вокруг бедер. Я заметила, что она была настолько худой, что ее ключицы торчали из ворота. Вязаный беретик едва прикрывал длинные светлые волосы, разделенные пробором посередине, а через плечо у женщины висела большая сумка. Было видно, что она недавно приехала в деревню. У нее был характерный для новоприбывших взгляд. А для меня было важно присматривать за новичками — даже держась особняком. Я должна была это делать. Ради своей безопасности. И ради твоей. Эта захолустная деревушка в глубине Котсуолдса была местом, куда люди приезжали, чтобы спрятаться. И я распознала родственную душу, когда увидела ее.

— Мамочка, — позвала ты, дергая меня за руку.

— Прости, Лолли, — сказала я, отводя взгляд от незнакомки и следуя за тобой в кафе. Твои огромные карие глаза загорелись, когда Мелисса протянула тебе горячий шоколад в белом полистироловом стаканчике; поверху громоздилась шапочка взбитых сливок. Я рассмеялась и сказала, что тебе никогда не справиться со всем этим. Потом мы стояли у входа в кафе, сжимая в ладонях теплые стаканы, ты слизывала сливки с горячего шоколада, а я искала взглядом ту женщину среди толпы людей, собравшихся у рождественской елки. Я видела, как она двигалась сквозь эту толпу; ее плечи ссутулились от холода, взгляд метался туда-сюда, словно от испуга. Она выглядела словно загнанный зверь. Так ли я выглядела, когда приехала в деревню три года назад, беременная тобой и отчаянно нуждающаяся в новом начале?

— Подожди секунду, солнышко. Я только перекинусь парой слов с Мелиссой.

Я отпустила твою руку и вошла в кафе. Мелисса Браун была крупной женщиной с седеющими волосами, подстриженными под каре; посередине их делил пробор, а по бокам удерживали заколки. Ей было около сорока лет; старомодная и по воззрениям, и по внешности. Мелисса никогда не была замужем и всю жизнь прожила в Беггарс-Нук. В результате она знала все обо всех. Ну, почти обо всех. Я знала, что она считает меня загадкой, потому что неоднократно говорила мне это. «Дорогая Роуз, — обычно говорила она, удерживая мои руки в своих широких, липких от сиропа ладонях, — ты такая загадочная!» Эти слова Мелисса обычно произносила после того, как я уворачивалась от одного из ее многочисленных вопросов. Но она всегда была добра ко мне и старалась вовлечь меня в деревенскую жизнь.

В кафе было тихо. Большинство людей все еще собирались у «рыночного креста» или рассматривали прилавки с разноцветной мишурой и аляповатыми украшениями. Ты уже уговорила меня купить одно: маленькую золотую фею, чтобы повесить ее на елку.

— Мелисса, — сказала я, понизив голос, хотя в кафе были только мы с ней. — Ты не знаешь, кто эта женщина? Та, худенькая, в вязаном берете?

Мелисса вытерла руки о свой цветастый фартук и посмотрела на странную женщину, потом покачала головой.

— Никогда не видела ее раньше. Наверное, она из соседней деревни… Ах да, пока не забыла: Нэнси сказала, что кто-то заинтересовался объявлением, которое ты повесила в ее витрине. Ну, тем… о сдаче жилья в аренду.

Нэнси работала в местном магазине и была младшей сестрой Мелиссы. Я специально сформулировала объявление расплывчато, попросив Нэнси взять сведения у тех, кто заинтересуется предложением, — чтобы я могла впоследствии связаться с ними, а не давать информацию о себе. Я даже не указала в нем свое имя. Я не могла рисковать.

— Это здорово. — Я уже знала, что, если объявлением заинтересуется мужчина, я не стану связываться с ним.

Я и так совершила ошибку с моей последней квартиранткой. Она была подходящего пола, но задавала слишком много вопросов. Хотела подружиться со мной. Так что ей пришлось уйти.

— Я попрошу Нэнси передать тебе контакты — завтра, если хочешь?

Я кивнула, но в этот момент мои мысли уже витали далеко. Я отошла от стойки и направилась туда, где оставила тебя у открытой двери кафе.

И замерла на месте. Тебя не было.

Я отвернулась от тебя всего на несколько минут. Это было глупо с моей стороны. Обычно я никогда не выпускала тебя из виду. Но в тот момент я, вопреки обыкновению, чувствовала себя в безопасности, окруженная всеобщим рождественским весельем, окруженная жителями деревни, которые на самом деле не знали меня, но за которыми я наблюдала последние три года издалека, чтобы понять, кому можно доверять. Все они казались честными, трудолюбивыми людьми. Солью земли. И я думала, что могу доверять тебе — ведь с тех пор, как ты начала ходить, я внушала тебе, что нужно быть осторожной, всегда оставаться рядом со мной. Не уходить никуда. Но ты была еще маленькой девочкой. Всего два с половиной года. Маленькая девочка, завороженная блеском Рождества.

Ты ушла.

— Лолли! — закричала я, не в силах сдержать панику в голосе. Выбежала из кафе на улицу. Мой взгляд обшаривал тротуары и площадь, церковный хор, который закончил пение «Тихой ночи» и начал расходиться. Значит, прошла всего лишь минута, максимум две. Ты не могла уйти далеко.

Но я не видела тебя нигде. Не видела ни твоего красного пальтишка, ни ярко-розового шарфа, ни цветной шапочки с помпоном. В ушах у меня застучала кровь.

— С тобой все в порядке? — Я услышала голос Мелиссы у меня за спиной, но он был странно искажен, как будто я оказалась под водой.

— Она пропала! Лолли пропала! — кричала я. — Я не вижу ее! Я нигде ее не вижу!

Люди толпились вокруг, смеялись, разговаривали, потягивали глинтвейн. Мне хотелось закричать на них всех: «ПРОЧЬ С ДОРОГИ! ГДЕ ОНА? ГДЕ МОЙ РЕБЕНОК?» Я чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, паника давила на грудь.

Он забрал тебя. Это все, о чем я могла думать; эти слова кружились в моем сознании, как кадры из фильма ужасов.

Я проталкивалась среди людей, звала тебя по имени. Я чувствовала, что Мелисса идет позади меня, пытаясь успокоить, но не могла понять, что она говорит. Я была в панике. Слепая паника — я слышала, что люди называют это так, и это именно то, что я чувствовала. Я была ослеплена страхом.

Я пробиралась сквозь праздничную толпу, Мелисса не отставала. Я слышала, как она спрашивала прохожих, не видели ли они маленькую девочку в красном пальто.

А потом ты появилась. Я увидела тебя сквозь толпу, ты держалась за руку таинственной женщины — тогда я еще не знала, что ее зовут Дафна Хартолл. Ты улыбалась, но на щеках у тебя виднелись следы от высохших слез.

Я бросилась к тебе, почти оттащив от этой высокой худой женщины, и, присев на корточки, чтобы оказаться лицом к лицу с тобой, обняла, вдыхая твой знакомый сладкий запах.

— Слава богу, слава богу, слава богу…

— Извините, — произнесла женщина, ее голос был хриплым. — Она, похоже, потерялась, и я сказала, что помогу ей найти маму.

Я заметила, что она держит в руке твой полистироловый стаканчик с липким от шоколада ободком.

Я встала, держа тебя за руку и больше всего на свете желая никогда больше не отпускать.

— Вот видишь! — раздался голос позади меня. Это была Мелисса; ее пышная грудь вздымалась и опускалась, когда она хватала воздух ртом. — Я знала… — Вдох, выдох, вдох, выдох. — …Что с ней все будет в порядке.

— Спасибо, Мелисса. Извини… за чрезмерную реакцию.

Она кивнула, прижимая руку к груди, и сказала, что ничего страшного, но ей лучше вернуться в кафе. Однако, уходя, Мелисса бросила на меня странный взгляд через плечо. Я знала, о чем она думает, — что я слишком заботливая мать. Слишком нервная.

Несколько секунд длилось неловкое молчание, а затем женщина сказала:

— Меня зовут Дафна.

— Роуз, — представилась я. — А это Лолли.

Она улыбнулась, и эта улыбка озарила все ее лицо, сделав его менее мрачным, менее угловатым. Теперь, с близкого расстояния, я видела, что кончики ее длинных ресниц были синими.

— Да, она мне так и сказала. Необычное имя.

— На самом деле ее зовут Лорна. Но ей трудно произносить это имя. Она называла себя Лолли, и это прижилось. Что ж, спасибо вам еще раз. — Я колебалась, размышляя, стоит ли спрашивать. — Вы недавно в деревне?

Она кивнула.

— Я остановилась в одной из комнат над «Оленем и фазаном». Но я ищу жилье. Что-то более постоянное. По крайней мере, на некоторое время.

Я подумала: не она ли интересовалась моим объявлением?

— Возможно, я смогу вам помочь.

Я улыбнулась ей. Она застенчиво улыбнулась в ответ, сверкнув мелкими белыми зубками. «Это была счастливая случайность, — подумала я. — Нам было предназначено судьбой встретиться здесь и сейчас».

Как же я ошибалась!

12

Саффи

Пока мы едем к бабушке, мама ведет себя непривычно тихо. Она смотрит в окно, пока мы проезжаем мимо деревенской площади, «рыночного креста» и кафе «Чаша нищего». За окном в лучах яркого солнца блестит шпиль церкви. Ночью прошел дождь, и воздух свежий, как будто только что отмытый, отчего все вокруг выглядит ярче и четче. Может быть, мама думает об Альберто? Она почти не упоминала о нем. Вчера я провела большую часть дня, показывая ей деревню; мы вспоминали бабушку. Том со Снежком незаметно отстали. Мама, казалось, инстинктивно знала дорогу к кафе, а когда она поднялась по выщербленным каменным ступеням «рыночного креста», то сказала, что у нее возникло ощущение дежавю.

— Вот, — произнесла она, указывая на небольшое здание возле церкви. — Я уверена, что здесь была игровая, или воскресная школа, или что-то в этом роде.

Я записала нас на воскресный обед в паб «Олень и фазан», зная, что ей там понравится: моя мама — самый большой гурман из всех, кого я знаю, а паб не раз получал награды за свою кухню. Пока мы шли по мощеным улицам, она казалась необычайно взволнованной и все время спрашивала, насколько легко добраться до леса, расположенного позади коттеджа. Мама очень редко волнуется настолько сильно. Она позитивный человек и всегда ищет светлую сторону любой ситуации. Когда я спросила ее, что случилось, она замотала головой, неистово раскачивая своими огромными серьгами, и взяла меня под руку.

— Ничего, девочка моя. Мне нравится быть здесь с тобой. А теперь покажи мне, где находится этот чудесный гастропаб. Я не прочь прикончить хороший ростбиф.

— Ты в порядке? — спрашиваю я и сейчас, когда мы выезжаем из деревни по направлению к трассе M4.

Она поворачивается ко мне, сверкая ослепительной улыбкой. Но под искусно нанесенным макияжем лицо ее выглядит усталым.

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

Потому что ты не выпаливаешь двадцать слов за десять секунд, как обычно.

— Просто ты немного… тише, чем обычно, — вместо этого говорю я, желая быть дипломатичной.

— Я беспокоюсь, как там твоя бабушка, вот и все. Будет ли она достаточно в ясном уме для сегодняшнего расспроса?

Солнце внезапно заходит за тучу, и все вокруг омрачается.

— Я тоже беспокоюсь об этом. Я не хочу, чтобы ее напугали, но, по крайней мере, они решили сделать это в доме престарелых. И хорошо, что ты не уезжаешь до субботы, так что сможешь увидеться с бабушкой перед отъездом.

Мама ерзает на своем сиденье и поправляет одежду. На ней джинсовая блузка в обтяжку, которая слегка тесна ей в груди, белые джинсы и босоножки цвета загара, на высоких каблуках. Ногти у нее на ногах свежевыкрашены в цвет фуксии. Я не красила свои с Рождества. Не то чтобы это имело значение, поскольку я не вылезаю из кед, даже в такую жару. А если и надеваю сандалии, то это мои верные «биркенстоки», которые мама всегда считала откровенно уродливыми.

— Я думаю остаться здесь еще на некоторое время. — Она делает паузу. — Если ты не против.

Я гадаю, почему мама решила продлить свое пребывание в Англии. Я думала, что недели ей будет более чем достаточно. Мне казалось, что за неделю она уже соскучится по Альберто и пляжу.

— Конечно, я не против, — отвечаю, хотя это не совсем так. Мамино присутствие наполняет коттедж так, что он кажется еще меньше. Она не может не брать на себя обязанности — готовит для нас, даже если мы не голодны, или, как только мы собираемся расслабиться на диване, затевает стирку и сортирует вещи, которые нужно положить в машинку. Я чувствую себя виноватой, когда мама начинает мыть посуду, и чувствую, что должна помочь, хотя мы с Томом обычно оставляем это до следующего дня, предпочитая расслабиться перед телевизором. Том прекрасно с ней ладит, но вчера вечером я видела напряжение на его лице, когда она разговаривала с ним, пока он пытался смотреть «Айтишников». — А как же твоя работа?

— Я могу взять небольшой неоплачиваемый отпуск. В любом случае начальство должно мне целую кучу выходных.

— Ладно. Ты знаешь, что можешь оставаться здесь сколько угодно, но мне нужно работать. У меня есть крайние сроки сдачи, — говорю я чистую правду и надеюсь, что она поймет: у меня нет времени сидеть и болтать с ней весь день.

Мама протягивает руку и ласково похлопывает меня по колену, ее браслеты звенят.

— Тебе нет нужды беспокоиться обо мне. Просто делай то, что ты делаешь обычно, и притворись, что меня здесь нет.

Мне хочется смеяться. С моей мамой это просто невозможно.

— Альберто не будет возражать?

Она пренебрежительно машет рукой, кольца и браслеты блестят на свету.

— Предоставь это мне. Все будет хорошо.

Я подавляю беспокойство. Не могу отделаться от мысли, что мама убегает от своей жизни в Испании, от проблем, которые у нее, несомненно, есть в отношениях с Альберто. Я чувствую себя виноватой, что у меня есть Том и скоро будет ребенок, а мама так и не смогла устроиться в жизни.

С ее губ слетает резкий смешок, заставляя меня вздрогнуть.

— Милая, у тебя невероятно серьезный вид. Перестань волноваться.

— Я не волнуюсь.

— Ты опять кусаешь губу. Ты всегда так делаешь, когда волнуешься. Я взрослая женщина. Со мной все будет хорошо. Тебе не нужно беспокоиться обо мне… Это мне нужно беспокоиться о тебе.

Я хмурюсь.

— Почему тебе нужно беспокоиться обо мне?

— Я имею в виду… — Мама крутит на указательном пальце кольцо — подарок моего отца. Оно с сапфиром, очень красивое, и, хотя мои родители расстались много лет назад, мама никогда его не снимает. — Ну, это просто общий момент, понимаешь? Материнский долг.

Почему у меня такое чувство, будто она что-то недоговаривает?

Солнце вырывается из-за туч, яркое и слепящее, и мне приходится опустить козырек. Но мама права. Я волнуюсь. Я волнуюсь из-за того, что меня тошнит даже от чая без кофеина и половинки тоста, я волнуюсь из-за встречи с полицией, из-за бабушкиного допроса. Я волнуюсь о том, что она скажет.

* * *

Когда мы приходим, бабушка сидит в своем обычном кресле в углу комнаты дневного отдыха. Солнце проникает сквозь стекло, и кажется, что здесь слишком жарко и душно. Высокие окна плотно закрыты, а бабушка одета в розовый джемпер. Как она еще не сварилась?

Сегодня бабушка не собирает пазл. Вместо этого она, глубоко задумавшись, смотрит на сады за окном. Интересно, о чем она думает?

— Боже, — шепчет мама, прижимая руку к горлу. — Она так похудела и постарела с тех пор, как я видела ее в последний раз… — Ее голос срывается.

Я заставляю свои нервы уняться и смотрю на часы. Уже десять. Полиция сказала, что они прибудут около десяти тридцати.

Джой, директор дома престарелых, худая строгая женщина лет пятидесяти, подходит к нам — мы все еще стоим в дверях комнаты.

— У Роуз хороший день, — сообщает она. Она улыбается, но эта улыбка не отражается в ее глазах, смотрящих из-за очков в роговой оправе. У нее всегда такой вид, как будто она ждет неприятностей. — Я дам вам знать, когда приедет полиция. Не хочу, чтобы они приходили сюда и отвлекали других обитателей нашего дома.

Мама кивает, благодарит Джой, и мы идем к бабушке. Рядом с ней стоит двухместный плетеный диванчик, и мы вместе опускаемся на него.

Бабушка не поднимает глаз, когда мы садимся рядом с ней, — продолжает смотреть вдаль. Сегодня она надела свои вставные зубы. Я так привыкла видеть ее без них, что сразу замечаю, как они меняют форму ее лица, подчеркивая линию челюсти и делая ее взгляд более суровым.

— Привет, ба, — начинаю я, подавшись в ее сторону. Я сижу ближе к ней.

Мама перегибается через меня и протягивает руку, чтобы взять бабушкину ладонь.

— Рада тебя видеть, мама. Ты хорошо выглядишь.

Но бабушка поворачивается и хмуро смотрит на маму. Ее взгляд пуст.

— Кто ты?

Мое сердце замирает.

— Я Лорна. Твоя дочь.

Мамин голос дрожит. На лице бабушки отражается мимолетная паника.

— У меня нет дочери.

Мои глаза наполняются слезами при виде сокрушенного выражения на мамином лице, и я быстро моргаю, чтобы не дать им пролиться. Слезами тут не поможешь. Мама быстро приходит в себя.

— Конечно, есть. И внучка тоже.

Но она убирает свою руку от бабушкиной.

Бабушка поворачивается ко мне, в ее глазах вспыхивает искорка узнавания.

— Саффи!

Я улыбаюсь, стараясь не смотреть на маму.

— Привет, бабушка.

— Как поживает твой прекрасный мужчина?

— С ним все в порядке.

— Надеюсь, ты хорошо кормишь его.

Я смеюсь. Мама откидывается на спинку дивана, совершенно подавленная.

— Сегодня не четверг. Обычно ты приходишь ко мне в четверг.

Иногда меня потрясает то, какие мелочи помнит бабушка. А иногда мне кажется, что кто-то пробрался в дом престарелых поздно ночью и стер ей память. Это выглядит еще более жестоко сейчас, когда она не может вспомнить маму, но так разумно говорит о других вещах.

— Сегодня понедельник, ты права. Но сегодня приезжает полиция. Помнишь, на прошлой неделе я рассказывала тебе о трупах в саду?

Бабушка напрягается, а мама выжидательно подается вперед.

— Зачем я понадобилась полиции?

— Они просто хотят задать тебе несколько вопросов, вот и все, потому что ты раньше жила в этом доме.

Она нервно щурится.

— Просто постарайся ответить на них как можно яснее. Ты… в прошлый раз ты упоминала о Шейле. И о Викторе.

— Шейла. Злая маленькая девочка.

Кто эта Шейла, о которой она постоянно упоминает? Как бы я ни хотела узнать больше, мне нужно заставить ее сосредоточиться на конкретной теме.

— Ты можешь вспомнить свою жизнь в коттедже, бабушка?

Бабушка выпрямляется.

— Конечно, могу. Я же не безмозглая идиотка.

Я ошеломлена. Бабушка никогда раньше так со мной не разговаривала, и я никогда не слышала, чтобы она ругалась.

— Я знаю, что ты не идиотка, — тихо говорю я.

Мама вклинивается в нашу беседу:

— Я думаю, нам следует оставить допросы полиции, Саффи.

— Я не собираюсь никого допрашивать, — отвечаю я, бросая на маму сердитый взгляд. Хотя знаю, что допрашиваю. Но мама не понимает, как вести себя с бабушкой. А я понимаю. Мы втроем погружаемся в молчание. Я знаю: мама молча размышляет о том, что бабушка забыла, кто она такая. И я понимаю, как это обидно, но иногда бабушка забывает даже меня. Мама нечасто навещала бабушку с тех пор, как ее поместили в дом престарелых. Я должна была предупредить ее, что так бывает.

— Джин ударила ее, — внезапно произносит бабушка, нарушая тишину.

Я наклоняюсь к ней.

— Кто такая Джин?

— Джин ударила ее. Джин ударила ее по голове, и она упала на землю.

Я задерживаю дыхание, не желая прерывать поток ее сознания. Я чувствую напряжение, исходящее от мамы.

Может быть, бабушка все-таки что-то знает о трупах?

Мы ждем… одно мгновение, два… Мама открывает рот, и я качаю головой. «Нет, — безмолвно умоляю я ее. — Не говори ничего».

— Я не знала, что делать. Все говорили, что она злая. Все говорили, что она плохо поступает. Виктор пытался навредить нам.

Я осторожно наклоняюсь вперед, чтобы не сбить ее с мысли.

— Бабушка… ты говоришь, что кто-то по имени Джин убила женщину в Скелтон-Плейс? — Я поворачиваюсь и в ужасе смотрю на маму.

— Виктор… Шейла…

Я потираю виски, чувствуя, как начинает болеть голова. Бабушка ничего не понимает, и я тоже. «Это просто голос деменции», — говорю я себе. До моего прошлого визита я никогда не слышала, чтобы бабушка упоминала эти имена.

К счастью, в этот момент к нам подходит Джой.

— Приехала полиция, — шепчет она, оглядываясь по сторонам, дабы убедиться, что другие жильцы дома престарелых ее не слышат. — Полагаю, всем вам следует пройти со мной.

13

Лорна

Они следуют за Джой в комнату рядом с вестибюлем — в этой комнате есть камин, а рельефные обои цветом напоминают голубое утиное яйцо. Саффи держит бабушку за руку, и сердце Лорны тихо разрывается. Разрывается не только от вида матери, выглядящей намного старше, чем в прошлый раз, когда она навещала ее полгода назад, но и от шока, что та ее не узнает. Лорна знает, что не навещала ее так часто, как следовало бы. Из Испании до Англии добираться долго. Во всяком случае, так она всегда себе говорила. Но в глубине души она признает, что могла бы делать это чаще, если бы действительно хотела. Это всего лишь девяносто минут полета на самолете. Но было проще не думать о своей матери, которая угасала в доме престарелых, теряя здравый рассудок. Вместо этого было проще играть в любовь с нелепо накачанными и совершенно не подходящими Лорне мальчиками. Теперь ее гложет чувство вины. Она оказалась ужасной дочерью.

В двух креслах с цветастой обивкой по разным сторонам от камина сидят мужчины в рубашках с расстегнутыми воротниками и отглаженных форменных брюках. На их лицах блестят капельки пота. Здесь еще жарче, чем в комнате дневного отдыха. Старший из них — лет сорока, на взгляд Лорны, с редеющими волосами, голубыми глазами и четко вылепленной челюстью — встает, когда они входят. Мужчина помоложе — около тридцати лет, невысокий и коренастый, с всклокоченными волосами мутновато-коричневого цвета — остается сидеть. Он пьет из прозрачного старбаксовского стаканчика что-то похожее на шоколадный молочный коктейль.

— Я детектив-сержант Мэтью Барнс, — представляется старший, протягивая руку поверх кофейного столика. — А это мой коллега, детектив-констебль Бен Уортинг. Мы из уголовного розыска полиции Уилтшира.

Бен кивает им всем. Лорна замечает, что его взгляд задерживается на Саффи.

Сержант Барнс возвращается на свое место, а Джой суетится вокруг, усаживая женщин в кресла напротив офицеров и спрашивая, не принести ли им чая или кофе. Лорна и Саффи садятся по бокам от Роуз, которая выглядит очень маленькой в кресле с высокой спинкой и очень смущенной. Ее пальцы сцеплены на коленях, взгляд мечется между двумя мужчинами, как у испуганного ребенка. Лорна тянется к матери и берет ее за руку, чтобы успокоить. Она испытывает облегчение, когда Роуз позволяет ей это сделать.

— Мы не хотим волновать вас, Роуз, — доброжелательно начинает Барнс. — Это неформальная беседа. На данный момент мы просто собираем информацию. Мы беседуем со всеми, кто как-либо связан с этим владением.

На столе перед ним лежат папка и блокнот. Сержант открывает блокнот и снимает с ручки колпачок, приготовившись записывать.

Ее мать ничего не говорит, вместо этого смотрит вперед, потягивая чай, который Джой любезно принесла.

— Итак, для начала могу я получить некоторую информацию, Роуз? Например, дату вашего рождения?

Ее мать внезапно впадает в панику и опускает кружку на стол.

— Моя… э-э-э… Июль… нет, август… кажется, тысяча девятьсот тридцать девятого…

— Ты родилась в сорок третьем году, мама, — поправляет ее Лорна. Она поворачивается к сержанту Барнсу. — Двадцатого марта тысяча девятьсот сорок третьего года.

— Ах, да… да, сорок третий. В середине войны, знаете ли.

Ее мать делает еще один глоток чая и причмокивает губами. Лорна смотрит поверх ее головы на Саффи, которая отвечает ей встревоженным взглядом.

Это ни к чему не приведет. Как они могут продолжать расспросы, если ее мать даже не может вспомнить дату своего рождения?

— И у вас диагностировали болезнь Альцгеймера? — спрашивает сержант Барнс.

Роуз ничего не говорит, поэтому Лорна отвечает вместо нее:

— Да, прошлым летом.

Саффи ерзает в своем кресле. Лорна замечает, что она почти не притронулась к своему стакану с водой.

— Спасибо, Лорна, — говорит сержант Барнс, кивая ей, но не улыбаясь. — Итак, Роуз, согласно моим записям, вы начали сдавать коттедж в аренду в апреле тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

Она качает головой.

— Я… не знаю.

Он сверяется со своим маленьким черным блокнотом.

— Нам известно, что ваши первые арендаторы появились в июне тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Пара, которая снимала у вас дом в течение десяти лет. Мы уже говорили с ними. Но до этого вы жили в этом доме почти четыре года. Кто-нибудь жил с вами?

— У меня… да, я сдавала комнату.

Для Лорны это новость. Она садится прямее. Замечает, что Саффи делает то же самое.

— У вас был жилец? Мужчина или женщина? — спрашивает сержант Барнс.

— Квартирантка. Дафна… Дафна Хартолл. — Она произносит это имя почти с наслаждением, как будто не произносила его уже очень давно и теперь смакует каждый его звук.

Ее мать никогда раньше не упоминала о Дафне.

— Вы можете вспомнить, в каком году это было? — интересуется сержант Барнс.

— Кажется, в семьдесят девятом. Нет, в восьмидесятом. — Роуз шумно отхлебывает чай, проливая часть его на свой розовый джемпер. Саффи держит руку поближе к кружке, готовая помочь бабушке. — В последний год, когда я жила в коттедже.

— И сколько лет было Дафне?

— Она была… она была одного возраста со мной, мне кажется. Лет тридцать. Или… может быть, сорок… Я… — Ее взгляд мечется из стороны в сторону. — Я не могу точно вспомнить…

— И что с ней случилось?

— Я… не знаю. Она уехала. Мы потеряли связь.

— Вы были подругами?

— Да. Да, мы с ней дружили. — Теперь ее голос звучит недовольно. Таким же тоном она говорила с Лорной, когда та спрашивала о своем отце.

— А у кого-нибудь из вас были друзья-мужчины в то время?

Ее мать делает резкое движение, чай выплескивается из кружки и течет по ее лицу.

На лице Саффи появляется страдальческое выражение.

— Бабушка, позволь мне взять кружку, — просит она и вздыхает с облегчением, когда кружка оказывается в ее руках, а потом на столе.

— Роуз… — напоминает сержант Барнс. — К вам приходили в гости мужчины?

Ее мать вздрагивает.

— Нет. Нет, нам было страшно… Виктор.

Лорна хмурится. Опять Виктор. Кто этот Виктор?

— Чего вы боялись, Роуз? — мягко спрашивает сержант Барнс.

— Виктор хотел навредить ребенку. — Она трогает свой мягкий живот, словно вспоминая, каково это — быть беременной.

«Она имеет в виду меня? — гадает Лорна. — Она не может иметь в виду меня. Она сказала мне, что мой отец умер до моего рождения».

Пока Лорна росла, мать проявляла излишнюю заботу о ней: настаивала на том, чтобы каждый вечер встречать ее со школьного автобуса, в то время как всем ее друзьям разрешалось идти домой самостоятельно. Мать никогда не позволяла ей забредать далеко, всегда выспрашивала, куда Лорна идет и во сколько вернется, и если она когда-нибудь опаздывала, то мать обзванивала родителей ее друзей, и это было так неудобно, что Лорна старалась неизменно возвращаться домой вовремя. Неужели причина в этом? В том, что мама боялась человека по имени Виктор?

Сержант Барнс хмурится.

— Кто такой Виктор? Вы можете вспомнить его фамилию?

Роуз качает головой.

— Это все было так давно… — Она поворачивается к Саффи и говорит: — Я не хочу больше отвечать на вопросы. Я хочу посмотреть «Охоту за сделками».

— Потерпи чуть-чуть, бабушка, — ласково просит Саффи, беря ее за руку. — Осталось совсем немного, да, детектив?

Сержант Барнс кивает.

— Еще пара вопросов, прошу вас, Роуз. Вы можете вспомнить что-нибудь еще о Викторе? Он когда-нибудь приходил в коттедж?

— Нет. Я не знаю. Я… — Она часто моргает. — Я не могу вспомнить.

— Можете ли вы рассказать мне что-нибудь еще о Дафне?

— Нет. Как я уже сказала, она жила в коттедже со мной некоторое время. Год, кажется. А потом уехала. Переехала. Да… да, она переехала.

— А были ли у вас другие жильцы в то время?

— Нет. Ах, да, да, была одна. До Дафны. Но она прожила недолго.

— Вы можете вспомнить ее имя?

— Нет…

Сержант Барнс тяжело вздыхает.

— Ясно. Что ж, нам придется выяснить это. А вы никогда не видели, чтобы в коттедже кто-нибудь пострадал?

— Джин ударила ее по голове.

Сердце Лорны сжимается. Сержант Барнс смотрит на своего коллегу, а затем снова на мать Лорны.

— Джин? Кто такая Джин, Роуз?

— Джин ударила ее по голове, и она больше не встала.

Сержант Барнс ставит ноги ровно, лицо его ничего не выражает, но Лорна видит, как подрагивают от волнения уголки его рта.

— Джин ударила по голове Дафну?

— Нет.

— Тогда кого?

На лице матери мелькает замешательство. Она выглядит усталой, вокруг глаз темные круги.

— Я не знаю.

— Думаю, с моей матери уже достаточно, правда? — встревает в допрос Лорна. Ей кажется, что происходящее — это какая-то ошибка. Как можно верить всему, что говорит ее мать?

Сержант Барнс кивает, признавая свое поражение.

— Хорошо. — Он поворачивается к Лорне: — Но если ваша мать вспомнит что-нибудь еще, что-нибудь, каким бы незначительным это ни казалось, пожалуйста, сообщите нам.

* * *

Лорна стоит в коридоре и смотрит, как Саффи и Джой сопровождают ее мать в комнату дневного отдыха. Роуз рассуждает о сериале «Охота на сделки», и, даже когда она сворачивает за угол, Лорна все еще слышит ее голос, в котором даже спустя столько лет сквозит сильный акцент кокни. Похоже, что особого вреда этот допрос не причинил, но Лорна все еще зла на сержанта Барнса. Она хочет высказать ему все, что думает.

Лорна стоит в коридоре, пока он не выходит из комнаты, Бен Уортинг идет следом. Она забрасывает сумочку на плечо и делает шаг к ним.

— Это действительно было необходимо? Она старая женщина с деменцией, черт возьми! Надеюсь, вы не восприняли всерьез ее болтовню о каких-то Викторе и Джин? Она не в своем уме, вот и все. Она сама не знает, что говорит.

Сержант Барнс, похоже, ошеломлен ее вспышкой.

— Мы должны опросить всех, кто жил в коттедже в тот период, — спокойно говорит он. Она не может себе представить, чтобы он когда-нибудь повысил голос. — Это серьезное преступление, и нам нужно собрать как можно больше информации. Но да, я понимаю, что у Роуз деменция. Я не буду принимать все, что она говорит, за чистую монету. Однако в том, что она говорит, может крыться что-то важное, и я должен это расследовать — это моя работа.

— Моя мать ничего не знает. Вы сказали, что разговаривали с людьми, которые снимали у нее дом. Они прояснили что-нибудь из того, что там было?

Сержант вздыхает.

— На данный момент — нет. Но, как я уже сказал, на данном этапе мы просто пытаемся выяснить как можно больше о том, кто и когда жил в этом доме. Мы также усердно работаем над идентификацией тел. Как только узнаем, кто они были и когда именно умерли, будет легче…

Их прерывает хлюпанье жидкости, всасываемой через соломинку, и они, обернувшись, видят констебля Уортинга, допивающего молочный коктейль. Лорна смотрит на него в упор, и ему хватает такта принять пристыженный вид.

— Встретимся в машине, шеф, — говорит он и выбегает из здания.

Шеф? Что, он в самом деле так сказал? Лорна закатывает глаза. Видимо, сержант Барнс замечает это, поскольку поясняет бесстрастным голосом:

— Он новенький. Думаю, он посмотрел слишком много серий «Суини».

Губы Лорны подергиваются, но она не дает волю смеху. Он не отделается так легко.

Она переступает с ноги на ногу. Задник одной из босоножек задевает свежую водяную мозоль.

— И что дальше?

Барнс смотрит на нее долгим взглядом, который Лорна не может расшифровать. Она задается вопросом, не жалость ли сквозит в его глазах.

— Мы будем на связи.

14

Саффи

Когда мы возвращаемся домой, Том еще на работе, поэтому мама говорит, что займется готовкой ужина, а я вывожу Снежка на прогулку. Еще тепло, солнце пробивается сквозь кроны деревьев. Когда я прохожу мимо дома номер восемь, Бренда Моррисон выскакивает на улицу в домашних тапочках из овчины.

— Послушай, я хочу поговорить с тобой, — хмуро заявляет она.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней, пытаясь вежливо улыбнуться. Ни Бренда, ни ее муж Джек никогда мне не нравились. Когда мы въехали в коттедж, они отнеслись к нам не особо гостеприимно. Не говоря уже о том, что активно выступают против строительства. И вечно на что-то жалуются: на расположение нашего мусорного бака, на звук дрели, которой пользуются строители, на лай Снежка в саду…

— Как поживаете, Бренда? — учтиво спрашиваю я.

— Не очень. Мне надоели эти журналисты, которые постоянно тут шляются. На прошлой неделе один влез к нам на задний двор и фотографировал через забор. Это просто недопустимо. Из-за этого у моего Джека начинается кислотный рефлекс.

— Мне очень жаль, я тоже не хочу их здесь видеть.

— Мы живем здесь почти тридцать лет, и никогда ничего подобного не было.

— Я не знаю, чего они надеются добиться. Новой информации нет и, возможно, не будет еще какое-то время, — говорю я. Сержант Барнс упоминал о том, что нужно просмотреть все списки людей, пропавших без вести с 1970 по 1990 год, чтобы попытаться идентифицировать тела. Это может занять месяцы.

— А еще на прошлой неделе ко мне приходила полиция с вопросами, — продолжает Бренда, как будто не слыша моих слов. — И я могу сказать тебе то же, что и им: мы живем здесь более тридцати лет, и если бы два человека были убиты и закопаны в соседнем саду, буквально рядом с нами… — Она складывает руки на груди. — Так вот, мы бы это увидели. От меня ничто не ускользнет.

Я не удивлена.

— Тридцать лет? Значит, вы приехали сюда в…

— Восемьдесят шестом году. Купили этот коттедж у милой пожилой пары. Они хотели переехать в бунгало к своему сыну.

— Вы не знали мою бабушку? Роуз Грей? Она тогда здесь не жила, но была владелицей дома. Я не знаю, приезжала ли она когда-нибудь или…

Но Бренда качает головой.

— Нет. Когда мы въехали сюда, в вашем доме жили Берил и Колин Дженкинс, и я не помню, чтобы была знакома с какой-то там Роуз Грей.

Снежок тянет за поводок, и я наклоняюсь, чтобы погладить его.

— А после них были мистер и миссис Тернер? — спрашиваю, вспоминая слова миссис Макналти, сказанные в магазине на углу.

Бренда смотрит на меня, и когда я уже думаю, что она откажется говорить, соседка наклоняется ко мне. Я понимаю, что, несмотря на свою угрюмость, она не прочь посплетничать. Плотнее запахивает свой кремовый кардиган. Видимо, ей холодно — она очень худая, почти костлявая.

— Тернеры — Вэлери и Стэн — переехали в коттедж примерно в восемьдесят восьмом или восемьдесят девятом году. У них был ужасно непутевый сын. Всегда попадал в неприятности.

— Вы помните имя их сына?

— Харрисон. Да, именно так, я помню это из-за Джорджа Харрисона[12]. Этот их сын был просто необузданным. Я жалела его родителей. Они были уже пожилые. У Стэна был очень сильный артрит.

— Вы рассказали об этом полиции?

— Конечно, рассказала. Я рассказала им все на прошлой неделе.

Надеюсь, они проверили этого необузданного сына Тернеров. Я сделала мысленную пометку спросить об этом сержанта Барнса.

— В любом случае, — говорю, стараясь придать своему голосу бодрости, — сейчас журналистов здесь нет. Возможно, у них выходной.

Но Бренда только хмыкает и убегает обратно в дом, не попрощавшись.

* * *

Позже я пересказываю свой разговор с Брендой Тому. Мы стоим бок о бок у раковины, перемывая посуду после ужина, пока мама не взялась за это сама. Она уже навела порядок в ящике со столовыми приборами. За ужином я рассказала мужу о нашем визите к бабушке.

Мама поднялась в свою комнату, чтобы заняться своими натертыми ногами. Я не знаю, почему она упорно носит обувь на каблуках. Серебристая шкурка лосося прилипла к форме для запекания, и я вымещаю свое разочарование, усердно оттирая ее. Мне отчаянно нужна посудомоечная машина, но бог знает, когда мы сможем снова начать строительные работы. Похоже, пройдет еще много времени, прежде чем у меня будет кухня моей мечты. Несмотря на то что сад больше не считается местом преступления и полиция разрешила нам продолжать ремонт, строители не смогут вернуться сюда в течение нескольких месяцев, потому что они уже взялись за другой заказ. Я не могу не задаваться вопросом, считается ли это оправданием.

— Тернер-младший может стать интересным объектом расследования для полиции, — говорит Том. — Может быть, родители помогли ему скрыть то, что он сделал.

Я замечаю пятнышко белой краски в его волосах. Он пришел домой с работы и сразу же переоделся в свою одежду для малярных работ, сказав: «Я как раз успею нанести еще один слой краски до ужина». Перила почти готовы, и Том хочет приступить к маленькой спальне. Но что-то останавливает меня… Каждый раз, когда вхожу туда, я чувствую себя странно. Прошло всего несколько дней с тех пор, как были обнаружены тела, и я понимаю: мне не по себе потому, что заднее окно выходит в сад, на огромную яму. Это просто напоминание о том, что произошло, вот и все. Я знаю, что переживу это. Когда все закончится.

— Бабушка сегодня упоминала о каких-то Джин и Викторе, — сообщаю я. — Мне кажется, она просто запуталась в воспоминаниях, но… — Я вздыхаю. — Я впервые задумалась, знает ли она что-то об этих трупах. Она как будто пытается что-то вспомнить. Но после разговора с Брендой… — Обрываю фразу, не договорив.

Когда мы уезжали, сержант Барнс сказал нам, что женщина, которая продала дом бабушке в 1977 году, давно умерла. У нее не было детей, но была сестра, с которой они общались. Он добавил, что полиция прослеживает прошлое двух семей, которые арендовали дом у бабушки в период между 1981 и 1990 годами, но ни словом не упомянул сына Тернеров. Он также сказал, что они будут искать Дафну Хартолл и вторую квартирантку. Похоже, полицейские прилагают все усилия, чтобы опознать тела, но Барнс сказал, что это будет долгий процесс — настолько далеко зашло разложение. Задача кажется почти непосильной.

— Должно быть, все это ужасно тяжело для твоей бабушки. И трудно понять, действительно ли то, что она говорит, имеет какое-то значение, или это просто дементный бред, — говорит Том, вытирая тарелку. Она чуть не выскальзывает у него из рук.

— Осторожно! Это одна из немногих, которые остались без сколов.

Он корчит гримасу. Шутки о его неуклюжести уже успели нам надоесть. В тот вечер, когда мы впервые встретились во время учебы в Борнмутском университете, Том проводил меня в общежитие после того, как я слишком много выпила. Я сразу поняла, что он добрый: заботился обо мне, приносил мне воду и готовил тосты. Помню, как посмотрела на него, когда он нес поднос через мою обшарпанную гостиную, и ощутила прилив нежности к нему, этому красивому, немного чудаковатому парню с копной светлых волос. Он пытался произвести на меня впечатление, но споткнулся о ковер, и тарелка и кружка полетели через всю комнату. Том застыл в ужасе, глядя мне в глаза. Потом мы оба расхохотались, и это сломало лед.

С тех пор Том успел поскользнуться на мокром крыльце, когда мы с агентом по недвижимости пошли осматривать нашу первую арендованную квартиру, споткнуться о пень и сломать лодыжку во время романтической прогулки в лесу, а в прошлом году он запнулся о Снежка и растянул спину, из-за чего неделю не мог ничего делать. Я уже молчу обо всех стаканах и тарелках, которые Том уронил за эти годы. Он говорит, что его координация нарушена, потому что он так и не смог привыкнуть к своим длинным конечностям и долговязой фигуре. «Как щенок немецкой овчарки, который растет слишком быстро», — шутит Том.

Он аккуратно ставит тарелку на ламинированный кухонный столик и с преувеличенной осторожностью берет с сушилки стеклянную форму для запекания, что вызывает у меня смех.

Мама вбегает на кухню. Она выглядит взволнованной.

— Мне только что пришла в голову отличная идея, — говорит она. — Почему бы нам не порыться в вещах твоей бабушки? Все эти разговоры о Джин и Викторе… Мне стало любопытно.

— Ее вещи? — переспрашиваю я, забирая у Тома чайное полотенце, чтобы вытереть свои мокрые руки.

— Да. Ну, знаешь, те вещи, которые мы забрали из ее дома в Бристоле.

Я хмурюсь.

— Мы многое отдали на благотворительность. Ее мебель и все такое.

— Да-да, но мы сохранили ее личные вещи, не так ли, ее письма и так далее? — В мамином голосе звучит нетерпение. Я киваю, вспоминая конверты и коробки с бумагами, которыми был набит бабушкин дом, и мы не удосужились просмотреть их, сказав себе, что сделаем это позже. Но потом мы забыли о них, а мама вернулась в Испанию. — Что ты со всем этим сделала?

— Я… — Я пытаюсь сообразить. — Они могут лежать в свободной комнате или на чердаке. У нас еще много чего не распаковано.

Мама поднимает брови, как бы говоря: «Но ты живешь здесь уже несколько месяцев!» Я знаю, что она сделала бы все это в первую неделю.

— Тогда ладно. Нам нужно найти эти коробки и перебрать их.

Я ощущаю уныние.

— Что — сейчас?

Я с нетерпением ждала момента, когда смогу усесться перед телевизором, открыть пачку печенья и посмотреть какую-нибудь романтическую комедию, что-нибудь легкое и забавное, чтобы отвлечься от всего, что происходит.

Мамино лицо смягчается.

— Прости, милая. Я знаю, что ты, должно быть, устала. Я и забыла, как ужасен второй триместр… Просто покажи мне, где они лежат, и я переберу их.

Не буду врать, именно так мне и хочется поступить. Но я не могу позволить маме сделать это в одиночку. Это было бы нечестно.

— Все в порядке. Я помогу. Пойдем.

Через плечо я устало оглядываюсь на Тома. Он сочувственно улыбается и говорит, что поставит чайник.

* * *

Мы находим их на чердаке. Две большие коробки, втиснутые в самый дальний угол под карнизом. Тому приходится подняться на чердак, чтобы помочь спустить их по лестнице. Потом мы втроем садимся на пол, поставив рядом кружки с горячими напитками, и перебираем все это; Снежок кладет голову Тому на колени.

— Боже, твоя бабушка хранила много всякого хлама, — говорит Том, перебирая стопку старых квитанций.

— Посмотри на это. — Я беру в руки книгу в желтовато-коричневом кожаном переплете. — Это сборник стихов. Выглядит древним. — Открываю книгу. Страницы пожелтели и пахнут затхлостью. — Ух ты…

— Что такое? — спрашивает мама.

Я осторожно достаю сплющенный между страницами цветок.

— Засушенная роза. — Она сухая и ломкая, но сохраняет яркий темно-алый цвет. — Кто-то, кого она любила, подарил ей это. — Я аккуратно кладу цветок обратно в книгу и передаю ее маме. — Это стихи о любви.

Мамины глаза блестят, когда она берет книгу и перелистывает ее. Я знаю, что она чувствует. Бабушка всегда была невероятно закрытой, никогда не говорила о своем прошлом, о своих возлюбленных, о своем муже. Трудно представить, что у нее была какая-то жизнь до того, как она стала матерью и бабушкой. Жизнь, в которой она получила в подарок розу и засушила ее между страницами сборника стихов. Жизнь, в которой она была в кого-то влюблена.

— Может быть, цветок подарил ей мой отец, — предполагает мама. — А как насчет старых фотографий? В твоей коробке их нет?

— У нее их всегда было немного, — отвечаю я, вспоминая, как однажды попросила бабушку показать мне фотографии моего дедушки, и она заявила, что у нее их нет, потому что в ее время люди не фотографировались так много, но мне было трудно поверить в это. Она ведь выросла не в викторианскую эпоху. — Ты когда-нибудь видела фото своего отца? — спрашиваю я у мамы, которая все еще смотрит на маленький томик со стихами. Та неохотно откладывает его на пол возле своих коленей.

— Нет, никогда. Она сказала, что все они потерялись при переезде.

— Значит, ты ничего о нем не знаешь?

— Да, почти ничего. Она не любила рассказывать о нем — говорила, что это ее слишком расстраивает. — Мама продолжает копаться в коробке. — Она сказала, что он умер до моего рождения. Сердечный приступ. Мы никогда не навещали его могилу.

Я думаю о человеке, похороненном в саду. На одно ужасное мгновение мне приходит в голову мысль: не может ли он быть моим дедом? Но я прогоняю эту мысль прочь. Это нелепо. Я не могу начать сомневаться в бабушке сейчас. И к тому же этот сборник стихов с засушенной розой… Это просто не могло не быть любовью.

— Ты когда-нибудь была знакома с кем-либо из родственников своего отца? — спрашиваю я маму. Она качает головой.

— Нет. Твоя бабушка всегда говорила, что его родители умерли молодыми, как и ее собственные, и оба они были единственными детьми в семье.

— И больше ты о нем ничего не знала?

Мама поднимает глаза от коробки и размышляет над моим вопросом.

— Практически ничего. Наверное, в какой-то момент я просто перестала спрашивать. Твоя бабушка никогда не хотела говорить о нем. — Она снова поворачивается к коробке, а затем издает радостный возглас, заставляющий меня вздрогнуть. Мама держит в руке коричневый конверт формата А4. — Здесь фотографии!

Я смещаюсь поближе к окну, возле которого она сидит.

— Дай посмотреть.

Мама достает из конверта стопку снимков разной величины и начинает их перебирать. На большинстве из них изображена она сама — на разных стадиях взросления, в саду дома в Бристоле. Но затем мама вытаскивает пять или шесть квадратных фотографий и говорит, протягивая их мне:

— Посмотри на это.

Я почти наваливаюсь на нее — так мне хочется посмотреть на снимки, которых я никогда не видела. Они выглядят так, будто были сделаны одной из первых камер мгновенной фотографии «Полароид», и на них мама совсем маленькая, ей не больше двух или трех лет. На большинстве из них она сидит скрестив ноги в каком-то саду — похоже, в нашем, — а коттедж виден только на заднем плане. На одном фото она изображена рядом со своей матерью — здесь бабушка намного моложе и стройнее, чем я когда-либо ее видела; на ней расклешенные брюки и майка в полоску.

— Боже мой, — вздыхает мама, глядя на другую фотографию.

Я заглядываю ей через плечо. На ней мама тоже совсем маленькая, она стоит перед коттеджем, а над ней виднеется сиреневая пена глицинии. К ней наклонилась не знакомая мне женщина. Снимок сделан с некоторого отдаления, поэтому трудно различить черты лица женщины, но это явно не бабушка. Мама поворачивается и смотрит на меня, ее карие глаза широко раскрыты.

— Кто эта женщина? Как ты думаешь, это может быть Дафна?

— Не исключено. — Я беру у нее снимок и переворачиваю его. На обороте написано: «Лолли, апрель 1980 года. Дом 9, Скелтон-Плейс». Я хмурюсь. — Кто такая Лолли?

— Я, — отвечает мама. — Так я называла себя в детстве. Видимо, не могла выговорить «Лорна».

— Я никогда не слышала, чтобы бабушка так тебя называла.

Мама смеется.

— Наверное, я ей запретила. Думаю, в более поздние годы это имя смущало меня.

Я передаю фотографию Тому; он смотрит на нее, а потом начинает смеяться.

— Стрижка «под пажа» была вам к лицу, Лорна!

— Меня тогда стригла мама… Ох уж эта челка!

Я возвращаюсь к коробке, документы из которой просматривала до этого, и достаю конверт, надеясь найти еще фотографии. Но вместо этого обнаруживаю пожелтевшую газетную вырезку.

— Что это? — удивляюсь я, вытаскивая ее. Мне страшно, что она рассыплется у меня в руках, настолько бумага старая. — Январь семьдесят седьмого года, какая-то газета под названием «Эхо Танет»…

— Что? — На этот раз мама придвигается ко мне, и мы читаем вместе.

Женщина из Бродстерса, пропавшая более недели назад, предположительно,

ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБЛА В МОРЕ

Шейлу Уоттс, 37 лет, в последний раз видели в канун Нового года в местном пабе «Шайр». Поздней ночью, по словам отдыхающих, она присоединилась к ним на берегу Викингской бухты, чтобы продолжить празднование.

Свидетели рассказали полиции, что мисс Уоттс пребывала на пляже сразу после полуночи и была замечена входящей в море. Ее одежда была найдена на берегу, однако после этого мисс Уоттс никто не видел.

Алан Хартолл, 38-летний сосед мисс Уоттс, сообщил: «Шейла была несколько замкнутой. Держалась особняком, хотя я знал ее довольно хорошо. Поскольку это был канун Нового года, она решила выпить с нами в нашем районе, а потом мы все вместе пошли на пляж. Она была единственной, кто зашел в море. Мы были заняты выпивкой и совсем забыли о ней. Только когда Шейла не вернулась домой, я понял, что произошло, и сообщил в полицию».

Береговая охрана безрезультатно прочесала бухту, а местная полиция выступила с заявлением, в котором говорится, что, по их мнению, мисс Уоттс погибла в результате несчастного случая.

Я поворачиваюсь к маме.

— Шейла… Как ты думаешь, это та, о ком сегодня говорила бабушка?

Мама выглядит такой же озадаченной, какой я чувствую себя.

— Может быть, они были знакомы?

— В Бродстерсе? Но мне казалось, что бабушка родом из Лондона.

— По-моему, до моего рождения она жила то тут, то там.

Я передаю статью Тому, и он начинает читать. Угасающий свет из окон в свинцовом переплете отбрасывает тень на одну сторону его лица. Из-за этого нос моего мужа кажется кривым. Затем Том возвращает заметку мне.

— Это, должно быть, важно, — говорит он, переводя взгляд с меня на маму и озвучивая то, о чем мы все думаем. — Иначе зачем хранить эту статью сорок лет?

15

Тео

Тео внимательно наблюдает за отцом с тех пор, как на прошлой неделе наткнулся на газетную статью. Он находит предлоги, чтобы в перерывах между работой заглянуть в мрачный особняк, и набирается смелости затронуть тему той пары в Уилтшире. Его отец и в лучшие времена не был откровенен с ним, но в последнее время каждый раз, когда Тео появляется в доме, отец ведет себя так, словно сын здесь незваный гость, и задает резкие вопросы о том, зачем он пришел. Тео хотел бы, чтобы его отец был хоть немного рад его видеть — хотя бы иногда, — и теперь эта резкость ранит еще сильнее. Но он пообещал Джен, что спросит его. Джен, которая не побоится спросить у своей теплой, открытой семьи о чем угодно.

И вот он снова здесь, во вторник, в обеденное время, перед началом работы в ресторане. Почему так трудно поднять эту тему в разговоре с отцом? Тео — взрослый мужчина, но рядом с отцом он снова чувствует себя зашуганным подростком, которому мать постоянно напоминает держать рот на замке и делать то, что говорит отец, чтобы не расстраивать его. Вести себя так, как всегда вела себя она сама, — чтобы отец не злился.

— Мне не нужно столько еды, — сердито заявляет отец, когда Тео заходит на кухню со своей надежной сумкой-холодильником, наполненной куриным карри и пирогом с творогом. — У меня ее полный морозильник. Я все равно чаще всего ужинаю в гольф-клубе.

Честно говоря, Тео не знает, почему он так старается сдерживаться. Боже, как бы он хотел послать отца куда подальше!.. Но не может заставить себя сделать это, несмотря на то что мама умерла четырнадцать лет назад. Она бы разочаровалась в нем, и он это знает.

— Вообще-то, — говорит Тео, бросая сумку на стол, — я пришел сюда, чтобы спросить тебя кое о чем. — Его сердце отчаянно колотится под футболкой. Он представляет себе Джен, стоящую позади него и призывающую его не отступать.

— И о чем же? — Отец держит в руке одну из своих клюшек для гольфа и полирует ее конец тряпкой. Однажды, когда Тео было тринадцать лет, он пытался научить его играть в гольф. Купил ему отдельный набор клюшек и рассказал, как называется каждая из них. Тео ненавидел каждую минуту этих тренировок, однако продолжал заниматься больше года, чтобы доставить отцу удовольствие. А когда тот понял, что из Тео никакого толка в этом отношении не выйдет, то потерял всякий интерес к его обучению.

Тео делает глубокий вдох.

— На прошлой неделе, когда пришел, я нашел у тебя на столе газетную статью. В ней рассказывалось о паре из Уилтшира, которая делала какой-то ремонт и нашла два скелета в своем саду. Ты подчеркнул два женских имени, а затем написал: «Найти ее».

Отец прекращает полировать клюшку, но не поднимает глаз. Однако мышцы у него на плечах напрягаются, а сухожилия на шее вздуваются.

— Ты рылся в моих вещах?

— Нет, конечно.

Отец выпрямляется, все еще сжимая в руке клюшку для гольфа. Мгновение Тео гадает, не собирается ли он ударить его этой клюшкой. Отец смотрит на него с ледяным выражением в голубых глазах.

— Тогда не лезь не в свое долбаное дело.

Тео пытается скрыть потрясение. Отец не разговаривал с ним в таком тоне уже много лет.

— Кого ты пытаешься найти?

— Ты что, не слышал меня? — Отец делает два шага к Тео, лицо его мрачнее тучи, и в душе сына вновь пробуждается давний, хорошо знакомый страх.

«Я уже не тот маленький испуганный ребенок», — напоминает он себе.

— Почему ты не хочешь говорить об этом? Может быть, я могу помочь?

Отец издает презрительный смешок.

— Ты?

«Почему ты такая сволочь?» — думает Тео, но не сдается. Не делает даже крошечного шажка к двери.

— Да, я. Ты знаешь этих двоих из Уилтшира?

— Конечно, нет.

— Тогда почему у тебя на столе лежала эта заметка?

Отец выпускает из рук клюшку для гольфа, прислонив ее к кухонному столу, и Тео втайне переводит дух.

— Я просто использовал ее, чтобы расписать ручку. Но тебе-то до этого какое дело?

Отец лжет — должно быть, считает Тео круглым идиотом.

— Так что значит «Найти ее»?

— Почему ты во всем ищешь какой-то скрытый смысл? Что ты на самом деле хочешь у меня спросить, а? Ради чего затеял этот разговор? — Отец смотрит на Тео в упор, сжимая челюсти. — Я взрослый человек и не обязан отчитываться перед тобой в том, что делаю. Ясно?

Тео отвечает ему таким же упрямым взглядом. «Что ты скрываешь, папа? Потому что я знаю, что ты что-то скрываешь».

— Я не хитрю и не ищу скрытый смысл, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я спрашиваю тебя о той статье, вот и все. В последнее время ты ведешь себя так, словно тебя что-то беспокоит.

— Единственное, что меня беспокоит, — это ты, — огрызается отец.

Тео делает глубокий вдох. Нет смысла спорить, когда отец в таком настроении. Он поднимает руки вверх, словно сдаваясь.

— Ладно, тогда я оставлю тебя в покое. — Берет сумку со стола. — Я так понимаю, тебе это не нужно? — Отец молчит, сведя брови. — Тогда я увезу это обратно. Нам с Джен на ужин.

Тео выходит из кухни, забрав сумку-холодильник, и не оглядывается, пока не садится за руль своего «Вольво». Он наполовину надеется, что отец догонит его, хотя бы для того, чтобы извиниться. Но, конечно, этого не происходит. Тео бросает сумку-холодильник на пассажирское сиденье и несколько минут сидит, не включая зажигание. Как обычно, после таких стычек его терзает чувство вины. Может быть, он что-то сделал не так? Должен ли он был поступить иначе?

«Просто твой отец — человек старой закалки, — мягко говорила мама. — Он не умеет проявлять эмоции. Но он любит нас». Тео никогда не мог сказать с уверенностью, пытается ли она убедить его или саму себя.

Тео знает: нет ничего удивительного в том, что отец отмалчивается и грубит. После смерти мамы Тео пытался поговорить о ней, но отец упорно уходил от этих разговоров. Он заворачивал свою скорбь в многочисленные слои горечи и злости, как хорошо приготовленную лазанью.

А теперь еще и это — новая загадка… Два трупа в саду в Уилтшире, более чем в двухстах милях от дома. И слова «Найти ее», написанные размашистым отцовским почерком.

Тео понимает, что никогда не получит от отца ответов, что бы он ни делал. Их разделяет слишком много лет молчания, слишком много вопросов без ответов. Ему придется искать ответы самому.

* * *

«Но с чего начать?» — размышляет он позже, много позже, после окончания своей смены в ресторане. Джен крепко спит наверху, но Тео все еще бодрствует. Физически он устал как собака, ноги ноют после того, как он за весь вечер ни разу не присел, но ум слишком взбудоражен, и Тео понимает, что не уснет сейчас.

Он решает начать с поиска в «Гугле». Садится за свой ноутбук, стоящий на обеденном столе в их викторианском рядовом доме с двумя спальнями, и свет экрана озаряет темную комнату. Он отражается от стеклянных дверей, выходящих в сад.

Тео начинает набирать «Саффрон Катлер». Поиск выдает несколько статей о трупах, найденных в ее саду, но ничего такого, чего не было бы в вырезке, найденной на отцовском столе. Тео продолжает прокручивать страницу. Много новостных заметок от некоего человека по имени Юэн Катлер, который пишет для одного из популярных таблоидов. «Роуз Грей» — тоже тупик: Тео понятия не имеет, какая из многочисленных Роуз Грей может быть той, о которой говорится в найденной им статье.

Тогда он набирает имя своего отца.

Поиск выдает множество материала. И это понятно: отец — выдающийся человек. Тео требуется много времени, чтобы просеять все это, и он почти сдается. Он не знает, что именно ожидает найти. Вот страница с подробным описанием долгой и успешной отцовской карьеры в медицине… а затем Тео находит еще одну статью о частной практике, основанной в 1974 году. К ней прилагается зернистая черно-белая фотография, на которой его отец, выглядящий непривычно молодо, стоит рядом с другим мужчиной на каком-то торжественном приеме. Тео пристальнее вглядывается в экран. Под фото видна надпись: «Партнер по практике Ларри Найт». «Странно», — думает Тео. Насколько ему известно, у его отца никогда не было партнера в той небольшой частной клинике, которой он руководил и которую продал, выйдя на пенсию шесть лет назад.

Тео набирает в «Гугле» имя отца и «доктор Ларри Найт». Выскакивают несколько статей из различных медицинских журналов. Похоже, отец и доктор Найт прекратили совместную работу примерно через четыре года после основания клиники. Тео задается вопросом, почему так вышло. Отец всегда был для него загадкой — очень многое в его прошлом остается неизвестным. Может быть, Ларри Найт даст ответы. Тео понимает, что хватается за соломинку. В этих материалах нет ничего, что могло бы связать его отца с трупами в Уилтшире. Но, возможно, Ларри Найт может хоть что-нибудь поведать о том, какой была жизнь его отца до того, как он встретил маму Тео; возможно, он даже знает Роуз Грей.

Тео трет глаза. Он устал и в то же время на взводе. Не может оторвать взгляд от экрана, хотя никакой новой информации там нет.

Он моргает от усталости, но даже с закрытыми глазами видит перед собой имя отца.

Доктор Виктор Кармайкл.

16

Роуз

Январь 1980 года

Дафна въехала к нам на Новый год. Она появилась на пороге сразу после обеда, ее светлые волосы были заплетены в косу. Дафна дрожала от холода в своем тонком пальто; при ней не было ничего, кроме рюкзака и той одежды, которая была на ней.

В последующие дни и недели я часто задавалась вопросом: почему у женщины, возраст которой, по моим предположениям, перевалил за тридцать, не было никаких других вещей? Складывалось впечатление, что она покинула свое прошлое место жительства в ужасной спешке.

Было ли опрометчиво с моей стороны пригласить незнакомку в наш дом? Я так не думаю. Во всяком случае, не думала. Тогда она была для меня не более чем квартиранткой, платившей за аренду, — я могла получить еще один источник дохода, а не растрачивать последние крохи родительского наследства. Ее поведение в канун Рождества создало у меня впечатление, что она, как и я, отчаянно пытается спрятаться. И я готова была поставить свою жизнь на то, что причина у нас одна и та же: бегство от мужчины.

Тот первый вечер был немного неловким. Я показала Дафне коттедж и ее комнату, чтобы она могла разложить свои вещи. Я видела коттедж ее глазами: некрашеные половицы, которые я так и не успела застелить коврами, — везде, кроме твоей спальни (розового цвета, как ты и хотела); грязную кухню с коричневой плиткой; камины вместо радиаторов отопления; старую плиту «Рэйберн», которая всегда была включена — я кипятила на ней воду в чугунном чайнике.

— А что находится здесь? — спросила Дафна, указывая на дверь слева, когда мы спускались по лестнице.

— Сейчас — ничего, — ответила я, ведя ее в пустую комнату с желто-коричневыми узорчатыми обоями, оставшимися от предыдущего владельца. — Это не очень большая комната. Наверное, это была парадная гостиная или что-то в этом роде.

Она нахмурилась.

— Полагаю, вы могли бы использовать ее как столовую.

— Возможно, но мы привыкли есть на кухне.

— Или как игровую комнату для Лолли.

— Она обычно играет в гостиной, рядом со мной. Или в своей спальне. Но… — Я колебалась, глядя на нее. — Ты можешь пользоваться ею как хочешь.

Ее лицо просветлело, и она повернулась ко мне, широко раскрыв глаза.

— Правда? Это было бы здорово. Хотя, — Дафна снова помрачнела, — у меня больше нет швейной машинки.

— Ты занимаешься шитьем?

— Я сама шила себе одежду раньше… — Она покраснела. — В любом случае накоплю денег и куплю другую.

Я подумала: не она ли сшила то зеленое пальто с аппликациями, которое было на ней? Оно определенно выглядело самодельным.

— Наверное, ты сможешь купить подержанную машинку… Я могу поспрашивать у знакомых.

— Спасибо. — Дафна подняла глаза на меня и задержала взгляд — настолько, что мне стало неловко. Ее ресницы были подкрашены синей тушью, капелька которой попала на бледную скулу. На ее радужной оболочке виднелась крошечная черная точка, похожая на «мушку».

Я опустила взгляд первой. Сказала:

— Пожалуйста. Мне нужно идти к Лолли. — Повернулась и поднялась наверх.

Позже, когда я уложила тебя в твою кроватку с железной рамой, мы с Дафной сидели рядом на диване с коричневой вельветовой обивкой, словно нервная пара на первом свидании. Она так и не сняла свое пальто, а под расклешенными джинсами на ней были темно-синие ботинки на платформе, носки которых выглядели так, будто потертости на них замазывали ручкой. Я налила нам обоим по стакану детского шампанского, который Джоэл, хозяин «Оленя и фазана», подарил мне на Рождество, и мы сидели и смотрели, как в открытом камине горят поленья, потрескивая и стреляя искрами. Запах древесного дыма и жидкости для розжига был тяжелым и пьянящим. По радио негромко звучала песня группы «Блонди» — «Стеклянное сердце».

Я видела, как Дафна рассматривает скромную гостиную с розовыми и голубыми обоями в цветочек, которые я сама поклеила, когда мы только переехали сюда; на этом фоне торшер с бахромчатым абажуром, стоящий в углу, выглядел нелепо.

— Надеюсь, для тебя это не слишком просто, — сказала я ей. — По крайней мере, у нас есть ванная комната. Прошлые хозяева обустроили.

Дафна, окинув комнату взглядом, загадочно улыбнулась.

— Я жила и в худших условиях, — произнесла она, и я постаралась не обидеться. Я старалась сделать дом как можно более уютным — ради тебя.

— Зато стоило недорого. — Я улыбнулась и пожала плечами, стараясь выглядеть бесстрастной и не проявлять затаенную гордость тем, что у меня есть свой дом. То, что никто и никогда не сможет отнять. Моя гарантия безопасности. — Я не хотела тратить все деньги, которые у меня были, на жилье.

Я проигнорировала предупреждение агента по недвижимости о том, что скаты на драночной крыше нужно менять каждые десять лет. Это казалось таким далеким… Возможно, к тому времени я уже перееду.

Дафна подняла тонкую бровь, подведенную карандашом.

— Наверное, трудно растить ребенка в одиночку.

Кивнув, я подумала: «Лучше, чем другой вариант», хотя и не сказала этого вслух.

— Этот коттедж оставил тебе муж?

Я колебалась. Дафна думала, что я вдова. Что ей сказать, чтобы ничего не выдать? Ты должна понять, Лолли, что я всегда была очень честной. Раньше была. Я рассказывала людям все — сколько стоила новая блузка, сколько я зарабатываю, с кем встречаюсь, — независимо от того, хотели ли они это знать. Но я научилась держать рот на замке.

Я снова кивнула и отпила шампанское из своего стакана.

— А давно он умер?

— Когда я была беременна, — ответила я. Лгать было просто отвратительно.

— Как ужасно, — прокомментировала Дафна, вертя в пальцах свой бокал. Она посмотрела на мою руку, отметив отсутствие обручального кольца. Я не хотела признавать, что кольца никогда не было.

— Ты когда-нибудь была замужем? — спросила я ее.

Она вздрогнула.

— Боже упаси! Не была и никогда не выйду замуж.

— В самом деле?

— Я не понимаю, зачем кому-то связывать себя узами брака с мужчиной.

Может быть, с ней кто-то плохо обошелся в прошлом? Или я неправильно ее поняла? Может быть, она просто была свободолюбивой. Или хиппи. Может быть, она верила в свободную любовь. Дафна была привлекательной: большие глаза со слегка нависшими веками, тонкое лицо и длинные осветленные волосы, у которых уже отросли каштановые корни. Я была уверена, что у нее нет недостатка в мужском внимании. Я всегда считала себя умеренно симпатичной — не настолько, чтобы мужчины падали к моим ногам или хотя бы оборачивались мне вслед, — но моя внешность была естественной, я ничего с ней не делала. Я понимала, что Дафна выглядит более ярко.

— Э-э-э… — Я откашлялась. — Понимаю, что это деликатная тема и нам, наверное, стоило поговорить об этом до того, как ты переехала сюда. Но… учитывая присутствие Лолли… Я считаю, что здесь не должно быть… — Как бы это сказать потактичнее? — Ночных посетителей.

Дафна несколько секунд непонимающе смотрела на меня, а потом громко рассмеялась.

— Ох, Роуз! Ты прямо вся покраснела. Обещаю, что не собираюсь приглашать мужчин в свою комнату. Честно говоря, о мужчинах я думаю меньше всего.

Я с облегчением сделала глоток шампанского.

— Ты не против, если я закурю?

Я покачала головой.

— Не хочу, чтобы Лолли дышала табачным дымом. Лучше не надо.

Дафна посмотрела на меня с некоторым удивлением, однако лишь пожала плечами.

— Все в порядке. Я выйду в сад на заднем дворе.

Она поставила свой бокал на столик и встала. Я последовала за ней на кухню и вышла наружу через дверь черного хода. Дафна стояла на террасе, дрожа в своей трикотажной рубашке-поло и тонком пальто, и я ощутила себя ужасно виноватой перед ней, поэтому сказала, что мы можем постоять в дверях. Она протянула мне зажигалку. Мы стояли молча, затягиваясь сигаретами, а тонкий слой льда намерзал на плиты двора у наших ног.

— Спасибо, — сказала она в конце концов. — За то, что согласилась сдать мне комнату. Я думаю, что все сложится хорошо.

Я не знала, был ли причиной тому алкоголь, никотин или сочетание того и другого, но я вдруг почувствовала уверенность в том, что она права. Я сразу поняла, что мы обе хотим одного и того же. Тишины и покоя. Анонимности.

Стоя рядом с ней в тот первый день нового года и нового десятилетия, я ни за что не могла догадаться, что ее багаж, ее прошлое подвергнет нас опасности.

17

Лорна

На следующее утро Лорна предлагает вывести на прогулку Снежка, чтобы дать Саффи немного отдохнуть — от нее, Лорны. Несмотря на то что прошло всего четыре дня, Лорна видит по несколько измученному выражению лица дочери, что мешает ей. Чем больше она старается хлопотать по дому, тем более кислый вид делается у Саффи — как будто та рассасывает леденец от кашля. Лорна думала и надеялась, что это жуткое открытие сблизит их. Она понимает, что мыслит эгоистично, но ее пугает, что теперь, когда Саффи беременна, пропасть между ними еще больше увеличится.

Лорна понимает, что во времена детства Саффи она, как мать, наделала немало ошибок. Она была счастлива, когда всю ответственность взяла на себя Роуз. Лорна отвозила Саффи к ней каждое лето, чтобы отдохнуть от материнских обязанностей, побыть просто девушкой, а потом молодой женщиной, делать то, что положено ей по возрасту, — ходить в клубы и пабы, а когда они с Юэном окончательно расстались, встречаться с мужчинами, пусть даже совершенно ей не подходящими.

И теперь Саффи наконец-то нуждается в ней. По-настоящему нуждается. Даже если она еще не знает об этом.

Лорна оставляет дочь в ее маленьком унылом кабинете, где та сидит, сгорбившись над компьютером. Выйдя на залитую солнцем улицу, делает глубокий вдох и начинает кашлять от характерных запахов сельской местности. Небо безоблачное; на ней легкий топ с джинсами и босоножки. Наверное, следовало взять с собой обувь на более удобной подошве — каблуки не подходят для склонов Беггарс-Нук.

Когда она вместе со Снежком переходит гравийную дорожку, то замечает припаркованный у обочины большой фургон. Молодая, хорошо одетая женщина в фиолетовом костюме, с темными волосами, которые даже не колышутся на легком ветерке, вещает, глядя в объектив установленной на тротуаре камеры:

— С виду это всего лишь идиллический котсуолдский коттедж, такой же, как остальные, — произносит она в микрофон замогильным тоном. — Но внешний вид обманчив. Здесь, в Скелтон-Плейс, были найдены два трупа. — Поворачивается, чтобы указать на коттедж, и Лорна замирает, не зная, продолжать ли ей путь или оставаться на месте. Лицо журналистки озаряется радостью, когда она видит ее. — А вот и одна из владельцев. — Она подходит к Лорне и говорит, направив микрофон ей в лицо: — Должно быть, это было для вас шоком — обнаружить трупы…

Лорна вздрагивает.

— Это не мой дом.

— О-о… — Репортерша выглядит потерянной, но потом профессионализм берет верх над разочарованием. — Как я понимаю, вы не Саффрон Катлер?

— Нет, я не она.

— Насколько я понимаю, этот коттедж раньше принадлежал бабушке Саффрон. Это правда?

— Без комментариев, — отвечает Лорна. — А теперь прошу прощения, но…

— Стоп! — кричит оператор. Он стоит посреди дороги, и разъяренный водитель сигналит ему, чтобы он отошел. Смещается к тротуару, но не извиняется и даже не смотрит на водителя.

Репортерша бросает на него укоризненный взгляд, но потом снова обращается к Лорне:

— Было бы хорошо, если б мы могли взять у вас интервью для нашего выпуска новостей. Хелина Филлипс, рада познакомиться с вами. — Она протягивает руку, но Лорна не принимает ее.

— Здесь не о чем рассказывать, — парирует она. — Мы ничего не знаем о трупах. Это случилось за много лет до того, как моя дочь поселилась здесь.

Хелина убирает прядь гладких волос за ухо.

— Напротив, — говорит она мягким тоном, который, как подозревает Лорна, нужен лишь для того, чтобы задобрить ее, — я думаю, это очень интересная история. Не каждый день обнаруживают два мертвых тела, не так ли? Вы уверены, что в саду нет других таких же «реликтов»?

— Абсолютно уверена, — отвечает Лорна, мягким потягиванием за поводок заставляет Снежка встать и направляется прочь.

Она замечает, что несколько пожилых дам, живущих через дорогу, столпились на тротуаре и наблюдают за происходящим с неодобрительным выражением лица, сложив руки на груди. Лорна понимает, что эта Хелина и другие репортеры просто делают свою работу — в конце концов, она привыкла к этому, живя с Юэном, — но ей хочется, чтобы они пропали пропадом. Особенно ради Саффи: Лорна замечает, как ее дочь при их появлении прячется и не смеет выйти из собственного дома.

Лорна спускается с холма в своих неудобных босоножках, не обращая внимания на оклик Хелины. Ее сердце учащенно бьется, но она не сбавляет темпа, пока не доходит до «Оленя и фазана» у подножия холма. Здесь останавливается, чтобы перевести дыхание, а затем продолжить путь через деревенскую площадь. Эта площадь открывается перед ней, словно объемная иллюстрация в детской книге. Когда Лорна проходит мимо «рыночного креста» и маленькой аккуратной церкви, то же самое обрывочное воспоминание снова возникает из глубин ее памяти. Оно маячит на границе видимости и не дается в руки. «Рыночный крест» кажется Лорне невероятно знакомым; она направляется к нему и садится на холодную ступеньку, оглядывая остальную часть площади. И тут на нее обрушивается воспоминание, которое она старается удержать в памяти. Она помнит, как шла по этой площади вместе с двумя женщинами — те шли по сторонам от нее и держали ее за руки. Ее мать… и кто-то еще. Кто-то безликий. Возможно, женщина с фотографии? Это скорее ощущение, чем воспоминание, и оно мгновенно вызывает у Лорны чувство меланхолии, немного похожее на скорбь.

«Что не так с этим местом?» — спрашивает она себя, поднимаясь на ноги. Когда она здесь, ее охватывает грусть, которую Лорна не может объяснить, — как будто холодный туман окутывает ее, подобно гробовому покрывалу.

«Так не пойдет», — решительно думает она. Ей нужно отделаться от дурацких мыслей и ощущений. Вспомнить, зачем она здесь. Лорна мысленно перечисляет все, что хочет купить: ингредиенты для приготовления традиционной испанской паэльи для Саффи и Тома сегодня вечером. Направляется через маленький мостик к магазинчику в конце торгового ряда и там привязывает Снежка к столбику. Она уже привыкла к нему — даже, можно сказать, в некотором роде полюбила славного песика.

В угловом магазинчике всех необходимых ингредиентов не обнаруживается, поэтому ей приходится импровизировать. Идя по узким проходам между торговыми палатками, она замечает пристальные взгляды некоторых других покупателей, но не обращает на это внимания. Лорна привыкла, что на нее смотрят. Она покупает кое-какие специи, расплачивается, а затем вместе со Снежком идет в маленькое кафе «Чаша нищего».

В кафе разрешен вход с собаками, поэтому Лорна заводит Снежка внутрь. Помещение кафе крошечное, места хватает только для двух круглых столиков у задней стены. Стоящий перед Лорной пожилой мужчина с копной седых волос разговаривает с молодым парнем, хлопочущим за стойкой, и Лорна улавливает самый конец их разговора.

— …такое тихое место, но теперь здесь повсюду журналисты и полицейские — один вчера вечером приходил ко мне с вопросами. Как раз во время ужина. Кто же является в дом, когда приличные люди садятся ужинать, я вас спрашиваю? Вот что происходит, когда наезжает молодежь и начинает переделывать дома…

Он умолкает, когда замечает Лорну. Смотрит на нее, подняв белые кустистые брови, но не продолжает свою тираду. Лорна испытывает искушение сказать ему, чтобы он не стеснялся ее присутствия, но решает не усугублять ситуацию — ради Саффи. В конце концов, именно ей и Тому придется жить рядом с этой деревенщиной.

Мужчина принимает свой заказ у парня за стойкой, сурово кивает Лорне и выходит из кафе.

— Что будете заказывать? — спрашивает парень. Если он и знает, кто она, то не подает виду, и она благодарна ему. Заказывает латте и, пока парень его готовит, ведет беседу о пустяках. Узнаёт, что его зовут Сет, что он вырос в деревне, его тетя раньше владела этим кафе, а в октябре он уезжает в Ноттингем, чтобы получить инженерное образование. Лорна улыбается про себя, уходя со своим драгоценным латте. Сет — первый дружелюбный человек в деревне, с которым она столкнулась с тех пор, как приехала сюда.

Когда Лорна замедляет шаг, чтобы отхлебнуть кофе, то слышит у себя за плечом многозначительное покашливание. Повернувшись, она видит мужчину лет пятидесяти пяти — шестидесяти, одетого в клетчатую рубашку и джинсы. Короткие седеющие волосы и прищуренные глаза, которые, кажется, рассматривают ее дольше, чем это можно назвать вежливым. Лорна останавливается, и Снежок садится у ее ног.

— Здравствуйте, — говорит мужчина, приятно улыбаясь. — Вы живете в доме номер девять в Скелтон-Плейс, верно? — У него северный акцент, и что-то в его осанке и тоне говорит о том, что он бывший военный.

— Нет. Я просто гощу там, — отвечает она.

— Я тоже не местный, — к ее удивлению, сообщает он.

— Понятно. — И тут до нее доходит. — Вы журналист?

Его эти слова, похоже, застают врасплох.

— Что? Нет-нет, я тоже приехал сюда погостить. Меня зовут Глен. — Он протягивает руку, и Лорна понимает, что отказаться от рукопожатия было бы невежливо.

— Меня зовут Лорна.

Ладонь у него твердая и сильная.

— Я слышал о трупах, найденных в Скелтон-Плейс. Вся деревня говорит об этом.

— Да, могу себе представить.

Глен усмехается, все еще не выпуская ее ладонь. Лорна задается вопросом, не пытается ли он с ней флиртовать. Судя по всему, он старше ее лет на пятнадцать, если не больше. Она находит его достаточно привлекательным для такого пожилого человека, хотя в чертах его лица читается некая жесткость. Лорна убирает руку.

— Как бы то ни было, — говорит она, — мне пора возвращаться. Приятно было познакомиться, Глен.

— Взаимно, — отзывается он, но остается стоять на месте.

Лорна идет прочь, и тут ей кажется, что он произносит ей вслед: «Передавайте привет Роуз». Но когда она поворачивается, Глен уже направляется в сторону леса. Лорна смотрит ему в спину и размышляет, не догнать ли его и спросить, знает ли он ее мать. Но потом она решает, что, должно быть, ослышалась.

* * *

Добравшись до коттеджа, Лорна с облегчением видит, что Хелина и ее съемочная бригада уехали. Лорна звонит в дверь, и Саффи с рассеянным видом впускает ее.

— Привет, милая, — говорит Лорна, отстегивая поводок от ошейника Снежка.

Саффи присаживается на корточки, чтобы поцеловать песика в макушку, а затем возвращается в кабинет. На экране — макет обложки книги: наверху огромными красными буквами напечатано имя «Леон Бронски», а внизу изображена зловещего вида фарфоровая кукла, охваченная огнем. Лорна читала некоторые из книг этого автора: все они оказались исключительно мрачными.

— Это твое творение?

Саффи кивает.

— Его издатель нанял нас, чтобы мы сделали обложку и материалы для маркетинга. Плакаты, заголовки для рекламы в журналах, все такое… Ребрендинг. Он перешел в жанр ужасов. Сделка на крупную сумму, нам перепадут хорошие гонорары.

Лорна морщится, представляя, насколько беспросветными будут книги этого автора в новом жанре.

— Тебе пришлось ее прочитать?

Саффи смеется.

— Да. Из-за нее мне снились кошмары. — Она убирает локон с лица, не отрывая взгляда от экрана и жуткой обложки. — Я рада, что репортеры наконец-то ушли.

— Я тоже. Одна из них подкараулила меня на дорожке. Но не волнуйся, я ничего не сказала. — Лорна указывает на свою сумку. — Я тут купила продукты на вечер. Не все, что хотела, смогла найти, но, думаю, мне удастся приготовить что-то похожее на паэлью.

В ответ Саффи что-то бурчит и хмурит брови, сосредоточив все свое внимание на экране. Лорна решает, что лучше оставить ее наедине с работой, и уносит покупки на кухню. После этого заходит в гостиную. Они слишком устали вчера вечером, чтобы закончить просмотр коробок, а Тому пришлось вставать на работу с рассветом.

Лорна устраивается поудобнее на деревянном полу, чтобы продолжить начатое вчера. Увидев слой пыли на плинтусе, она подавляет желание пойти и найти тряпку. Вместо этого снимает босоножки и подбирает ноги под себя, пытаясь понять, есть ли что-то важное в очередной стопке бумаг, или это просто квитанции. И тут звонит ее мобильный телефон.

Это Альберто.

Желудок Лорны сводит судорога. Она пыталась дозвониться до Альберто несколько дней. После ее прилета в Англию он прислал ей несколько коротких сообщений, но каждый раз, когда она звонила на его мобильный, сразу же попадала на автоответчик.

— Mi tesoro[13], я скучаю по тебе, — сообщает Альберто, как только она снимает трубку. — Когда ты вернешься домой?

— Я тоже по тебе скучаю. — Она сама не уверена, правда ли это. — Мне придется задержаться как минимум до выходных.

— В квартире без тебя пусто. — Лорна сомневается в его искренности. Обычно Альберто торчит в своем баре допоздна. Но все же, похоже, он действительно скучает по ней. Может быть, ее подозрения на его счет все же ошибочны…

«Но он не спрашивает ни о Саффи, ни о моей матери», — думает она с досадой.

— Я нужна сейчас здесь. Саффи беременна… — Перечисляет все, что произошло с тех пор, как она оказалась в Беггарс-Нук, но подозревает, что ему все это совершенно неинтересно, потому что в его ответе сквозит скука:

— Только б ты поскорее вернулась, mi amor. Me muero por verte[14].

— Я тоже очень жду встречи с тобой, — лжет Лорна и с тяжелым сердцем заканчивает разговор.

Следующий час она перебирает бумаги матери, надеясь найти еще что-нибудь интересное. Может быть, фотографии. Возможно, снимки отца. В детстве и юности Лорна редко думала о своем отце, но бывали случаи, когда ей не хватало его — или того, кто мог бы его заменить. Она вспомнила, как однажды в школе, когда ей было около десяти лет, им нужно было провести викторину на общую эрудицию. В течение целой недели они должны были выяснить, кто сможет вспомнить больше фактов, но библиотека находилась в городе, а поскольку у их семьи не было машины, чтобы добраться туда, Лорна могла пользоваться только старомодной энциклопедией, завалявшейся в доме у матери. Ее лучшая подруга Энн победила, потому что отец возил ее в библиотеку каждый вечер в течение недели, чтобы помочь найти то, что нужно. Тогда Лорна завидовала Энн — ведь у нее был заботливый отец с машиной «Остин Метро». Сама Лорна заняла в викторине последнее место.

Под руку ей попадается газетная статья о Шейле Уоттс, которую они нашли вчера. Лорна снова просматривает ее, задаваясь вопросом: почему мать решила сохранить эту вырезку? Была ли Шейла маминой подругой? Надеялась ли Роуз разобраться в том, что произошло? С точки зрения Лорны, это обычный несчастный случай на воде. Но тут ей в глаза бросается одна строка, и Лорна удивляется, что они не заметили этого вчера.

Алан Хартолл, 38-летний сосед мисс Уоттс, сообщил: «Шейла была несколько замкнутой. Держалась особняком, хотя я знал ее довольно хорошо».

Алан Хартолл… Разве это не та же фамилия, что и у квартирантки ее матери, Дафны? Поэтому мама сохранила статью? Лорна встает и бежит в кабинет к Саффи, врываясь в дверь без стука.

Дочь поднимает глаза.

— Что теперь, мама? Я и так уже отстаю… спасибо репортерам, которые стучались в двери почти все утро.

Лорна кладет статью на стол перед ней.

— Извини, дорогая, но взгляни сюда, — говорит она, указывая на строчку. — Алан Хартолл. Та же фамилия, что и у Дафны.

Саффи поворачивается к матери, ее глаза загораются.

— Ого!

— Нам нужно копнуть поглубже. Это может быть связующим звеном в поисках Дафны, если она его родственница.

— Это было сорок лет назад. Алан Хартолл, может быть, уже умер.

Лорна мысленно закатывает глаза. Типичный ответ для ее пессимистичной дочери.

— А если нет, то сейчас он примерно в том же возрасте, что и твоя бабушка. Мы должны попытаться. Возможно, он сможет рассказать нам об этой Дафне.

— Да… но… — Саффи снимает с запястья резинку и стягивает ею волосы. — Я не уверена, что в этом есть какой-то смысл, мама. Сомнительно, что бабушка вообще жила здесь, когда произошло убийство.

— Знаю, но Дафна может пролить свет на это дело. Полиция допрашивает всех, кто жил здесь. И… — она сглатывает, — было бы здорово встретить кого-то, кто знал твою бабушку молодой.

— Мы должны оставить это полиции, — возражает Саффи.

— Они возятся вот уже целую вечность. — Лорна начинает расхаживать по маленькой комнате, ощущая нарастающее нетерпение. Теперь, когда у нее появилась идея, она не может ее оставить. — Им нужно опросить кучу народа. Прежние жильцы, старые постояльцы… даже если полицейские найдут Дафну и поговорят с ней, нам они мало что скажут, верно? Если Дафна еще жива, было бы интересно пообщаться с ней, понимаешь? Она знала твою бабушку. Жила здесь одновременно с ней. И со мной. Ничего плохого в этом нет. Она может знать что-нибудь об этой Шейле. Это явно какая-то важная личность, иначе твоя бабушка не сохранила бы эту газетную вырезку. Может, все они были подругами…

— Я уже попросила папу разобраться с вопросом о Шейле и ее гибели.

— А, понятно. А ты… рассказала ему о ребенке?

Саффи кивает.

— Он удивился. Но надеюсь, обрадовался.

— Замечательно.

Лорна стоит возле стола Саффи. Та, смирившись, вздыхает, потом спрашивает:

— Хорошо. Что будем делать?

Лорна хлопает в ладоши.

— Так вот, я думаю, тебе стоит снова связаться с отцом, если ты не возражаешь. Он может через свою газету получить список избирателей и выяснить, живет ли еще в округе Бродстерс какой-нибудь Алан Хартолл. Но пока не морочь себе голову этим. У тебя работа.

Саффи возвращает Лорне статью.

— Я позвоню ему позже — дай мне только закончить.

— Отлично. — Лорна быстро обнимает Саффи и возвращается в гостиную.

«Это не так уж много, — думает она, продолжая рыться в коробке. — Но это все, что у нас есть на данный момент».

18

Саффи

Я направляюсь в гостиную с мобильным телефоном в руке. Мама сидит на диване, прижимая к груди одну из подушек горчичного цвета. Когда я вхожу, она поднимает голову — ее темные глаза сверкают от волнения.

— И что? Ты поговорила с ним?

— Да. Папа сказал, что постарается выяснить все, что сможет, но только завтра. Сегодня днем он не в редакции.

Мама вскакивает с дивана и подходит к окну. Ее босые ноги покрыты загаром, и она все время переминается с одной на другую. Ее энергия почти ощутима, как сияние вокруг детей в старой рекламе «Реди Брек», которую мама однажды заставила меня посмотреть на «Ютьюбе».

— Я чувствую, что мне нужно делать что-то еще, чтобы найти Дафну. — Она прикасается к массивному ожерелью, висящему у нее на шее, несколько мгновений перебирает в пальцах аквамариновые бусины, затем поворачивается ко мне — ее глаза сверкают еще больше. — Я еду в Лондон.

— Что? Зачем?

— Съезжу, навещу твоего отца. Я не видела его с самого твоего выпускного вечера. Было бы здорово наверстать упущенное.

Вот такая странная штука с моими разведенными родителями. Они все еще любят друг друга. На моем выпускном они все время пили, смеялись и болтали друг с другом, и, когда я сказала Таре, что они действительно развелись, та была потрясена. Я часто думала: если бы они встретились позже, а не в подростковом возрасте, то остались бы вместе?

— Папа вряд ли сможет найти что-нибудь об Алане Хартолле, — говорю я. — Максимум узнает его адрес, а это можно передать и по телефону.

— Я знаю, но зато мне будет чем заняться и не путаться у тебя под ногами. У тебя есть работа, а я просто болтаюсь здесь, не принося пользы. Завтра поеду на поезде. Ты не подбросишь меня до станции? — Прежде чем я успеваю ответить, мама достает свой смартфон из заднего кармана джинсов. — Завтра есть поезд до Паддингтона в… — она пристально смотрит на экран, — девять двадцать восемь утра. — Потом поднимает взгляд от экрана. — Не слишком рано для тебя?

Мама все еще считает, будто я сохранила привычки подросткового возраста, когда валялась в постели до полудня.

— Нормально, — говорю я. Ее идею я считаю безумной, но зато мама уедет из дома на целый день и даст мне возможность закончить работу над дизайном книги. Моя начальница Кейтлин уже ждет результата. Она была недовольна моим последним макетом. Я беспокоюсь, что теряю хватку. Меня слишком отвлекали переезд, беременность, бабушка, мама… И, конечно же, мелкая проблема с трупами у нас в саду.

— Перестань кусать губу, — говорит мама, проходя мимо меня. — Я поставлю чайник.

* * *

Когда я встаю на следующее утро, мама уже одета и наносит макияж, сидя за кухонным столом. Том уже ушел — он выходит из дома в шесть часов утра. Теперь ему приходится долго добираться на работу, и я думаю, что радость от переезда на новое место не искупает этого. Вчера вечером он вернулся домой позже обычного из-за того, что поезд задержался в пути; упал в постель, совершенно вымотанный, обхватил меня обеими руками и почти сразу вырубился.

— Ты выглядишь круто, — говорю я, и это правда; сама ни за что не оделась бы так. На маме приталенный черно-белый твидовый пиджак с большими латунными пуговицами, ее любимые обтягивающие джинсы лазурного цвета, белая футболка с низким вырезом и то же самое массивное аквамариновое ожерелье, в котором она была вчера. Я чувствую себя распустехой в своем мешковатом джинсовом полукомбинезоне и лимонно-желтой футболке.

— Спасибо. — Она разглядывает меня в свое карманное зеркальце. Затем опускает его и хмурится. — Ты в порядке? Выглядишь немного… усталой.

— Все со мной хорошо. Просто утренняя тошнота. — От ее духов у меня болит голова. Хотя дело не только в этом. Мне немного не по себе от того, что я на целый день останусь в коттедже одна. Раньше мне это было привычно, и вообще очень хочется немного побыть без мамы. Но теперь, когда она действительно уезжает — да еще с учетом того, что Том в Лондоне, — я вдруг остро осознаю, что действительно останусь одна. В этом жутком месте с призраками двух погибших людей…

Я стараюсь не смотреть в окно, пока наливаю себе в стакан воду. Том считает, что нам, возможно, придется нанять другую строительную фирму. Чем быстрее заделают эту яму, тем лучше. Каждый раз, когда я смотрю на нее, у меня мурашки бегут по коже.

Мама отодвигает свой стул.

— Садись, дорогая. Что тебе принести? Тосты? Крекеры для перекуса?

Я замечаю, что она уже помыла посуду и убрала вчерашние вещи. Я чувствую себя так, словно это ее дом, а я здесь гостья, хотя технически так и есть. Мама даже покормила пса. Я думала, что она никогда не будет этим заниматься.

Мама приносит мне крекеры, и я опускаюсь на стул, пока она суетится вокруг меня. Я слишком устала, чтобы возражать. Мои внутренности сжимает тревога. Чувствую себя так, словно это я сажусь на поезд до Лондона. Что может раскопать отец? Это наверняка вызовет настоящую бурю в стакане воды.

— Итак, каков план? — спрашиваю я, откладывая крекер. От него все равно никакого прока.

— Я встречаюсь с твоим отцом за ранним обедом. — Мама сверяется с изящными золотыми часиками на запястье. — Что ж, нам пора идти. Ты уверена, что сможешь меня отвезти? Я с радостью вызову такси.

Я поднимаюсь со стула.

— Все в порядке, мама. Пойдем.

Она не закрывает рот всю дорогу до станции. К тому времени, как мы приезжаем, голова у меня просто раскалывается. Продолжая болтать, мама выходит из машины.

— Я позвоню тебе позже, чтобы держать в курсе. На обратном пути возьму такси, чтобы не беспокоить вас. Я…

Машина позади меня сигналит.

— Мам, я не должна была здесь останавливаться.

— Хорошо, ухожу, ухожу. — Она закрывает пассажирскую дверь, машет рукой и посылает воздушные поцелуи, пока я отъезжаю.

Обратный путь до коттеджа проходит в тишине и покое.

Войдя в дом, я решаю позвонить папе. Он берет трубку на втором гудке.

— Привет, солнышко. Я собирался тебе позвонить, но подумал, что еще рановато.

Сейчас половина десятого. Что это с моими родителями и кем они меня считают?

— Просто хотела спросить, не повезло ли тебе что-нибудь узнать про Шейлу Уоттс? — спрашиваю я.

Судя по ритму его дыхания, он разговаривает на ходу. Мне нравится думать о том, как он идет на работу по улицам Лондона с блокнотом в кармане пиджака и, возможно, с кофе, взятым навынос по дороге. Мой высокий, широкоплечий, красивый папа…

— Ну, вообще-то, я кое-что нашел, — сообщает он.

Я выпрямляюсь.

— Правда?

— В архиве я нашел досье на нее.

Я ахаю:

— Точно? И что было в досье? Это та же самая Шейла?

— Полагаю, что да. Я по самые уши в работе над огромной статьей, поэтому только пролистал его. Боюсь, ничего особенного. Странно, что его не уничтожили. О многих вещах в архивах просто забывают. Но это может быть полезно. Я могу сделать несколько фотографий и переслать их тебе.

— Это было бы здорово.

— Мне нужно идти. Я уже на работе, но попозже напишу тебе.

— Спасибо, папа.

Я заканчиваю разговор, заинтригованная тем, что содержится в этом досье.

* * *

Перед началом работы мне нужно проветрить голову, поэтому я решаю вывести Снежка на прогулку. Он нетерпеливо юлит вокруг моих ног, пока я достаю его поводок и пристегиваю к ошейнику. Перед выходом из дома выглядываю через небольшое стекло во входной двери, дабы убедиться, что на улице нет журналистов. Удостоверившись в их отсутствии, я открываю дверь и выхожу на подъездную дорожку. Натягивая на ходу куртку, я направляюсь к узкому переулку через несколько домов, который ведет к лесу за Скелтон-Плейс. Мама считает лес жутким и гнетущим, но, с моей точки зрения, он прекрасен и дарит покой. Мне нравится лесной запах и все, что я вижу вокруг: деревья, влажная земля, синие колокольчики пролесков, которые в это время года образуют сплошной ковер, и то, как лучи солнца бьют сквозь листву. Я чувствую, что здесь могу нормально дышать, вокруг чистый воздух, чистая природа.

Пробираюсь глубже в лес, где деревья настолько густые, что солнечный свет с трудом проникает сквозь их кроны; здесь прохладно, и я слегка дрожу в своей тонкой куртке. Снежок тянет за поводок, и мы бредем по извилистым тропинкам, переступаем через сплетенные корни деревьев, торчащие из земли, словно сеть извилистых труб.

Я настолько поглощена своими мыслями, что сначала не ощущаю постороннего присутствия за спиной.

Но тут раздается треск ветки. Звук такой громкий, что я подпрыгиваю и оборачиваюсь. В нескольких футах от меня стоит мужчина. Я узнаю в нем того, кто околачивался возле дома несколько дней назад… и я уверена, что он же на прошлой неделе проследил меня до бабушкиного дома престарелых.

К моим щекам приливает жар, во рту пересыхает. Снежок перестает обнюхивать ствол дерева и встает рядом со мной, навострив уши.

На мужчине вощеная куртка и ботинки из толстой кожи. В таком виде ему бы бродить по угодьям в шикарном поместье с охотничьим ружьем в руках.

— Здравствуйте, — произносит он с улыбкой.

Я киваю ему и иду дальше.

— Вы Саффрон, не так ли?

Я останавливаюсь. Кто он? Журналист? Я поворачиваюсь к нему, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Послушайте, если вы журналист, то я больше ничего не знаю о трупах, которые были найдены в моем саду. Я не разбираюсь во всем этом — так же как и вы. Это случилось намного раньше того, как я вообще появилась здесь.

Мужчина поднимает руку ладонью вперед.

— Я не журналист.

— А… — Я не знаю, что еще сказать. Ощущаю укол беспокойства. Лес безлюден, насколько я могу судить, и к горлу у меня подкатывает тошнота, когда я осознаю, что нахожусь наедине с этим странным человеком.

— Вообще-то, — продолжает он, — моя фамилия Дэвис. Я частный детектив.

— Что?

Зачем частному детективу преследовать меня в лесу? Почему он просто не постучался в дом?

— Я не преследовал вас, — говорит он с легкой усмешкой, словно прочитав мои мысли. — Я подумал, что, возможно, еще рановато для визита, и решил прогуляться по лесу. Здесь очень красиво.

Я хмуро смотрю на него.

— Кто вас нанял?

— Боюсь, я не могу вам этого сказать. — Дэвис любуется лесом, как будто ведет случайный разговор, который его не особенно волнует, но по его напряженной позе я понимаю, что это притворство.

— Ясно. И все же, боюсь, я ничего не знаю, так что… — Я направляюсь прочь.

— Подождите! — окликает он, хотя не делает ни шагу вслед за мной. Я останавливаюсь и снова поворачиваюсь к нему. — Мне очень нужно поговорить с вашей бабушкой.

— С моей бабушкой? Зачем.

— Ну… по личному делу.

— Моя бабушка в доме престарелых. Она не может ни с кем разговаривать.

По лицу детектива пробегает тень, и его выражение становится тверже.

— Она больна?

— У нее деменция.

Дэвис потирает рукой заросший щетиной подбородок.

— Хм-м… Это усложняет дело. Сильно усложняет… Видите ли, моему клиенту очень нужно узнать кое-что от нее.

Его тон делается холоднее, все наигранное дружелюбие испаряется.

Мое сердце начинает биться чаще.

— Что именно узнать?

— Кое-что о том, что случилось давным-давно.

— Ясно, — я киваю, несмотря на то что совершенно сбита с толку.

— Как давно ваша бабушка уехала из коттеджа?

— Много лет назад. Она не жила там очень долгое время.

— Вы помните, в каком году это было?

— Не помню, нет. — Я ничего не собираюсь ему говорить. Несколько секунд Дэвис, похоже, размышляет над чем-то. Снежок начинает нетерпеливо дергать за поводок. — Послушайте, — добавляю я, — я действительно ничего не знаю. Мы с мамой даже не были в курсе, что у бабушки есть этот коттедж, пока она не попала в дом престарелых. Честное слово, я ничем не могу вам помочь.

Дэвис делает шаг ко мне и запускает руку в карман своей куртки.

— Я прошу вас взять вот это. — Он достает маленькую кремовую визитную карточку. Я протягиваю руку и беру ее у него. «Г. Э. Дэвис. Т&Д, частное детективное агентство», — написано на лицевой стороне, а под надписью — номер мобильного телефона. — Мой клиент ищет одну вещь, оставшуюся у вашей бабушки. Он уверен, что она хранила ее много лет.

Я вспоминаю две картонные коробки, набитые ее бумагами, и клятвенно обещаю себе перебрать их снова.

— Что за вещь?

Он с разочарованным видом вздыхает.

— Что-то вроде папки с бумагами.

— Ради чего это все?

— Я просто выполняю приказ, Саффрон. — Он понижает голос, хотя вокруг никого нет, и меня охватывает страх. Я делаю шаг назад. — Мой клиент говорит, что это очень важная вещь. Она принадлежит моему клиенту, и он хочет получить ее обратно.

— Даже спустя столько лет?

— Да, особенно спустя столько лет. Так что, если найдете эту вещь, позвоните мне. Если она попадет не в те руки, это может вызвать всевозможные неприятные последствия для вашей бабушки. Понимаете?

— Я… В каком смысле?

— Это сложно объяснить. Но это очень важно. Вы ведь понимаете, верно?

Я киваю.

— Хорошо. Тогда я надеюсь получить от вас весточку.

Детектив поворачивается ко мне спиной. Я стою и смотрю, как он пробирается по тропинке, перешагивая через толстые корни, а потом скрывается из виду за малозаметным поворотом.

19

Тео

Ларри Найт живет в одном из богатых пригородов Лидса, в эдвардианском здании из красного кирпича. По обе стороны от выкрашенной в черный цвет входной двери стоят квадратные металлические вазоны с миниатюрными деревьями, кроны которых были подстрижены в форме шара.

Тео удается найти место на улице, под пышным вишневым деревом, лепестки которого уже опадают на тротуар. Вечер прекрасен: солнце уже опустилось совсем низко, расчерчивая горизонт полосами цвета мороженого, на улице тихо, если не считать чириканья птиц и далеких голосов играющих детей.

Тео считает, что ему очень повезло разыскать Ларри. После долгого висения на телефоне он наконец дозвонился до клиники, в которой работал доктор Найт, и, как Тео и ожидал, ему сообщили, что тот вышел на пенсию. Когда он уже собирался повесить трубку, администратор добавил, что теперь бизнес находится в надежных руках сына Ларри, Хьюго. Тео оставил сообщение, Хьюго перезвонил ему и сказал, что поговорит с отцом. Затем, всего через несколько часов, Ларри позвонил и договорился о личной встрече. И вот Тео здесь, на этой незнакомой улице в Лидсе, прекрасным вечером среды.

Он опаздывает всего на несколько минут, но подозревает, что Ларри уже заждался его, потому что дверь распахивается еще до того, как он успевает нажать на звонок. На пороге стоит пожилой мужчина с густой белой бородой — видимо, она компенсирует залысины, подступающие к макушке. Он одет в кардиган поверх рубашки, туго натянутой на животе. У него добрые голубые глаза, кожа вокруг которых собирается мелкими морщинками, когда он улыбается — а при виде Тео мужчина буквально расплывается в улыбке.

— Господь всемогущий, — говорит он, — ты прямо-таки вылитый твой отец в том же возрасте.

— Надеюсь, на этом сходство заканчивается. — Тео смеется, чтобы смягчить свои резкие слова.

Ларри, похоже, удивляется, однако делает шаг в сторону, чтобы пропустить гостя через порог. Тео оказывается в обширной прихожей. Стены украшены огромной коллекцией семейных фотографий, все разного размера, но каким-то образом они гармонируют друг с другом. Тео обводит их взглядом. Семейный отдых в экзотических местах; свадебные фотографии; обветренные дети в резиновых сапогах на берегу моря; внуки, уютно устроившиеся под клетчатыми пледами на мягких диванах; даже домашние животные. Невероятная разница с тем домом, где вырос Тео: там единственной фотографией на стене было фото его отца, сделанное в 1984 году во время вручения ему награды за игру в гольф.

Тео поворачивается к Ларри Найту. Теперь он понимает, почему не сложилось партнерство у этого человека и отца. Они — полные противоположности. Тео ощущает внезапную тоску по тому, каким могло бы быть его детство, если бы он воспитывался в этой семье, где братья и сестры в резиновых сапожках строили замки из песка на зимних пляжах; в этом доме, где было полно собак, кошек, морских свинок и хомячков; в доме, наполненном любовью и смехом, а не страхом и покорностью. На стенах коридора запечатлена счастливая семейная жизнь. Он хочет, чтобы у них с Джен было так же, если им повезет стать родителями.

Затем Тео вспоминает, какой грустной выглядела Джен, когда он уходил от нее сегодня вечером. Как она сидела на диване с грелкой, прижатой к животу, ее прекрасные светло-зеленые глаза блестели от слез, которые она старалась не проливать. Еще одна менструация, еще один несбывшийся шанс. Он не хотел оставлять ее, но она настаивала. «Только привези мне коробку “Молтизерс”[15], я их так люблю», — мягко попросила она, когда он поцеловал ее на прощание.

— У вас прекрасный дом, — говорит Тео совершенно искренне. Два пожилых золотистых ретривера с седыми усами подходят к нему, и он наклоняется, чтобы погладить их.

Ларри улыбается в ответ.

— Пойдем, — говорит он, хлопая Тео по спине, как будто знает его много лет. — Пройдем в гостиную. Не откажешься от чашки чая? Мардж, — кричит он, прежде чем Тео успевает ответить. В коридоре появляется та же самая женщина, которая на фотографиях стояла в обнимку с Ларри, — только сейчас она заметно постарела. Она высокая, с выступающими скулами и белыми волосами длиной до плеч, в шелковой блузке и темных брюках.

— Это Тео, сын Виктора, — представляет гостя Ларри.

— Здравствуй, Тео, — говорит она, вежливо пожимая ему руку. — Приятно познакомиться. Чашечку чая?

Тео с удовольствием соглашается и следует за Ларри в уютную комнату в передней части дома. Он садится на край дивана, а Ларри устраивается в кресле, один из ретриверов ложится у его ног. Другая собака запрыгивает на диван рядом с Тео и кладет голову ему на колени.

Ларри посмеивается.

— Ты нравишься Бонни.

Тео гладит ее по голове.

— Я люблю собак. Надеюсь, однажды мы с женой заведем хотя бы одного пса.

— Что ж, — говорит Ларри, сложив руки на своем большом животе, — я был удивлен, когда ты вдруг возник словно ниоткуда. Я не видел Виктора уже… чертову прорву лет. Как он поживает?

— Хорошо, спасибо. Он на пенсии.

— Как твоя мама? Я был на их свадьбе… Сколько же с тех пор прошло времени? Тридцать пять лет, кажется.

— Мама… она умерла четырнадцать лет назад. Несчастный случай.

Лицо Ларри вытягивается.

— Мне жаль это слышать… Она ведь была еще молодой.

— Да. Слишком молодой. — Тео сглатывает слюну. — Я знаю, может показаться странным, что я попросил о встрече с вами, но… — Он смотрит на человека с добрым лицом, на человека, у которого большая счастливая семья, и понимает, что может быть откровенным. — Я нашел у отца кое-что, и это вызвало больше вопросов, чем ответов.

— Бывает.

— Вы с моим отцом совместно основали клинику. Еще в семидесятых.

— Да, верно. Частная практика. Мы работали вместе много лет.

— И я хочу узнать… — Тео делает паузу, когда входит Мардж с двумя кружками. Он берет у нее одну, стараясь держать кружку подальше от головы Бонни, которая все еще лежит у него на коленях.

— И ты хочешь узнать… — напоминает Ларри, когда Мардж выходит из комнаты.

Тео сосредотачивается, пытаясь собраться с мыслями.

— На самом деле я даже не знаю, что именно. Все началось с того, что я нашел на столе у отца газетную вырезку. — Он колеблется. — Вы слышали когда-нибудь о Роуз Грей?

Ларри задумывается.

— Мне это имя незнакомо.

— А о Саффрон Катлер?

Ларри качает головой.

— Мой отец невероятно скрытный человек. Он даже никогда не говорил мне, что у него был деловой партнер.

Ларри терпеливо смотрит на Тео поверх ободка своей кружки, ожидая, когда тот перейдет к делу.

— Почему вы с моим отцом решили прекратить совместную работу?

Ларри глядит с сожалением.

— Пожалуй, из-за одного нехорошего дела.

Сердце Тео начинает часто биться от предвкушения… и одновременно от страха перед тем, что может рассказать Ларри.

— Мой отец сделал что-то плохое?

— Никто не знает точно… Конечно, Виктор всегда утверждал, что он невиновен. Но все же одна молодая женщина подала на него жалобу. Извини, тебе будет нелегко это услышать.

Тео собирается с силами. Что бы это ни было, он знает: вряд ли это будет хуже картин, которые он рисовал себе.

— Эта женщина пожаловалась, что Виктор вел себя с ней неподобающим образом. Во время процедур.

Сердце Тео замирает. Из всех различных вариантов, которые он представлял себе, этот не приходил ему в голову.

— Разве с ними в кабинете не должны были находиться медсестры?

— Это были семидесятые годы, — произносит Ларри так, словно это все объясняет.

— Та женщина подала на него в суд?

— Она обратилась в полицию. Но это было ее слово против его слова.

Тео может себе представить, как трудно было сорок лет назад женщине добиться того, чтобы ее выслушали и поверили ей.

В нем поднимается жаркий гнев от мысли, что его отец мог быть способен на что-то столь ужасное, и он делает глоток чая, пытаясь погасить этот гнев. Он не может поддаваться эмоциям, не сейчас. Только не сейчас.

— Вы помните имя той женщины?

Ларри задумывается на несколько мгновений.

— Я не могу вспомнить. Возможно, Сандра, но я могу ошибаться… К сожалению, она покончила с собой год спустя.

Чай в желудке Тео превращается в лед.

— О боже, это ужасно…

Ларри серьезно кивает.

— Я знаю.

— После этого вы и попросили моего отца уйти из клиники?

— Я хотел ему поверить…

— Но не поверили?

Ларри вздыхает.

— Дело не только в этом. Были и другие вещи.

Тео всегда знал, что его отец скор на гнев и помешан на контроле, но считал его блестящим врачом. Дома он мог вести себя как сволочь, но на работе помогал спасать жизнь и здоровье людей.

— Кто-нибудь еще подавал жалобу?

— К счастью, такую — никто. — Ларри потягивает свой чай.

— Но вы сказали, что были и другие вещи?

— Ну, в течение нескольких месяцев после обвинения мы просто перестали… ладить; думаю, это правильное слово. Мне кажется, мы хотели разного. Твой отец, как ты, конечно, знаешь, очень амбициозный человек. А я… я стремился к более спокойной жизни.

Тео чувствует, что Ларри чего-то недоговаривает.

— Вы поддерживали связь?

Он кивает.

— Общались мы нечасто, учитывая, сколько времени прошло. Мы бывали на одних и тех же конференциях. Несколько раз Мардж тоже видела его на встречах коллег, хотя он никогда не приводил на них твою мать.

Это не удивляет Тео. Его отец всегда предпочитал разделять свою рабочую и домашнюю жизнь, за исключением тех случаев, когда его маме приходилось приглашать на ужин кого-то из его коллег.

— Я следил за его карьерой. Мне было приятно видеть, что у него все хорошо. Я надеялся… Я очень надеялся… что между Виктором и той женщиной просто вышло недоразумение.

— Когда вы видели его в последний раз?

Ларри задумчиво щурится.

— Дай-ка подумать… пожалуй, лет четырнадцать-пятнадцать назад. Да, точно, это было на конференции, осенью две тысячи четвертого года.

— Это было через несколько месяцев после смерти моей мамы.

Ларри немного мрачнеет.

— Вот как?.. Виктор не сообщил мне об этом, но мы беседовали совсем недолго. Это был короткий, чисто деловой разговор.

Бонни решает, что ей слишком жарко на диване, спрыгивает вниз и плюхается у ног Тео. Тот подается вперед, чтобы поставить свою кружку на кофейный столик.

— Могу я вас кое о чем спросить? — говорит он. — И, пожалуйста, ответьте мне честно. Не беспокойтесь о моих чувствах.

— Конечно, — Ларри кивает.

— Как вы думаете, мой отец действительно дурно обошелся с той молодой женщиной? Вы считаете, она говорила правду?

Лицо Ларри омрачается.

— Ну, это только мое мнение… Против твоего отца никогда не выдвигалось никаких официальных обвинений, ты должен это понимать. И в то время я очень хотел ему верить.

— Я знаю… но верите ли вы ему сейчас?

Ларри молчит некоторое время. Тео почти видит, как он мысленно взвешивает все аргументы. В конце концов он говорит:

— Мы никогда не узнаем наверняка. Но сердце подсказывает мне, что та женщина не выдумывала. Что бы ни произошло в тот день в клинике, она действительно считала, что твой отец поступил неподобающим образом.

Тео становится холодно. Он пришел сюда за ответами, но теперь у него больше вопросов, чем когда-либо прежде…

20

Роуз

Январь 1980 года

Я слишком привыкла к тому, что есть только ты и я, и поначалу было странно, что в доме живет кто-то еще; странно было делить с кем-то единственную ванную комнату, маленькую кухню, быть очень тактичной, выбирая, какой из четырех телеканалов смотреть. Это было похоже на то, как если бы в коттедже кто-то непрерывно гостил, и мне было трудно расслабиться. То же самое я чувствовала по отношению к нашей прошлой квартирантке, Кей, и эти чувства так и не прошли. Я надеялась найти работу, когда ты подрастешь и пойдешь в школу, но до тех пор единственным способом заработать деньги была сдача в аренду комнаты в нашем доме.

Однако было одно отличие от Кей: ты сразу же привязалась к Дафне. Она была для тебя словно тетя и, хотя со мной почти всегда молчала, с тобой болтала непринужденно, словно ей было комфортнее в присутствии ребенка. Дафна часами сидела с тобой на коврике из овечьей шкуры в гостиной, играя с твоими куклами Синди. Она даже связала для твоей любимой куклы комбинезон, темно-зеленый с кремовым. Тебе он очень понравился.

Я предполагала, что большую часть времени Дафна будет оставаться в своей комнате, но каждый вечер она приходила и сидела с нами, заваривая для меня чай, хотя только что вернулась домой после смены в пабе. Каждую неделю она приносила дрова для камина.

Дафна была заботливой.

Она работала уборщицей в «Олене и фазане», поэтому ее не было дома почти до обеда, а ты ходила в детскую игровую школу три раза в неделю по утрам. Мы обычно садились ужинать в одно и то же время — Дафна любила готовить тушеное мясо в одной из моих старых закопченных кастрюль, которые достались мне от родителей. Чаще всего на плите булькало именно это рагу, а иногда, если Дафна была в настроении, она добавляла к нему клецки. Той зимой она в основном и питалась этим густым мясным рагу.

— Это дешево и просто, — говорила Дафна, нарезая морковь так профессионально, что я подумала, не работала ли она когда-нибудь в ресторане. Дафна много времени проводила на кухне, в своем мешковатом джемпере с дырявыми манжетами, который, как я подозреваю, она вязала сама. Нарезая мясо, которое ей удавалось приобрести по дешевке у мясника, стояла возле разделочного столика на одной ноге, а вторую подгибала, как фламинго.

— О, у меня было столько разных работ за эти годы, — сказала Дафна в ответ на мой вопрос. — Чего я только не делала!

Даже тогда, в самом начале, когда все было хорошо, когда я не знала, что ждет меня впереди, что-то в Дафне интриговало меня. Не считая той первой ночи, мы, казалось, заключили негласное соглашение не говорить о нашем прошлом. Но я обнаружила, что хочу узнать о ней больше, понимая при этом, что, если загляну слишком глубоко, она может сделать то же самое со мной — а тогда откроются обстоятельства, которые могут подвергнуть нас опасности.

От чего или от кого бежала Дафна?

Но в то время, особенно в первые несколько недель, я чувствовала себя в большей безопасности, чем раньше, — ведь в доме появился еще один взрослый человек. Я чувствовала, что обо мне заботятся, и это было прекрасное, необычное чувство. То, чего я не чувствовала со времен Одри.

Стояла холодная зима. Наши окна в свинцовых переплетах были матовыми от конденсата, а на внутреннем стекле лежал тонкий слой инея. Каменный пол на кухне был холодным, как лед на катке, — мы чувствовали это даже сквозь теплые носки, — но в нашем маленьком коттедже было уютно: только мы втроем, вдали от посторонних людей. В безопасности.

* * *

Через несколько недель после переезда Дафны к нам, когда ты уже спала, а мы с ней сидели и смотрели по телевизору «От сердца к сердцу», она спросила, не хочу ли я пойти с ней в паб как-нибудь вечером. Я жила очень замкнуто, максимум общалась с Мелиссой на редких встречах «Женского сообщества» или когда помогала в местной церкви, пока ты была в игровой школе, — и даже тогда беспокоилась, не слишком ли я открываюсь, не становлюсь ли чересчур беспечной?

— Может, Джойс и Рой присмотрят за Лолли? — предложила Дафна. — Мы вернемся не очень поздно.

Джойс и Рой были славной пожилой парой, жившей по соседству в коттедже, похожем на наш, только крыша у них была не из дранки. Они любили тебя и иногда присматривали за тобой, когда я два раза в месяц посещала службу в церкви. Я доверяла им. Они не были сплетниками, не задавали слишком много вопросов; у них был единственный сын чуть младше меня, которого они редко видели, и не было внуков. Они дарили тебе подарки на дни рождения и Рождество — скакалки с раскрашенными вручную ручками, волчки и неваляшки, — а когда Джойс в своем палисаднике подрезала розы, она всегда оборачивалась, чтобы поздороваться, и ее лицо светлело, когда она видела тебя.

Мне было неудобно просить их присмотреть за тобой только ради того, чтобы я могла пойти в паб. Но Дафна была так воодушевлена перспективой, ее мелкие зубы сверкали в улыбке, волосы прядями ниспадали на плечи… Она была единственной знакомой мне женщиной моего возраста в деревне. Что плохого в том, чтобы пойти куда-нибудь на один вечер? Выпить немного и вести себя как нормальные женщины за тридцать, а не как две отшельницы?

Поэтому я решилась на это, а когда на следующий день попросила Джойс и Роя помочь, те с радостью согласились. Они пришли на следующий вечер — в пятницу — и принесли для тебя трубочку «Смарти», а я сказала, что ты можешь лечь спать немного позже, чтобы побыть с ними. Но на сердце у меня все равно было тяжело, когда я махала тебе на прощание. Ты стояла на пороге между Роем, одетым в коричневый кардиган с большими пуговицами, и Джойс, облаченной в цветастое платье; свет из прихожей лился на подъездную дорожку. А потом, когда Джойс закрыла входную дверь, нас окружила темнота. Воздух был настолько холодным, что наше дыхание превращалось в пар, а на земле сверкал иней. Мы держались друг за друга, чтобы не поскользнуться на склоне, спускаясь к деревне. Дафна была в своем бархатном пальто с аппликациями, черном поло и расклешенных бордовых брюках из вельвета, вокруг ее шеи был намотан длинный шарф, а я переоделась в длинное платье в цветочек и сапоги, натянув поверх толстую овчинную дубленку, которую купила в благотворительном магазине пять лет назад. Я старалась не волноваться о том, что мы вдвоем в этой темноте, старалась не думать о том, что за нами могут наблюдать из-за живой изгороди, говорила себе, что никому не придет в голову искать меня в Беггарс-Нук. Вместо этого я пыталась сосредоточить внимание на Дафне, моей квартирантке, на женщине, которая — несмотря на все обещания, данные мною самой себе после изгнания Кей, — постепенно становилась мне другом.

— Ты уверена, что нормально ходить в «Олень и фазан», хотя ты там работаешь? — спросила я.

Дафна пожала плечами.

— А что такого? Там тепло. Там есть выпивка. И это избавляет нас от необходимости куда-то ехать.

Я ненавидела водить машину, хотя иногда, по необходимости, делала это. Но то, что мамин «Моррис Марина» был припаркован у коттеджа, давало мне дополнительное ощущение безопасности: в случае чего я смогу быстро удрать вместе с тобой.

Снаружи паб выглядел нарядно, словно на рождественской открытке. Дверной проем все еще обрамляли гирлянды, квадратные окна, обрамленные каменными плитками, запотели, но я различала силуэты людей, толпящихся внутри. Когда мы вошли, на нас обрушилась какофония шума и запах алкогольного перегара вперемешку с арахисом. Группа пожилых мужчин стояла в углу и играла в дартс, а на музыкальном автомате кто-то поставил «Don’t Bring Me Down» группы ELO. Когда мы вошли, из-за барной стойки выглянул Джоэл, хозяин заведения. Он доброжелательно улыбнулся мне, как всегда. Но когда заметил Дафну, лицо его слегка помрачнело. Мне стало интересно почему. Такое поведение меня насторожило, и я снова вспомнила, что не знаю Дафну по-настоящему. Я не могла ослабить бдительность. Это было утомительно — постоянно быть начеку, как один из гвардейцев, охраняющих Букингемский дворец, — но я жила так уже четыре года. Обычно Джоэл был невероятно добродушным, одним из самых веселых людей, которых я встречала в жизни, а когда он улыбался, что случалось часто, от губ к крыльям носа пролегали складки. Возрастом около сорока лет, он был красив на грубоватый, приземленный лад, говорил с теплым акцентом Уэст-Кантри и питал любовь к джемперам с рельефным узором. И прежде Джоэл был добр ко мне. Когда я только приехала в деревню, беременная тобой и боявшаяся собственной тени, он помог мне. Я тогда ошибочно решила, что за мной следят, потому что какой-то мужчина (впоследствии выяснилось, что это Мик Бракен с фермы на краю Беггарс-Нук), ничего не подозревая, выгуливал свою собаку позади моего дома, на участке, который, как я теперь знала, принадлежал ему. Джоэл тогда усадил меня на один из барных стульев, сделал мне чашку кофе и подождал, пока я перестану дрожать. Он не задавал никаких вопросов, не пытался заставить меня рассказать ему, чего или кого я так боялась. Он просто успокаивал меня своим присутствием. Я часто жалела, что Джоэл не в моем вкусе.

— Чем могу вам быть полезен, дамы? — спросил он из-за барной стойки. — Что будете пить?

— Я угощаю, — заявила Дафна, доставая кошелек из бахромчатой сумки. — В благодарность за то, что ты позволила мне поселиться у тебя.

Я заметила взгляд, которым она обменялась с Джоэлом, и это вызвало у меня тревожное чувство, как будто они знали что-то, чего не знала я.

Я заказала сухое белое вино, Дафна взяла то же самое, и мы сели в углу у камина, на другой стороне от мужчин, играющих в дартс.

— Ты нормально ладишь с Джоэлом? — спросила я, скидывая дубленку и стараясь говорить непринужденно. Тот стоял к нам спиной, наполняя стакан напитком янтарного цвета из бутылки, закрепленной на стене.

— Полагаю, да. А что?

— Я просто ощутила… не знаю… какое-то напряжение между вами.

Дафна откинула волосы с лица. Сегодня она накрасила глаза сильнее, чем обычно, густо подведя их синим, — из-за этого они казались огромными. Что, надеялась кого-то подцепить? Мне захотелось рассмеяться от этой мысли. Джоэл был здесь единственным мужчиной, которого можно было назвать приемлемым. Дафна понизила голос и наклонилась ко мне через стол. Я чувствовала запах вина в ее дыхании.

— Он кое-что сделал. Вскоре после того, как я приехала сюда. Он был очень настойчив, приставал ко мне…

— Что? — в ужасе ахнула я. Иногда я подозревала, что Джоэл питает ко мне слабость, но он никогда не показывал этого. И никогда не заставлял меня чувствовать себя неловко.

— Да. Я пылесосила ковер здесь, внизу, в послеобеденный перерыв, и он подошел ко мне сзади. Обхватил меня очень крепко, так что я не могла вырваться, и стал целовать мою шею. Прижался ко мне… — Она сморщилась от отвращения. — Я чувствовала… — Ее передернуло. — Чувствовала все.

— О боже. — Оказывается, я еще хуже разбиралась в людях, чем мне казалось. Я бы никогда не подумала такого о Джоэле. Он всегда казался идеальным джентльменом.

Дафна откинулась на стуле с самодовольной ухмылкой и сложила руки на груди.

— Я знаю, что говорю.

— Ч-что ты сделала?

— Оттолкнула его. Сказала ему, что, если он еще раз попытается сделать что-то подобное, я отрублю ему член.

Я чуть не подавилась своим вином.

— И с тех пор он отравляет мне жизнь. Очевидно, ему не нравится, когда его посылают. Тьфу! Честно говоря, меня ужасно бесят мужчины, которые думают, будто могут так глумиться над женщинами. Ну, со мной такое не пройдет!

Я не могла не восхититься ее решительным настроем — она совсем не была похожа на ту нервную, издерганную женщину, которую я встретила в канун Рождества. Но это подтверждало все, что — как мне казалось — я знала о ее прошлом. Дафна была жертвой жестокого, унижающего женщин мужчины, как и я.

Она протянула руку и коснулась моей ладони.

— Мы должны держаться вместе, ты и я, Роуз. Это поганый мир. Мы должны заботиться друг о друге.

Я посмотрела за стойку, где Джоэл наливал выпивку двум пожилым фермерам, смеясь над какими-то их словами, и мой желудок сжался от разочарования. Джоэл виделся мне приятным человеком, но оказался таким же, как и остальные мужчины.

Должно быть, он почувствовал, что я наблюдаю за ним, потому что повернулся ко мне и тепло улыбнулся.

Я не улыбнулась в ответ.

21

Лорна

Она замечает его раньше, чем он видит ее. Огромный, как медведь, мужчина. Сидит в углу зала ресторана, бледно-голубая рубашка едва не трещит на широких плечах, темные волосы взъерошены, на красивом лице пробивается щетина. У нее что-то сжимается внутри.

Юэн Катлер. Ее бывший муж, любовник и лучший друг.

Его голова склонена над блокнотом со спиральным корешком; Юэн грызет конец ручки, а когда излишне услужливый официант провожает Лорну к его столику, она замечает чернильные пятна на указательном пальце бывшего супруга. Это заставляет ее вспомнить то время, когда они только поженились и он начал изучать журналистику, постоянно что-то черкая в углу их крошечной квартиры.

Юэн поднимает глаза при ее приближении и откладывает ручку. У него волевое лицо, которое кажется строгим и напряженным, как у боксера перед боем, пока он не улыбнется — и тогда его черты мгновенно смягчаются.

— Лорна! — Юэн встает. При росте метр восемьдесят два он возвышается над ней, как гора. Ему приходится наклониться, чтобы поцеловать ее в щеку. От него, как обычно, пахнет пряным лосьоном после бритья и стиральным порошком, и этот запах противоречит его взъерошенному виду.

Лорна опускается на сиденье напротив. Они ждут, пока им принесут меню, потом заказывают напитки, прежде чем начать разговор.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

— Ты тоже. — И это правда. Все такой же массивный, но более стройный, чем в прошлую их встречу, с более подтянутым животом. И, несмотря на морщины вокруг глаз, в сорок два года в нем по-прежнему есть что-то мальчишеское.

— Как тебе живется в Испании?

— Неплохо. Ты же меня знаешь — дурная голова ногам покоя не дает.

Он смеется.

— Отлично сказано.

— А как насчет тебя? Уже встретил женщину своей мечты?

— Меня удовлетворяет работа.

— Отлично сказано, — возвращает она Юэну его собственные слова. Они смотрят друг на друга.

— Мне нужно было узнать о том, что случилось у Роуз, — говорит бывший, чуть отводя взгляд.

— Ты о деменции или о трупах? — спрашивает она, пытаясь пошутить, но он не смеется.

— Вам с Саффи, наверное, тяжело.

Лорна комкает лежащую у нее на коленях салфетку, стараясь не смотреть на Юэна.

— Мы как будто потеряли ее, хотя она все еще жива. Когда я пришла к ней, она… — ее голос дрожит, — она меня даже не узнала.

Юэн протягивает руку через стол и касается ее запястья.

— Роуз была добра ко мне… даже после того, как мы с тобой расстались.

Лорна кивает, стыдясь комка, вставшего в горле. На этой неделе она прилагала все силы, чтобы оставаться сильной ради Саффи, оставаться жизнерадостной и позитивной.

— Это тяжело, потому что она часто не может ничего вспомнить, а я не хочу, чтобы Саффи волновалась — ей нужно сохранять спокойствие ради ребенка. — Она смотрит на Юэна. — Что ты думаешь по этому поводу? Бабушка и дедушка в возрасте чуть за сорок!

Юэн усмехается.

— Этого следовало ожидать, я полагаю. Саффи не из тех, кто долго выбирает путь в жизни. Она родилась взрослой.

Он убирает руку.

— Ужасно серьезная девочка, — соглашается Лорна, и они улыбаются друг другу, вспоминая их общую историю.

Потом оба замолкают и несколько секунд смотрят друг другу в глаза, пока Лорна не отводит взгляд. Нужно проявить инициативу и перейти к делу. В конце концов, именно для этого она здесь. Лорна наклоняется, чтобы достать из сумки газетную вырезку, затем придвигает ее по столу к Юэну. Он кладет ладонь поверх статьи, но не берет ее в руки.

— Давай сначала посмотрим меню, а потом уже займемся загадками. Я умираю с голоду и не могу ждать дольше полутора часов.

— Конечно, давай.

Он усмехается.

— А ты знаешь: стоит нам начать болтать, как мы уже не остановимся.

У стола появляется официант с напитками, Юэн заказывает стейк, а Лорна — рыбу.

* * *

— Теперь, когда с этим вопросом покончено, посмотрим, что у нас тут, — говорит он, беря в руки статью. — «Эхо Танет»… Кстати, эта газета все еще выходит.

Лорна рассказывает, к каким выводам они пришли.

— Создается впечатление, что эта женщина, Шейла, покончила с собой.

Юэн хмурится.

— Или погибла в результате несчастного случая. В любом случае я уже говорил об этом с Саффи. Я нашел досье.

— Что, правда? На Шейлу?

— Да. Оно совсем небольшое, но я пообещал Саффи, что пришлю его ей по электронной почте, только чуть позже. — Он возвращает Лорне газетную заметку. Как ты думаешь, твоя мама знает что-нибудь о трупах в саду?

Лорна берет статью и кладет ее обратно в сумку.

— Сомнительно. Это просто… это, наверное, бред старой женщины, но она говорит о том, что какая-то Джин ударила кого-то по голове, и твердит что-то о Шейле. А потом я нашла эту вырезку. И подумала, что есть некая связь между Аланом Хартоллом и Дафной Хартолл. Это меня заинтриговало, вот и все.

Юэн смеется.

— Наверное, это тебе следовало стать журналисткой!

— Удивительно, что никто из твоих людей не пожаловал в Скелтон-Плейс, чтобы что-нибудь разнюхать, — говорит Лорна, отпивая глоток диетической колы.

— Мы воспользовались услугами пресс-агентства и, конечно, написали статью. Но дело примет более интересный оборот, когда — и если — жертвы будут опознаны и когда у полиции будет представление о том, кто в ответе за это. Тогда, боюсь, репортеры слетятся огромным роем. Предупреди Саффи, ладно?

Возвращается официант, и у Лорны урчит в животе, когда перед ней возникает блюдо с филе морского окуня, выглядящее невероятно аппетитно. Она откусывает кусочек и спрашивает с набитым ртом:

— А у тебя есть контактные данные Алана Хартолла?

Юэн разрезает свой стейк. Очевидно, он все еще любит, чтобы мясо прожаривали чуть ли не до углей.

— Только адреса, взятые из справочника. Я нашел двух Аланов Хартоллов, живущих в округе Бродстерса, но понятия не имею, сколько им лет.

— Я собираюсь отправиться туда сегодня после обеда.

Юэн поднимает взгляд от своего стейка.

— Полтора часа на поезде.

— Я знаю.

— Столько дел для одного дня! Ты ведь будешь осторожна, да?

Она смеется.

— Я сомневаюсь, что Алан Хартолл, кем бы он ни был, представляет для меня опасность. Он, судя по всему, уже старик.

Но Юэн не смеется. Вместо этого он проводит широкой ладонью по обросшему щетиной подбородку. Он всегда так делает, когда волнуется.

— Даже старик может быть опасен.

* * *

Когда Лорна приезжает в Бродстерс, уже идет пятый час. Обратный поезд до лондонского вокзала Сент-Панкрас отправляется в половине седьмого вечера. У нее не так много времени на то, чтобы попытаться найти нужного Алана Хартолла. И вот, выйдя на перрон, где слабо пахнет чипсами и морем, она останавливается как вкопанная. Не сошла ли она с ума? К чему ей эта погоня за Аланом Хартоллом, который, возможно, давно умер или переехал?

Первый адрес расположен на Пьерремонт-авеню, в пяти минутах ходьбы от станции, согласно «Гугл-картам», которые Лорна установила на свой телефон. Она идет вслед за маленькой голубой точкой, цокая каблуками по тротуарам, мимо ничем не примечательных домов, пока не добирается до места. Улица выглядит скорее как длинная дорога, по сторонам которой вразброс стоят дома разных эпох и разной степени ухоженности. Лорна думает о том, что такое место можно найти буквально где угодно, но, если не считать криков чаек, у нее нет ощущения, что она находится в приморском городе. Голубая точка указывает на дом в стиле 1970-х годов, у двери которого стоит большая бочка. Лорна колеблется, поправляет пиджак, расправляет плечи. Она чувствует, как ее охватывает предвкушение. Окрыленная надеждой, подходит к входной двери и громко стучит. Проходит некоторое время, прежде чем дверь открывает женщина примерно ее возраста, в лосинах и мешковатой футболке. Вид у женщины измученный. К ее ногам прижимается маленькая девочка.

— Извините за беспокойство… — начинает Лорна.

— Если вы что-то продаете, мне это неинтересно, — перебивает ее женщина, даже не подумав улыбнуться.

— Нет, я пытаюсь найти одного человека, — быстро говорит Лорна, прежде чем женщина успевает закрыть за собой дверь. — Алана Хартолла.

Та качает головой.

— Извините. Алан Хартолл здесь не живет. Мы недавно сюда переехали.

— Вам не знаком никто по имени Алан Хартолл?

Женщина явно раздражается.

— Нет. — Маленькая девочка начинает плакать. — Прошу меня извинить… — Не договорив фразу, женщина захлопывает дверь прямо перед носом Лорны.

Та тяжело вздыхает. Это пустая трата времени. Почему она решила, что Алан Хартолл, который дружил с Шейлой Уоттс, все еще живет здесь?

Поправив сумку на плече, Лорна выходит за ворота и встает у стены, вводя в «Гугл-карты» другой известный ей адрес. Похоже, это на берегу моря. По крайней мере, если и там ей не повезет, она сможет прогуляться до пляжа, выпить кофе и погреться в лучах позднего послеполуденного солнца. Слава богу, эти два места находятся недалеко друг от друга.

Боже, как жарко… Она снимает пиджак и закрепляет его между ремнями сумки. Солнце палит ей шею. Лорна смотрит в свой смартфон. Следующий адрес находится в конце Ротэм-роуд, и, когда она идет по улице, вдалеке виднеется голубая дымка. Море. «Это уже больше похоже на море», — думает она. Внутри нее бурлит волнение. Второй адрес — квартира в большом викторианском здании из красного кирпича, перестроенном в двадцатом веке. Лорна набирает номер квартиры и ждет, мысленно скрестив пальцы за то, чтобы ей удалось получить хоть какую-то зацепку.

Но никто не отвечает, хотя она нажимает звонок три раза, а затем держит кнопку нажатой не менее десяти секунд. Лорна ощущает острый укол разочарования. Что же ей теперь делать? Сунуть записку в дверь, надеясь, что Алан Хартолл все еще живет здесь? Уповать, что ее не вытащит и не выбросит жилец одной из других квартир?

Она роется в сумке, пытаясь найти ручку и то, на чем можно нацарапать записку, когда слышит треск домофона и мужской голос:

— Алло?

Лорна чувствует прилив адреналина.

— Алло. Это Алан Хартолл?

— Да. — Его голос звучит хрипло, по-стариковски. — Кто это?

Она с трудом может в это поверить. Неужели это действительно Алан Хартолл?

— Меня зовут Лорна. Надеюсь, вас не очень потревожит мой неожиданный визит, но я пытаюсь найти того Алана Хартолла, который знал Шейлу Уоттс в семидесятых годах двадцатого века.

— Понятно, — отзывается бестелесный голос. — Вы из полиции?

— Нет-нет, ничего такого. Просто… я думаю, что вы знаете кое-кого, с кем когда-то, возможно, была знакома моя мама. Вы знали Шейлу Уоттс?

Наступает пауза, нарушаемая только треском помех. Лорна гадает, услышал ли он ее вообще.

— Алло? — повторяет она. Ответа нет. Может, она сказала что-то не то? Может, у него тоже начальная стадия деменции? Может, он плохо слышит? Или…

Ее размышления обрывает распахнувшаяся дверь. По ту сторону порога стоит мужчина лет семидесяти с седой копной густых жестких волос. На нем джинсы и футболка, в руках трость, но выглядит он бодро. У него зеленовато-карие глаза, крупный нос и кустистые брови с сединой.

— Вы знали Шейлу Уоттс? — спрашивает мужчина.

«Это он. Это должен быть он», — думает Лорна.

— Да! Ну, то есть… не совсем. Я думаю, ее знала моя мать. Я нашла в ее вещах заметку о смерти Шейлы.

— Да, печальное событие… Она, похоже, была славной девушкой. Не то чтобы я мог много рассказать вам о ней — я не знал ее настолько близко.

Лорна колеблется, размышляя, как лучше задать следующий вопрос.

— Вообще-то, это долгая история, но я также пытаюсь найти еще одного человека, которого знала моя мать. Дафну Хартолл. Она вам, случайно, не родственница?

Он выглядит сбитым с толку, его кустистые брови подергиваются вверх и вниз.

— Дафна Хартолл — моя сестра.

— Дафна Хартолл — ваша сестра? — Она так и знала! Она знала, что это не может быть совпадением. Хартолл — слишком необычная фамилия.

— Почему вы спрашиваете о Дафне? — При упоминании ее имени в глазах Алана появляется боль.

Лорна переступает с ноги на ногу. С чего начать объяснение этой запутанной истории?

— Ваша сестра жила в доме моей матери в тысяча девятьсот восьмидесятом году. И, мне кажется, обе они должны были знать Шейлу Уоттс. Я думаю, что моя мама тоже когда-то жила здесь, в Бродстерсе. Вы знали ее? Роуз Грей…

Мужчина качает головой, вид у него непонимающий. Лорна не знает, имеют ли ее слова для него хоть какой-то смысл.

— В любом случае я просто хотела поговорить с Дафной, чтобы расспросить о моей матери. У нее сейчас деменция, и…

Алан откашливается.

— Подождите, — говорит он, хмуря лохматые брови. — Вы сказали, что ваша мама знала Дафну в восьмидесятом году?

— Да, они жили в одном доме. В Уилтшире.

Он цокает языком, на лице его появляется раздражение.

— Нет-нет. Вы что-то путаете. Дафна родилась в Бродстерсе и никогда не выезжала за его пределы. И… — в его глазах появляются слезы, — Дафна умерла. В тридцать два года, от рака. В тысяча девятьсот семьдесят первом году.

22

Саффи

Когда я вхожу в коттедж после разговора с частным детективом, меня всю трясет. На кого он работает? И какой информацией, по его мнению, располагает бабушка? Я думаю, не связано ли это с Шейлой. Но сразу же отбрасываю эту мысль. Частный детектив появился только после того, как были найдены тела, так что его задание должно быть как-то связано с этим. Но каким образом? Неужели бабушка знает больше, чем способна нам рассказать?

Я иду включать чайник, но меня охватывает раздражение, когда я вижу, что мама переставила его на другую сторону микроволновки. Переставляю чайник на место, пока Снежок грызет игрушку у моих ног.

Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть.

Я замираю. О боже… Это он. Тот частный детектив. Он проследил за мной до дома. Он знает, что я одна? Собирается ли он силой ворваться сюда и учинить обыск в доме? Я понимаю, что мое воображение чересчур разыгралось, поэтому заставляю себя успокоиться. Снежок вскакивает и с лаем несется по коридору. Я подхожу к окну гостиной и выглядываю наружу, пытаясь разглядеть, кто это; мое сердце отчаянно колотится. «Может быть, это просто репортер?» — думаю я и в кои-то веки надеюсь на это. На подъездной дорожке рядом с моим «Мини» припаркована незнакомая машина — большой синий седан. Это машина частного детектива? Если он попытается войти в дом, я вызову полицию. Но нет, подождите, снаружи двое мужчин… Я узнаю в них вчерашних полицейских детективов.

С облегчением направляюсь к входной двери и отпираю замок. Должно быть, у них есть новости. Иначе зачем им было приходить, а не звонить? У меня пересыхает в горле.

— Здравствуйте, Саффрон, — говорит старший из них, сержант Барнс, и без всякой необходимости предъявляет мне свой жетон. — Можно нам войти?

— Конечно, — отвечаю я, отступая на шаг в сторону. Провожаю их в гостиную и предлагаю им выпить, от чего они оба отказываются.

Сержант Барнс садится на диван, а констебль Уортинг присаживается на край кресла. Они оба выглядят слишком внушительными для этой маленькой комнаты, но их присутствие сразу же дает мне ощущение большей безопасности. На несколько секунд воцаряется тишина, нарушаемая только щебетанием птиц за окном.

Я сажусь на диван, с другого конца от сержанта Барнса. Он подается чуть ближе ко мне. Я вижу на его руке татуировку в виде паутины. Полицейский замечает мой взгляд и одергивает край рукава своей рубашки.

— Миссис Катлер здесь?

— Э-э-э… Нет. Она… она сегодня в Лондоне.

Теперь, когда они здесь, я могу спросить их, есть ли у них какие-нибудь новости о Харрисоне Тернере, о котором упоминала Бренда.

На его лице отражается беспокойство.

— Боюсь, у нас плохие новости.

Я киваю и собираюсь с силами.

— Говорите.

— Мы опознали труп мужчины, найденный у вас в саду.

У меня пересыхает во рту.

— Понятно, — отзываюсь я, гадая, почему это может быть плохой новостью. Разве что я когда-то знала его. Но это невозможно. И тут я вспоминаю о бабушке — и мой желудок сжимается.

Сержант Барнс достает из внутреннего кармана пиджака маленький черный блокнот и перелистывает несколько страниц.

— Вам что-нибудь говорит имя Нила Люишема?

Я качаю головой.

— Никогда о нем не слышала.

Просто переходите к делу.

— Что ж… Как вы можете себе представить, это была трудная работа — попытаться идентифицировать оба тела, учитывая, что они умерли очень давно. Но мы просмотрели списки людей, которые были объявлены пропавшими без вести с тысяча девятьсот семьдесят пятый по тысяча девятьсот девяностый год на юго-западе Англии, сконцентрировав внимание на персонах в возрасте от тридцати до сорока пяти лет. Тридцатидевятилетний мужчина по имени Нил Люишем был объявлен в розыск в апреле восьмидесятого года — о пропаже сообщила его жена. Хотя он был родом из Суррея, нас насторожило то, что в заявлении его жена написала, что перед исчезновением он собирался навестить кого-то в районе Чиппенхэма. Этот след, конечно, был тщательно рассмотрен в том же году, но дело зашло в тупик. К сожалению, жена Люишема уже умерла, поэтому мы поговорили с его сыном, который согласился на тест ДНК. ДНК совпала.

У меня такое чувство, будто кто-то ударил меня в солнечное сплетение.

— Значит, вы утверждаете, что он умер в этом доме… когда здесь жила моя бабушка?

— Да, похоже на то. Последний раз его видели на станции Чиппенхэм седьмого апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года. С тех пор его никто не видел, и он никогда не пытался получить доступ к своему банковскому счету. Поэтому мы можем предположить, что Нил Люишем погиб седьмого числа или чуть позже.

— Вы точно уверены, что это тот самый человек? ДНК… Я имею в виду… — Хмурюсь. — Каким образом?

За столько времени плоть, несомненно, уже должна была разложиться.

— Мы можем извлечь ДНК из костей и зубов. Она совпадает с ДНК его сына. Это точно он.

Мне становится нехорошо. Бабушка жила здесь, когда он умер…

— Я… Мне трудно в это поверить.

Сержант Барнс ерзает на диване.

— Мне очень жаль, — говорит он, глядя прямо на меня искренне сочувственным взглядом. Затем снова обращается к записям в блокноте, постукивая ручкой по странице. Мы все еще пытаемся опознать второе тело. Пока что можем лишь искать сведения о женщинах, пропавших в тот период времени, и обо всех, кто может быть связан с Нилом Люишемом. Теперь у нас есть почти точная дата, и это, по крайней мере, сузит временны е рамки. Это может занять некоторое время, но у нас есть команда, которая работает над этим. Кроме того, несколько офицеров обходят все дома в деревне, спрашивая жителей, жили ли те в Беггарс-Нук в то время и что они могут вспомнить. Мы также проверяем информацию об этом доме, чтобы выяснить, не сообщал ли кто-нибудь о беспорядках, происходивших здесь, или о других необычных происшествиях. И ведем расследование посредством виктимологии.

— Виктимологии?

— Да, применительно к Нилу Люишему. По сути, это информация о жертве, которая, возможно, поможет нам выяснить, почему он был убит. Я просто хочу заверить вас, что мы делаем все возможное.

Я сглатываю тошноту.

— Что это означает… для моей бабушки?

Сержант смахивает со своих брюк воображаемую пушинку и смотрит куда-то в сторону.

— Конечно, нам нужно будет поговорить с ней еще раз, чтобы узнать, что она может вспомнить. Мы также пытаемся выяснить местонахождение двух квартиранток вашей бабушки. Кей Гровс и, конечно же, Дафны Хартолл.

Я не говорю ему о том, что моя мама сейчас находится в Кенте и пытается найти Дафну.

— А как насчет других людей, о которых упоминала моя бабушка? Виктор и Джин?

— Да, не зная фамилий, найти их будет сложнее…

Я смотрю на констебля. Тот что-то пишет в своем блокноте и поднимает глаза, когда чувствует, что я смотрю на него, потом сочувственно улыбается мне.

— Есть кое-что еще, — говорю я, снова поворачиваясь к Барнсу. Достаю карточку, которую дал мне частный детектив, и протягиваю ему. — Сегодня в лесу меня остановил мужчина. — Пересказываю утренний разговор. — В конце беседы он выглядел очень взволнованным, как будто ему чрезвычайно нужна была эта информация, какой бы она ни была. Он сказал, что его фамилия Дэвис.

Сержант Барнс хмурится, глядя на карточку.

— Я проверю, — говорит он, записывает номер в свой блокнот, затем возвращает мне карточку. — Если вы найдете то, что, по вашему мнению, он ищет, пожалуйста, свяжитесь со мной. Не советую вам звонить ему.

— Хорошо. — Я киваю, и в этот момент у меня возникает ощущение отстраненности, словно я смотрю со стороны, как разговариваю с сотрудниками уголовного розыска о своей бабушке. Два месяца назад я бы запаниковала при одной мысли о том, что мне придется разговаривать с полицией в отсутствие Тома.

— Нам нужно как можно скорее поговорить с Роуз, — произносит сержант Барнс, вставая с дивана, и сержант Уортинг следует его примеру. — Я позвоню в дом престарелых, договорюсь о встрече и дам вам знать.

Я провожаю их. Глядя, как они уезжают, понимаю, что не успела спросить о Харрисоне Тернере. Но теперь это кажется бессмысленным.

Бабушка жила здесь, когда убили Нила Люишема.

В голове всплывают бабушкины слова. «Джин ударила ее по голове». Неужели эти бредни не так безобидны, как мне казалось? Неужели все ее упоминания о Джин, Викторе и Шейле — это попытка рассказать мне, что на самом деле произошло сорок лет назад?

23

Лорна

— Умерла? — Лорна опирается о стену, пошатнувшись от шока. — Еще в семьдесят первом году? Но… но это не может быть правдой.

— Думаю, мне известно, когда умерла моя сестра, — отрывисто отвечает Алан.

— Конечно. Я не это имела в виду… Простите… Я просто не понимаю.

Он смотрит на нее, хмуря кустистые брови. Потом выражение его лица смягчается.

— Вы выглядите немного бледной. Не хотите зайти и выпить стакан воды?

У Лорны действительно пересохло в горле, но она помнит слова Юэна: «Даже старик может быть опасен».

— Э-э-э… нет, все в порядке. Спасибо. Я… Здесь где-нибудь есть кафе?

— Ниже по улице. — Алан показывает в сторону моря. — Отличное место возле самого пляжа.

— Благодарю.

Он молча окидывает ее взглядом.

— Как, вы сказали, вас зовут?

— Лорна. Лорна Катлер.

— Я не очень понимаю, что не так во всем этом, — говорит старик, теперь уже более доброжелательно.

Лорна поправляет сумку, висящую на плече.

— Я тоже не понимаю, — со вздохом отзывается она. — Должно быть, это другая Дафна Хартолл… но каким-то образом связанная с Шейлой.

Алан некоторое время молчит, как будто что-то обдумывая. Наконец произносит:

— Вы не против, если я составлю вам компанию в кафе? Закажем чего-нибудь выпить, и вы расскажете мне обо всем этом. Я знал Шейлу Уоттс, так что, возможно, смогу помочь.

Лорна чувствует облегчение. Ведь не будет безответственным пойти с ним в кафе? Средь бела дня в общественном месте?

— Это было бы прекрасно, — говорит она.

— Тогда пойдемте. — Алан подмигивает ей, и она улыбается ему в порыве благодарности.

Он закрывает за собой дверь, и они идут к главной улице городка. «Вот это выглядит уже лучше», — думает Лорна, когда они переходят улицу, идут через ухоженные сады, мимо концертной эстрады, по дорожке, ведущей к берегу моря. Люди прогуливаются в шортах и футболках, едят мороженое и наслаждаются великолепной майской погодой. Алан рассказывает о своей трости и больном бедре — ему нужен суставный протез. Но он удивительно уверенно стоит на ногах и идет быстрее, чем она. Ей приходится бежать рысцой на своих каблуках, чтобы не отстать от него.

Хартолл приводит Лорну в маленькое кафе с музыкой и столиками на террасе с видом на пляж. Посетителей много — одни пьют пиво из пинтовых кружек, другие потягивают капучино из огромных разноцветных чашек с блюдцами.

— Что бы вы хотели? Я угощаю, — говорит Лорна, отмахиваясь от его предложений заплатить. — Очень мило с вашей стороны предложить этот разговор.

— Мне тоже очень приятно. Я рад компании. — Алан широко улыбается, и от улыбки на его левой щеке появляется ямочка.

Он говорит, что с удовольствием выпил бы пива, а себе Лорна решает заказать бокал вина. Она говорит себе, что ей не нужно вести машину. А потом можно будет взять кофе навынос, чтобы выпить его в поезде.

Алан находит свободный столик в углу террасы, с видом на залив и ряд прибрежных домиков цвета ванильного мороженого. Лорна садится рядом с ним и глубоко вдыхает морской воздух. Она думает, что могла бы жить здесь, среди солнечного света, музыки, суеты и шума. Внезапно у нее возникает острое желание снова оказаться в Сан-Себастьяне.

Алан благодарит ее за пиво и делает большой глоток; на его верхней губе оседает пена.

— Это именно то, что надо.

Она смеется. Вино, солнце и музыка кружат ей голову и помогают смягчить разочарование от того, что Дафна умерла, так и не успев стать квартиранткой ее матери.

— Так расскажите мне, — говорит Алан, ставя свою кружку на деревянный стол, — какое отношение все это имеет к Шейле Уоттс?

Лорна рассказывает о трупах, найденных в саду, о статье относительно смерти Шейлы, о том, что квартирантку ее матери тоже звали Дафна Хартолл. Она достает из сумки газетную вырезку и передает ее Алану.

— А потом я увидела это — ваши слова в газете…

Он просматривает заметку и возвращает ей.

— Я не взял с собой очки. Не могли бы вы прочитать ее?

Лорна выполняет его просьбу, следя за тем, чтобы читать медленно и четко, — ее часто обвиняют в том, что она говорит слишком быстро. Когда она дочитывает заметку до конца, Алан смотрит на море, как будто наполовину ожидая увидеть Шейлу на пляже.

— Она была странной, — говорит он, не отрывая взгляда от моря. — Немного отстраненной, знаете ли. Но мы приятельствовали. — Снова поворачивается к Лорне. — Она жила в квартире этажом ниже моей. Не там, где я живу сейчас. На Стоун-роуд.

Лорна понятия не имеет, где это, но кивает.

— Но вы не знали никого по имени Роуз Грей? — уточняет она.

Алан качает головой.

— Нет-нет, определенно нет.

— Я просто не понимаю, зачем моей матери хранить статью о Шейле Уоттс, если она или ее квартирантка не были с ней знакомы.

В ответ Алан шумно отхлебывает пиво.

Лорна тоже смотрит в сторону берега, наблюдая как мальчик-подросток резвится в волнах вместе с коричневым кокапу[16]. Затем снова поднимает глаза на Алана.

— Что случилось в ночь, когда умерла Шейла? Вы можете вспомнить?

— Это был канун Нового года. Мы целой компанией пошли в местный паб, а потом решили встретить Новый год на пляже. Шейла не знала никого из моих друзей, но пошла с нами. Как я уже сказал, она держалась особняком. Жила в Бродстерсе всего несколько лет. Кажется, была родом из Лондона. Она говорила, что много путешествовала.

— Моя мама была из Лондона. Может быть, они знали друг друга до того, как Шейла приехала сюда… — С моря дует ветерок, и Лорна снова надевает пиджак. Теперь их столик наполовину скрыт тенью здания.

— Возможно. В любом случае в тот вечер Шейла была особенно тихой. В пабе она почти не разговаривала. Угрюмо сидела в углу и пила, но непохоже было, чтобы опьянела. Я несколько раз спрашивал ее, в чем дело. Как я уже сказал, мы не были особо близки, но я немного узнал ее за те два года, что Шейла была моей соседкой. Иногда она приходила ко мне в квартиру на чашку чая. Мы много разговаривали. Задушевные разговоры, откровенные… О смерти моей сестры и о том, что Шейла тоже кого-то потеряла — причем не говорила кого. В ту ночь на пляже она казалась нервной и напряженной. Лично я всегда гадал, не была ли Шейла бывшей наркоманкой. Сильная худоба, паранойя…

— Паранойя? По поводу чего?

— Она была убеждена, что за ней следят. Я часто думал, не задолжала ли она денег своему драгдилеру или что-то в этом роде… — Алан смеется. Смех у него низкий, хриплый и гортанный, как будто он преодолевает приступ бронхита. — Сейчас, оглядываясь назад, я, наверное, понимаю, что это все не так. Но она была уклончивой. Вот это — точное определение.

— Что случилось, когда вы пришли на пляж той ночью?

— Шейла бродила одна. Я спросил, не нужна ли ей компания, но она отмахнулась от меня, сказала, что ей тоскливо, как всегда бывает на Новый год, и что она хотела бы побыть одна. Мы с приятелями сидели и пили, а потом я заметил, что Шейла раздевается и заходит в море. Безумие, как по мне. — Он вздрагивает. — Море в декабре чертовски холодное.

Лорна усмехается.

— Могу себе представить.

— Я сидел с парой своих приятелей, опустошив несколько банок пива. Все мы захмелели и забыли о Шейле. Только позже, когда мы направились домой, поняли, что ее с нами нет. Мы с моим приятелем Филом побежали обратно на пляж, где она оставила свою одежду, но в море ее не было видно. Было похоже, что ее только что… — он морщится, — поглотила вода.

— И тогда вы подняли тревогу?

— Да. Очевидно было, что Шейла утонула. Возможно, она выпила больше, чем нам казалось. Мы чувствовали себя ужасно.

— Какой кошмар, — говорит Лорна, и, несмотря на дневную жару, она чувствует, как по ее рукам бегут мурашки. Море, как бы она его ни любила, всегда пугало ее. Оно похоже на могучего зверя, и никогда не знаешь, в каком настроении оно будет. Оно заслуживает уважения. — Как вы думаете, это был несчастный случай или самоубийство?

— Честно говоря, не могу сказать, — отвечает он. — Но это оставило невероятно горькое впечатление. Никто не пришел, чтобы забрать ее вещи из квартиры. Похоже, у Шейлы не было родных. Так что этим занялся я. Но у нее почти не было вещей. Осталась только одежда и еда в шкафах и холодильнике. Она снимала меблированную квартиру. Ей ничего не принадлежало. Не было никаких личных вещей. Как будто там никто и не жил. Никаких подсказок, никаких намеков на личность Шейлы Уоттс.

— А как насчет ее сумочки? Или ключей?

— Ключи от ее квартиры были в брюках, которые она оставила на пляже. Ни кошелька, ни сумочки. Полиция в то время предположила, что их могли украсть, когда она была в воде. В ту ночь на пляже было несколько человек.

В голове Лорны начинает формироваться идея, словно фотография в процессе проявки.

— Как вы думаете, она могла инсценировать свою смерть?

Алан откидывается в кресле, его рот округляется.

— Это немного сумасшедшая идея.

— Просто… — Она пытается собрать все мысли, мелькающие у нее в голове, в какую-то осмысленную картину. — Странно, что у моей мамы хранилась газетная вырезка о Шейле, а ее квартирантку звали Дафна Хартолл. Непохоже, что Дафна Хартолл — распространенное имя, не так ли? Это слишком большое совпадение. Должна быть какая-то связь.

— Что вы пытаетесь сказать?

— Я могу ужасно ошибаться. Но… — Ее сердце трепещет от волнения. — Но разве не может быть так, что Дафна Хартолл, которую знала моя мама, и Шейла Уоттс, которую знали вы, могут оказаться одним и тем же человеком?

— Вы думаете, что Шейла инсценировала свою смерть и присвоила имя моей сестры? — Голос Алана звучит недоверчиво.

— Некоторые так и поступают. Она когда-нибудь проявляла особый интерес к Дафне?

— Ну, — он потирает подбородок, — да, наверное, раз уж вы об этом заговорили. И была одна вещь, которая меня обеспокоила. Спустя некоторое время после смерти Шейлы я разбирал документы Дафны, которые хранил в маленькой коробке на книжном шкафу, и не смог найти ее свидетельство о рождении, но списал это на свою неаккуратность…

— Вы думаете, Шейла могла взять его?

Алан выглядит обеспокоенным.

— Не исключено. У нее была возможность.

— И это прекрасный способ исчезнуть, скрыться, если кто-то пытался ее найти…

Чем больше Лорна думает об этом, тем больше убеждается: Шейла Уоттс и Дафна Хартолл — одна и та же женщина.

24

Роуз

Февраль 1980 года

С каждым прошедшим днем Дафна все сильнее интриговала меня. В некоторых вопросах она была невероятно сильной, а в других — уязвимой, и это пробуждало во мне материнский инстинкт, хотя мы были примерно одного возраста. Я хотела защитить ее, так же как хотела защитить тебя. Эту худощавую привлекательную женщину, которую — я теперь была в этом уверена — терроризировал мужчина, как и меня…

После ночи в «Олене и фазане» на предыдущей неделе и ее откровений относительно Джоэла моя уверенность в том, что мы должны держаться вместе, лишь усилилась. Мужчинам, судя по всему, нельзя было доверять. Даже Джоэл — человек, которого я считала добрым и надежным, — на самом деле был хищником, который только и ждет подходящего момента, чтобы наброситься. Вечерами мы допоздна обсуждали права женщин. «Почему мужчины считают нормальным трогать тебя за задницу и называть “дорогая”?» — говорила Дафна, обхватывая руками колени и натягивая рукава джемпера до самых пальцев. — Сейчас восьмидесятые годы, а не пятидесятые».

Она была такой целеустремленной. Такой современной. Такой непохожей на меня. Я последние три года прожила здесь, в глухомани.

И с ней было легко уживаться. Она, казалось, чувствовала, когда я хотела побыть с тобой наедине, и тактично оставалась в своей комнате или отправлялась на прогулку в деревню. Ей удалось купить подержанную швейную машинку — старый громоздкий «Зингер» с ножной педалью, — которую она установила в маленькой комнате по другую сторону коридора. Я часто слышала жужжание и постукивание машинки, когда Дафна что-нибудь шила по готовым выкройкам или накладывала заплаты на джинсы. Она хотела сшить тебе красивое летнее платье и однажды пришла домой с рулоном желтой ткани с набивным рисунком. Ты пришла в восторг, предвкушая новый наряд. Дафна была способной и самодостаточной, обладала многими полезными практическими навыками, и я восхищалась ею за это.

Зима того года была холодной, а февраль — еще хуже января. На траве лежала корка льда, а над лесом клубился туман, так что из окна твоей спальни трудно было разглядеть даже крайний ряд деревьев. Это нервировало меня, заставляло беспокоиться о том, что кто-то может следить за домом. Дафна, должно быть, чувствовала то же самое: однажды вечером, когда ты лежала в постели, а мы стояли на кухне, курили и прижимались к плите, чтобы согреться, она сказала:

— Странно. — Не отрывая взгляда от сумерек за окном, выдохнула струйку дыма. Дафна только что пришла со смены — она отказалась бросать свою работу уборщицы из-за подкатов Джоэла. — Подумать только, это место может стать нашим убежищем или нашей погибелью…

От ее слов мне стало еще холоднее.

— Что ты имеешь в виду?

Дафна перевела на меня взгляд — напряжение, читавшееся в нем, нервировало.

— Мы считаем, будто мы в безопасности, когда прячемся здесь, вдали от мира, вдали от опасности, но опасность все равно может оказаться здесь. Запертая в этом месте, с нами.

Я никогда не говорила ей, что скрываюсь от кого-то, но она как будто знала это сама. Она чувствовала. Возможно, потому что тоже скрывалась от кого-то.

— В этом доме? — спросила я, озадаченная и немного испуганная. «Что она пытается сказать?»

— Нет, в этой деревне. Мы не можем сбежать от нее, Роуз. Разве ты не понимаешь?

Я затушила сигарету и, обхватив себя руками, произнесла слабым от испуга голосом:

— Не говори так…

— Эти леса, — продолжила Дафна все тем же странным тоном. — Они не пускают других людей к нам или удерживают нас взаперти? — Ее глаза вспыхнули, и я поняла, что она тоже боится.

— Мы здесь в безопасности, — твердо заявила я, чтобы убедить кого-то — ее или себя, я не знала.

Дафна повернулась ко мне, держа сигарету в плотно сжатых губах и затягиваясь дымом. Она не сводила с меня взгляда, но несколько секунд ничего не говорила. Затем произнесла:

— Я знаю, что мы не говорили о нашем прошлом. И это правильно. Мы и не должны. Наше будущее начинается здесь.

— Именно, — отозвалась я с наигранным весельем, пытаясь подбодрить ее. — И… мы можем защитить друг друга, верно? Прикрыть друг друга?

Дафна кивнула, ее глаза все еще были устремлены на меня. Затем она затушила сигарету о раковину и подошла к двери черного хода, возле которой я стояла. Лицо Дафны оказалось так близко к моему, что на мгновение я подумала, не собирается ли она меня поцеловать. Но вместо этого Дафна лишь убрала прядь волос с моего лица.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я чувствую то же самое. Не задавай вопросов, не говори лжи.

Я почувствовала, как жаркая волна поднимается по моей шее к лицу. Затем Дафна сделала шаг назад, откашлялась и подошла к плите.

— Ты так добра, Роуз, — выговорила она, повернувшись ко мне спиной и ссутулив плечи. Я могла видеть контуры ее позвоночника сквозь джемпер. — Если бы я встретила тебя много лет назад, сейчас все могло бы быть совсем по-другому.

Я подошла к ней и, осторожно положив руку ей на плечо, сказала:

— По крайней мере, сейчас мы нашли друг друга. Ни один мужчина больше никогда не сможет причинить нам боль.

Если бы только это было правдой!

* * *

На следующее утро я отвезла тебя в игровую школу при маленькой церкви. На тебе были твои любимые желтые ботинки и розово-красная шапочка, которую я связала для тебя. Утро было морозным, тротуары покрылись льдом, и нам приходилось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться. Небо было тусклым и бесцветным. Пока мы шли через деревенскую площадь, я кивала, здороваясь с другими родителями, которые держали за руки своих малышей. Родителями, с которыми я так и не удосужилась познакомиться. Когда мы дошли до «рыночного креста», ты принялась скакать вверх-вниз по ступенькам, как делала каждый раз, оказавшись здесь. Добравшись до верхней ступеньки, ты закружилась, словно на средневековой сцене.

— Где Даффи? — спросила ты, когда я помогала тебе спуститься по ступенькам, боясь, что ты поскользнешься. Тебе было всего два с половиной, и некоторые слова тебе было трудно произнести. Даффи, как утка из мультфильма. После того как ты неправильно произнесла ее имя в первый раз, по-другому мы ее между собой и не называли. — Даффи заберет меня?

Мне нравилось, что ты полюбила Дафну, но я еще не была уверена, что доверяю ей настолько, чтобы позволить забирать тебя из игровой школы. Она не знала, кого нужно остерегаться, кто может прийти за нами. Последние три года я регулярно повторяла себе, что он никогда нас не найдет. Откуда ему знать, где искать? Но это все равно не мешало мне волноваться. Он был умным человеком. Богатым человеком. У него, без сомнения, были свои способы, свои шпионы. Я никогда не смогу расслабиться, никогда не перестану оглядываться через плечо…

— Может быть, когда-нибудь, солнышко, но не сейчас, хорошо? И она все равно сегодня работает.

Твое лицо вытянулось, но потом ты увидела свою учительницу, мисс Тиллинг, и побежала к ней; твои темные локоны — так похожие на его волосы — развевались у тебя за спиной.

Я убедилась, что мисс Тиллинг провела тебя в класс, — я удостоверялась в этом каждое утро перед уходом. Уверившись, что ты в безопасности, я ушла и заглянула в кафе «У Мелиссы», чтобы выпить горячего шоколада. Мелисса, похоже, очень заинтересовалась Дафной и хотела знать о ней все. Я старалась говорить о своей квартирантке поменьше. Мелисса была одной из главных сплетниц в Беггарс-Нук, и, раз уж Дафна старалась держаться в тени, я должна была быть сдержанной.

Поняв, что ничего интересного от меня не добьется, Мелисса со скучающим видом отвернулась, чтобы обслужить следующего покупателя.

Выходя из магазина, я столкнулась с Джоэлом. Который до этого момента был моим спасителем, чье присутствие меня успокаивало. Первым за долгое время человеком, которому я доверилась. После нашей первой встречи он всегда заботился обо мне, спрашивал, не нужно ли мне что-нибудь. Когда в прошлом году выпал снег, Джоэл постучал в дверь и предложил расчистить мою подъездную дорожку. Именно ему я звонила, когда у меня прорвало трубу. Я впустила его в свою маленькую жизнь. Но когда я представила, как он домогается Дафны и превращает ее жизнь в ад, когда она ему отказывает, у меня по коже поползли мурашки.

Я собиралась пройти мимо него молча, но он остановил меня.

— Привет, Роуз. В последнее время я тебя почти не вижу. Как ты поживаешь?

Я заметила, что с тех пор, как Дафна переехала к нам, он не приходил, чтобы предложить помощь или даже узнать, как я. Я решила, что ему просто стыдно.

— Все в порядке, — коротко ответила я.

Джоэл выглядел подавленным. На нем был клетчатый шарф, натянутый до подбородка, и короткое пальто из черной шерсти. Кончик его носа был красным. Несмотря на то что я злилась на него, мое сердце предательски дрогнуло, и я почувствовала, что смягчаюсь, когда вспомнила, как он был добр ко мне.

Его, похоже, обеспокоил мой ответ.

— Я сделал что-то не так? — Он засунул руки в карманы. — У меня такое чувство, что ты на меня обижена.

В этот момент в моей голове пронеслись слова Дафны, напомнившие мне, что он такой же, как и все остальные.

— Дафна рассказала мне, что ты сделал, — сказала я.

— Я… Что? — Джоэл выглядел искренне озадаченным. — Извини, я тебя не понимаю.

— Она сказала, что ты вел себя с ней… — я понизила голос, хотя мы были в двадцати футах от кофейни, — неподобающим образом.

Он засмеялся.

— Ты шутишь, да?

— Разве я похожа на шутницу?

Его лицо помрачнело.

— Дафна лжет. Я никогда не сделал бы ничего подобного.

— Зачем ей лгать?

— Я не знаю. Я… — Джоэл опустил взгляд на носки своих ботинок и пнул кусочек льда, лежащий на тротуаре. Его шея покраснела. — Но это неправда. — Он поднял глаза на меня. — Честное слово, Роуз, я говорю правду.

Я всегда думала о нем как о заботливом старшем брате. Но нет. Нет. Я не могла поверить ничему из того, что он говорил. Точно так же было со мной и раньше. Все началось с очарования, обещаний, затем лжи и контроля, кульминацией которых стали страх, запугивание и насилие.

Я знала Дафну всего два месяца, но понимала, что она не стала бы лгать о чем-то подобном.

— Мне нужно идти, — сказала я.

Когда я сделала шаг прочь, Джоэл схватил меня за запястье.

— Послушай, — мягко произнес он. — Мы не можем оставлять это так. Мы ведь друзья, верно?

Я пристально посмотрела на его пальцы, обхватившие мое запястье, и он отпустил меня, резко отдернув руку.

Я пошла прочь, убежденная, что была права относительно него. Относительно всех мужчин.

Я была совершенно уверена, что Дафна не станет мне лгать.

Сейчас, когда я сижу здесь после всего случившегося и пишу это тебе, я всем сердцем желаю повернуть время вспять…

25

Тео

Усаживаясь в машину, Тео не может перестать думать о своем разговоре с Ларри. Ветровое стекло усыпано цветами вишни, как конфетти, и он включает стеклоочистители, хотя они не захватывают те лепестки, которые собрались в желобке над капотом.

Молодая женщина обвинила его отца в сексуальном насилии — и умерла менее чем через год.

Тео включает зажигание и возится со спутниковым навигатором, чтобы ввести свой домашний адрес. Он уже собирается отъехать от бордюра, когда видит, что к нему спешит Ларри, и опускает окно.

— Я вспомнил ее имя. Той женщины, которая обвинила твоего отца. Ее звали не Сандра, а Синтия. Синтия Парсонс. Ей было двадцать три года.

Двадцать три… Тео не думал, что можно чувствовать себя еще более дерьмово из-за всего этого.

Он благодарит Ларри и машет рукой на прощание, наблюдая, как фигура старого врача становится все меньше и меньше в зеркале заднего вида, пока машина не сворачивает с улицы. И вдруг испытывает прилив жгучей ненависти к своему отцу. Крепко сжимает руль, представляя, что искусственная кожа оплетки под его руками — это жилистое горло отца. Но потом ослабляет хватку. Жестокость — не его сильная сторона. Он адски зол на отца, но знает, что никогда не сможет причинить ему боль: если б он это сделал, то был бы ничем не лучше него.

«Та женщина могла солгать». Эта мысль всплывает в его голове, и он хочет в это поверить — о, как сильно хочет! Но не может. Он думает об этой Синтии, пытавшейся добиться, чтобы ее голос был услышан в середине 1970-х годов, когда такие люди, как его отец, обладали всей полнотой власти. Если Тео откажется верить ей сейчас, он ничем не отличается от них. На какую-то безумную секунду он испытывает облегчение от того, что его мамы больше нет и она не сможет услышать об этом. Что бы она сделала, если б узнала? Хватило бы у нее сил оставить его?

По радио звучит песня группы «Арктик манкиз» «R U Mine?», и Тео прибавляет громкость, пытаясь заглушить свои мысли. Что ему делать дальше? Нет смысла говорить об этом отцу. Непохоже, что тот вдруг раскроется перед Тео и признается во всем. Просто снова разозлится, а потом будет все отрицать и браниться…

И тут в голову Тео приходит другая мысль.

Если его отец способен на сексуальное насилие над кем-либо, то какие еще ужасные вещи он совершил?

* * *

Джен сидит в постели и смотрит «Друзей». По дороге домой Тео заехал в супермаркет, чтобы купить ей огромный пакет «Молтизерс», как и обещал, и ее глаза загораются, когда он входит в спальню, соблазнительно помахивая этим пакетом. Перед тем как переступить порог комнаты, старательно прогоняет с лица мрачность и нацепляет веселое выражение.

— Идеально, — говорит Джен, и матрас приминается под ее коленями, когда она приподнимается и обнимает мужа за шею. Тот, не раздеваясь, забирается на кровать и ложится рядом с ней.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, когда Джен устраивается поудобнее и открывает пачку, засовывая горсть драже в рот.

— Уже лучше, — бормочет она с набитым ртом, протягивая ему одну конфету. Тео качает головой.

Джен ставит телевизор на паузу, хотя эту серию они оба видели много раз, и это одна из любимых серий Тео — в ней девочки проигрывают мальчикам квартиру в споре. Джен, наверное, могла бы процитировать эту серию дословно. Комфортный сериальчик, как выражается сама Джен, — и она права. От Тео не ускользает, что это серия, в которой Фиби узнает о своей беременности.

— Ну как? — спрашивает Джен, прожевав конфеты. — Как все прошло? — В ее глазах мелькает беспокойство. — У тебя грустный вид.

Он пожимает плечами.

— Я не очень хороший актер, да?

— Что сказал Ларри?

— Привел еще одно доказательство того, что мой отец — полная и беспросветная сволочь. Не то чтобы я нуждался в доказательствах…

— Ох, милый…

Тео смотрит на Джен, свою сильную красивую жену, и у него вдруг пропадает всякое желание говорить ей об этом. Он не хочет, чтобы при взгляде на него она вспоминала, что он — родственник человека, способного на столь невыразимую мерзость. Он не хочет омрачать то, что у них есть: их невинную, незамысловатую жизнь в викторианской квартирке, с мечтами о детях и собаках. Тео снова думает о фотографиях на стене в прихожей Ларри Найта, о будущем, которого он так отчаянно хочет для них с Джен и их нерожденных детей, и о призраке своего отца, угрожающем все это омрачить.

Но он не может скрывать это от нее. Он не желает быть мужчиной, который скрывает что-то от своей жены. Он не такой, как его отец. Он расскажет ей все.

* * *

Позже, когда они лежат, обнявшись и поедая шоколад, и дают друг другу обещания, что не позволят грехам его отца разрушить их жизнь, у Тео возникает идея.

— Я думаю, нам нужно поехать в Уилтшир. Встретиться с людьми, которым принадлежит тот коттедж. Мой отец почему-то интересуется кем-то из них. Мне нужно знать почему.

— Ты уверен? — спрашивает Джен. — Может быть, лучше оставить прошлое в тайне?

Тео спускает ноги с кровати и теперь сидит на краю спиной к жене.

— Я просто не могу.

Он чувствует, как ее рука ложится ему на плечо.

— Это из-за твоей мамы?

Тео поворачивается, чтобы посмотреть на нее.

— Я все думаю о том дне, когда она умерла.

— И что не так?

— Это был несчастный случай. Так все говорили. Но что, если он что-то сделал с ней?

— Например? Толкнул ее?

— Однажды он столкнул меня с лестницы.

— Ох, милый…

— Я рассказываю это не для того, чтобы ты меня пожалела.

Джен убирает с лица прядь волос, окрашенных в «клубничный блонд».

— Я думаю, ты ошибаешься. Ты говорил, что твой отец был на работе, когда это случилось.

— Я просто не могу перестать думать о том, что он мог толкнуть ее и уйти на работу, как будто ничего не произошло. Ты же знаешь, каким отец бывает в ярости. Может быть, он не хотел этого делать. А потом притворился, что нашел ее, когда пришел домой. Она… — Голос Тео срывается, и он в смятении умолкает. Он не плакал с тех пор, как умерла его мать. — Она была мертва уже несколько часов к тому времени, как он вернулся домой, сказали тогда в полиции. Но если отец способен напасть на женщину в тот момент, когда должен был ее осматривать, если он способен толкнуть ребенка и ударить мою маму… — Тео думает о Синтии Парсонс, покончившей с собой. Ларри сказал ему, что она спрыгнула с крыши многоэтажной парковки. Нет никаких сомнений: его отец несет ответственность за ее смерть, даже если в действительности он не толкал ее.

Джен поглаживает его по спине.

— Ты не должен думать такое, милый, — мягко говорит она. — Ты сам сказал, что смерть твоей матери сокрушила его. Я знаю, что у твоего отца был — и есть — нелегкий характер, но его работа была очень напряженной, и, к сожалению, он вымещал свое раздражение на тебе и твоей маме. Но я не сомневаюсь, что он всегда любил вас обоих.

Тео кивает, в горле у него стоит комок. Он помнит шок и опустошение на лице отца в тот день, когда это случилось.

— Теперь, когда я узнал о Синтии, это меняет… все.

Они молчат, Джен все еще гладит его по спине. Затем она заявляет:

— Поедем. Поедем в Уилтшир и поищем этих людей. И если они не смогут пролить свет на эти тайны, что ж, мы хотя бы хорошо проведем выходные. Я думаю, нам обоим это нужно, правда?

26

Саффи

Выпроводив детективов за дверь, я звоню маме, но сразу попадаю на автоответчик. Я не оставляю сообщения. Она обещала позвонить мне по дороге домой, а сейчас еще нет пяти вечера. Интересно, был ли продуктивным ее обед с папой и удалось ли ей узнать адрес Алана Хартолла? Она сказала, что сообщит мне о своих планах. Типично для моей мамы… Надо же быть такой взбалмошной, чтобы даже не подумать о том, что мне хотелось бы знать, когда она вернется!

Я сижу за своим столом, когда до меня доносится стук. Подхожу к входной двери и выглядываю через стекло. По ту сторону двери стоит нарядно одетая женщина в блузке в горошек. Я приоткрываю дверь.

— Да?

— Саффрон Катлер?

— Да.

— Здравствуйте, меня зовут Надя Барроуз, я из «Дейли мейл». Не могли бы вы…

— Мне это неинтересно. Пожалуйста, уходите, — твердо говорю я и закрываю дверь, прежде чем она успевает ответить.

Возвращаюсь в свой кабинет. Из окна вижу стаю примерно из пяти репортеров, сгрудившихся в конце моей подъездной дорожки. Имя Нила Люишема, должно быть, уже обнародовано. Они наверняка захотят расспросить меня о бабушке. На окне кабинета нет ни жалюзи, ни занавесок. Могут ли они меня увидеть? Это просто кошмар. Я не хочу, чтобы мне пришлось разбираться с этим в одиночку, когда Том на работе, а мамы нет дома. Опускаю голову на руки и издаю стон, к горлу подкатывает тошнота. Чувствую, как Снежок прижимается к моим ногам, и наклоняюсь, чтобы погладить его по голове. Он всегда ощущает, когда я нервничаю.

Возле моего уха вибрирует телефон, и я поднимаю голову. На экране высвечивается сообщение от папы.

Привет, дорогая. Я отправил тебе по электронной почте досье на Шейлу Уоттс. Видел твою маму за обедом. Она выглядела хорошо. Я раздобыл пару адресов некоего Алана Хартолла в Бродстерсе, так что она направилась туда.

Я не отвечаю. Вместо этого открываю электронную почту, чувствуя внезапный прилив адреналина.

Папа, как и обещал, сфотографировал содержимое досье Шейлы Уоттс. Оно совсем небольшое: несколько статей из разных региональных газет в районе Кента о том, что она утонула, и несколько листов бумаги, похоже, вырванных из линованного блокнота. Я не могу разобрать написанное: это сплошные точки и символы. Я распознаю это как стенографию — видела, как папа использует ее, когда принимает телефонные сообщения. Прокручиваю вниз. Последняя фотография — вырезка из национальной газеты, той самой, в которой работает папа. Статья была написана в 1978 году и посвящена не Шейле, а преступлению, которое произошло в начале 1950-х годов. Я просматриваю ее, не понимая, какое отношение она имеет к делу. Может, ее положили в дело Шейлы по ошибке? Я откидываюсь на спинку кресла, разочарованная. Здесь нет ничего нового. Разве что в стенографических заметках что-нибудь обнаружится…

Уже собираюсь закрыть письмо, когда что-то в последней статье привлекает мое внимание. Подпись журналиста. Я присматриваюсь. Статью написал некто Нил Люишем.

* * *

Я сразу же звоню папе. Судя по шуму на заднем плане — телефонные звонки и общая рабочая суета, — определяю, что он все еще в редакции. Я начинаю рассказывать обо всем быстро, едва переводя дыхание, пока папа не прерывает меня, говоря, что только что узнал от «источника».

— Конечно, так и есть. Твоя бабушка могла быть в отъезде, когда это случилось, — говорит он. — То, что он умер, когда она жила в доме, не означает, что она обязательно знала об этом. Могла и не знать, если у нее были квартиранты.

— Понимаю. Странно, но статья в папке, которую ты прислал, написана именно этим человеком, — говорю я, и по рукам у меня бегут мурашки, когда я думаю об этом. — Похоже, что Нил Люишем работал в «Миррор» в конце семидесятых годов.

— Мне это имя тоже показалось знакомым — подтверждает папа. — Хотя он работал здесь задолго до меня… Посмотрим, что я смогу выяснить. Возможно, он был внештатным сотрудником. Статья написана о Шейле?

— Нет. Похоже на какую-то подборку фактов. В ней не упоминается имя Шейлы. Ах да, — внезапно вспоминаю я. — Не мог бы ты расшифровать для меня стенограмму на четвертой фотографии?

— Да, я отметил это. К сожалению, это похоже на систему записи Питмана. Я могу расшифровать только стенографию по системе Тилайна. Но я поспрашиваю. Кто-то из старших коллег может знать ее.

— Спасибо, папа. — Я ощущаю укол раскаяния. — Прости, что прошу тебя об этом. Ты, должно быть, и так забегался… Когда ты заканчиваешь работу?

Я бы хотела, чтобы он нашел себе хорошую девушку. Я беспокоюсь, что он слишком много работает.

— Тебе не нужно извиняться за то, что ты просишь меня о чем-то, — мягко отвечает он. — И я уже скоро пойду домой. Да, и еще, Сафф: если тебя будут доставать репортеры, просто скажи им, что Юэн Катлер из «Миррор» — твой отец. Это заставит их отстать.

Я заканчиваю разговор, чувствуя себя лучше. Потом встаю и выглядываю в окно — как раз вовремя, чтобы увидеть, как трое оставшихся журналистов уходят вниз по холму.

* * *

Я снова звоню маме на мобильник, но ответа нет. Это уже третья попытка с тех пор, как уехали детективы. Мои внутренности грызет тревога. Мама всегда берет трубку, когда я звоню. Что, если с ней что-то случилось? Что, если она встретилась с Аланом Хартоллом, а тот оказался не просто стариком, а буйным психопатом? Мама так увлекается, что не думает об опасностях. Она считает себя неуязвимой. Бабушка рассказывала мне истории о том, как мама возвращалась из города автостопом, когда была подростком, и я знаю, что она рассказывала мне эти истории как предупреждение, чтобы обезопасить меня, но ей не стоило беспокоиться. Я бы никогда не стала такой безответственной.

Оставляю голосовое сообщение, прося маму срочно позвонить мне, что у меня есть новости. Но к восьми часам вечера она все еще не выходит на связь.

Солнце садится, последние закатные лучи пробиваются сквозь лес позади сада. Внутри коттеджа темно и мрачно, но включать свет еще рано. Том пишет сообщение, что он едет на поезде в 18:34, так что должен быть здесь в ближайшие полчаса. Я иду на кухню, завариваю чай «Ред буш» и прислоняюсь к уродливому кухонному гарнитуру, утешаясь тем, что у меня есть Снежок, который уже улегся на мои босые ступни. Мне становится все больше не по себе. Реальность подкидывает новые сюрпризы. Не только трупы — хотя и это плохо, — но и частный детектив, который приходил утром, и его настойчивые попытки убедить меня в том, что у бабушки есть какая-то информация, которую его клиент хочет вернуть. Я еще раз просмотрела бабушкины коробки, но там нет ничего, что было бы настолько важным, чтобы кто-то нанял частного детектива.

Бабушка. Поскольку я ничего не могу ему ответить, он может обратиться к ней. Я опускаю кружку так резко, что жидкость выплескивается через край на стойку, достаю из кармана мобильный — и звоню в дом престарелых.

— «Элм-Брук», Джой Роббинс слушает.

— Джой, здравствуйте! Это Саффи, внучка Роуз Грей.

— О, привет, Саффи, как дела?

— Никто не пытался связаться с вами по поводу бабушки? В частности, некий мистер Дэвис?

— Э-э… Нет, кажется. А что?

— Сюда приходили несколько человек, им нужны были сведения о бабушке. Этот мистер Дэвис обратился ко мне, сказав, что он частный детектив, и я просто хотела убедиться, что он не побеспокоит ни вас, ни бабуш ку и не придет в дом престарелых навестить ее.

— А, ясно… Странно это. Но не волнуйтесь, — говорит она. Ее резкий, отрывистый голос становится обнадеживающе официальным. — Мы не пускаем к себе посторонних.

— Спасибо. А если кто-то придет и попросит о встрече с ней, можно будет сначала связаться со мной?

— Конечно.

— Спасибо. И еще: как бабушка? Я все равно приеду к ней завтра, но…

— Она в порядке. Сегодня мысли у нее немного путались. Она постоянно называла меня Мелиссой.

— Мелиссой?

Джой смеется.

— Должно быть, я напоминаю ей кого-то, кого она когда-то знала, вот и все. Многие наши постояльцы так делают. Увидимся завтра.

Когда я заканчиваю разговор, раздается стук в дверь, и я чуть не роняю телефон от испуга. Затем слышу, как поворачивается ключ в замке, голос Тома зовет Снежка, и у меня от облегчения подгибаются колени.

Это просто смешно. Я вся на нервах. То, что я весь день была одна в доме, заставило меня тревожиться из-за ерунды.

* * *

Том не успел снять мотоциклетный шлем, в котором он выглядит нелепо; на его лице отражается потрясение, когда я бросаюсь ему в объятия.

— Эй, что случилось?

Я веду его в гостиную. Том садится на диван и сдирает шлем. Волосы у него прилипли к голове. Он молча смотрит на меня, пока я нервно расхаживаю по комнате, вываливая все, что произошло сегодня. Когда заканчиваю, он смотрит на меня, и его глаза яростно сверкают.

— Кем, мать его, возомнил себя этот Дэвис? Я его прикончу, честное слово!

— Том…

— Как он посмел так напугать тебя?

— Меня больше волнует, на кого он работает. Он не сказал мне, какой информацией, по его мнению, должна располагать бабушка… — Я вздыхаю. — Не знаю; такое ощущение, что это просто какой-то снежный ком. Одно жуткое открытие за другим. Мы как будто плутаем, вляпываемся все глубже в дерьмо, не зная полной картины. А теперь мама рванула в дурацкий Бродстерс, чтобы встретиться с человеком, который может быть, а может и не быть настоящим Аланом Хартоллом, и от нее нет никаких вестей, а наш задний сад — это место преступления, и не надо мне рассказывать про журналистов! Я не могу выйти из дома, чтобы на меня кто-нибудь не набросился. Я чувствую себя как под домашним арестом!

Переводя дыхание после этой длинной тирады, я падаю на диван рядом с Томом и утыкаюсь лицом в ладони; мои плечи вздрагивают.

— Лучше бы мы остались в Кройдоне, — говорю я. Слезы текут по щекам, просачиваются сквозь пальцы и падают на джинсы. — Я устала от всего этого, Том. Это должно было стать новым началом для нас. Для ребенка… Я даже не хочу больше заходить в эту маленькую спальню, зная, что она выходит в сад. Видеть ту яму, где лежали тела…

Том привлекает меня к себе, прохладная кожа его куртки прижимается к моей щеке.

— Завтра я собираюсь взять больничный. Я не оставлю тебя здесь одну.

Я сижу в абсолютном шоке. Том ни разу не брал больничный на работе. Даже когда у него было пищевое отравление и ему пришлось взять с собой в метро медицинский пакет.

— Том, ты не можешь…

— Я думаю, что мне это причитается, верно? И я не хочу, чтобы завтра ты была одна. Я могу заняться отделкой. А еще позвоню строителям и узнаю, когда те смогут вернуться и продолжить работы. Если они снова нас кинут, мы найдем кого-нибудь другого. Тогда нам больше не придется видеть эту яму.

— Мама уже должна была вернуться… — Мысль о маме снова вызывает у меня нервную тошноту. — Который час?

Том проверяет свои часы.

— Только что миновала половина девятого. — Он встает и сбрасывает куртку. — Это непохоже на Лорну — забыть позвонить. Обычно она не выпускает из рук телефон.

— Знаю, — соглашаюсь я, беру мобильный и снова набираю ее номер.

И сразу же попадаю на автоответчик.

* * *

К десяти часам ее все еще нет дома.

Каждый раз, заслышав шум мотора — что бывает нечасто, — я подбегаю к окну, надеясь, что это такси, но тщетно.

— Как ты думаешь, не нужно ли вызвать полицию? — говорю я Тому, который сидит перед телевизором и смотрит сериал «Прослушка», хотя не может сосредоточиться — так же как и я.

— Полиция ничего не сделает. Разве не нужно подождать двадцать четыре часа или что-то в этом роде, прежде чем они займутся исчезновением взрослого человека?

Я делаю глубокий вдох, подавляя панику. Я не знаю, что делать с собой, — мое тело бурлит нервной энергией. Мама — свободная натура, и я никогда не волновалась за нее, пока она была в Испании. Но сейчас что-то не так. Я знаю, что она позвонила бы мне — в конце концов, мы расхлебываем эти проблемы вместе.

Я отдергиваю серые шторы в цветочек, которые мы забрали из нашей кройдонской квартиры и которые не совсем подходят к здешнему окну. На улице темно. Дорога не освещена даже уличными фонарями, в небе висит узкий месяц, наполовину скрытый облаками. Ночь кажется тяжелой и гнетущей, словно толстое одеяло, окутывающее мою машину и мопед Тома, делая их безобидные силуэты угрожающими.

— Отойди от окна, — мягко приказывает Том. — Я уверен, что с ней все в порядке.

— Тогда почему она не позвонила? — всхлипываю я, стискивая руки.

Не могу избавиться от ощущения, что с мамой случилось что-то плохое. Что-то связанное со всеми предыдущими происшествиями.

Во что мы ввязались?

27

Лорна

Сжимая в руках свой карамельный макиато, Лорна занимает место у окна в поезде, возвращающемся в Лондон, благодарная за то, что никто не занял сиденье рядом с ней: теперь она может развалиться вольготно. Она измотана и немного пьяна. Ей не следовало пить тот последний бокал вина.

Уже восемь часов вечера, а ей еще нужно добраться из Лондона в Чиппенхэм. Лорна прислоняется головой к стеклу, когда поезд отъезжает от станции, смотрит, как солнце отбрасывает на небо фиолетовые и желто-оранжевые полосы, и размышляет о разговоре с Аланом и о своих подозрениях относительно того, что Дафна и Шейла — один и тот же человек. Ей не терпится рассказать об этом Саффи.

Она садится ровнее. Саффи! Лорна не звонила ей весь день. Черт возьми, она обещала позвонить по дороге домой… Лорна роется в сумке в поисках телефона. Где же он? В ее сумке столько всякого хлама: старые квитанции, визитки, блокнот, две ручки, кошелек и косметика… Но, сколько бы она ни искала, его там нет. Лорна откидывается на спинку сиденья. Должно быть, уронила его или оставила на столе, когда уходила… Она испускает стон, напугав мужчину на сиденье напротив. Вся ее жизнь — в этом телефоне. Она не знает ни одного номера наизусть. Да и кто знает? Лорна вдруг чувствует себя голой и уязвимой без своего смартфона и мысленно проклинает современный мир и технологический прогресс, который сделал ее такой зависимой от маленькой глупой машинки. Она борется с желанием закричать. Что же ей теперь делать? Она надеется, что у вокзала в Чиппенхэме есть стоянка такси, иначе ей придется долго идти пешком обратно в Беггарс-Нук. Это по меньшей мере пять миль. А без телефона она не найдет дороги и не сможет вызвать такси.

«В любом случае сейчас я ничего не могу с этим поделать», — думает Лорна, глядя на проносящуюся мимо сельскую местность Кента. У нее нет другого выбора, кроме как выпить кофе и попытаться расслабиться.

* * *

Когда поезд из Лондона прибывает на станцию Чиппенхэм, уже одиннадцать часов. Лорна надеется, что Саффи и Том не слишком беспокоятся о ней. Она чувствует укол вины за то, что, вероятно, придется потревожить их стуком в дверь, потому что у нее нет собственного ключа.

На станции пустынно: остальные три пассажира, вышедшие вместе с ней, растворились в ночной темноте. Лорна дрожит от холода в своем твидовом пиджаке и плотнее запахивает его. Она слышит лишь эхо от перестука своих каблуков, раскатывающееся по пустой платформе. Идет быстро, желая поскорее вернуться домой, к Саффи, чтобы рассказать ей все, что узнала сегодня.

У выхода со станции нет ожидающих такси. Только пустая дорога. Что ей теперь делать? Может быть, попросить у кого-нибудь телефон, чтобы сделать один звонок? Молодой человек, которого она видела в поезде, ждет у выхода; у его ног лежит портфель, уши закрыты наушниками, а красные кроссовки «Найк» совершенно не подходят к его деловому костюму. Склонив голову, он листает что-то на своем телефоне.

Лорна бочком приближается к нему, понимая, что выглядит не совсем нормально. Молодой человек снимает наушники, когда она подходит ближе.

— Простите? Могу я воспользоваться вашим телефоном, чтобы вызвать такси?

— Конечно, — отвечает он без улыбки. — Я вызову. У меня в телефоне есть номер. Куда вы хотите поехать?

— В Беггарс-Нук.

Он смеется.

— Беггарс-Нук? Где это, черт возьми, находится?

Лорна заставляет себя улыбнуться.

— Это маленькая деревушка неподалеку.

Молодой человек звонит в фирму такси, затем прикрывает ладонью микрофон.

— Как вас зовут? — шепчет он.

— Лорна, — шепчет она в ответ, не понимая, почему тоже понижает голос. Молодой человек бросает на нее странный взгляд.

— Машина будет через десять минут, — говорит он, завершив разговор.

— Спасибо, я так благодарна…

— Мне пора, за мной приехали, — прерывает он ее и бежит к только что подъехавшей «Фиесте». Лорна смотрит вслед уезжающей машине, понимая, что теперь она совершенно одна.

К счастью, ей не приходится долго ждать прибытия такси. Лорна с облегчением опускается на заднее сиденье. Дорога до Беггарс-Нук занимает всего пятнадцать минут.

— Какой номер? — спрашивает таксист, проезжая через деревню к коттеджу Саффи.

— Дом девять по Скелтон-Плейс. Где-то здесь, наверху, — отвечает Лорна, неопределенно махнув рукой. Она не может вспомнить, где именно на этом холме находится коттедж. Расплачивается и выходит из машины. Такси уезжает; задние огни мигают и исчезают за поворотом, оставляя Лорну в полной темноте. Она чувствует, как тьма охватывает ее со всех сторон. Почему здесь нет фонарей? Лорна начинает путь вверх по холму. «Это недалеко, — говорит она себе. — Там есть дорожка, ведущая к лесу и почтовому ящику. От нее два дома вверх».

Позади себя она слышит шаги, и у нее холодеет затылок. Когда она выходила из такси, рядом никого не было.

Все происходит невероятно быстро. Ладонь, протянутая из-за спины, зажимает ей рот. Другая рука крепко обхватывает ее поперек груди, как стальная перекладина на аттракционе. Лорна думает, что такое не может происходить в такой маленькой спокойной деревушке, как Беггарс-Нук. Она не может даже закричать — ладонь слишком сильно прижата к ее лицу. Пытается вырваться, но рука сжимает ее тело так, что она едва может дышать.

Он тащит ее к дорожке. В сторону леса. Она пытается сопротивляться, упирается каблуками в асфальт, но он слишком силен. Каблук на ее босоножке ломается и отрывается. Лорна так напугана, что боится обмочиться. «Сохраняй спокойствие, — твердит она себе. — Сохраняй спокойствие, сохраняй спокойствие…»

Они уже в переулке между двумя домами, скрытыми за высокими живыми изгородями. Никто не сможет ее увидеть.

— Послушай, — рычит он, его дыхание обжигает ее ухо, — если ты сделаешь то, что я скажу, я не причиню тебе вреда.

«Он собирается изнасиловать меня, — думает Лорна. — Лишь бы не убил… Не убивай меня», — безмолвно умоляет она. Она скоро станет бабушкой. Она не может оставить Саффи.

— Мне нужна информация о Роуз Грей.

Лорна так потрясена, что на мгновение забывает о страхе. Это не случайное нападение. Он знает ее мать. Она узнает его голос.

Лорна может только кивнуть.

— Ты должна спросить ее, где она припрятала улики. Это важно. Если ты не спросишь ее, твоей дочери будет плохо.

О боже. Только не Саффи. Нет…

— Все что угодно, — бормочет Лорна в его ладонь.

— Я сейчас уберу руку. Если ты закричишь, снова заткну тебе рот. Если ты пойдешь в полицию, я буду знать. И ты же не хочешь, чтобы я навестил Роуз, а? Я знаю, где находится ее дом престарелых.

Кровь стучит у нее в ушах, но она кивает. Он убирает руку от ее рта, но все еще держит ее другой рукой, так, что она не видит его лица.

— Мне нужен твой номер телефона, — говорит он.

— Я… Я потеряла свой телефон.

— Ну да, так я и поверил.

Ей хочется плакать.

— Я его потеряла. Можете проверить мою сумку. — Сумка все еще висит на плече Лорны, зажатая между их телами.

— Тогда позвони по номеру на карточке. Твоя дочь знает, что за карточка.

Он отпускает ее так резко, что Лорна падает вперед, разбив колени о тротуар, и вскрикивает от боли. Она слышит его удаляющиеся шаги, направляющиеся по дорожке к лесу, но не осмеливается обернуться, пока они не затихают.

Встает на ноги. Ее ноги трясутся, как желе, на колене джинсов дыра, по краям которой темнеют кровь и грязь. Лорна, ковыляя, выходит на основную дорогу и поворачивает налево, останавливаясь по пути, чтобы поднять сломанный каблук. Она вся дрожит. «Кусты и живые изгороди, скрывающие другие дома, могли бы скрыть и преступление», — думает она, хромая домой. Ее могли изнасиловать и убить прямо здесь, на этой улице, и никто бы ничего не увидел.

Лорна чувствует облегчение, когда видит дом номер девять: свет в гостиной все еще горит, просачиваясь сквозь неплотно задернутые занавески на окне. Она ковыляет по дорожке, ее босоножка без каблука утопает в гравии. Не успевает Лорна дойти до двери, как та распахивается и на пороге возникает ее дочь — на ее лице смесь ужаса и облегчения.

— Мама! — кричит она, бросаясь к Лорне. — О господи, мы так волновались! Ты в порядке? Что случилось?

Лорна ухитряется кивнуть, пока Саффи вводит ее в дом и усаживает на диван. Том стоит у камина, и, когда он видит ее, на его лице отражается такой ужас, что Лорна борется с желанием истерически рассмеяться.

— Он… он схватил меня, — выговаривает она. — Этот долбаный ублюдок схватил меня. Он, должно быть, ждал… Я потеряла свой телефон. Прости, что не позвонила.

— О боже мой! Не волнуйся об этом сейчас, — отвечает Саффи, садясь рядом с ней и беря ее за руку. — У тебя колено разбито до крови. Ты в порядке? Кто тебя схватил?

— Думаю, это был тот же тип, что и вчера. Он сказал, что его зовут Глен.

Саффи хмурится.

— Тот тип, который был вчера?

Лорна сглатывает слезы. Она не должна плакать. Она должна быть сильной ради своей дочери, которая словно окаменела от потрясения.

— Он остановил меня, когда я выводила Снежка на прогулку. Он показался мне достаточно приятным… но, уходя, я услышала, как он сказал что-то о твоей бабушке. Я подумала, что ослышалась, но…

Том начинает расхаживать по комнате.

— Это просто недопустимо. Нам нужно позвонить в полицию. Саффи, какой номер у сержанта Барнса? — Он уже держит в руке свой мобильный.

— Нет! — восклицает Лорна, вскакивая. Из-за отсутствующего каблука она шатается и снова падает на диван. Лак у нее на ногтях потрескался, ступни в грязи. — Мы не можем обратиться в полицию. Он сказал, что узнает об этом. Он сказал… он сказал, что знает, где живет твоя бабушка.

Лорна рассказывает им все — ну, почти все, опуская ту часть, где он угрожал навредить Саффи. Она не хочет пугать ее больше, чем нужно: все эти стрессы и переживания не могут быть полезны для ребенка.

— Он сказал что-то о том, что бабушка припрятала улики. И что он хочет знать, где.

— Улики? — Лицо Саффи бледнеет. — Он именно так и сказал? Какие-то бумаги, которые были у бабушки?

— Я… я не знаю. Кажется, он не упоминал о бумагах, но я не могу вспомнить. Он велел мне спросить у твоей бабушки. И упомянул какую-то карточку, — говорит Лорна. — Я не поняла, о чем он говорил.

Саффи делает резкий вдох.

— Эта сволочь… это все тот же тип.

— Что ты имеешь в виду?

— Я встретила кое-кого утром. Сказал, что он частный детектив и что его нанял кто-то, чтобы найти папку или документы или что-то еще, что есть у бабушки. Сначала он пытался быть милым, но по мере того, как разговор продвигался, я чувствовала себя все более неуютно. Он… — Саффи вздрагивает. — Он был очень настойчив. К концу разговора я почувствовала страх. Когда он уходил, то дал мне свою визитку. Там было написано «Г. Э. Дэвис»… Глен. Должно быть, это один и тот же человек. — Она подходит к журнальному столику и берет что-то. — Вот, — говорит она, протягивая это Лорне.

— Он не может быть легальным частным детективом, — говорит Том, все еще расхаживая туда-сюда. — Не может, если он нападает на женщин на улице.

Лорна берет карточку у дочери. Выглядит грубой и непрофессионально сделанной. Она возвращает ее обратно.

— Он сказал именно об уликах…

Саффи дергает себя за волосы, вид у нее напряженный.

— Сегодня приходила полиция, — говорит она, и Лорна выслушивает рассказ дочери об этом визите. — Когда они уходили, я дала им номер Дэвиса, и они сказали, что проверят его. Мы должны рассказать им и об этом тоже.

Лорна не может осмыслить все это. Сначала становится известно, что ее мать жила здесь, когда произошло по крайней мере одно из убийств, а теперь еще и это… Все должно быть как-то связано. Лорна наклоняется и снимает босоножки. Нужно проверить, сможет ли она приклеить каблук обратно.

— Во что, черт возьми, впуталась Роуз? — Том перестает вышагивать, складывает руки на груди и смотрит на Лорну негодующим взглядом, как будто это ее вина. Она здесь родитель: она должна взять на себя ответственность.

— Давайте все ляжем спать, — предлагает Лорна, вставая. — Завтра я поеду с тобой в дом престарелых, солнце мое. Посмотрим, что мы сможем выяснить.

— Мама…

Лорна поднимает руку и переводит взгляд с обеспокоенного лица Саффи на сердитое лицо Тома.

— Вам обоим нужно отдохнуть, — говорит она своим самым непререкаемым тоном. — Мы поговорим об этом завтра.

Прихрамывая, выходит из комнаты и поднимается по лестнице, ее колено при каждом движении простреливает болью. Внутри у нее нарастает ярость. Как этот человек посмел угрожать ее семье? Она думает завтра же купить карманную сирену и перцовый баллончик. Если этот человек еще раз приблизится к ее дочери, она убьет его.

28

Роуз

Февраль 1980 года

На следующий день после того, как я столкнулась с Джоэлом на деревенской площади, пошел снег.

Ты разбудила меня, ворвавшись в мою комнату и прыгнув на мою кровать. В своей длинной белой ночной рубашке ты напоминала ангелочка.

— Снег! Снег! — кричала ты, теребя мое плечо, чтобы разбудить, а потом потащила меня к окну, деревянные половицы леденили мне ступни. Ты была невероятно милой — твои большие карие глаза расширились от восторга, а волосы темными прядями рассыпались по плечам. Густые плотные хлопья быстро падали и оседали на уже лежащий на земле слой. Небо было жемчужно-белым, идеально зимнего оттенка, и создавалось впечатление, что весь мир укутан в стеганое одеяло.

— Никакой школы сегодня! Я никуда по такой погоде не пойду, — сказала я, забираясь обратно в кровать и зарываясь под одеяло.

Ты восторженно захлопала в ладоши.

— Снеговик! Слепим снеговика!

— Да, слепим. Но позже.

В этот момент в дверях спальни появилась Дафна, закутанная в многослойную одежду: толстые высокие носки были натянуты поверх пижамных штанов, и те топорщились поверх их края, создавая впечатление, будто на ней старомодные бриджи. Длинные светлые волосы образовывали спутанный ореол вокруг лица.

— Чертовски холодно, — сказала она, с преувеличенной выразительностью дуя на руки.

— Снег! Снег! — запела ты, схватив ее за руки и закружив, словно играя в «розочки в кружочке». Дафна откинула голову назад и засмеялась. Глядя на вас двоих, я почувствовала, как мое сердце переполняется счастьем. Мы были втроем в этом маленьком коттедже, уютном и безопасном, отгороженном от всего мира.

Нам больше никто не был нужен.

* * *

Мы развели огонь в камине в передней комнате, и Дафна приготовила горячий шоколад, подогревая молоко на плите, а я рылась в шкафах, проверяя, достаточно ли у нас еды на следующие несколько дней — на случай, если мы не сможем добраться до магазинов. Основную часть продуктов я покупала в деревенской бакалее, но раз в месяц мне приходилось ездить в большой магазин «Сэйфуэй» на кольцевой развязке, в двух милях от деревни. К счастью, я ездила туда всего неделю назад.

— У нас много консервированной фасоли и спагетти, — объявила я. — И я вчера заморозила немного хлеба.

— И еще у нас хороший запас моего домашнего супа, — сказала Дафна, протягивая мне кружку горячего шоколада.

Ты уже сидела за кухонным столом и шумно прихлебывала свою порцию, болтая маленькими ножками. Я видела, что ты, даже не успев снять ночную рубашку, уже натянула желтые сапожки — правда, не на ту ногу.

— Лолли, солнышко, тебе нужно одеться, прежде чем мы пойдем на улицу.

— Даффи, — позвала ты, вставая.

— Ты уже большая девочка и можешь одеться сама, — возразила я, бросив на Дафну выразительный взгляд, но та лишь радостно улыбнулась.

— Конечно, я помогу, — сказала она, взяв тебя за руку. — Пойдем, принцесса Лоллипоп, оденемся потеплее.

Она всегда называла тебя принцессой Лоллипоп — как «леденец на палочке», — и тебе это нравилось. Ты любила ее.

В тот день вы с Дафной несколько часов возились в саду, сооружая снеговика. Я некоторое время наблюдала за вами из окна и смеялась вместе с вами каждый раз, когда у снеговика отваливалась голова — а это происходило несколько раз.

— Это труднее, чем кажется, — артикулировала мне Дафна. Снег продолжал падать на ваши шапки и не таял у вас на волосах, отчего казалось, будто в ваши косы вплетены крошечные белые цветы.

Собравшись с духом, я тоже неохотно вышла на улицу. Я ненавидела холод, но Дафна, казалось, его не чувствовала. И ты тоже, хотя твои варежки были мокрыми, а нос и щеки красными. К этому времени слой снега почти доходил до края твоих сапожек. У Дафны не было сапог, поэтому она надела свои потрепанные ботинки на платформе, однако было непохоже, чтобы они могли защитить ее от сырости.

— Нам осталось найти пару черных ягод и морковку для глаз и носа, — сказала она тебе, когда закончила лепить снеговика, и выпрямилась, уперев ладони в бедра, чтобы полюбоваться своей работой. Ты побежала в дом и вскоре вышла оттуда, триумфально неся маленькую привядшую морковку и две огромных изюмины.

— Вы обе, наверное, промерзли до костей, — заметила я. Снегопад стал реже, теперь на землю опускались только отдельные хлопья. — Пойдемте, я приготовлю тосты с фасолью.

* * *

Позже, пока ты возилась с мягкими игрушками в своей комнате, мы с Дафной сидели с чаем у камина, ее пальцы все еще были красными от холода. Она вытянула ноги вдоль дивана, положив ступни мне на колени.

Я напряглась, смущенная ее фамильярностью. Дафна, однако, оставалась совершенно невозмутима.

— Подтяни ноги сюда, — посоветовала она, постучав пальцами ноги по моей лодыжке. Я заколебалась, однако подобрала ноги так, что мои ступни уперлись в ее бедро. — Видишь? Так теплее, правда?

Я улыбнулась в ответ. Это действительно было правдой. Точно так же я могла бы сидеть вместе с сестрой, будь у меня сестра. Совершенно естественно. Мне не нужно было испытывать из-за этого неловкость. Я расслабилась, улыбаясь Дафне поверх края кружки.

Мы были знакомы с Дафной меньше двух месяцев, но она без труда вписалась в нашу жизнь. И теперь между нами царила полная гармония. Мы могли сидеть в дружеской тишине, не испытывая потребности ничего говорить. Казалось, каждая из нас знала, что думает или чувствует другая, и поступала соответственно. Я вдруг поняла, что она никогда не раздражала меня. Она была интересной, умной, независимой и веселой. Она была доброй и заботливой, играла с тобой, вязала наряды для твоих мягких игрушек и кукол, приносила тебе небольшие подарки, например твой любимый бисквитный торт или еловые шишки, которые она опрыскивала серебристой краской и расставляла на подоконнике. Она часами сидела за швейной машинкой, чтобы сшить тебе одежду. На прошлой неделе она пришла с монстерой в горшке — та была настолько огромной, что, когда Дафна проносила ее в дверь, растение заслоняло ее лицо. Теперь оно стояло в углу у камина. У меня не хватило духу сказать ей, что у меня ужасные отношения с растениями — они у меня почти всегда погибали.

— У тебя есть сестры? — спросила я, забыв о нашем правиле «не задавать вопросов». Я почувствовала, как Дафна напряглась, но, к моему удивлению, она просто покачала головой.

— Нет.

— У меня тоже. А твои родители?

Дафна потягивала свой чай. Огонь потрескивал в очаге. Я знала о ней немного: она выросла на юге Лондона, не так далеко от того места, где я жила со своими родителями, но их семья переехала, когда Дафне было одиннадцать лет. С тех пор, по ее словам, она жила «то тут, то там».

Дафна снова покачала головой.

— Это длинная и скучная история. Я — черная овца в своей семье. Знаешь, как это бывает?

Я не знала, но все равно кивнула.

Она отвернулась от меня, ничего больше не говоря, просто глядя в огонь; ее глаза были огромными и печальными. Спустя несколько минут снова перевела взгляд на меня — в выражении ее лица что-то изменилось.

— Я всегда была замкнутой. В других местах, где я останавливалась, с другими людьми, с которыми делила жилье, я держалась на расстоянии. Но ты… — Взгляд ее был мягким и задумчивым. — Ты единственный человек, с которым я позволила себе сблизиться, Роуз. За очень-очень долгое время. Надеюсь, ты не заставишь меня пожалеть об этом.

Я почувствовала, что краснею.

— Конечно, не заставлю. Но можно спросить — почему я?

— Не знаю. Я чувствую, что мы очень похожи.

Она была права. Я тоже это чувствовала: обе самодостаточные, решительно настроенные на то, чтобы быть сильными, но в то же время тяжело раненые. Она была первым человеком, с которым я позволила себе сблизиться с тех пор, как сбежала той ужасной ночью три года назад. И у меня складывалось впечатление, что с Дафной произошло то же самое.

Будучи единственным ребенком, я никогда не знала, каково это — иметь брата или сестру, но мне всегда представлялось, что это очень похоже на ту душевную близость, которую я в этот момент чувствовала к Дафне. Я взглянула на нее, и наши глаза встретились. Внутри у меня зародился трепет. Я чувствовала к ней нечто большее, чем сестринская привязанность, я знала это. Чем больше я узнавала ее, тем глубже становились мои чувства. Я почувствовала, как к моим щекам приливает жар от одной мысли, что Дафна может об этом догадаться.

Она улыбнулась мне.

— И еще… Лолли. Мы втроем — как семья, о которой я всегда мечтала.

— Я тоже, — отозвалась я, не в силах скрыть эмоции в голосе.

Мы застенчиво улыбнулись друг другу, и она взяла меня за руку, нежно сжав мои пальцы. В тот момент я поняла, что ради нее готова на все. Я хотела заботиться о ней и защищать ее. Я никогда не испытывала таких чувств ни к кому другому, кроме тебя и, может быть, Одри. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что влюбилась.

Потом ты ворвалась в комнату с полуодетой Барби и бросила ее на колени Дафне.

— Я не могу, — пожаловалась ты. А Дафна засмеялась, посадила тебя к себе на колени и стала одевать твою куклу.

Это был невероятно хороший день. Мы втроем сидели на диване и радовались, наслаждаясь ощущением безопасности; в камине пылал огонь, а снаружи тихо падал снег.

Я бы хотела, чтобы все осталось так. Очень хотела.

Часть III

29

Тео

В четверг утром Тео неожиданно оказывается один в отцовском кабинете и понимает, что нельзя упустить представившуюся возможность.

Возможность устроить обыск.

Раньше Тео никогда не занимался подобным. Это совершенно не в его натуре. Он никогда не просматривал телефон Джен и не пытался взломать ее электронную почту, как это делали некоторые его приятели со своими парами. Взаимное доверие очень важно для него. И он знает, что Джен чувствует то же самое.

«Мой отец — потенциальный извращенец, который что-то скрывает», — говорит он себе, пытаясь успокоить свою совесть.

Тео не планировал идти к отцу сегодня, особенно после вчерашнего визита к Ларри, но его грызло чувство вины за их ссору. Хотя минувшей ночью он почти не спал, в нем боролись ярость и разочарование, и ни то, ни другое никак не могло взять верх — но чувство вины все же нашло способ проскользнуть, как кусочек скорлупы, упавший в миску при разбивании яйца.

Джен понимающе улыбнулась Тео, когда он сказал, что перед работой заедет к отцу.

— Он все еще твой отец, — мягко произнесла она и поцеловала его на прощание. Но, когда он приехал, в доме никого не было, не считая домработницы Мэвис, которая уже собралась уходить.

— Он в гольф-клубе, — сказала она. — Вернется попозже.

Тео снял с плеча рюкзак.

— Я принес ему еду, — солгал он. — Не волнуйтесь, идите, я сам ее выложу.

— Ты хороший сын, — похвалила Мэвис, ласково погладила его по щеке, а потом быстрым шагом направилась прочь по подъездной дорожке, чтобы успеть на свой автобус.

Сейчас, стоя в кабинете отца, Тео чувствует себя самым плохим сыном на свете. Даже будучи ребенком, он знал, что сюда нельзя входить без разрешения отца. Это было строго запрещено, и он полагал, что за нарушение этого запрета его ждала участь, которая хуже смерти. Но Тео никогда и не пытался его нарушить. В детстве его это не интересовало: здесь было полно скучных рабочих вещей отца и уродливых призов за игру в гольф. Но теперь… теперь его сердце бьется от волнения. Отец отказывается что-либо рассказывать ему, но Тео знает, что эта комната наверняка скрывает многочисленные тайны.

Тео окидывает взглядом кабинет: деревянные панели на стенах, встроенные полки и витрины, письменный стол с темно-зеленой мягкой вставкой. С чего начать? Что искать? Здесь пахнет дорогим одеколоном и полированным деревом. Как ни нелепо, но Тео всегда считал, что его отец просто пахнет важно.

Он подходит к встроенным книжным полкам на дальней стене, за письменным столом. Под полками по обеим сторонам находятся дверцы шкафов. Те самые шкафы, в которых его отец рылся на прошлой неделе, когда был в особенно плохом настроении. Тео нагибается и открывает одну из дверок. Аккуратная стопка папок. Он вытаскивает одну из них и просматривает страницы; похоже, это старые налоговые отчеты. Запихивает их обратно, следя за тем, чтобы они лежали в правильном порядке. Он уверен, что именно на это обратит внимание его отец. Пробует открыть другой шкаф, но тот заперт. Черт! Тео даже не подумал о том, что такое может случиться. Зачем отцу запирать шкаф, ели только там не хранится что-либо, что хочет скрыть ото всех? Мэвис даже не разрешают здесь убираться. Тео переходит к ящикам стола. Как ни странно, они не заперты, но в них нет ничего интересного — только несколько квитанций, скрепленных зажимом, пачка одноразовых ручек «Бик», дорогая перьевая ручка, несколько сертификатов из гольф-клуба и пузырек с таблетками. Он берет их в руки, изучает этикетку. Лекарство от повышенного кровяного давления. Тео даже не знал, что у его отца высокое давление. Он ставит бутылочку на место. Здесь должно быть что-то, думает он, и его взгляд снова устремляется к запертому шкафу. Он должен залезть туда, какими бы ни были последствия. Тео снова открывает ящик стола, находит две большие скрепки, сгибает их углом и просовывает конец одной из них в замок. Однажды, много лет назад, в школе, он пытался залезть в витрину, где хранились спортивные медали: они хотели разыграть одного парня из команды по регби. Тео помнит: нужно сунуть в замок один конец скрепки, а второй покачивать туда-сюда.

— Давай же, сволочь, открывайся, — цедит он сквозь стиснутые зубы. Раздается щелчок, и Тео чувствует, как дверца подается. Он откидывается на пятки, потрясенный тем, что ему действительно удалось это сделать.

И тут его сердце замирает. Шкаф пуст. Столько усилий… и зачем отцу понадобилось запирать совершенно пустой шкаф? Тео озирается: ему кажется, будто это какой-то розыгрыш, а отец стоит за дверью и смеется над ним. Но нет, он один. И все же зачем отцу запирать пустой шкаф? «Если только, — думает Тео, пытаясь осмыслить этот факт, — отец не переместил все, что там было, в более надежное место». Он заглядывает в шкаф и осторожно надавливает на внутренние полки. Нижняя полка скрипит под его рукой. Тео осматривает ее внимательнее: она расшатана и больше похожа на панель, чем на полку. Он надавливает на нее, и верхняя часть отъезжает, открывая потайное отделение. Сердце Тео учащает бег. Под фанерной крышкой отделения что-то лежит: небольшая стопка газетных вырезок и черная виниловая папка формата А4. Он достает вырезки. Все они датированы 2004 годом и взяты из местных газет — во всех идет речь о несчастном случае с его матерью. Тео понимает, почему его отец хотел сохранить их, но прятать-то зачем? «Возможно, отец просто забыл о них», — думает он, кладя их на место.

Затем берет в руки папку — внутри прозрачные пластиковые вкладыши. Он перелистывает их. В нижней части каждого из пятнадцати вкладышей лежит фотография. Больше ничего. Тео достает первую из них. Она цветная, приглушенных осенних тонов, на ней изображена женщина примерно его возраста — похоже, в этот момент она даже не подозревала, что ее фотографируют. Она на позднем сроке беременности. Судя по прическе и одежде, это фотография конца шестидесятых — начала семидесятых годов. Тео переворачивает фотографию, ожидая увидеть дату или имя, но там пусто. Он перелистывает остальную часть папки — все то же самое: фотографии женщин, снятых исподтишка. Но больше ничего. Последняя фотография выглядит более свежей. Может быть, десять лет назад, не больше пятнадцати точно. Определенно двадцать первый век. Зачем его отец хранит фотографии этих посторонних женщин?

В голову Тео приходит жуткая мысль: может быть, его отец домогался их до степени одержимости? Преследовал их? Сотни различных отвратительных сцен проносятся в голове у Тео, словно кадры из фильма ужасов, и он захлопывает папку. Нет, этого не может быть. Если бы его отец был серийным сексуальным преступником, разве хотя бы одна из этих женщин не подала на него в суд? Насколько ему известно, никто, кроме Синтии Парсонс, не пытался этого сделать. Тео задается вопросом, не она ли изображена на одном из этих снимков. Снова открывает папку и возвращается к первой фотографии. Если бы только знать имена остальных женщин! Он достает из заднего кармана телефон и, сам не зная зачем, переснимает первые пять фотографий.

Хруст гравия под шинами заставляет его вздрогнуть, и он встает, чтобы выглянуть в окно кабинета. Отцовский «Мерседес» вкатывается на подъездную дорожку рядом со старым «Вольво» Тео. Черт бы его побрал! Тео думал, что у него будет больше времени. Отец увидит его машину и поймет, что он здесь. В доме. Один. Такого не случалось с тех пор, как после окончания университета Тео съехал из этого дома.

Он кладет папку обратно на газетные вырезки и закрывает потайное отделение, потом захлопывает дверцу шкафа. Его сердце бьется так сильно, что этот стук отдается в ушах. Страшно подумать, в какую ярость впадет отец, если застанет Тео в кабинете. Он пытается снова запереть шкаф, но никакие усилия не помогают, скрепка просто ходит туда-сюда. На лбу Тео выступает пот. У него нет другого выбора, кроме как оставить все как есть и надеяться, что отец подумает, будто просто забыл запереть шкаф.

Он снова подходит к окну. Отец стоит на подъездной дорожке и хмуро смотрит на машину Тео, приглаживая волосы на затылке. Затем поднимает глаза на окна своего кабинета, и Тео приходится резко пригнуться. Черт, неужели отец заметил?

Он на четвереньках отползает от окна, вскакивает, выходит из кабинета, бежит вниз по витой лестнице, проносится по коридору, скрипя подошвами кедов по паркету, и резко сворачивает в кухню. Слышит, как в замке поворачивается отцовский ключ.

Тео наливает себе стакан воды и садится к кухонной стойке, пытаясь отдышаться и сделать вид, что он сидел там все это время.

Перестук дорогих отцовских ботинок эхом отдается в коридоре. Отец возникает в дверях кухни — при росте в шесть футов три дюйма он полностью заполняет собой проем.

— Что ты здесь делаешь? — рычит он.

— Мэвис впустила меня. Я хотел поговорить с тобой, извиниться за то, что было в прошлый раз…

Отец смотрит на него настороженно, как будто не знает, следует ли верить этим словам.

— Она сказала мне, что ты скоро вернешься. — Ложь удивительно легко слетает с языка Тео, но он все равно краснеет, как обычно бывало в школе, когда учитель ловил его на чем-нибудь.

Отец входит на кухню и включает чайник. Вид у него усталый, под глазами появились новые морщины. Он упирается ладонями в поясницу и отклоняется назад, словно разминая спину.

— Ты хотя бы ешь что-нибудь? — спрашивает Тео.

— Конечно. Я взрослый человек и могу сам о себе позаботиться. Я прошел национальную армейскую службу.

«Господи, — думает Тео, мысленно закатывая глаза, — тоже мне, старый вояка!» Его отец был в последней когорте тех, кто проходил национальную службу в армии, и, пока Тео взрослел, постоянно напоминал ему об этом.

Он смотрит, как отец наливает себе чай в кружку; жилистые загорелые руки выглядывают из рукавов рубашки-поло. Тео всегда казалось, что он знает своего отца. Да, строгий, склонный к ретроградству, блестящий наследник «старых денег», хорошо образованный, любящий все контролировать.

Но не извращенец, не сталкер и не психопат.

«Ты действительно способен на это, отец?» — безмолвно спрашивает он.

Наблюдая за тем, как отец выжимает в кружку чайный пакетик, Тео задается вопросом: а любил ли он когда-нибудь этого человека? Да, он жалел его, чувствовал долг по отношению к нему, чувствовал ответственность за него после смерти матери. Но любовь? Он не уверен. Может быть, в детстве, когда Тео еще был полон надежды, что отец может начать заботиться о нем, может стать тем самым отцом, о котором он всегда мечтал… Он с ужасом понимает, что не любит своего отца. Этот старик слишком холоден и жесток, и Тео надоело пытаться мысленно искать ему оправдания.

Можно было бы сейчас же уйти отсюда и никогда не возвращаться. Он бы так и сделал — если бы не думал о том, что маму это разочаровало бы. А вот отцу было бы совершенно наплевать, если бы Тео перестал его навещать.

— Ладно, — произносит он, спрыгивая с барного стула. — Мне пора.

Отец поворачивается к нему с удивленным выражением лица.

— Даже чашку чая не выпьешь?

Тео колеблется. Отец действительно хочет, чтобы он остался? Понять его не легче, чем каменную статую. Это предложение мира? И тут Тео вспоминает рассказ Ларри про жалобу Синтии Парсонс относительно сексуальных домогательств. Он вспоминает красные глаза своей матери и синяки, которые она скрывала. Вспоминает, как страшно ему бывало в детстве, когда отец впадал в ярость. Но потом смотрит в голубые глаза отца, белки которых пожелтели от возраста, и чувствует укол сострадания. «Он старый человек. Ему, наверное, одиноко».

— Хорошо. Ты мне не нальешь? — поневоле произносит Тео.

30

Саффи

Том, как и обещал вчера вечером, берет на следующий день больничный, хотя я и убеждаю его, что в этом нет необходимости.

— Я просто хочу удостовериться, что он не придет снова, — говорит он за завтраком. Идет дождь — впервые за несколько недель, — и в коттедже холодно и сыро. Окна нужно заменить, но мы не можем думать об этом в текущей ситуации — нет ни времени, ни денег. На то, чтобы сделать пристройку, средств у нас еще хватит, но вот на окна… Сквозняк просачивается сквозь плохо подогнанные рамы, и я дрожу в пижаме, глотая чай «Ред буш» — единственное, что я могу сейчас пить — за кухонным столом. Я чувствую себя невыспавшейся после того, как провела всю ночь, ворочаясь и беспокоясь о маме и испытывая страх перед человеком, который называет себя Гленом Дэвисом.

— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за нас, — говорю я, когда мама входит в комнату. В руках у нее охапка одежды. У меня даже не было возможности расспросить ее о вчерашней беседе с Аланом Хартоллом.

— Можно мне воспользоваться стиральной машиной? — спрашивает она. — У меня совсем нет вещей, которые можно было бы надеть. Слава богу, я взяла с собой запасную пару обуви. Не могу поверить, что мои любимые босоножки вышли из строя.

— Дайте их мне, я попробую починить, — говорит Том, встает и относит пустую тарелку и чашку в раковину. Потом надевает свои забрызганные краской джинсы с дырами на коленях. Он хочет начать ремонт в маленькой спальне. Я знаю, что таким образом мой муж пытается сделать так, чтобы я снова радовалась ребенку и нашему дому и отвлеклась от всего остального. Я не могу признаться ему, что с каждым днем чувствую себя здесь все неуютнее.

Мой телефон вибрирует, и на экране высвечивается номер отца.

— Твоя мама в итоге вернулась домой? — Это первое, что он спрашивает, когда я беру трубку.

— Да. — Я скашиваю глаза на маму, она отвечает мне красноречивым взглядом. — Она потеряла свой телефон. Все… все в порядке.

Я не хочу волновать его, упоминая, что на маму по дороге домой напали и угрожали ей.

— Это твой отец? Могу я с ним поговорить? — осведомляется она, встает и прежде, чем я успеваю ответить, забирает у меня телефон и прикладывает к уху. — Юэн? Да, это я. — Выходит из комнаты в коридор, так что я уже не могу разобрать, о чем они говорят.

— Какая невоспитанность! — говорю я Тому, и мы неловко смеемся, когда он опускается в кресло рядом со мной.

Мама возвращается через пять минут и возвращает мне мой телефон. Она не говорит мне, о чем они беседовали. Вместо этого наливает себе чашку чая и присоединяется к нам за столом.

— У меня появилась идея, — объявляет она. — Думаю, нам следует уехать в Испанию. Вы можете пожить у меня некоторое время.

Я чуть не давлюсь своим чаем.

— Ты шутишь?

— Мне кажется, здесь небезопасно оставаться.

— Но как же наша работа? И что будет с бабушкой? Мы не можем просто… взять и уехать.

— В Испании есть дома престарелых, — говорит мама. — Мы можем взять бабушку с собой.

— Если мы уедем, — прагматично возражает Том, — все наши проблемы будут ждать нас здесь, когда мы вернемся. Мы не можем убежать, Лорна.

В этом-то и проблема с мамой. Она всю жизнь считала, что бегство — это ответ на все вопросы.

От чего же она убегает на этот раз? Есть ли что-то, о чем она мне не говорит?

По пути к дому престарелых мама рассказывает мне о своем визите к Алану Хартоллу. Том остался дома со Снежком охранять коттедж, сказав, что собирается ободрать обои в маленькой спальне. При этих его словах по маминому лицу прошла печаль. Она помнила эти обои. Это были ее обои из тех времен, когда она была маленькой, — связь с прошлым.

Когда мы уходили, я не забыла дать Тому номер сержанта Барнса на случай, если он заметит, что Дэвис рыщет вокруг дома. Потом, когда я вернусь домой, я сама позвоню Барнсу, чтобы сообщить о том, что случилось с мамой. Дэвису не должно сойти с рук нападение на женщину прямо на улице.

— Итак, я думаю, что Шейла Уоттс присвоила личность Дафны Хартолл. Я уверена, что женщина, которая жила у твоей бабушки, — это она же.

— И она лгала бабушке?

Мама пожимает плечами.

— Не знаю. Мы можем попробовать спросить ее об этом, когда приедем туда. В любом случае я попросила твоего отца проверить, что он может узнать о Шейле Уоттс и Дафне Хартолл.

— Я уже спрашивала его о Шейле, — говорю я, объясняя про досье и про то, как нашла имя Нила Люишема в статье, относящейся к другому делу. — Нам нужно обратиться в полицию, я уверена, — говорю я, зная, что мама не согласится. — Детектив-сержант Барнс, возможно, сможет разобраться во всем этом.

— На кого работает Дэвис и что ему известно? — задумчиво произносит мама. — Тьфу, это просто пипец какой-то!

— Мама! Не выражайся!

— Ну извини, но это так. А пытаться добиться чего-либо от бабушки — все равно что драть зубы по одному.

Идет сильный дождь, «дворники» на моем «Мини Купере» сердито скрипят, работая в полную силу. Приходится включить отопление, потому что я вижу, как мама дрожит в своем тонком пиджаке. Она отказалась взять плащ у меня или Тома. Ее темные кудри — так похожие на мои, только короче, — от сырости вьются еще сильнее.

Когда мы прибываем, бабушка, как обычно, сидит в кресле у стеклянных дверей, выходящих в сад; как обычно, я думаю о том, что она, должно быть, скучает по возне в теплице, уходу за редиской и посадке луковиц на своем участке. Звук дождя, барабанящего по двойным стеклопакетам, в сочетании с тропической жарой придает комнате уют. На бабушке зеленый джемпер, который я купила ей на Рождество два года назад. Перед ней лежит незаконченный пазл с изображением собаки — тот самый, который мы уже собирали. Ее поредевшие волосы кудрявятся вокруг лица, как вата. У меня — как и каждую неделю — замирает сердце, когда я вижу ее такой маленькой и уязвимой.

Она улыбается нам с мамой, когда мы садимся на стулья рядом с ней. Но это вежливая улыбка. Такая, какую дарят незнакомцам.

— Чем могу быть полезна? — спрашивает она. Я чувствую, как мама напрягается рядом со мной.

— Бабушка, это я, Саффи.

Ее глаза загораются.

— Саффи!

— И твоя дочь, Лорна, — добавляет мама.

— Лолли!

Я вытираю слезу, выступившую в уголке глаза, надеясь, что никто не заметил. Никогда раньше не слышала, чтобы она называла мою маму этим именем, и мне интересно, не вернулась ли она в прошлое, в то время, когда мама была маленькой девочкой.

— Да, — говорит мама, в ее голосе слышится облегчение. Она берет бабушкины руки в свои ладони. — Это Лолли.

— Прости меня, Лолли, — говорит бабушка, и лицо ее идет складками. — Мне так жаль…

По ее щекам текут слезы. Мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется.

— О чем ты жалеешь? — ласково спрашивает мама, ее глаза полны беспокойства, когда она смотрит на меня, а затем снова на бабушку. — Ты не должна ни за что извиняться.

— Полиция вернется?

— Не беспокойся о полиции. Я с ними разберусь, — твердо говорит мама, потом, словно фокусник, достает из кармана бумажный платок и протягивает бабушке. Кажется, у нее всегда есть про запас эти платки — бог знает где, при ее-то облегающих нарядах. Бабушка берет платок и вытирает слезы.

— Мама… — Моя мама колеблется, бросает на меня обеспокоенный взгляд. — Могу я спросить, помнишь ли ты человека по имени Нил Люишем?

Бабушка смотрит на маму широко раскрытыми глазами, но ничего не говорит.

— А Шейлу Уоттс ты не помнишь? — допытывается мама.

— Шейлу Уоттс?

— Да. Ты уже упоминала о Шейле, помнишь?

Бабушка поворачивается ко мне, все еще вытирая щеки.

— Джин ударила ее по голове. Джин ударила ее по голове, и она больше не встала.

— Джин ударила Шейлу? — спрашиваю я.

— Нет. Джин ударила Сьюзен. Сьюзен умерла, — говорит бабушка, и в голосе ее звучит легкое раздражение, как будто мы должны знать, о чем она говорит.

«Сьюзен? Кто такая, черт возьми, Сьюзен?»

— Сьюзен — это тело в саду? — спрашиваю я мягко, не желая пугать ее.

— Я не знаю, в саду ли она, — говорит бабушка, нахмурившись, разрывая платочек в руках. — Я не знаю, куда они ее положили.

— Кто это «они»?

— Люди, которые пришли забрать ее, конечно. Они же не собирались просто оставить ее там истекать кровью, правда?

Краем глаза я вижу на мамином лице недоуменное выражение.

— Так Сьюзен умерла? — спрашиваю я. Мой желудок сжимается от беспокойства. Бабушкина память похожа на разбитое витражное окно: по отдельности осколки ничего не значат, но, если их расставить в правильном порядке, можно увидеть полную картину. — Ты помнишь ее фамилию? Этой Сьюзен?

— Уоллес. Ее звали Сьюзен Уоллес.

Я слышу мамин резкий вдох.

— И ты говоришь, что Джин убила Сьюзен Уоллес и закопала ее в саду?

Бабушка качает головой, выглядя расстроенной.

— Нет, нет, нет, не закопала. Нет. Но Джин ударила ее по голове. Она ударила ее по голове, и та умерла.

— И это случилось в восьмидесятом году, когда ты жила в коттедже? — спрашивает мама, подаваясь вперед.

— Я… я не знаю… — Бабушка начинает заламывать руки, разорванный бумажный платочек падает ей на колени. — Я не могу вспомнить, когда это случилось. Я… Все так туманно… — Она болезненно морщится, потом смотрит на меня и внезапно спрашивает ни с того ни с сего, как будто разговора и не было: — Послушай, кто это? — Показывает на маму.

— Это Лорна, твоя дочь, — отвечаю я, чувствуя, как сердце уходит в пятки.

— Ах, да… да… — Бабушка отворачивается от нас и смотрит в забрызганное дождем окно.

Я перевожу взгляд на маму.

— Кажется, мы снова потеряли ее.

31

Роуз

Февраль 1980 года

Мы провели несколько блаженных дней в коттедже, занесенном снегом. Я могла бы провести так целую вечность: только мы втроем, отрезанные от всего мира. Мы смотрели черно-белые фильмы по телевизору, ели домашний суп Дафны, и я испекла торт специально для тебя. Это было похоже на второе Рождество. Но на четвертый день я с разочарованием увидела, что заносы на дорогах исчезли и осталась только слякоть, окаймленная пожелтевшими сугробами. Я отвела тебя в школу; тротуары под нашими ботинками были скользкими, снег спрессовался в лед.

Когда я вернулась в коттедж, Дафна надевала свое тонкое пальто с аппликациями, ее длинные волосы были собраны в хвост.

— Куда ты идешь? — удивленно спросила я.

— На работу. Я не могу отлынивать от нее вечно, — отозвалась она, поплотнее натягивая на голову вязаную шапочку. — Как бы мне этого ни хотелось. Нельзя, чтобы Джоэл уволил меня.

Я удивилась тому, что он еще не сделал этого после того, как она отвергла его ухаживания. Я все еще пыталась совместить того Джоэла, которого, как мне казалось, я знала, с тем Джоэлом, о котором говорила Дафна. Но если учесть, что в прошлом я всегда была ужасно наивной в отношении мужчин… Я больше не могла доверять своим собственным суждениям.

Я задавалась вопросом, не боится ли Джоэл того, что может сделать Дафна, если он посмеет уволить ее: она могла быть отчаянной и решительной, когда хотела этого. Я видела, как она отчитывала мусорщиков, когда те оставили один из наших мешков с мусором, и кричала на одного из деревенских подростков за то, что он пнул голубя.

Без нее в доме было странно и пусто. Я считала часы до ее возвращения, тем временем загрузив стиральную машину и помыв пол на кухне, а потом вернулась на деревенскую площадь, чтобы забрать тебя из школы. Магазин на углу уже работал, но кафе «У Мелиссы» было еще закрыто.

Я знала, что Дафна заканчивает свою смену в пять часов вечера, как раз перед вечерним открытием паба. Обычно она возвращалась домой к половине шестого.

Но вот миновала половина шестого, а она все еще не вернулась.

К тому времени уже стемнело, хотя свет, отражавшийся от снега, немного рассеивал темноту. Ночь была ясная, и я могла видеть звезды на небе и темные контуры леса, окружавшего нас.

— Где Даффи? — спросила ты, пока я жарила нам рыбные палочки. Обычно Дафна ела с нами, и ты с тоской смотрела на ее пустой стул и подложку с большими фиолетовыми цветами, которую она всегда клала на этот стул.

— Она должна скоро вернуться, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя на самом деле я чувствовала свинцовый страх. Что, если с ней случилось что-то плохое? Что, если Джоэл, разозлившись на ее неуступчивость, сделал с ней что-нибудь ужасное? В голове промелькнули воспоминания о моем прошлом, и я содрогнулась от мысли, что Дафна может пережить что-нибудь подобное.

Прождав еще час, я поняла, что больше не смогу этого выдержать. Отвела тебя к Джойс и Рою и спросила, могут ли они присмотреть за тобой до моего возвращения. Они были очень рады, как я и предвидела, однако мне не хотелось тебя оставлять. Но я не могла отделаться от мыслей о том, что Дафна где-то там, в беде.

Я пробиралась по грязному, раскисшему снегу к пабу. Он выделялся, как маяк, на фоне темного леса — белые огоньки гирлянд, развешанных снаружи, и янтарно-желтый свет, горящий в окнах, бросали отблески на тротуар. Река, протекающая неподалеку, выглядела черной и угрожающей, и перед моим мысленным взором возникла картина: Дафна со всплеском падает в воду… «Нет, — сказала я себе. — Ей незачем было идти через мост. Это в противоположном направлении от Скелтон-Плейс». Несмотря на теплую дубленку, я дрожала, приближаясь к пабу. Попыталась заглянуть в окна, но было трудно различить черты лица, только фигуры людей, сгрудившихся вокруг стойки. Я подумала, что она могла задержаться, чтобы выпить кружку-другую пива, хотя обычно она сразу возвращалась домой. К нам. А потом подумала: может быть, она все-таки любит Джоэла, несмотря на то, что сказала мне… Тогда я ощутила разочарование в ней. После всего, что мы говорили о мужчинах, о том, что они не нужны в нашей жизни… После всех обещаний того, что отныне мы будем держаться вместе… Я думала, я надеялась, что она такая же, как я.

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, готовясь к противостоянию с Джоэлом.

— Роуз…

Я обернулась. В кустах возле моста притаилась какая-то фигура.

Из тени вышла женщина, но она не была похожа на Дафну. У нее были короткие волосы каштанового цвета.

Я задохнулась, когда она вышла на свет. Это все-таки была Дафна. Но ее длинные светлые волосы куда-то подевались.

— Что с тобой? Что ты сделала со своими волосами? — выдохнула я.

Дафна выглядела испуганной.

— Это парик. Я ношу его с собой в сумке, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — Он нашел меня, Роуз. Кажется, он нашел меня.

32

Тео

В ресторане многолюдно, как всегда в пятницу вечером, и у Тео почти нет времени на раздумья, пока он готовит курицу с чесноком, картофель соте и свою фирменную говядину «веллингтон». Обычно он любит быстрый темп; в нем бурлит адреналин, когда он готовит блюда и выкрикивает приказы младшему персоналу. Вежливо. Он не Гордон Рамзи[17]. Но сегодня у него болит голова: Тео знает, что это от недосыпа. Несмотря на то, что его отец был очень сердечен с ним, когда вчера застал Тео на кухне, и они неплохо поболтали за кружкой пива, он не может выбросить из головы слова Ларри и те странные фотографии незнакомых женщин. Он рад тому, что завтра вместе с Джен поедет в деревню в Котсуолде, чтобы попытаться узнать больше о телах и о возможной связи этих событий с его отцом. Мысль об этом поддерживает Тео. Если даже он ничего не добьется, то это будет шанс отдохнуть вместе с Джен.

Все пять часов своей смены он хлопочет не покладая рук, и только после десяти вечера суматоха идет на убыль. Тео начинает прибирать за собой, его приятель Ной болтает о фильме, который он смотрел вчера вечером, и в этот момент подходит Айла, одна из официанток.

— Клиент хотел лично выразить благодарность повару, — говорит она, широко, почти гордо улыбаясь, словно он шеф-повар ресторана, отмеченного мишленовской звездой. Такое с ним случалось лишь однажды — хотя Перри, другой шеф-повар, получал благодарности несколько раз. К счастью, Перри сегодня не работает, поэтому Тео знает, что клиент наверняка имеет в виду его.

Ресторан небольшой, всего десять или около того столиков, расставленных по два в ряд. Айла ведет его вдоль прохода, между столиками, большинство из которых все еще заняты компаниями, доедающими свой ужин. За одним из них, в углу у окна, выходящего на центральную улицу, сидит в одиночестве пожилой мужчина в знакомом джемпере «Ральф Лоран» и хлопковых брюках.

Тео замирает. Это его отец.

— А вот и он, — говорит Айла с торжественным взмахом руки и хлопает Тео по спине. — Мы очень гордимся нашим шеф-поваром. — Подмигивает, а потом, к счастью, отходит, не заметив, что клиент — отец Тео.

— Что… что ты здесь делаешь? — спрашивает Тео. Тарелка его отца пуста. Стол номер восемь — заказывали моллюсков. Тео удивлен. Его отец на ужин предпочитает традиционные жареные блюда. Должно быть, моллюски соответствовали его высоким стандартам, если он доел их до конца.

— Разве отец не может прийти в ресторан, где его сын — шеф-повар? — Он откидывается на спинку стула и складывает руки на широкой груди. — Хорошая работа, сын. Мне понравилось.

Тео моргает, не уверенный, верно ли он расслышал.

— Просто я работаю здесь уже два года, и это первый раз…

— Я хотел увидеть все своими глазами, — говорит отец, оглядываясь по сторонам. — Очень мило. — На его лице появляется ухмылка. Тео знает, что это заведение недостаточно шикарно для его отца, так зачем он вообще притворяется? Зачем на самом деле пришел?

Тео переминается с ноги на ногу.

— Я, конечно, рад, что тебе понравилось, но мне нужно вернуться на кухню.

Отец кивает. Из-за резкого освещения в ресторане он выглядит бледнее, чем обычно. Как раз когда Тео собирается отойти от стола, отец говорит:

— Знаешь, я любил твою мать.

Тео останавливается, его сердце бешено колотится.

— Я знаю, ты думаешь, что я не любил ее.

— Я никогда этого не говорил, — ошеломленно возражает Тео.

— Я не всегда был ей лучшим мужем. — Отец сидит прямо, расправив плечи. — Я знаю свои недостатки. Но я бы никогда не причинил ей боль.

Тео вспоминает синяки, которые пыталась скрыть его мать, и понимает, что отец врет о том, что никогда не сделал бы своей жене больно. Он задается вопросом: действительно ли отец верит в то, что говорит? Неужели он тешится ложными воспоминаниями, чтобы не думать о тех ужасных вещах, которые совершил? А может, он действительно любил ее — в своем извращенном понимании?

— Ее смерть была несчастным случаем.

Тео замирает. Его отец знает. Знает, что Тео был в его кабинете. Он нашел незапертый шкаф. Иначе зачем бы он сегодня явился сюда и заговорил о матери?

— А Синтия Парсонс? — Эти слова срываются с языка прежде, чем Тео успел осознать, что он говорит. Он вздрагивает. Он не должен был говорить об этом здесь. Он на работе. Это слишком серьезный разговор, чтобы вести его во время пятиминутного перерыва.

Лицо отца становится совершенно белым.

— Что ты знаешь о Синтии Парсонс?

— Я знаю, что она подала на тебя жалобу, — отвечает Тео — тихо, чтобы не насторожить других клиентов. Должно быть, это странное зрелище — он в белом поварском халате сосредоточенно разговаривает со стариком. Другие клиенты могут подумать, что его отец жалуется на обслуживание. Это плохо.

— Это было очень давно.

— Сексуальное насилие, — бросает Тео, не в силах сдержать отвращение в голосе.

— Ты ничего об этом не знаешь, — рычит его отец. — И я был бы признателен, если бы в будущем ты прямо спрашивал у меня, а не пытался разнюхать что-то тайком.

— Конечно, — говорит Тео, пожимая плечами и стараясь выглядеть невозмутимым, хотя его сердце отчаянно колотится, а ладони потеют от одной мысли о том, что ему придется выяснять отношения с отцом спустя столько времени. — Ты ведь так охотно все рассказываешь! Я пытался спрашивать тебя раньше, но ты никогда не отвечал на мои вопросы.

— Мне неприятно, что ты суешь нос не в свое дело и считаешь, будто вправе так поступать.

Тео складывает руки на груди. Должен ли он отрицать это? Нет смысла.

— Я знаю, что ты шарил в моем кабинете, — говорит его отец все тем убийственно спокойным голосом. — Ты оставил дверь шкафа незапертой.

— Зачем ты хранишь фотографии посторонних женщин и кучу газетных заметок о маме?

Отец смотрит на него, его лицо бесстрастно. И Тео подозревает, что, прежде чем прийти сюда, он, вероятно, отрепетировал все свои ответы.

— Газетные отчеты старые, времен смерти твоей мамы. Я совсем забыл о них. А в папке — пациентки, которым я помогал на протяжении многих лет, вот и все. Тебе не понять — ты сам не врач, — но мы привязываемся к людям, которым помогли. Я хотел их запомнить.

Что-то не сходится.

— Тогда зачем было прятать то и другое под замок?

Отец презрительно фыркает.

— Ах, ради всего святого, перестань изображать лейтенанта Коломбо. Ты делаешь из мухи слона. Я просто забыл о них. Ты же знаешь, я ушел на пенсию много лет назад.

Он закидывает ногу на ногу, глядя на Тео с самодовольным выражением лица.

Тео сердито отбрасывает назад прядь волос. Он не может позволить отцу выкрутиться. Не здесь и не сейчас. Не сейчас, когда отец сам заговорил об этом.

— Значит, Синтия лгала, да?

Отец разглаживает брюки на колене.

— Это сложно. Я не сделал ничего плохого. У нее был парень, она устроила истерику и пыталась выставить все так, словно я вел себя неподобающим образом. Это было еще до того, как мы встретились с твоей матерью. У меня никогда не было необходимости брать женщин силой, Тео.

Тео хочет ему верить, но не верит. Отец ведет себя слишком вежливо, слишком открыто. Как будто его загнали в угол.

— Тогда почему у тебя на столе лежала газетная статья с нацарапанными на ней словами «Найти ее»? Почему…

— Почему, почему, почему? — выплевывает отец. — Я решил прийти сюда, чтобы попытаться объясниться с тобой по-хорошему. Но нет, тебе этого недостаточно, да? Какой же ты назойливый! Прямо как твоя мать.

Он подхватывает свой пиджак и встает.

— Послушай, папа, это тема для разговора наедине.

Я освобожусь через полчаса. Я могу прийти и…

Но прежде чем он успевает закончить фразу, отец толкает его в грудь, и Тео теряет равновесие, натыкаясь на стол позади него, который, к счастью, пуст.

Отец надвигается на него, явно не чувствуя вины за то, что проявил агрессию по отношению к сыну.

— Больше не смей рыться в моих долбаных вещах! Понял?! — шипит он.

В ресторане становится тихо; все оборачиваются в сторону Тео, когда его отец с грохотом захлопывает за собой дверь.

33

Саффи

Поздний вечер пятницы. Я слышу, как мама в гостиной разговаривает по телефону с Альберто. Ей пришлось воспользоваться моим мобильником. Ее собственный телефон должен прибыть в ближайший день или около того — ей удалось разыскать его, позвонив в кафе в Бродстерсе, где она его забыла на столике. К счастью, какой-то добрый самаритянин передал его работникам кафе. Похоже, она сообщает Альберто, что останется еще на неделю, и, как бы она ни доставала меня своей неуемной энергией и непрекращающейся болтовней, я понимаю, что скучала бы без нее, если бы она собралась уехать завтра. Мысль о долгих одиноких днях в коттедже, около которого, словно стая волков, кружат журналисты — и это не считая какого-то сомнительного частного детектива, скрывающегося в лесу! — вызывает у меня панику. Зловещие обложки для романов, которые я клепаю день за днем, только усугубляют обстановку. И мы еще очень многого не знаем — о бабушке, о прошлом, о тех трупах. О Шейле, Джин и Сьюзен. Очевидно, что бабушке что-то известно, но это «что-то» смешалось в ее голове, как в той игре, в которую она играла со мной, когда я была маленькой: где верхняя часть нарисованного тела не сочетается с нижней. Я постоянно испытываю фоновое чувство тревоги и не уверена, в чем причина: то ли в моих гормонах, то ли во всей этой ситуации, а может быть, в том и другом сразу.

Вчера вечером я позвонила сержанту Барнсу и рассказала ему все о нападении Глена Дэвиса на маму. Она пыталась остановить меня, сказав, что он угрожал ей, требуя не обращаться в полицию, но это было правильное решение.

Когда мама входит в кухню, где я завариваю чай, я изображаю улыбку, протягиваю ей кружку, и она рассеянно берет ее. Я закончила работу на сегодня, но не то чтобы мне удалось много сделать, поскольку мама каждый час просовывала голову в двери моего кабинета, спрашивая, все ли у меня в порядке и не нужно ли мне чего-нибудь.

— Похоже, он не очень доволен, — начинает она, задумчиво потягивая чай. — Кажется, собирается съехать…

— Что? Почему? Потому что ты не помчалась к нему, как только он позвонил?

Мама морщится.

— Нет, дело не только в этом. Уже некоторое время мне чего-то не хватает. И он, и моя жизнь там… сейчас это словно за миллион миль от меня. И я не могу уехать отсюда. Пока не могу. Твоя бабушка что-то знает — это очевидно, — и нам нужно докопаться до сути. Выяснить, что ей известно. Может быть, она не говорит правду, потому что защищает кого-то?

— А твое начальство не будет против, если ты возьмешь еще неделю отпуска?

— Мое начальство не будет против. Оно задолжало мне кучу выходных. Саффи, — ее тон делается строгим, — оставь это мне. Я не могу вернуться в Испанию, пока все это не уладится.

Я вздыхаю.

— Но, возможно, это не уладится никогда.

— Конечно, уладится, — фыркает она. У моей мамы все всегда обстоит именно так. Она все для этого делает. — Если твоя бабушка что-то знает о трупах — кто они и кто сделал их трупами, — то все эти годы она молчала только из страха. Полиция поймет это, я уверена.

Я отворачиваюсь и сжимаю кружку обеими руками, чувствуя тошноту. Из окна кухни вижу яму — разоренную могилу. Ужасная находка, с которой все началось. Даже наглые строители не хотят возвращаться, и я не могу их винить. Нам придется на некоторое время остаться с этим напоминанием о том, что здесь были убиты два человека. Я очень жалею, что мы вообще запланировали сделать эту чертову пристройку к кухне. В противном случае мы пребывали бы в блаженном неведении и ничего этого не случилось бы.

* * *

Я ложусь спать рано — еще нет и десяти часов. Весь день мне было плохо, и я не знаю, в чем причина: в беременности или в стрессе.

Некоторое время я лежу в ванне, пока вода не начинает остывать. Беременности уже почти восемнадцать недель, и я вижу, как мой живот слегка выпячивается под водой. Пупок изменил форму и выпирает больше, чем обычно. Я осторожно выхожу из ванны и вытираюсь насухо, затем натягиваю свою самую удобную пижаму. Забираюсь в кровать, одеяло приятно холодит кожу. Слышу, как внизу болтают Том и мама. Их голоса неразборчивы, но я знаю, что они, скорее всего, говорят о бабушке. Ни о чем другом мы сейчас не говорим. Я поворачиваюсь на бок и подтягиваю колени к животу. Это время должно быть наполнено счастьем, нетерпеливым ожиданием ребенка, хлопотами по дому. Но сейчас все кажется каким-то сумрачным и серым. Я переворачиваюсь на спину и окидываю взглядом комнату. Быть может, когда бабушка жила в коттедже, это была ее комнате? Должно быть, ее кровать тоже стояла здесь, между маленьким камином с кованой решеткой в дальней стене и окном, выходящим на подъездную дорогу справа… Несмотря на усталость, я встаю и подхожу к окну, отодвигаю занавески и думаю, не скрывается ли где-нибудь в этих сумерках Глен Дэвис.

Чувствую судорогу в области живота, затем влагу между бедрами. Встаю и бегу в ванную; мое сердце колотится, жар поднимается к лицу в панике, когда я стягиваю пижаму и сажусь на унитаз. О боже, боже… Я не могу дышать. На моей пижаме красное пятно. Кровь. Здесь не должно быть крови…

— Том! — кричу я.

Слышу спешный перестук его подошв по лестнице. Он вбегает в ванную.

— Что такое? Что… — Должно быть, он видит потрясение и горе на моем лице, потому что осторожно помогает мне встать с унитаза. — Иди и одевайся. Нам нужно ехать в больницу.

Я натягиваю старые темно-синие спортивные штаны, которые не носила уже несколько лет, и джемпер, который к ним не подходит. Мама появляется в дверях, ее лицо пепельное.

— Что-то с ребенком?

— Не знаю, не знаю… — выдавливаю я, собирая волосы в пучок, в горле у меня сухо. — Еще так рано, мама… Только восемнадцатая неделя!

Она заключает меня в объятия, пока я плачу — точнее, хнычу от страха, словно маленькая девочка, — и я благодарна, так благодарна, что она здесь…

Поездка в больницу проходит как в тумане. Том ведет машину, превышая разрешенную скорость, а мама обнимает меня на заднем сиденье.

— Как ты думаешь, у меня выкидыш? — спрашиваю я снова и снова.

— Не знаю, милая, не знаю. — Она откидывает волосы с моего лица, и я вспоминаю, сколько раз мама делала это во времена моего детства, когда я просыпалась от кошмара или когда была больна. И я помню, как это делала бабушка, когда я жила у нее летом, как она позволяла мне забраться к ней в постель, если я просыпалась ночью от страха.

— Крови не так много, больше бывало во время тех дней… ну, понимаешь… — говорю я, пытаясь сохранить надежду.

— Давайте подождем и посмотрим, что скажут врачи.

Мы не знаем, куда идти, поэтому направляемся прямо в отделение срочной помощи, но нас отправляют в гинекологическое отделение. Должно быть, они позвонили заранее и сказали, чтобы нас ждали, потому что медсестра с добрым лицом встречает нас и проводит меня в палату, где две женщины, обе на разных стадиях беременности, лежат на наклонных кроватях под наблюдением аппаратов. Запах дезинфицирующего средства вызывает удушье. Я слишком напугана даже для того, чтобы заплакать, когда медсестра приказывает мне лечь на кровать. Держу Тома за руку и чувствую, какие липкие у меня ладони. После того как я объясняю про кровь, медсестра убегает и через несколько минут возвращается с аппаратом ультразвуковой диагностики. Задергивает тонкие голубые шторы вокруг нас и ведет себя при этом с профессиональным спокойствием. Мое лицо горит, но тело холодеет от ужаса. Том пепельно-бледен. Мама стоит по другую сторону кровати, в который раз не зная, что сказать. Медсестра Гейл задирает мой джемпер; я оттягиваю вниз пояс спортивных штанов, чтобы она могла добраться до моего живота, мои руки дрожат. Она улыбается мне бодрой улыбкой, но по ее лицу я вижу, что она обеспокоена. Сосредоточенно смотрит на экран, медленно проводя зондом по моему животу. В груди у меня все сжимается, я смотрю на Тома и грустно качаю головой. «Мы потеряли его».

Затем Гейл смотрит на всех нас с широкой улыбкой, и мне хочется плакать от облегчения.

— Сердце ребенка бьется нормально, — сообщает она. — У вас, возможно, инфекция мочеполовой системы, которая может быть причиной выделений. Я возьму анализ мочи, но все равно будьте осторожны и следите за ситуацией, и, если пятно появится снова, сразу же позвоните нам.

Гейл уходит за пробиркой, чтобы я помочилась, а мама и Том одновременно обнимают меня.

* * *

Когда мы возвращаемся домой с подтвержденным диагнозом «инфекция мочеполовой системы», с антибиотиками, которые нужно пропить, и номером телефона, по которому нужно звонить, если возникнут новые проблемы, уже за полночь.

Мы входим в дом, и у Тома, и у меня все еще кружится голова от облегчения.

— Я никогда не была так напугана, — говорю я, остановившись в прихожей. Теперь все встало на свои места, и с этого момента я намерена делать все, что в моих силах, чтобы сохранить беременность. Кладу ладони на живот и безмолвно клянусь, что буду оберегать ребенка любой ценой.

Я жду, что Снежок выбежит к нам, но он не появляется.

— Здесь холодно, — замечает мама. На ней только тонкий твидовый пиджак поверх еще более тонкой блузки, но она права: из задней части дома тянет сквозняком. Том включает свет и идет по коридору в сторону кухни. Открывает дверь — и я слышу, как он восклицает:

— Что за черт?

Мама смотрит на меня с беспокойством, и радость, которую я испытывала всего несколько минут назад, тает, сменяясь беспокойством. «Снежок!» Я ускоряю шаг. Том стоит посреди кухни с тревогой на лице. Задняя дверь широко открыта. Снежка нигде не видно.

Из ящиков все вывалено, похоже, в спешке: ручки, старые квитанции, счета за муниципальные налоги и все остальное, что мы просто складывали в любой свободный ящик, разбросано по полу.

— Где Снежок? — кричу я, судорожно оглядываясь вокруг.

Мама бежит в гостиную, потом снова возвращается к нам.

— Вам лучше позвонить в полицию, — говорит она, ее голос напряжен. — Похоже, вас ограбили.

— Подожди, — говорит мне Том, беря нож с деревянной полки у микроволновки. — Позвони в «три девятки» и оставайся здесь. Они все еще могут быть в доме.

34

Роуз

Февраль/март 1980 года

Дафна вела себя нервно и дергано, пока я вела ее домой. Странный парик выглядел на ней неестественно, как будто на голову ей свалилось дикое животное. Она то и дело скашивала взгляд на живую изгородь, словно ожидала, что оттуда кто-то выпрыгнет.

— Джоэл сказал мне, что в паб заходил мужчина и спрашивал обо мне, — тяжело дыша, выговорила Дафна. Мы шли так быстро, как только могли. Я обняла ее одной рукой, пытаясь утешить, но чувствовала, как дрожит ее тело. Она казалась невероятно уязвимой, как тогда, когда я впервые увидела ее в канун Рождества. — Он все-таки нашел меня. Наверное, мне следует уйти, Роуз. Наверное, нужно переехать еще куда-нибудь.

Меня охватил ужас. Я не хотела, чтобы она уходила.

— Не надо делать поспешных выводов. Сейчас — не надо. Пока ты не узнаешь больше, — сказала я, пытаясь успокоить ее, хотя знала, что на ее месте я бы тоже захотела убежать подальше. — Не ходи пока на работу в пабе. Спрячься на некоторое время.

Дафна кивнула, сутуля плечи.

— Все будет хорошо, — твердила я снова и снова, пока мы шли домой в темноте.

Жаль, что я ошибалась.

* * *

Дафна была слишком напугана, чтобы выходить из дома. Каждый раз, когда раздавался стук в дверь или слышалось какое-нибудь движение на улице, она дергалась. Ее лицо побледнело и осунулось, и она курила еще больше, чем обычно. Я часами пыталась успокоить ее; с течением времени я почувствовала, что мне постепенно удается достучаться до нее и, возможно, она все-таки останется.

И вот однажды, когда ты была в школе, Дафна подошла ко мне — я в этот момент вытирала пыль в гостиной.

— Мне нужно их срезать. Они слишком приметные.

Ее волосы. Ее прекрасные густые волосы цвета соломы. Волосы, которым я завидовала. Волосы, по которым мечтала провести ладонью.

Я замерла. Ее большие, глубоко посаженные глаза смотрели умоляюще.

— Ты мне поможешь? Я не хочу идти к парикмахеру.

Я в ужасе отступила.

— Ты шутишь? Хочешь, чтобы я подстригла тебя?

— Пожалуйста.

Как я могла отказать, когда она так смотрела на меня? Я хотела помочь ей. Хотела обезопасить ее. Хотела обезопасить нас троих. Но я не была парикмахером. Однажды я подстригла твою челку и сделала это вкривь и вкось — она все еще отрастала.

— У меня есть коробка с краской, шоколадно-коричневый цвет. Это была единственная краска, которую я нашла в деревенском магазине. Я купила ее несколько недель назад, на всякий случай. С такими волосами он вряд ли меня узнает. У меня всю жизнь были длинные светлые волосы.

Мое сердце упало.

— Ты уверена в этом?

— Уверена. — Дафна шагнула вперед, так близко, что я могла разглядеть бледные веснушки на ее носу, зеленые отблески в радужках ее глаз. Мое сердце дрогнуло. А потом она потянула меня за руку и, буксируя из комнаты в сторону к лестнице, сказала:

— Пойдем. Давай сделаем это сейчас, пока ты не ушла забирать Лолли.

* * *

Все выглядело не так уж плохо. Даже лучше, чем я предполагала. Во времена моего детства соседка моих родителей была выездным парикмахером, и я зачарованно наблюдала, как она стрижет, используя два пальца как своеобразную линейку для работы ножницами. Эта прическа очень шла к тонкому, как у эльфа, лицу Дафны, хотя мне пришлось несколько раз подравнивать линию волос, и из-за этого она стали несколько короче, чем я намеревалась. Но Дафне было все равно. Казалось, ее совершенно не интересовало, как она выглядит. Я понимала ее. Со мной было то же самое с тех пор, как я оставила свою прежнюю жизнь. Речь шла о выживании.

Но когда ты увидела ее, то заплакала.

— Нет, Даффи. Ты мальчик! — сказала ты ей, морща личико. Ты всегда так реагировала, когда я меняла прическу. Дафна выглядела огорченной, и я отчитала тебя за грубость. Ты убежала в свою комнату, обидевшись на нас. Я заверила Дафну, что ты привыкнешь. И, конечно, ты привыкла.

К первым выходным марта снег почти растаял, оставив лишь островки на возвышенностях, похожие на выброшенное белое белье. В субботу Дафна впервые за неделю вышла из коттеджа — похоже, сменив прическу, она обрела некую уверенность. Вернувшись, объявила, что нашла другую работу.

— На ферме, — сказала Дафна, сбрасывая пальто. Шею она по-прежнему обматывала полосатым шарфом. В коттедже было отвратительно холодно, и казалось, что с прошлой недели на улице похолодало на несколько градусов. Я развела огонь в передней комнате, но он согревал только тогда, когда мы сидели прямо перед ним. Я все собиралась установить отопительную систему, но мне казалось, что сейчас неподходящее время нанимать чужаков, пускать их в наш коттедж, в наше убежище, к тому же это было дорого.

— Но это довольно далеко, — заметила я. Ферма находилась на другом конце деревни. — На какую работу тебя наняли?

Дафна протянула мне кружку. На кухне было так холодно, что я видела, как над кружкой поднимается пар.

— На разную. Уход за лошадьми, уборка, все такое… Я предпочитаю общаться с животными, а не с людьми. Кроме тебя и Лолли, конечно. — Она пила чай, глядя на меня поверх кружки, и мое сердце растаяло.

Итак, Дафна пошла работать на ферму. Каждый день, независимо от погоды, она проходила полторы мили туда и обратно, водрузив вязаный беретик поверх своей новой прически. Возвращалась домой, пахнущая лошадьми и соломой, но счастливая, с румяными щеками и блестящими глазами. Она наслаждалась свободой, как тигр, выпущенный на волю после содержания в зоопарке, бродила по ферме, довольная тем, что пребывает на свежем воздухе, а не в пабе, где до нее домогается хозяин и смотрят маслянистыми глазами пьяные посетители. Я почувствовала облегчение, увидев, что Дафна, похоже, стала меньше волноваться о том, что ее найдут.

— Почему бы и тебе не поработать там? — спросила она через несколько дней. — Было бы весело ходить туда вместе. Я часто работаю в одиночку, никто мной не интересуется. Так приятно, когда никто не задает вопросов… Фермер, Мик, конечно, ворчливый, но не мешает мне заниматься делом. Кроме меня, там есть еще один новичок, Шон. Довольно симпатичный, как многие считают.

Но мне было трудно найти работу. Ты должна была пойти в школу только через два года.

— Может быть, когда Лолли начнет учиться, — ответила я.

Я подсчитала, что у меня достаточно сбережений, чтобы сделать кое-какие ремонтные работы в доме, и осталось бы еще немного, чтобы продержаться эти два года. Я брала с Дафны за аренду комнаты не так уж много — в конце концов, коттедж вряд ли можно было назвать роскошным, — и еще она оплачивала третью часть расходов на еду. Но я заметила, что она умела обращаться с деньгами. Дафна была экономной, всегда старалась покупать вещи выгодно, когда была такая возможность: например, консервы в деревенском магазине, которые продавали со скидкой, когда срок их годности был на исходе. Не говоря уже о том, что она экономила для меня деньги — всю одежду для тебя шила на своей швейной машинке.

К этому времени я уже знала, что испытываю определенные чувства к Дафне. Чувства, которых у меня не было со времен моих последних отношений с Одри. Я не позволяла себе сближаться с кем-либо после того, как она причинила мне такую боль. Но ничего не могла поделать со своим отношением к Дафне. Я не знала, чувствует ли она то же самое. Иногда, если она касалась моей щеки, или подходила слишком близко, или закидывала ноги мне на колени, когда мы сидели на диване, я думала, что, возможно, так и есть. Но я была слишком напугана, чтобы что-то предпринять: я не желала переступать эту черту. Не хотела, чтобы она ушла.

Мы были так счастливы, что забыли о постоянной бдительности, хотя нам следовало бы быть начеку. Нам следовало бы быть очень осторожными, когда мы поняли, что кто-то ищет Дафну. Но шли недели, а в деревне больше не появлялись мужчины, и мы убаюкивали себя ложным чувством безопасности, наивно полагая, что ее маскировка обеспечит нам безопасность. Как будто стрижки и цвета волос было достаточно, чтобы скрыть ее… Как же мы были глупы!

Мы должны были быть готовы — но не были.

Поэтому, когда он появился у нашей входной двери тем пасмурным вечером в начале апреля, он застал нас врасплох.

35

Лорна

— Итак, — говорит один из двух офицеров в форме, входя в гостиную, где Лорна и Саффи сидят бок о бок, обхватив руками кружки. Адреналин и страх не дают им заснуть, хотя обе измотаны. Они даже не сняли пальто. В течение последних двадцати минут эти двое полицейских проверяли дом. — Судя по всему, ничего не украдено. Драгоценности и электроника на месте. Это странное проникновение.

Лорна обменивается взглядом с дочерью. Она уверена: это дело рук того ублюдка, Дэвиса. Содержимое коробок ее матери разбросано по полу. Очевидно, детектив искал «улики», которые, как он убежден, ее мать спрятала здесь, в коттедже. Если таковые имеются, ей интересно, нашел ли он их. Может быть, в этом случае он оставит их в покое.

Ранее, после того как Том удостоверился, что в доме больше никого нет, Саффи стала убеждать его пойти и поискать Снежка.

— Что, если тот, кто ворвался в дом, ранил его? — предположила она.

Лицо у нее было белым, глаза огромными и печальными. Это рвало душу Лорны. После всего, через что Саффи уже прошла сегодня, меньше всего ей были нужны подобные переживания. Она слишком любит эту чертову собаку. Том дождался приезда полиции и только потом ушел. Его нет уже больше пятнадцати минут, а Саффи все это время кусает губу. Лорна отмечает, насколько осунувшейся выглядит дочь, какие у нее темные круги под глазами. Уже час ночи. Лорне жаль, что она не может оградить Саффи от всего этого. Она никогда не была особенно строгой, не то что ее собственная мать. Она разрешала Саффи смотреть фильмы с рейтингом 15+, когда той было десять лет. Она не возражала, если та хотела засиживаться допоздна (хотя Саффи никогда этого не делала), или завтракать шоколадными кексами, или пить вино на Рождество. Если Саффи задавала ей вопрос о том, что происходит на Земле — о голоде в странах третьего мира или о педофилах, — Лорна всегда давала честный ответ, каким бы жестоким он ни был. Она помнит, как однажды ее мать сказала ей, когда Лорна была моложе Саффи, но уже была замужем за Юэном и жила более чем в ста милях от Бристоля, в Кенте: «Я никогда не перестану беспокоиться о тебе. Сколько бы лет тебе ни было». И Лорна старалась не мыслить таким образом, когда Саффи была подростком: ведь ей хорошо было известно, каково это — когда мать душит тебя любовью и чрезмерной опекой. Но теперь… теперь она беспокоится о своей дочери больше, чем когда-либо прежде. Она наконец-то понимает, что имела в виду ее мать много лет назад.

— На вашем месте, — говорит один из полицейских, рыжеволосый, симпатичный, немного похожий на актера Дэмиана Льюиса, — я бы заменил заднюю дверь на вашей кухне. Она не очень надежна. Злоумышленник проник внутрь, выбив замок. Мы нашли этот замок на полу. Я положил его на вашей кухне, в сторонке. Кто-то должен будет его починить. За домом у вас лес… — Он качает головой, засовывая блокнот в карман своей формы.

— Я знаю, но мы не озаботились этим, потому что собирались сделать пристройку, — объясняет Саффи.

— Ну, я бы, по крайней мере, сменил замки. И подумал бы о сигнализации.

Сердце Лорны замирает. Они не смогут спать спокойно, пока не заменят дверь.

Рыжеволосый офицер и его помощник допивают чай, который приготовила Лорна, и уходят. После их ухода Лорна чувствует себя особенно уязвимой. Они с Саффи здесь — словно готовая мишень.

— Нам придется рассказать сержанту Барнсу, — говорит Саффи слабым голосом. — Мы обе знаем, что это была не кража со взломом. — Она кутается в широкое пальто и выглядит в нем совсем юной.

— Полиция свяжется с ним. Я их об этом попросила, — отвечает Лорна. Она встает, собирает кружки с кофейного столика и несет их на кухню.

Задняя дверь, которую Лорна ухитрилась закрыть, заклинив сложенной газетой, внезапно распахивается, впуская порыв ветра и дождь. Саффи испуганно вскрикивает, а Лорна отпрыгивает от раковины и встает перед дочерью, готовая защитить ее от любого незваного гостя. Но это всего лишь Том. Это Том. Его волосы потемнели от дождя и прилипли к голове. Он ведет на поводке Снежка. Лорна прикладывает руку к колотящемуся сердцу и делает глубокий вдох.

Саффи бросается к Тому в объятия.

— Слава богу! Я так волновалась… — Затем она наклоняется, чтобы поцеловать мокрую макушку Снежка. — О, мой мальчик, мой чудесный малыш, ты цел?

Лорна чуть заметно морщится: она чувствует запах мокрой псины даже с того места, где стоит.

— Я нашел его, когда он слонялся по лесу. Кажется, он в порядке. Совершенно не пострадал, — говорит Том, отстегивая поводок. Затем закрывает заднюю дверь и подпирает ее стулом, чтобы она не распахнулась от ветра. — Этого пока хватит. — Берет со стойки выбитый замок. — Но мне придется закрепить его заново. У меня есть несколько винтов в ящике с инструментами.

Он выходит из кухни, держа в руках замок. Саффи берет с вешалки старое дырявое полотенце и вытирает им подушечки лап Снежка. Тот ухитрился забрызгаться по самый живот, однако ласково лижет лицо Саффи, радуясь, что снова дома.

Том возвращается с ящиком для инструментов.

— Я займусь этим, — говорит он, доставая электродрель.

— Через минуту к нам придет Бренда, чтобы пожаловаться на шум, — предсказывает Саффи.

— Если придет, я ей выскажу все, что думаю, — рычит Лорна.

— А если он вернется и снова выбьет дверь? — спрашивает Саффи. — Не знаю, смогу ли я заснуть, зная, что кто-то был здесь, рылся в наших вещах… Я чувствую себя такой… оскверненной.

— Я сомневаюсь, что он вернется сегодня ночью, — возражает Том, зажав винт между зубами.

— Это точно. — Лорна надеется, что сумела вложить в голос уверенность, которую она отнюдь не чувствует. — Иди, солнышко, тебе нужно поспать. Утром мы все уладим.

Саффи кивает и уносит Снежка с собой наверх. Лорна стоит на кухне и наблюдает за Томом, заново ставящим замок, и желудок у нее стягивается в узел от тревоги. Закончив работу, Том зевает.

— Боже, как я устал…

Лорна велит ему идти наверх, сказав, что выключит свет внизу. Она смотрит, как он уходит, затем делает себе чай без кофеина и садится на неудобный диван в гостиной в полутьме, окруженная беспорядком.

Затем опускается на колени и поднимает брошенную у камина фотографию, на которой ее мать и загадочная Дафна Хартолл, которая на самом деле может быть Шейлой Уоттс, стоят в заднем саду. Снимок явно сделан в холодную погоду — обе закутаны в шарфы и пальто, но широко улыбаются. Лорна задается вопросом, кто сделал эту фотографию. Не она ли сама?

— Что я упускаю? — беззвучно спрашивает она двух женщин на фотографии. — Что вы наделали?

36

Лорна

На следующий день Лорна просыпается рано утром. Она так и заснула на диване в своем твидовом пиджаке, укрывшись пуховиком Саффи и прижимая к щеке фотографию Дафны и своей матери.

Солнечный свет проникает в гостиную через неплотно задернутые шторы, падает на пол и освещает пылинки, парящие в воздухе. Лорна смотрит на часы на запястье. Уже девять. Она садится и потягивается. Каждый мускул в ее теле болит. Наверху нет никакого движения. Она не хочет их будить. Им нужен сон. Лорна благодарна, что сегодня суббота и им не нужно вставать на работу. Ее сердце замирает, когда она замечает беспорядок на полу, и в памяти всплывает все, что произошло вчера. Так не пойдет. Нужно с этим что-то сделать.

Она встает и идет на кухню. Сланцевые плитки леденят ее босые ноги. Лорна с облегчением видит, что стул все еще на месте, прислонен к дверной ручке.

Она открывает холодильник. Молока нет. Значит, нужно сходить в деревню и купить необходимые продукты. Это единственное, что она может сделать для Саффи и Тома, — снять с них бремя повседневных домашних трудов.

Лорна надевает свежую одежду, затем берет свою сумку и тихо выходит из коттеджа. Навстречу ей попадается почтальон, пожилой мужчина в форме Королевской почты: оранжевой куртке и темных штанах-капри. Он приветливо улыбается ей, протягивая мягкий конверт. Ее телефон. Без него она чувствовала себя потерянной. Лорна берет, благодарит почтальона и включает телефон — тот почти разряжен. Она отмечает десять пропущенных звонков от Саффи и кладет телефон в сумку.

Ясное голубое небо обманчиво: дует прохладный ветерок. Спускаясь с холма, Лорна старается держаться посередине дороги, подальше от кустов. Каждый раз, когда за ее спиной хрустит ветка, волосы у нее на затылке шевелятся, но всякий раз оказывается, что это всего лишь собака или семейная пара, вышедшая на утреннюю прогулку. Она позволила своему воображению разгуляться слишком сильно. Так нельзя. Она должна быть сильной — ради дочери. У подножия холма Лорна проходит мимо «Оленя и фазана». Молодая пара сидит за одним из столиков бистро на улице, попивая кофе со сливками, и кивает Лорне, когда та проходит мимо. Они похожи на влюбленных, приехавших сюда отдохнуть на выходные, и Лорна думает об Альберто. В воображении он ей нравится больше, чем в реальности. Она понимает, что на самом деле ей все равно, даже если он сейчас вывозит свои вещи из ее квартиры.

Проходя через площадь, Лорна смотрит на церковь: та стоит напротив «рыночного креста» за высокими железными воротами, которые сейчас приоткрыты. Церковь красивая, старинная, со шпилем и витражами; перед ней виднеется небольшое кладбище с искусно выполненными старыми надгробиями. Лорна облокачивается на перила и заглядывает внутрь. Она ощущает внезапный укол узнавания, некое всплывшее из глубин прошлого воспоминание. Она гуляет с мамой. И чем-то расстроена. По ее щекам текут слезы. Воспоминание исчезает, как наваждение, и Лорна некоторое время стоит у ворот, пытаясь вызвать его снова. Но ничего не происходит — только тяжелое чувство поселяется внутри нее, глубокая печаль. Были ли они на похоронах? Умер ли кто-то, кого они знали? Лорна сдерживает слезы и говорит себе, что ведет себя нелепо. Какое-то странное чувство — она понятия не имеет, почему ее вдруг охватило такое горе…

Лорна делает глубокий вдох и идет в маленькое кафе на другой стороне площади, где заказывает латте, радуясь, что ее сегодня обслуживает Сет. Она пытается подавить нахлынувшую на нее меланхолию и задает ему пустые вопросы, чтобы отвлечься. Сегодня за стойкой рядом с Сетом сидит пожилая женщина. Ей, должно быть, не меньше восьмидесяти лет, у нее пухлое лицо, три подбородка и румяные щеки. Она коренастая и подвижная, несмотря на то что опирается на трость, наблюдая за Сетом. Она носит маленькие золотые очки, а ее густые седые волосы скреплены заколкой-«крабом». Женщина приветливо улыбается Лорне.

— Я Мелисса, двоюродная бабушка Сета, — говорит она. — Я владела этим кафе сорок лет назад. За эти годы оно почти не изменилось.

Лорна выпрямляется, в крови ее бурлит адреналин.

— Я в гостях у своей дочери, которая живет в Скелтон-Плейс. Моя мать жила там когда-то, очень давно. Еще в конце семидесятых годов.

— А как звали вашу маму? Я прожила в деревне всю свою жизнь, так что, возможно, знала ее.

— Ее звали Роуз. Роуз Грей…

Мелисса непроизвольно приоткрывает рот.

— Лолли? — ахает она.

Лорна сглатывает комок в горле.

— Да. Мы были знакомы?

Мелисса хлопает в ладоши.

— Да-да. Когда ты была маленькой девочкой. Мама часто приводила тебя в кафе… о, я так рада тебя видеть! Скажи мне, как Роуз? Было так грустно, что у меня не было возможности попрощаться с ней… И с тобой. Вы обе очень поспешно уехали.

— Правда? — Лорна задается вопросом, не связано ли это с трупами.

Сет протягивает Лорне латте.

— Мир тесен, — произносит он с усмешкой, пока Лорна расплачивается с ним.

— Многие люди живут в этой деревне десятилетиями. Поколениями, — говорит Мелисса. — Сет этого не понимает. Его мать переехала отсюда много лет назад. Он здесь только подрабатывает на каникулах, потому что нынешний хозяин кафе — мой знакомый.

Она ласково похлопывает Сета по спине, и тот ухмыляется.

Но Лорна не может успокоиться. Вот женщина, которая знала ее мать, когда сама Лорна была маленькой… Она не может в это поверить.

— Какой тогда была моя мама? Вы не знаете, почему она так внезапно уехала отсюда? — спрашивает она, решив вернуть разговор в нужное русло и не желая упускать такую возможность.

— Она даже не попрощалась. Просто собралась и уехала. Твоя мать была такой замкнутой… И очень нервной. Невероятно нервной. Всегда беспокоилась о тебе. Однажды, в канун Рождества, ты отошла метров на десять и потерялась в толпе, и, честно говоря, я думала, что у Роуз будет сердечный приступ. Но потом у нее появилась та квартирантка, и это, казалось, изменило ее. Она стала счастливее, спокойнее. Они были просто не разлей вода.

— Вы помните Дафну Хартолл?

— Дафну?.. Да-да, именно! Я не могла вспомнить ее имя, пока ты не сказала. Да, Дафна… Приятная женщина. Когда-то работала на ферме. — Мелисса понижает голос и настороженно оглядывается по сторонам, хотя в крошечном кафе нет других посетителей. — Я слышала о трупах в коттедже. Ужасное дело. Говорят, что один был опознан и что он умер в восьмидесятом году. Я была потрясена, когда прочитала это.

— Да, — подтверждает Лорна. — Моя дочь узнала об этом только на днях. Вам знакомо имя Нил Люишем?

Мелисса хмурится и качает головой.

— Нет. Похоже, он был не из местных.

— Мама тогда жила в коттедже.

— Ну да, — соглашается Мелисса. — Но я не могу поверить, что Роуз могла что-то знать об этом. Она и мухи не обидела бы. И у нее была ты, конечно. Маленькая девочка в доме… Роуз не сделала бы ничего способного подвергнуть тебя опасности.

— Да, знаю. Но я представляю, что будут говорить люди…

— Будут. Но мало кто из них может вспомнить Роуз. А я знала ее. Я всегда испытывала желание защитить ее. Кстати, как она сейчас? Наверняка не может поверить во все это, да?

— Она… Ну, к сожалению, она страдает деменцией и живет в доме престарелых.

— О, как грустно… — Мелисса вздыхает. — Она была очень славной женщиной. Знаешь, ты похожа на нее. Только темнее мастью.

Лорна улыбается, хотя в глубине души она всегда считала, что совсем не похожа на мать. Роуз более светлокожая и светлоглазая, более высокая, менее фигуристая. Лорна предполагает, что, должно быть, пошла в своего отца.

— Она когда-нибудь упоминала о моем отце? — спрашивает она.

Мелисса качает головой, ее тройной подбородок подрагивает.

— Нет. Она была очень молчаливой, когда речь шла о ее прошлом. Думаю, все решили, что она вдова, хотя я в это не верила.

— Правда? — удивляется Лорна. — Она всегда так и говорила мне, что мой отец умер до моего рождения.

— Роуз была беременна, когда только приехала в Беггарс-Нук. И тогда точно была одна. Но она была такой скрытной…

— Вы много знали о Дафне? Что с ней случилось?

— Нет. Не могу сказать, что что-то о ней знала. Дафна иногда заходила в кафе, но она была такой же замкнутой, как и Роуз. Даже более замкнутой. Они держались отстраненно, особенно в последние недели…

— В последние недели?

— Да, перед тем как уехали.

— Дафна уехала раньше моей матери?

— Я всегда считала, что они уехали одновременно. Уехали вместе. Мне было интересно… — Она делает паузу. — Нет. Это не мое дело. Я не из тех, кто сплетничает, и все это было очень давно.

Сет хмыкает, и Мелисса добродушно грозит ему пальцем.

— Что интересно? — спрашивает Лорна.

Мелисса смущенно смотрит на Сета.

— Теперь мир стал совсем другим, о таких вещах говорят открыто. Но они были… феминистками. — Она произносит это слово шепотом, как будто это что-то постыдное.

Сет подмигивает Лорне.

— Ох уж эти старики! — Он смеется. Лорна не видит в этом факте ничего особенного. Ей нравится считать себя феминисткой. Почему Мелисса говорит об этом так, словно это некий грех? И тут ее осеняет.

— То есть вы считаете, что моя мать и Дафна были любовницами? — спрашивает она.

— Ну… — Румянец на щеках Мелиссы становится глубже на несколько оттенков, она скрещивает руки под своей пухлой грудью. — Я этого не утверждаю, но разговоры, конечно, ходили. В такой деревне всегда ходят разговоры.

Лорна потягивает свой латте, чтобы скрыть улыбку.

— Так вы не знаете, что случилось с Дафной? — спрашивает Мелисса.

— Нет. Мама никогда не упоминала о ней. Мы только недавно о ней узнали.

— Что ж, передавай Роуз привет, ладно? Я любила ее. И тебя. Приятно видеть, какой красивой женщиной ты стала.

Теперь краснеет уже Лорна.

— Спасибо, вы очень добры. — Она записывает свой номер на салфетке и протягивает ее через стойку Мелиссе. — Если что-нибудь вспомните… сейчас из-за деменции почти невозможно расспросить маму, но любая информация, которая у вас может быть… Я бы хотела узнать, что случилось с Дафной.

Мелисса кивает.

— Конечно, — говорит она, убирая салфетку в карман своего пухлого кардигана.

Лорна покупает несколько круассанов, затем идет через мост в магазин на углу, чтобы купить молока. Возвращаясь в коттедж, она размышляет о своей матери и Дафне. Быть может, они любили друг друга и расстались? Не потому ли Дафна не появлялась в их жизни после того, как они покинули Беггарс-Нук? И почему они уехали так внезапно? Насколько Лорне было известно, у ее матери никогда не было мужчины. Почему она все эти годы считала, что должна скрывать от Лорны свою сексуальную ориентацию?

Лорна понимает, что очень многого не знает о своей матери. И никогда не давала себе труда расспросить ее, даже когда стала взрослой. Неужели она была настолько зациклена на себе, не желая видеть, что скрывается за тихой замкнутостью Роуз? Даже не потрудилась увидеть это? Она просто смирилась с тем, что в ее жизни не было отца. Приняла версию событий своей матери. Оглядываясь назад, она видит, что в рассказах матери были нестыковки. Эти рассказы были слишком примитивными, без подробностей. Не то чтобы Лорна выспрашивала подробности — она никогда не была особенно любознательным ребенком…

Ее захлестывает чувство вины и сожаления. Все те годы, когда она могла по-настоящему узнать свою мать, были потрачены впустую.

Когда Лорна доходит до коттеджа, входная дверь распахивается. На пороге возникает Саффи, вид у нее встревоженный. Что-то не так.

— Что случилось?

Саффи все еще в пижаме.

— Звонили из полиции, хотят поговорить с бабушкой. Прямо сегодня!

37

Саффи

Мама старательно убеждала меня остаться дома, но я не могу этого сделать. Когда полиция будет разговаривать с бабушкой, я должна быть там. Я должна защитить ее, насколько сумею. Я веду машину, а мама сидит на пассажирском сиденье, и ее напряжение заметно невооруженным взглядом. Я знала, что полиция захочет снова поговорить с бабушкой, но то, что это произошло так скоро, беспокоит меня. Теперь, когда они знают, что Нил Люишем умер, пока бабушка жила в этом доме, могут ли они подозревать ее?

— Я просто не могу поверить, что бабушка знала об этом, а ты? — спрашиваю я, сворачивая по направлению к автостраде. Мама молчит, и я раздраженно повторяю: — Ты можешь?

— Не знаю. Я в этом сомневаюсь, солнышко, но…

— Но что? — срываюсь я. — Ты не можешь думать, будто бабушка способна на убийство!

Мама фыркает:

— Конечно, нет. Но это не значит, что она чего-то не знает. Она могла быть там, когда это случилось. Может быть, даже помогала скрыть это…

Я отказываюсь в это верить.

— Бабушка — самый тихий и законопослушный человек, которого я знаю. Не может быть. — Мама сжимает зубы, и я чувствую, как во мне бурлит раздражение. — Я не могу поверить, что ты способна усомниться в ней. Она же твоя мать!

— Она не идеальна. Она — человек, как и все мы.

Я крепко сжимаю руль, не позволяя себя возражать:

сейчас все обиды, которые я испытывала по отношению к маме на протяжении стольких лет, грозят выплеснуться наружу.

— И, — продолжает мама, — она упомянула, что Джин ударила кого-то по голове. Может быть, она стала свидетелем преступления?

— Конечно, нет! Она просто придумывает случайные имена!

— Но ведь про Шейлу она не выдумала, верно? Шейла существовала в действительности. Я уже пересказывала тебе слова Алана — и как мне пришло в голову, что Дафна на самом деле Шейла Уоттс.

— Мы не знаем этого наверняка. А дальше ты скажешь, что думаешь, будто Дафна — это второй труп в саду… Думаешь, бабушка убила и ее?

Мама ничего не говорит.

— Ты полагаешь, это Дафна?

— Я этого не утверждаю. Но я разговаривала с Мелиссой, и она сказала, что твоя бабушка и Дафна съехали одновременно. Я так же, как и ты, не хочу думать плохо о своей матери, но мы должны смотреть фактам в лицо.

— Это смешно — то, что ты не веришь в непричастность бабушки. И все потому, что тебя никогда не волновало… — Я умолкаю. Я и так сказала слишком много.

Мама молчит несколько секунд. Потом спрашивает:

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Забудь об этом.

— Нет. Если тебе есть что сказать мне, я предлагаю сказать это сейчас.

Я поворачиваюсь к маме. Ее губы сердито сжаты. Мы не ссорились уже много лет с тех пор, как я была подростком и она кричала на меня за беспорядок в спальне.

— Ну ладно. Я думаю, что ты проявила некоторую… безответственность.

— Безответственность?

— Да. Ты уехала в Испанию. Оставила старую мать в одиночестве. Почти не навещала. Сколько раз ты виделась с бабушкой за последние шесть лет? Раз или два в год?

— Это несправедливо.

— Это правда. А я? Сколько раз ты виделась со мной? И когда ты приезжаешь в гости, то привозишь с собой одного из своих многочисленных отвратительных парней. И не притворяйся, будто ты рада этому ребенку. — Я уже на взводе и не могу остановиться, хотя знаю, что веду себя как стерва. — Я видела по твоему лицу, как ты была разочарована, когда я сказала тебе! Ты жалела, что родила меня такой молодой, но это не значит, что я такая же! Ты с нетерпением ждала каждого лета, чтобы избавиться от меня, а потом пойти в загул, как подросток, бросив отца и шляясь с другими мужчинами. И ты удивляешься, почему я ближе к бабушке, чем ты!

Наступает потрясенное молчание. Я не могу поверить, что сказала это. Я не смею смотреть на маму. Я не склонна к конфронтации. Наверное, виноваты мои гормоны из-за беременности. Тем не менее я знаю, что именно это чувствую на самом деле — и чувствовала на протяжении многих лет. Сказать по правде, мне становится легче, когда я выплескиваю это наружу.

Мы продолжаем ехать в напряженном, неуютном молчании. Мои ноги дрожат. Краем глаза я вижу, как мама вытирает слезу со щеки, и меня охватывает раскаяние.

— Извини, пожалуйста, — говорю я. — Я не имела в виду все это.

— Нет, имела, — тихо возражает мама.

— Это все гормоны. Я просто чувствую себя такой, такой… злой!

— Знаю. — Она улыбается мне, глаза у нее мокрые. — И я согласна, что не всегда была хорошей матерью. Я совершала ошибки…

— Мама, не надо!

— Это правда, и ты тоже будешь их совершать, что бы ты сейчас ни думала. Но я никогда не жалела, что у меня есть ты. Ни на секунду. Мне бы не хотелось, чтобы ты считала, будто я жалею.

Я сглатываю комок, образовавшийся в горле.

К этому времени мы уже доезжаем до «Элм-Брук», и я сворачиваю на парковку. Когда перевожу рычаг коробки передач в нейтральное положение, мама накрывает мою руку своей.

— У нас все в порядке?

— Конечно, — заверяю я. Если я испытываю трепет при мысли о рождении ребенка в двадцать четыре года, то могу только представить, как страшно было моей шестнадцатилетней маме. Я не должна была говорить эти ужасные вещи.

Джой встречает нас у двери со своим обычным измученным видом. Она выглядит более напряженной, чем обычно, но я могу понять почему. Наверное, ей никогда раньше не приходилось сталкиваться с тем, что полиция приходит опрашивать кого-то из ее жильцов.

Мы собираемся в вестибюле, мама стоит с мрачным видом. От уродливых завитков на ковре мне становится нехорошо.

— Полиция уже здесь? — спрашивает мама у Джой.

— Там. — Джой указывает на комнату, в которой мы были в прошлый раз. — Я схожу за Роуз. Она все еще в своей спальне. У нее была не очень хорошая ночь. Я принесу чай.

Тревога подкатывает к моему горлу.

— В каком смысле — не очень хорошая ночь? — спрашиваю я.

— Она постоянно просыпалась, плакала… Такое иногда случается с нашими постояльцами. Они забывают, где находятся, и пугаются. В любом случае, если вы не возражаете пойти туда, — она толкает дверь и встает напротив, чтобы мы могли пройти мимо нее, — я сейчас приведу Роуз.

Сержант Барнс уже в комнате, на этот раз с другим напарником, женщиной примерно моего возраста. Они сидят в тех же креслах по обе стороны камина и встают, когда мы входим. Сержант представляет женщину как констебля Люсинду Вебб. У нее медная грива, разметавшаяся по плечам узорчатой блузки. Я замечаю, что на этот раз Джой выставила только два дополнительных стула.

— Садись здесь, — говорит мама, указывая на один из стульев. — Я могу и постоять.

— Ты уверена?

— Конечно. Садись!

Мы ведем себя друг с другом неестественно. Сверхвежливо. Но я делаю то, что она говорит.

Наступает неловкое молчание, и я мысленно благодарю Джой, когда дверь открывается и в комнату входит бабушка. При виде нее у меня на глаза наворачиваются слезы: она выглядит испуганной, как маленькая робкая девочка. Мне хочется заключить ее в объятия и унести подальше от всего этого. Она выглядит еще более худой в своем розовом вязаном джемпере и плиссированной юбке, и я беспокоюсь, что она мало ест. Замечаю на ней золотое ожерелье и такие же серьги, которые я узнаю, и начинаю гадать: быть может, кто-то из сиделок надел их на бабушку сегодня утром, чтобы та хорошо выглядела?

Бабушка садится рядом со мной, часто моргая, как птичка. Я протягиваю руку и касаюсь ее ладони.

— Бабушка…

— Кто ты? — спрашивает она, и я чувствую себя так, будто меня ударили ножом в сердце.

— Это я, Саффи, — отвечаю я, стараясь не заплакать.

Прежде чем она успевает отреагировать, мама приседает на корточки рядом с ней.

— Мама, — говорит она. — Не нужно бояться. Полиция просто хочет задать тебе еще несколько вопросов.

— Зачем? — спрашивает бабушка, потом поворачивается ко мне, недоумевая, но в ее глазах появляется узнавание. Я сжимаю ее руку.

— Все в порядке, бабушка, — успокаивающе произношу я. Мама встает и нависает надо мной, отчего волосы у меня на затылке шевелятся. Жаль, что для нее нет стула. Почему Джой не принесла его?

У сержанта Барнса закатаны рукава. Уже не так жарко, как в прошлый раз, но даже сейчас у него на лбу поблескивает пот.

— Здравствуйте, Роуз, — говорит он. — Не нужно беспокоиться. Как и сказала ваша дочь, мы просто хотим задать несколько вопросов. Вы не против?

— Думаю, да, — отвечает она, складывая руки на животе.

Джой возвращается с дополнительным стулом, и мама садится на него. Сержант Барнс, похоже, несколько недоволен этим беспорядком. Когда Джой выходит из комнаты, он продолжает:

— Роуз, говорит ли вам что-либо имя Нил Люишем?

Бабушка поворачивается ко мне, и я ободряюще улыбаюсь.

— Кажется, нет, — отвечает она.

Сержант Барнс придвигает к нам по деревянной столешнице фотографию. Бабушка смотрит на нее; ее рука, тонкокостная и хрупкая, все еще лежит в моей. Я наклоняюсь, чтобы лучше рассмотреть снимок. С фотографии на нас смотрит мужчина с короткими светлыми волосами. Он самый обыкновенный. В нем нет ничего, что могло бы выделить его среди толпы. На нем длинное черное пальто; одна рука засунута в карман, другая держит сигарету.

— Это человек, которого нашли мертвым в вашем старом доме, Роуз, — серьезным тоном сообщает Барнс. — Мы считаем, что он умер в восьмидесятом году, когда вы там жили.

Глаза бабушки широко распахиваются от испуга.

— Все в порядке, бабушка, — мягко заверяю я. — Что ты помнишь об этом человеке?

— Он преследовал нас, — говорит она и снова поворачивается к сержанту Барнсу.

Я потрясенно смотрю на нее. Я предполагала, что она его не знает. Не могу взглянуть на маму. Я не сказала полиции о досье Шейлы и о статье с подписью Нила Люишема в нем, чтобы не выдать бабушку.

— Что вы имеете в виду, Роуз? — спрашивает констебль Вебб. Голос у нее мягкий, и я понимаю, что именно поэтому ее и привлекли к сегодняшнему расспросу: сочли, что бабушке будет спокойнее беседовать с женщиной.

У меня пересохло во рту, и я все еще измотана после событий прошлой ночи. Замечаю, что Джой не принесла обещанный чай.

— Это вы что-то сделали с ним, Роуз? Или Дафна? — Голос Люсинды Вебб успокаивает — как мед, разведенный в теплой воде, дает облегчение при боли в горле.

Бабушка поднимает руку, которую я до этого держала, и поправляет свои густые белые волосы.

— Я не помню…

— У него были отношения с вами? Или с Дафной?

— Нет, я так не думаю…

— Он приходил в дом, Роуз? Вы это помните?

— Он был зол, — говорит бабушка. Теперь она выглядит спокойнее, ее руки лежат на коленях. — Он был зол.

— Почему он был зол?

Я напрягаюсь. Действительно ли бабушка что-то вспоминает? Или она снова путается в прошлом?

— Он пытался сделать нам плохо.

— Почему он это делал? — спрашивает констебль Вебб.

— Потому что он узнал о Шейле.

Я замечаю, что мама замерла в неподвижности. Я не знаю, стоит ли что-то говорить. Вдруг у бабушки будут неприятности?

— Кто такая Шейла? — спрашивает констебль Вебб все тем же успокаивающим голосом.

Бабушка молча взирает на свои колени.

Мама смотрит на меня, потом переводит взгляд на детективов.

— Я… думаю, она говорит о женщине по имени Шейла Уоттс. Я недавно узнала, что эта женщина могла присвоить личность Дафны Хартолл.

Оба детектива подаются к маме.

— Продолжайте, — говорит сержант Барнс.

— Некая Шейла Уоттс утонула в конце семидесятых годов. У моей мамы в вещах обнаружилась статья об этом. Я немного покопалась, и, короче говоря, оказалось, что Шейла Уоттс могла инсценировать свою смерть и выдать себя за Дафну Хартолл.

На суровом лице сержанта Барнса мелькает раздражение.

— Почему вы не упомянули об этом раньше?

— Простите, но за последние несколько дней случилось слишком многое. Я хотела рассказать…

Сержант Барнс выглядит немного пристыженным.

— Конечно. — Он снова обращается к бабушке; его голос серьезен, как у диктора, собирающегося сообщить плохие новости. — Нил Люишем был журналистом-расследователем. Он часто уходил в запои и, по словам его сына, бурно выяснял отношения с женой. Роуз, скажите: он приехал в тот день в Беггарс-Нук, чтобы увидеть Дафну, поскольку узнал, что она на самом деле Шейла Уоттс, так? — Он говорит настойчиво и быстро, словно знает, что время на исходе, а потом бабушка снова уйдет в себя.

Бабушка ничего не говорит. Ее губы упрямо сжаты.

— Нил Люишем узнал о Дафне? — пробует переформулировать вопрос констебль Вебб, голос у нее по-прежнему мягкий и текучий. — Он узнал, что на самом деле она была Шейлой?

— Нет, — отвечает бабушка, глядя на детективов и теребя ожерелье у горла. — Он узнал о Джин.

38

Роуз

Апрель 1980 года

За день до того, как Нил Люишем появился на пороге нашего дома, все было прекрасно.

Пасха выпала на первые выходные апреля. Мы прекрасно отпраздновали ее втроем. Дафна сварила яйца, которые ей дали на ферме, и мы сидели за кухонным столом и раскрашивали их; ты хихикала над смешными лицами, которые рисовала на яйцах Дафна — у нее удивительно хорошо получалось. В пасхальное воскресенье мы прятали маленькие полые шоколадные яйца в саду, их разноцветные обертки из фольги поблескивали под травами и кустами. День был солнечный, но холодный. Я никогда не забуду восторг в твоих глазах и твои визги, когда ты находила очередное яйцо, а мы с Дафной стояли у задней двери коттеджа и с гордостью наблюдали за тобой.

Позже той ночью, пока ты спала, мы с Дафной сидели, разговаривали и пили вино у камина. И тут она повернулась ко мне — ее глаза были огромными в свете пламени.

— Я хочу тебе кое-что сказать, Роуз. Но боюсь, что это разрушит нашу дружбу.

Я придвинулась ближе к ней, надеясь: она скажет то же самое, что чувствую я.

— Ты никогда не скажешь мне ничего такого, что сможет ее разрушить, — тихо возразила я.

Дафна взяла мою руку и придвинулась ко мне настолько, что наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Она нежно убрала волосы с моего лба. Я подалась к ней, мое сердце затрепетало, когда ее губы коснулись моих, и она привлекла меня к себе, страстно целуя. Все так же держа за руку, повела меня наверх, в свою спальню, где я оставалась до раннего утра — и только тогда забралась в свою кровать, чтобы ты не встревожилась, когда, проснувшись, будешь искать меня.

Как бы я хотела упиваться каждым чудесным мгновением того дня, рассматривать каждую секунду под увеличительным стеклом… Гортанный смех Дафны, твой восторженный визг, отблеск солнца на фольговой обертке крошечных шоколадных яиц, запах шоколада и пыльцы, летящей по ветру. Я бы все отдала, чтобы пережить этот день снова и снова. Потому что на следующий день все изменилось.

* * *

Он появился в понедельник вечером, как раз когда я укладывала тебя спать.

Я услышала голоса в коридоре, но они звучали невнятно, хотя я была уверена, что один из голосов — мужской. Мое сердце забилось быстрее. У нас никогда не было визитеров. Я уложила тебя и закрыла за собой дверь твоей спальни, чувствуя, как под мышками выступает холодный пот при мысли о том, кто может быть у входной двери. Это тот человек, которого так боялась Дафна? Он нас нашел?

Я бросилась вниз по лестнице, прокручивая в голове различные сценарии. Но рядом с Дафной никого не было, она была одна.

— Кто это был? — спросила я тихо, не желая ее пугать. — Я слышала, как ты с кем-то разговаривала.

Дафна покачала головой и пошла в гостиную. Я последовала за ней. Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками. Ее лицо было таким бледным, что казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Это он, — прошептала Дафна. — О боже, Роуз, он нашел меня. Он нашел меня…

Меня охватил холод.

— Где… где он сейчас?

— Он пошел в обход дома. В сад. Я сказала, что поговорю с ним там. Я не знала, что делать.

— Нам нужно позвонить в полицию. — Я направилась к оранжевому телефону, стоящему на столике у дивана. Но Дафна остановила меня прежде, чем я успела до него дотянуться.

— Не надо. Разве ты не понимаешь? Это ничего не изменит. Это и раньше не имело смысла. Они не помогли мне тогда. Почему они должны помочь сейчас?

Я опустила голову.

Как я жалела впоследствии, что не позвонила в полицию! Тогда, возможно, ничего бы этого не случилось. Страх. Он заставляет делать странные вещи. Он затуманивает мозг. А я так долго боялась, поверь мне…

Дафна положила руку мне на плечо.

— Мне нужно поговорить с ним, попытаться убедить его оставить меня в покое. Я не знаю, получится ли у меня. — Она слабо всхлипнула. — Мне страшно, Роуз. Он… он нехороший человек.

Ее слова вызвали у меня в памяти образ твоего отца и то, что он сделал со мной. Что бы я сделала, если б он решил заявиться сюда без предупреждения, как этот Нил?

Я заключила Дафну в объятия и, поцеловав в макушку, с яростью в голосе произнесла:

— Все будет хорошо. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Мы разберемся с этим вместе. Пойдем.

Затем отстранилась от нее и, взяв за руку, повела на кухню. Я видела, что в саду стоит и курит мужчина. В тот момент я не думала о своей безопасности — и даже, стыдно признаться, о твоей. Я сказала себе, что Нил не заинтересован в нас. Ему нужна была только Дафна. Дафна, которую все это время он искал.

Я открыла заднюю дверь, и Дафна, оттеснив меня, вышла на террасу.

— Привет, Джин, — сказал он ей. Из кухни лился свет, освещая его лицо. Он был очень светловолосым, с почти невидимыми ресницами. На нем были джинсы и черная куртка «Харрингтон» с белой футболкой под ней. От него несло перегаром.

«Джин?»

— Кто это? — Он кивнул в мою сторону.

— Моя лучшая подруга, — ответила Дафна, обернувшись, чтобы посмотреть на меня. Ее глаза встретились с моими, и между нами промелькнуло что-то недосказанное. Мы обе были женщинами тридцати с небольшим лет, знакомыми друг с другом четыре месяца, и у меня со школьных времен не было лучшей подруги — но этого все равно было недостаточно, чтобы выразить силу моих чувств к ней.

— Ты бы лучше поостереглась, — сказал он мне, щуря глаза, и на лице появилось самодовольное выражение. — Разве ты не знаешь, на что способна эта женщина?

«Вот-вот, — подумала я. — Он пытается представить дело так, что Дафна — плохой человек. Плохая женщина». Однажды я видела черно-белый фильм об этом. Как там называли таких мужчин, как он? Газлайтеры?

Я стояла на пороге, дрожа в своем кардигане и длинной юбке, ничего не говоря, просто глядя на него в ответ. Он затянулся сигаретой и медленно и целенаправленно выдохнул дым в мою сторону. В этот момент я почувствовала к нему острую ненависть. Дафна двинулась к нему, но я схватила ее за руку и попыталась оттащить назад.

— Ты не должна, — сказала я.

Она покачала головой. Я была удивлена ее покорностью — после всех ее разговоров о том, что мы должны противостоять мужчинам. Дафна оттолкнула меня и пошла к нему. Она выглядела худой в хлопковом джемпере и расклешенных джинсах. На ней были все те же потрепанные ботинки, и они утопали в траве, когда она стояла рядом с ним, спиной ко мне. Из соседнего сада доносился запах кострового дыма, и, если не считать света, падавшего из кухни, на улице была кромешная тьма, какая бывает только в сельской местности, где нет уличной засветки, вообще почти нет света, а вокруг густой лес. Высокие живые изгороди по обе стороны закрывали вид на соседние дома.

Думала ли я тогда об этом? Строила ли планы? Наверное, на каком-то уровне так и было…

Я ждала у задней двери. Наблюдала. Прислушивалась, как зверь, готовый к нападению. Их голоса долетали до меня.

— Спустя столько лет… — услышала я его слова. Я видела кончик его сигареты: янтарная точка на фоне темноты, точно оранжевый светлячок. — Я знал, что найду тебя. Даже с этой уродской прической ты не сможешь от меня спрятаться, Джин.

— Меня зовут Дафна, — твердо возразила она. Я заметила, как напряглись ее плечи. С короткой стрижкой ее шея выглядела особенно длинной и изящной. — Я не знаю, почему ты продолжаешь называть меня Джин. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Он понизил голос, но я все еще могла его слышать.

— Мы оба знаем, кто ты такая. — Его слова прозвучали угрожающе, хотя я не знала, почему именно. Во всяком случае, в тот момент. — Разоблачив тебя, я сделаю отличную карьеру.

Я задумалась, что он имел в виду. А потом все стало ясно. Он был полицейским. Неудивительно, что Дафна не хотела, чтобы я звонила им. Он был одним из них. Из тех мужчин, которые злоупотребляли своей властью. Из тех мужчин, которым другие автоматически верили.

Как Виктор Кармайкл.

Виктор был подонком, маскировавшимся под добропорядочного члена общества, более того — под врача. Никто не поверил бы мне, и все поверили бы ему. Он пытался разрушить мою жизнь — и, похоже, Нил сделал то же самое с Дафной.

— Я просто снова убегу, — услышала я ее голос в темноте.

— И я снова найду тебя.

— Не в этот раз.

— Ты уже инсценировала свою смерть. Это было умно, надо отдать тебе должное. Но недостаточно умно, Джин.

Кровь стучала у меня в ушах. Я не хотела, чтобы Дафна уходила. Я поняла, что люблю ее. Она приносила мне счастье. Я не хотела остаться без нее. Я хотела, чтобы все оставалось по-прежнему: чтобы мы втроем жили в этом коттедже, в безопасности… как жили, пока не появился Нил и не вторгся в наш прекрасный мир.

Неужели я действовала под влиянием мыслей о Викторе и о том, как он со мной обращался? Или главной причиной стала мысль о том, что Дафна навсегда уедет и никогда не сможет быть со мной, с нами? Я была невероятно зла, мне надоело быть бессильной. Я хотела хоть раз действовать, а не быть пассивным объектом. Я хотела иметь власть над ситуацией.

Я просто хотела, чтобы все это закончилось. Хотела заставить его уйти.

Я наблюдала, как Нил провел пальцем по ее щеке и шее, придвинув лицо почти вплотную к лицу Дафны. Затем он схватил ее за руки и прижал спиной к стене коттеджа.

— Ты лгунья, — прорычал он.

Я увидела страх на ее лице, и это вернуло меня в тот момент, когда Виктор впервые ударил меня. Когда я поняла, что не все мужчины добры сердцем, каким был мой отец. До того я была наивной дурочкой.

Но я больше не была такой. Ты изменила меня. Дафна изменила меня. Я должна была защитить ее и нашу общую жизнь.

— Оставь ее в покое! — крикнула я.

Это было похоже на череду кадров, промелькнувших у меня перед глазами: страх Дафны, усмешка на лице Нила — он явно наслаждался властью.

Я не помню, как выхватила хлебный нож из подставки на кухонной стойке.

Я не помню, как перебежала через террасу и одним молниеносным движением вонзила нож чуть ниже грудной клетки мужчины.

Все случилось невероятно быстро.

Я выпустила нож в шоке от того, что сделала, и попятилась назад, увидев ужас на лице Дафны.

— Ты сука, — прохрипел Нил, падая на колени на лужайке. — Сука чертова!

Он сжимал рукоятку ножа, торчащую из его живота.

Я прижала ладони ко рту. Боже, боже, что я натворила?

Нил упал навзничь на траву, его пальцы все еще обхватывали рукоятку ножа. Кровь пропитала переднюю часть его футболки: багровое пятно на белом фоне. Оно было таким огромным! От ужаса меня стошнило.

Дафна мгновенно оказалась рядом со мной, ее рука обхватила мои плечи.

— Все в порядке, — тихо произнесла она. — Все хорошо… ох, Роуз, Роуз…

— Полиция. Нужно позвонить в полицию. — У меня было такое ощущение, словно меня уносит холодным ветром.

Нил лежал на земле, его бесцветные ресницы трепетали. Дафна наклонилась и вытащила нож из его раны. Но, похоже, от этого стало только хуже: кровь хлынула еще обильнее, чем раньше, заливая его пальцы, — он со стоном прижимал обе руки к животу.

Я сняла свой кардиган и сказала:

— Быстро, давай попробуем перевязать его.

Дафна покачала головой.

— Он умирает, Роуз. — Ее голос был отрывистым, сухим, без эмоций.

— Нужно сообщить в полицию, — всхлипнула я.

— Нет. Нет, не нужно.

— Я должна. Мы можем спасти его!

— Ты хочешь спасти его? Такого человека, как он? Негодяя, мерзкий кусок навоза?

— Я…

Нас прервал стон Нила. Я опустилась на колени и прижала свой скомканный кардиган к его животу. Когда я это сделала, он схватил меня за руку с такой силой, что я потеряла равновесие и опрокинулась назад.

— Теперь вы обе убийцы, — прохрипел он; слюна брызгала у него изо рта и падала ему на подбородок. — Ты такая же, как она.

Я была потрясена.

— Что?

— Она — Джин Бердон, — сказал он, указывая пальцем на Дафну, которая стояла позади меня. — Джин Бердон.

— Заткнись, — прошипела я, во рту у меня пересохло. — Не говори ничего. Я пытаюсь помочь тебе. — Снова встала на колени и склонилась над ним. Нил отталкивал меня, но я не могла позволить ему умереть. Меня охватила паника. — Дафна, — крикнула я через плечо, — вызови «скорую помощь»!

Она опустилась на колени рядом со мной и спокойно сказала:

— Я никого не буду вызывать, Роуз. — Я почувствовала ее руку на своем плече. — Мы должны позволить Нилу умереть.

Его глаза были закрыты, а лицо сделалось полупрозрачным, как воск. Он уже умер? Меня неудержимо трясло. Я не могла отвести от него глаз, от этого воскового подобия человека, лежащего на моей лужайке.

Дафна схватила меня за руку и заставила подняться.

— Если мы вызовем «скорую», они сообщат в полицию, и тебя посадят в тюрьму, — прошептала она. — У тебя заберут Лолли. Ты больше никогда не сможешь ее увидеть. Тебе не понравится сидеть в тюрьме, Роуз. Поверь мне.

Что она имела в виду? Говорила ли она, исходя из собственного опыта?

Я закрыла глаза. Что будет с тобой, если я попаду в тюрьму? Когда я открыла их, Дафна смотрела на меня, ее прекрасное лицо было серьезным. Она держала меня за руку, не давая оторваться от реальности, успокаивая. Откинула волосы с моего лба, поцеловала мое лицо, мои губы.

— Пожалуйста, послушай меня, Роуз. — Ее голос был низким, мягким. — Так будет лучше.

Мы обернулись к Нилу и стояли над ним, пока жизнь вытекала из его тела.

Он был чьим-то сыном. Возможно, чьим-то братом. Может быть, мужем. Отцом. И я убила его.

У меня был шанс попытаться спасти его, но я ничего не сделала. Мы с Дафной стояли, обнявшись, слишком потрясенные, чтобы плакать, и ждали, пока не убедились, что он мертв.

— Что нам теперь делать? — вымолвила я.

— Думаю, нам нужно похоронить его, — ответила она.

— Похоронить? — ахнула я. — Где похоронить? В лесу?

— Нет. Только не в лесу. Это слишком опасно. Нас могут заметить. Мы должны сделать это здесь. В саду.

Я зажала рот рукой.

— Я не могу, — выдавила я сквозь пальцы. — Не здесь, где играет Лолли. Не здесь, где мы прятали пасхальные яйца…

Я заплакала, горячие слезы струйками текли по моим щекам.

— Роуз, — мягко сказала Дафна. — Ты хороший человек. Ты защищала меня. — Она поднесла руку к моему лицу и осторожно вытерла слезы. — И за это я в долгу перед тобой до конца наших дней. Я никогда не забуду, что ты сделала для меня. Но сейчас ты должна быть сильной. Ради Лолли.

Я кивнула. Она была права. Какой у меня был выбор?

Во всяком случае, так я себе говорила.

Только позже — намного позже, после того, как мы потратили несколько часов на то, чтобы выкопать яму и похоронить взрослого мужчину вместе с моим окровавленным кардиганом, — я позволила себе вспомнить о том, что сказал Нил, умирая.

Теперь вы обе убийцы.

39

Саффи

— Что ты имеешь в виду, бабушка? — спрашиваю я. — Кто такая Джин?

— Джин Бердон, — отвечает бабушка с ноткой нетерпения в голосе. — Нил Люишем думал, что Дафна — это Джин Бердон.

Я замечаю, как детективы потрясенно переглядываются, и слышу мамин вздох.

— Кто такая Джин Бердон? — вопрошаю я в замешательстве. Откуда это имя мне знакомо? И тут я вспоминаю статью в досье Шейлы: в ней говорилось о ком-то по фамилии Бердон. А какое было имя — Джин? Я только просмотрела ее. Я не узнала эту фамилию и решила, что вырезка попала не в ту папку. Мне хочется пнуть себя. Я должна был прочитать ее как следует. Если б я увидела, что там написано «Джин», я бы вспомнила бабушкины бредни.

Джин ударила ее по голове.

— Вы слышали о Мэри Белл? — спрашивает сержант Барнс.

Я киваю.

— Девочка, осужденная за детоубийство?

— Да. Дело Джин Бердон было аналогичным, но произошло примерно за десять лет до этого. Когда она вышла из тюрьмы молодой женщиной, ей дали новую личность, и больше о ней ничего не было слышно. — Он обращается к бабушке: — Вы ее имеете в виду, Роуз? Джин Бердон, которая убила свою подругу в начале пятидесятых годов? В Восточном Лондоне?

Я потрясена до глубины души. Замечаю, что мама в ужасе смотрит на бабушку.

Та кивает, сложив руки на коленях.

— И это была она? — спрашивает констебль Вебб, подаваясь вперед в кресле. — Была ли Дафна на самом деле Джин Бердон?

— Я… — Бабушка сжимает руки.

— Роуз, — говорит констебль Вебб, опираясь локтями на стол. — Дафна убила Нила Люишема?

Бабушка сжимает губы. По ее лицу проходит тень, и я гадаю, о чем она думает.

— Кто такой Нил Люишем? — Она поворачивается ко мне. — Кто эти люди? — Машет рукой в сторону полиции и мамы. Мое сердце замирает.

— Думаю, с бабушки хватит, — говорю я, взяв ее за руку.

— Роуз, вы можете вспомнить, убивала ли Дафна Нила Люишема? — настаивает сержант Барнс. Похоже, он отчаянно пытается продолжить допрос, но бабушка качает головой, смотрит на него пустыми глазами, однако отказывается говорить что-либо еще.

Детективы обмениваются разочарованными взглядами.

— Нам придется продолжить в другой день, — говорит сержант Барнс мне и маме.

Только когда мы выходим из комнаты, я слышу, как констебль Вебб бормочет своему коллеге:

— Думаю, нам нужно проверить, не принадлежит ли второй труп Дафне Хартолл.

* * *

— Ты слышала про Джин Бердон? — спрашиваю я маму по дороге домой. После нашего предыдущего спора между нами все еще висит почти осязаемое напряжение.

— Да, конечно, — отрывисто отвечает она. — Ты, наверное, слишком молода, чтобы помнить… Дело Мэри Белл впоследствии затмило дело Джин Бердон.

— Кого убила Джин Бердон?

— Другую маленькую девочку. Джин было всего десять лет, когда это случилось. Как и девочке, которую она убила. Конечно, это было до моего рождения, но я помню, что читала об этом.

Мне становится плохо.

— Боже, это ужасно… Представь себе, что ты узнала такое о своей квартирантке.

Мама мрачно кивает.

— Ты думаешь, Дафна убила Нила Люишема, потому что он узнал в ней Джин Бердон? — спрашиваю я.

Выражение маминого лица становится страдальческим.

— Это возможно. Особенно если он был журналистом. В этом есть некий смысл.

— Но тогда, — говорю я, ощущая сухость во рту, — если Дафна — это другое тело, кто убил ее?

* * *

Когда я возвращаюсь в коттедж, Том гуляет со Снежком. Я сразу же иду в кабинет и снова просматриваю статью из досье Шейлы, которое прислал мне папа. Это написанная Нилом короткая статья в «опросном» стиле, в которой он интересуется, что стало с Джин Бердон; кроме того, он публикует ответы нескольких подписчиков на вопрос о том, что они сделали бы, если бы встретились с ней.

Затем я ввожу имя Джин Бердон в «Гугле», и появляется несколько записей — в основном газетные сообщения, сопровождаемые зернистой черно-белой фотографией молодой круглолицей девушки со стрижкой под каре. Я нажимаю на ссылку.

17 февраля 1951 года

«ДЕЙЛИ МЕЙЛ»

ДЕВОЧКА ОДИННАДЦАТИ ЛЕТ ОСУЖДЕНА ЗА УБИЙСТВО

11-летняя девочка была приговорена к длительному заключению после того, как суд Олд-Бейли признал ее виновной в убийстве.

Джин Бердон сохраняла спокойствие и невозмутимое выражение лица во время оглашения приговора, вынесенного после четырехчасового обсуждения присяжными.

Джин Бердон, как утверждается, «нанесла удар тупым предметом в висок» 10-летней Сьюзен Уоллес во время неспровоцированного нападения 20 июня прошлого года. Тело Сьюзен обнаружили два проходящих мимо мальчика в заброшенном здании, разрушенном бомбой.

Господин судья Даунинг назвал Джин опасной для других детей и сказал, что она будет содержаться в изоляторе «многие годы».

Мама заходит в кабинет с кружкой чая.

— Вот твой «Ред буш», — говорит она, аккуратно ставя кружку на мой стол. — Я не знаю, как ты можешь пить эту дрянь. У меня от одного запаха желудок сводит.

— Посмотри сюда, — говорю я, и мама читает статью через мое плечо. — Как ты думаешь, Дафна Хартолл действительно могла быть той, о ком говорится в этой статье?

— Ну, возможно, что Джин Бердон после заключения дали имя Шейла Уоттс.

— И бабушка узнала об этом?

— Должно быть, узнала… Она упоминала и Сьюзен Уоллес, не так ли? Помнишь, когда она говорила о Джин?

— Ты не думаешь, что бабушка просто запуталась в воспоминаниях из-за того, что это было громкое дело и она помнит его с детства? — с надеждой спрашиваю я.

Мама смотрит на меня с беспокойством.

— Сомневаюсь, — отвечает она. — Извини.

Я чувствую, как к глазам подступают слезы.

— Полиция решит, что Дафна убила Нила Люишема, верно? А бабушка узнала об этом и убила Дафну. Теперь у них есть мотив.

Мама похлопывает меня по плечу.

— Им понадобится больше доказательств, прежде чем они смогут двинуться в эту сторону, не волнуйся, — говорит мама, но в ее голосе нет убежденности.

— Как ты думаешь, частный детектив работает на Дафну-Шейлу-Джин, как бы ее ни звали? Это если, конечно, второй труп — не она.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, Дэвис говорил, что его клиент ищет какие-то важные документы, а ты сказала, что он назвал их «уликами». Что еще он мог иметь в виду? Он явно действует незаконно. И, на кого бы ни работал, похоже, он в отчаянии.

— Я рассказала полиции все, что нам известно о Глене Дэвисе. Надеюсь, они поговорят с ним и заставят его рассказать, на кого он работает.

— Дафна сейчас уже старая, хотя… — с сомнением говорю я, потирая висок. Чувствую, как начинает болеть голова.

Я думаю о бабушке: не о том, какой она стала сейчас, а о том, какой была во времена моего детства. Сильная, надежная, добрая — но скрытная. У нее, очевидно, было больше секретов, чем мы с мамой когда-либо полагали. Но она была способна на яростную преданность, на неистовую защиту тех, кто был ей дорог. Если Дафна — это второй труп, и она действительно была когда-то Джин Бердон, она могла быть опасной, безумной. Могла ли бабушка убить ее, чтобы защитить свою дочь? Я кладу руку на свой живот, вспоминая, какое сильное желание защитить своего будущего ребенка испытывала вчера вечером после возвращения из больницы.

— Я не могу поверить, что бабушка могла быть убийцей, — размышляю я вслух. Поворачиваюсь к маме, которая присела на маленький коктейльный стул в углу. Судя по ее виду, она меня не слушает. — Мама?

— Нам нужно поговорить… о том, что ты сказала в машине.

Я возвращаюсь к компьютеру.

— У нас есть более насущные вещи, о которых нужно подумать.

— Я не хочу, чтобы между нами стояли дурные чувства. Я тебя очень люблю.

— И я тоже тебя люблю, — отзываюсь я. — Пожалуйста, давай просто забудем об этом. Это была глупая ссора.

Мама открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но нас прерывает стук в дверь. Мы смотрим друг на друга. Моя первая мысль — это он, Дэвис.

— Оставайся на месте, — говорит мама, встает и идет к входной двери. Я откидываюсь на спинку стула и вижу, как она смотрит сквозь стекло. — Это молодая пара, — озадаченно сообщает она.

— Не журналисты? Сегодня суббота. Кто еще может явиться в такое время?

— Они не похожи на журналистов.

Она открывает дверь. Я встаю и подхожу к ней, гадая, кто бы это мог быть. С удивлением вижу, что на пороге стоят двое в возрасте лет двадцати-тридцати. Невысокая симпатичная женщина с волосами, уложенными в плетеный узел-«ананас» на макушке, и высокий молодой мужчина с копной темных волос и теплыми карими глазами. У него приветливое красивое лицо, и, когда он улыбается, на щеках появляются ямочки. Мужчина почти такой же высокий, как Том, и одет повседневно — в футболку и джинсы.

— Здравствуйте, — говорит он, слегка краснея. — Я Тео Кармайкл, а это моя жена Джен. — Она приветливо улыбается. — Знаю, это звучит дико, и надеюсь, что вы не будете возражать против нашего неожиданного визита…

Я смотрю на них, недоумевая. Это соседи? Свидетели Иеговы?

— …но я нашел эту статью на столе моего отца на прошлой неделе. — Он протягивает мне газетную вырезку, и я быстро просматриваю ее. Это заметка о телах, найденных в саду, и кто-то подчеркнул мое и бабушкино имя. А внизу размашистым почерком написано «Найти ее».

— Странно, — говорю я, передавая статью маме. — Я — Саффрон Катлер, а моя бабушка — Роуз Грей. Вы сказали, что нашли это на столе своего отца? Как его зовут?

— Виктор Кармайкл. Я думаю, он должен был знать вашу бабушку, — отвечает Тео с легким йоркширским акцентом.

Виктор. Я слишком потрясена, чтобы ответить сразу.

— Моя бабушка говорила о каком-то Викторе. Мы не понимали, кого она имеет в виду, так как она не могла вспомнить его фамилию. Она сейчас страдает деменцией, — добавляю я, когда Тео смотрит на меня с недоуменным выражением лица. Я окидываю пару взглядом. — Не хотите войти?

Они благодарно кивают и переступают порог. Я провожу их в гостиную.

— Что ты делаешь? — спрашивает мама.

— Думаю, вреда от этого не будет, — шепчу я. — Нам нужны ответы.

Тео и Джен устраиваются на диване, Тео сбрасывает рюкзак и кладет на пол.

— Могу я предложить вам выпить? — спрашивает мама, когда я сажусь в кресло у окна.

— Нет, все хорошо, спасибо, — отвечает Джен. — Мы остановились в пабе у подножия холма и недавно пообедали.

— Мы проделали путь от самого Йоркшира, — говорит Тео, когда мама усаживается в кресло у камина. — Послушайте, я сразу перейду к делу, но мне кажется, что мой отец что-то скрывает. Он ведет себя очень странно. То есть, — он коротко хмыкает, — страннее, чем обычно. Он не сказал мне, почему написал «Найти ее» на статье, и не дал мне никаких ответов, когда я спросил. Он явно разозлился и ушел в полное отрицание. А потом я нашел папку, спрятанную в его потайном месте в шкафу. Она была заполнена фотографиями женщин. Я подумал, нет ли среди них вашей бабушки? — Он протягивает мне телефон, и я встаю, чтобы взять его. Все еще стоя, пролистываю снимки. На них сплошь молодые симпатичные женщины. Одна из них сильно беременна. Судя по стилю одежды и прическам, похоже, что снимали на протяжении двадцати лет.

— Нет, — говорю я, возвращая ему телефон. — Ни одна из них не моя бабушка. — Сажусь обратно.

— О… — Вид у него разочарованный. — Вы сказали, что ваша бабушка упоминала Виктора. Что она говорила о нем?

Я бросаю на маму неловкий взгляд.

— Э-э-э… — тяну в нерешительности, поворачиваясь к Тео. — Она сказала что-то о том, что он хотел навредить ребенку.

Тео выглядит потрясенным.

— Навредить ребенку? Мой отец — врач. Он мог быть каким угодно, — лицо его мрачнеет, — но… причинять вред детям?

Джен берет его за руку. Мы погружаемся в неловкое молчание, пока мама не говорит:

— Сколько лет вашему отцу? Моей маме — Роуз — за семьдесят.

— Мой отец был старым, когда я родился. Мама была намного моложе. Папе семьдесят шесть.

— Значит, они примерно одного возраста. Могли ли у них в какой-то момент быть отношения?

Тео пожимает плечами.

— Я действительно не знаю. Роуз говорила что-нибудь еще о моем отце?

— Она очень путается в речи, — объясняю я. — Называет много имен. Она упоминала Виктора несколько раз, но когда это делала, она казалась, ну, испуганной…

Тео бледнеет.

— Испуганной?

— Может быть, испуг — это не то слово… — Я хмурюсь, пытаясь вспомнить. — Взволнованной. Бабушка определенно сказала, что он хотел навредить ребенку. Она сказала, что он — простите, это немного грубо, — но она сказала, что он нехороший человек.

Тео и его жена обмениваются взглядами.

— Я и не считаю его хорошим человеком, — бормочет он. На лице его отражается грусть, и у меня сжимается сердце от сострадания.

— Все идет как-то странно с тех пор, как обнаружили тела, — говорит мама. — Вы слышали о Дафне Хартолл?

Тео качает головой.

— Она была маминой квартиранткой и жила здесь в тысяча девятьсот восьмидесятом году. Мы думаем, что она также носила имя Шейла Уоттс.

— Не слышал о ней, — отвечает Тео. Я замечаю, что они с Джен так и держатся за руки. И понимаю, что они так же отчаянно нуждаются в ответах, как и мы.

— Мы пытаемся найти ее — ну, и полиция тоже, — сообщает мама. — И есть еще кое-что. За последние несколько дней со мной и Саффи пообщался мужчина, который сказал, что он — частный детектив, хотя он напал на меня на улице, когда я шла домой поздно вечером…

Джен ахает:

— Это ужасно!

— Это и было ужасно, — подтверждает мама. — Но он сказал, что его клиент нанял его, чтобы найти документы, которые есть у моей мамы. Он назвал это уликой.

— Уликой? — Джен хмурится.

— Да, но он ничего не сказал точно, и я невероятно испугалась.

— Как зовут этого человека? — спрашивает Тео. — Он сказал, на кого он работает?

— Нет, — говорит мама. — Он отказался назвать своего клиента, но зато назвал свое имя. Глен Дэвис.

— Подождите… что?! — Тео выпрямляется. — Глен Дэвис?

— Да, он так назвался, — отвечает мама. — И мы думаем, что он вломился сюда в поисках этой так называемой улики.

— Я знаю Глена Дэвиса, — говорит Тео, и кровь отливает от его лица. — Он работает на моего отца.

40

Тео

— Он работает на вашего отца? — восклицает младшая из женщин, Саффрон. Она смотрит недоверчиво, ее большие карие глаза широко распахнуты. Тео чувствует тошноту от мысли, что прихвостень его отца (как он всегда о нем думал) был здесь и терроризировал этих женщин.

— Да, — подтверждает Тео, скрещивая ноги, потом снова выпрямляя их. Он жалеет, что не согласился на предложение выпить, — во рту пересохло. — Они с отцом знакомы много лет. Я даже не знаю откуда. До него был другой тип, похожий на него, бывший военный, но он ушел на пенсию. Однако вот что я знаю точно: Глен Дэвис — не частный детектив.

— Тогда какие обязанности он выполняет при вашем отце? — спрашивает женщина постарше. Лора или, может быть, Лорна? Он едва может уложить в памяти все то, что узнал с тех пор, как приехал сюда.

Тео пожимает плечами. «И в самом деле, каковы обязанности Дэвиса? Я никогда не знал точно».

— Я всегда считал, что он при отце что-то вроде охранника. Приходит в дом время от времени. Осматривает сигнализацию. Дает отцу советы и все такое… Мой отец — богатый человек. Успешный в своей области.

— Ха!.. Глен Дэвис — долбаный бандюган, вот кто он такой, — говорит Лора. Нет: Лорна. Он уверен, что ее зовут Лорна. — Ворвался в дом, когда моя дочь уехала в больницу. Как будто ждал снаружи… ждал, когда мы уйдем. И вот это все… — Она встает и расхаживает по комнате, небрежно взмахивая руками. Тео наблюдает за ней, завороженный. В ней есть что-то очень знакомое. Как будто он встречал ее раньше, но не может вспомнить где. — Это должно быть как-то связано с вашим отцом. И эти фотографии… — Она останавливается и оборачивается к Тео, протягивая руку. — Могу я их увидеть?

Тео выполняет ее просьбу. Все выжидательно смотрят, как она листает их. Затем Лорна разочарованно фыркает и передает телефон обратно ему.

— Я никого не узнаю. Я надеялась, что там будет моя мать…

— Я уже смотрела, — говорит Саффрон.

— Знаю. Я просто хотела посмотреть. — Лорна посылает дочери извиняющуюся улыбку, и Тео чувствует тоску по собственной матери.

Он забирает свой телефон. Разочарование Лорны кажется почти осязаемым.

— Вы можете вспомнить, о чем еще вас спрашивал Глен? В ту ночь, когда он… напал на вас?

— Только об уликах. Больше ничего. Ах да, еще он угрожал мне, сказал, что причинит вред мне или Саффи… — она вздрагивает, — если я расскажу полиции.

Тео сглатывает, пытаясь подавить нарастающую внутри панику. Неужели его отец как-то связан с убийствами, которые здесь произошли? Может, папка с фотографиями женщин здесь ни при чем? Если только они — не его жертвы…

— Я думаю, моя мама от кого-то убегала. Женщина, которая знала ее в те времена, вспоминает, что она была нервной и скрытной, и, судя по всему, уже была беременна, когда только-только приехала сюда, — говорит Лорна, снова садясь в кресло. Она бурлит нервной энергией, как фейерверк, который вот-вот взорвется.

— И вы думаете, она бежала от моего отца?

Лорна смотрит на свою дочь, потом снова на Тео.

— Теперь я начинаю думать, что это так. Моя мама всегда очень скупо упоминала о моем отце. Она говорила, что его зовут Уильям, но никогда не показывала мне фотографии, никогда не говорила о нем. Она как будто хотела забыть его.

Тео думает о Синтии Парсонс. Была ли Роуз такой же жертвой его отца? Бывшей любовницей, которая убегала от него, потому что боялась? Бывшей любовницей, которая была беременна?

— Милый, — мягко говорит Джен, кладя руку на плечо Тео. Он знает, что она собирается сказать. Он тоже об этом думает. Лорна очень похожа на его отца: те же вьющиеся темные волосы, широкий нос, та же форма глаз и подбородка. Причина, по которой Лорна показалась ему такой знакомой, когда он впервые вошел в комнату, заключается в том, что смотреть на нее — все равно что смотреть на себя в зеркало.

— Я думаю, Виктор может быть моим отцом, — говорит Лорна, прежде чем Тео успевает высказать свои подозрения.

Саффрон вскидывает ладони ко рту.

— О боже мой! — восклицает она, вскакивая. — Конечно!

— Я тоже так думаю, — медленно произносит Тео. — Вы так похожи на него…

Возникает неловкая пауза, потом Лорна говорит:

— Значит, ребенок, которому он хотел причинить вред… это была я? И, если он хотел причинить мне вред, значит ли это, что он хотел причинить вред и моей матери? Почему она убежала от него?

Тео чувствует, как в нем поднимается стыд — но не за себя. Он хочет сказать им, что совсем не похож на своего отвратительного отца.

— Мне кажется, он жестоко обращался с моей мамой. Я видел… синяки. Он контролировал ее, манипулировал…

— Она до сих пор живет с ним? — спрашивает Лорна. Тео откашливается.

— Она умерла. Упала с лестницы.

— Простите.

Саффрон все еще стоит, глядя на них с открытым ртом. «Моя племянница», — думает Тео.

— Так ваш отец, должно быть, и есть тот клиент, о котором говорил Глен Дэвис? — спрашивает Лорна. Она все еще сидит на своем месте, нахмурив брови, опираясь локтями на колени. — И, если это так, значит ли это, что он причастен к убийствам?

Тео ерзает на неудобном диване, приминающемся под его весом. Черт… Трупы в саду. Газетная вырезка. Глен Дэвис, которого наняли, чтобы запугать этих женщин — его родную кровь. Вот на такую подлость его отец вполне был способен, если считал, что тем самым защищает себя. Но убийство?.. Такое не могло привидеться даже в самых жутких кошмарах.

* * *

Когда они возвращаются в свой номер в «Олене и фазане», Тео совершенно измотан. Он без сил падает на кровать с балдахином. Из створчатых окон открывается вид на лес. Горло у Тео болит от всех разговоров, которые ему пришлось вести сегодня.

Джен забирается на кровать рядом с ним.

— Я не могу в это поверить, — говорит она. — У тебя есть единокровная сестра…

— А мой отец — потенциальный убийца, — отзывается он. Ему все еще плохо от этой мысли. — Зачем еще ему нанимать Глена Дэвиса? Что за этим стоит? Что он так отчаянно хочет найти — точнее, чтобы Глен это нашел?

— Ох, милый, — говорит Джен, прижимаясь к его плечу и кладя голову ему на грудь. — Мне так жаль! Как ты думаешь, твой отец знал, что у него есть дочь?

— Не уверен. Я не могу понять: то ли он держал на столе эту вырезку потому, что в коттедже были найдены трупы и он боялся быть разоблаченным в чем-либо, то ли потому, что наконец-то узнал о местонахождении Роуз. Но убийство… — со стоном продолжает Тео. — Это совсем другое дело. И это… — Он умолкает, не в силах высказать то, о чем он действительно думает.

— Что? — спрашивает Джен, выпрямляясь.

Тео делает глубокий вдох.

— Если мой отец способен на убийство, то это совершенно по-другому объясняет несчастный случай с моей мамой. — Он тоже садится прямо, лицом к жене. — Джен, что, если мой отец убил мою мать?

41

Роуз

Апрель 1980 года

Два дня я не могла встать с постели. Это было похоже на нервный срыв. Я хотела отгородиться от всего этого: от образа ножа, вонзившегося в живот Нила, от ужаса на его лице, от крови, хлынувшей из раны, от ямы, которую мы вырыли в саду, от запаха влажной земли, от червей, копошащихся в ней, от стука его тела, когда он упал в импровизированную могилу. Это просачивалось в мои сны, превращая их в кошмары. Мой поступок, приведший к смерти Люишема, открыл шлюз для всех старых чувств и страхов.

Дафна была великолепна. Она заботилась о тебе, отводила тебя в игровую школу, забирала тебя, готовила для тебя, стирала твою одежду, обеспечивала твою безопасность. Она была единственным человеком во всем мире, которому я доверяла эти вещи, — не считая, может быть, Джойс и Роя из соседнего коттеджа.

— Роуз, дорогая, — сказала Дафна следующим вечером, присев на край моей кровати, — тебе нужно что-нибудь съесть.

Было темно, и ты крепко спала в своей кроватке. Дафна приводила тебя этим вечером, чтобы мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я прижимала тебя к себе, как будто твоя невинность могла уничтожить тьму в моем сердце. А потом слушала, как ты хихикаешь в своей комнате дальше по коридору, когда Дафна читала тебе сказку, изображая смешные голоса персонажей.

У нее в руках была чашка с чем-то.

— Выпей это. Я добавила туда немного виски. У тебя шок, вот и все. Через несколько дней ты будешь в полном порядке, как огурчик.

Как огурчик. Это звучало совсем не в духе Дафны. И я поняла, что она не в своей тарелке, как и я.

— Я убийца, — сказала я, садясь и беря кружку. — Я переступила черту, отняла жизнь. Я никогда не смогу от этого отделаться.

Я не могла перестать думать о холмике свежей земли у края террасы, вымощенной сланцевыми плитами, о коричневом пятне в траве, обозначавшем его могилу. Как я смогу снова выйти в сад? Или выглянуть из окна кухни, чтобы не вспомнить об этом?

— Ты должна, — сурово произнесла Дафна. — Ты не можешь все время лежать здесь и жалеть себя, Роуз. Ты — мать. Это величайший дар. Ты избавила мир от одного злого человека. Жаль, что мы не можем сделать то же самое с другими. — Она рассмеялась, чтобы показать, что шутит, но что-то в ее глазах заставило меня подумать, что, если я вдруг соглашусь, она готова на этой пойти. Две паладинки в возрасте за тридцать…

— У меня на это духу не хватит, — сказала я, пытаясь выдавить смешок.

Дафна нежно откинула волосы с моего лица.

— Знаю, что не хватит. Ты слишком милая. Слишком добрая. — Она поцеловала меня в лоб.

— Ты останешься со мной на ночь? — спросила я. — Я не хочу быть одна.

— Конечно. — Дафна забралась ко мне в постель, полностью одетая, натянула на нас обеих одеяло, взбила подушки. Я чувствовала, как ее ступни в вязаных носках прижимаются к моим голым ногам. Я потягивала свой чай, виски согревал горло.

— Каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу его лицо…

— Знаю, — успокаивающим тоном отозвалась она.

— Я просто хочу, чтобы эта картина исчезла.

— Она исчезнет.

— Правда? — Я повернулась, чтобы внимательно взглянуть на нее. — Ты, кажется, много об этом знаешь…

Я колебалась. Мне нужно было спросить ее. Но я боялась ответа. Что я буду делать, если Нил сказал правду?

Я взяла ее за руку, чувствуя под пальцами тонкие косточки. Ты и она были единственными людьми во всем мире, которых я любила.

— Пожалуйста, просто скажи мне правду. Я не могу больше вынести ложь. Не могу. Но мне нужно знать: Нил сказал правду? Ты — Джин Бердон?

Дафна смотрела на меня очень долго — ее зрачки были огромными в угасающем свете, заслоняя большую часть радужки. И только когда я решила, что она не собирается отвечать, Дафна произнесла:

— А ты по-прежнему будешь любить меня, Роуз?

Буду ли я ее любить? У меня была ты, мне нужно было думать о тебе. Может быть, я смогла бы прогнать ее — если б только что не убила человека…

— Мне нужно знать правду.

Ее глаза наполнились слезами.

— Я не хотела этого делать, — сказала она таким слабым голосом, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать ее. — Это был несчастный случай. Мне было десять лет. Мое детство было не очень хорошим, Роуз. Но я больше никому не причиняла вреда. Ты должна мне поверить.

Я пристально смотрела на нее. «Она тогда была ребенком». Я не могла представить, чтобы Дафна причинила кому-то вред сейчас. В конце концов, это я убила Нила. И я была так влюблена в нее, что поверила бы всему, что она мне скажет.

Мы просидели почти всю ту ночь, разговаривая. Дафна открылась мне впервые с тех пор, как мы встретились. Она рассказала мне историю Джин Бердон — маленькой девочки, которую газеты окрестили «злой»: о том, как отец пренебрегал ею и физически издевался над ней, оставляя бродить по заброшенным, разбомбленным кварталам Восточного Лондона.

— А потом у меня появилась подруга, — сказала она, ее лицо было пепельным в лунном свете. — И я была так счастлива, что нашла кого-то, кто действительно заботился обо мне. Я была эмоционально неразвита. Я ничего не понимала в отношениях, особенно с другими детьми. Во мне было столько злости… — Она слегка всхлипнула, и я сжала ее руку в знак поддержки. — В общем, когда Сьюзен — так ее звали — решила, что больше не хочет со мной дружить, у меня перед глазами все покраснело. Говорят, я взяла кирпич и ударила ее по голове. Но я не помню, чтобы делала это. Думаю, я могла толкнуть ее, и она упала и ударилась головой.

— Ох, Дафна…

— Я попала в тюрьму — конечно. Ну, это была не тюрьма для взрослых. Это был отдельный блок. К счастью, меня реабилитировали образованные и добрые взрослые, которые научили меня тому, что правильно, а что нет. Чего так и не сделали мои родители. — Она подтянула одеяло к подбородку и задрожала, вспоминая.

— Должно быть, это было ужасно, — сказала я.

— Это было не так ужасно, как дом, в котором я росла.

Я даже представить себе не могла. Мое собственное детство было прекрасным, я была единственным ребенком у двух добрых, внимательных родителей.

В тот вечер я предоставила Дафне рассказать о ее детстве, о ее жизни. Как ей дали новую личность Шейлы Уоттс, как ей пришлось украсть документы Дафны Хартолл у своего друга Алана, когда она поняла, что журналист Нил Люишем узнал, кто она на самом деле.

Я не рассказала ей свою историю. Тогда — нет. Я хранила эту историю в тайне столько лет, что произнести ее вслух было бы слишком тяжело.

И я не хотела, чтобы между нами что-то изменилось. Дафна могла бы почувствовать себя неловко, если бы узнала мою историю. Я позволила ей и дальше верить, что я вдова, что мой «муж» умер до твоего рождения.

Я даже не рассказала ей о своей последней девушке.

Я и Одри были вместе долгое время. Мы не скрывали свою сексуальную ориентацию: ее не от кого было скрывать. Мои родители умерли, а она была из очень либеральной, интеллектуальной семьи. Ее родители были академиками. Но даже в семидесятые годы, в период свободной любви и сексуальной революции, все еще были те, кто осуждал нас, кто без обиняков высказывал нам свое неодобрение.

Однако, когда мне исполнилось тридцать, я захотела единственное, чего Одри не могла мне дать.

Ребенка.

И тогда я встретила Виктора.

42

Лорна

— Нам нужно позвонить детективу-сержанту Барнсу, — первым делом говорит на следующее утро Лорна.

— Стоит ли беспокоить их в воскресенье? — спрашивает Саффи с дивана, кутаясь в свой велюровый халат баклажанового цвета; вид у нее несколько нервный. Том все еще в постели. Вчера вечером они не спали допоздна, проговорив несколько часов после того, как Тео и Джен ушли. Лорна проснулась в семь часов утра и уже позвонила своему начальству в Испанию, чтобы сказать, что ей нужен дополнительный отпуск. Начальник оказался на удивление понимающим.

— Безусловно. Это важно, — твердо отвечает она.

Хотя еще рано, солнце уже проникает в окна, и это поднимает Лорне настроение. После вчерашних откровений это совсем не лишнее. Единственное хорошее, что они выяснили, — это то, что у нее, возможно, есть единокровный брат. А все остальное звучало совсем не так радужно: и то, что Виктор Кармайкл мог быть ее отцом, и то, какие отвратительные вещи он мог совершить. Что за человек способен послать такого головореза, как Глен Дэвис, чтобы запугать ее? Свою собственную дочь? «Убийца», — думает Лорна. Мог ли он иметь какое-то отношение к трупам в саду? Может быть, он сейчас в панике, потому что прошлое настигает его, и боится, что его разоблачат спустя столько лет? Какие «улики» есть против него у ее матери?

И еще Саффи… Лорна переводит взгляд на дочь, которая смотрит куда-то вдаль, покусывая ноготь большого пальца. Все обиды, которые затаила Саффи и о которых Лорна даже не подозревала. Была ли она плохой матерью? Слова дочери до сих пор больно ранят ее сердце. Она не знает, как это исправить.

Лорна берет свой мобильный с кофейного столика.

— Не могла бы ты поставить чайник, солнышко? А я позвоню сержанту Барнсу. — Она уже выпила две чашки кофе этим утром и чувствует себя на взводе.

Саффи неохотно отрывается от созерцания неведомых далей, встает с дивана и направляется на кухню. Лорна слышит, как она хлопочет, открывая шкафы и ставя кружки на столешницу.

Сержант Барнс отвечает сразу же. Лорна начинает рассказывать о событиях прошлого вечера, тараторя так, что ему приходится просить ее повторить.

— Ого, неплохие новости, — говорит он, когда она заканчивает. — Мы пошлем кого-нибудь поговорить с Виктором Кармайклом сегодня.

— Он живет в Йоркшире…

— Это не проблема. И теперь, когда мы знаем, на кого работает Глен Дэвис, найти его тоже не составит труда, — заверяет сержант. Лорна чувствует волну облегчения. Она пребывала в постоянной тревоге с тех пор, как Дэвис схватил ее на улице. Она надеется, что они смогут посадить его в тюрьму. — Как вы можете догадаться, — добавляет Барнс, — визитка, которую он вам дал, не относилась к лицензированной сыскной компании. Вероятно, на ней указан номер стационарного телефона, и, когда один из моих офицеров позвонил на него, звонок прошел. Мы можем организовать тест ДНК. Когда Тео возвращается домой?

— Он останется до завтра. У меня есть его номер — уверена, он не будет возражать, если я дам его вам.

— Отлично. Я буду держать вас в курсе.

Сержант заканчивает разговор, и Лорна присоединяется к Саффи на кухне. Та смотрит в холодильник.

— У нас закончилось молоко. Опять… Как мы успеваем столько выпивать? — сетует она.

— Извини, — говорит Лорна, вспоминая. — Я вылила остатки в свой утренний кофе. Может быть, приляжешь и отдохнешь еще? Я схожу в деревню и куплю молока. — Она поглаживает руку дочери; велюр халата под ее пальцами мягкий, как плюшевый мишка. — Сегодня на ужин приготовлю что-нибудь вкусное. Что-нибудь питательное.

— Спасибо, мама. Ты не могла бы взять с собой Снежка?

Лорна кивает в знак согласия и смотрит, как Саффи идет по коридору и поднимается по лестнице — так, словно на ее плечах лежит вся тяжесть мира.

* * *

Лорна выходит из магазина на углу с пластиковым пакетом в руках — и тут же сталкивается с Мелиссой.

— Рада снова видеть тебя, — говорит та, широко улыбаясь Лорне. На шее у нее на цепочке висят очки для чтения. Лорна задается вопросом, каково это — всю жизнь жить в одной деревне. Она не прожила здесь и двух недель, а ей уже тоскливо.

— После встречи с тобой на днях я много думала. — Мелисса понижает голос, опираясь на свою палку. — О Роуз. И о Дафне…

— Вот как? — Лорна старается не надеяться на многое. Это было почти сорок лет назад. Что полезного могла вспомнить Мелисса?

— Не хочешь ли зайти ко мне на чашку чая? Мой коттедж находится там, внизу, у реки.

Рядом с «рыночным крестом» слышен плач ребенка и женский голос, уговаривающий его.

— Это было бы чудесно, — отвечает Лорна. Она чувствует, что Мелисса, вероятно, одинока и хочет вместе с кем-нибудь совершить экскурс в прошлое. Ладно, пусть Саффи и Том немного побудут наедине. К тому же Лорна хотела бы узнать больше о том, какой была ее мать в молодые годы. Ну и о загадочной Дафне тоже. Ей нужно скоротать время до встречи с Тео и Джен.

— Вы не против собак? — спрашивает она, отвязывая поводок Снежка от фонарного столба. — Это пес моей дочери.

— Конечно, нет. — Мелисса закидывает на плечо сумку из гобеленовой ткани. Она идет медленно, тяжело опираясь на палку.

Они переходят маленький мостик и проходят немного вдоль реки. Снежок останавливается, чтобы понюхать ствол плакучей ивы. Потом они доходят до ряда коттеджей в противоположном конце деревни от дома Саффи. Коттедж Мелиссы меньше, он встроен в общий ряд, но возведен из того же котсуолдского камня — и выглядит именно так, какими Лорна привыкла видеть типичные для Беггарс-Нук строения.

Она проходит за Мелиссой через входную дверь и попадает прямо в гостиную с низким потолком, из которого выступают балки. Старомодная гостиная обставлена диванами с цветастой обивкой и большими подлокотниками, по стенам развешены тарелки с рисунками, но в этом есть свой шарм. И здесь чисто и аккуратно, что очень важно для Лорны. Она не выносит беспорядка. Ей интересно, была ли Мелисса замужем и были ли у нее дети.

— Чувствуй себя как дома, — говорит Мелисса, указывая на диван. — Чашечку чая?

Лорна отвечает, что это было бы замечательно, и предлагает сама приготовить его, но Мелисса не соглашается. Она очень независима. Очевидно, чувствуя себя более уверенно в собственном коттедже, оставляет трость у стены. Лорна устраивается на диване, Снежок ложится к ее ногам.

Мелисса возвращается с двумя кружками и передает одну Лорне, затем опускается в выцветшее кресло напротив, у маленького окна в свинцовом переплете.

— Великолепный камин, — замечает Лорна. Он из кованого железа с защитной решеткой по периметру. Каминная полка загромождена статуэтками и рамками для фотографий. Лорна не может не задаться вопросом, сколько времени требуется, чтобы вытереть пыль со всего этого. Но и на полке царит безупречная чистота, ни пылинки.

— Спасибо. У нас они есть во всех комнатах. Хотя я никогда не пользовалась тем, что в спальне. Сомневаюсь, что кто-то вообще пользуется ими в наши дни, но коттеджи были построены до появления центрального отопления. — Мелисса смеется.

— Хотя это создает определенную атмосферу, — говорит Лорна, потягивая чай и думая о каминах в коттедже Саффи. Она задается вопросом, использовались ли камины в спальнях с тех пор, как там жила ее мать. — В любом случае расскажите мне, что вы собирались сказать возле магазина?

Мелисса ставит свою кружку на приставной столик рядом с собой и поджимает губы, ее подбородок подрагивает.

— Так вот, — говорит она, — после того, как увидела тебя и стала думать о Роуз, я вспомнила кое-что.

— Кое-что?

— Ту странную осень.

Лорна стягивает пиджак. День теплый, но Мелисса включила отопление, и в комнате стало душно. На спине у Лорны выступают капли пота.

— Осень восьмидесятого года?

— Да.

— А что в ней было странного?

— Ну, — Мелисса складывает руки на животе, — именно тогда я начала замечать, что что-то не совсем так. С Роуз, я имею в виду.

— Правда? — Лорна подается вперед, чтобы поставить свою чашку. От чая ей становится еще жарче.

— Как я уже говорила, она всегда была тихой, держалась особняком. Было очевидно, что Роуз была матерью-одиночкой — но невероятно заботливой. Она никогда не упоминала о муже. Она всегда казалась нервной и напряженной, слишком беспокоилась о твоей безопасности. В общем, я повторяюсь — я уже говорила тебе об этом раньше. Но, хотя Роуз и была такой нелюдимой, она все равно старалась помогать обществу. Два раза в месяц работала волонтером в церковном кафе. Состояла в «Женском сообществе». А потом, примерно в начале лета, все это прекратилось. Она полностью отрешилась от жизни в деревне.

— А что насчет Дафны?

— О, Дафну все мы видели по-прежнему. Она немного проработала в пабе, а потом устроилась на местную ферму. Иногда мы видели вас троих вместе, поэтому знали, что с Роуз все в порядке. Мне кажется, она чувствовала, что ей никто не нужен, кроме Дафны. Они были такими… самодостаточными.

— И вы думали, что между ними могли быть отношения?

— Я думаю, да. Хотя они не афишировали это. Времена были другие.

— Так что вы имели в виду, говоря о той странной осени?

— Ну, это и было самое странное. Но Роуз как-то раз подошла ко мне. Я помню, это была Ночь костров[18]. В деревне и на ферме устроили гулянья, фейерверки и тому подобное. Я видела ее там с Дафной и с тобой. Роуз казалась еще более напряженной, чем обычно, но я подумала: возможно, причина в большом скоплении народа. Она не любила большую толпу. Возможно, не чувствовала себя в безопасности… В любом случае позже, почти ночью, она отвела меня в сторону и сказала, что боится за свою жизнь.

— О господи, — вздохнула Лорна. Это было неожиданно… — Она не сказала почему?

— Это было после того, как я передала ей, что кто-то приходил в кафе и искал ее. Она спросила, кто именно, но я не знала имени этого человека — до того раза я его не видела. Но видела его несколько раз потом, после того, как Роуз уехала. Он слонялся в окрестностях деревни, но впоследствии, должно быть, тоже уехал, потому что больше я его не видела. В общем, она сказала, будто что-то натворила и боится, что тебя у нее заберут. Она была в ужасном состоянии, если честно. Все это было очень странно. Я пыталась ее успокоить, но Роуз была так скрытна, так боялась мне что-то рассказать…

Это Виктора она так боялась? Лорна покусывает ноготь, покрытый гель-лаком. Неужели он нашел ее и поэтому она так поспешно уехала, ни с кем не попрощавшись?

— Тот мужчина не говорил, как его зовут?

Мелисса качает головой.

— Нет… насколько я помню, нет…

— А моя мама упоминала имя Виктор?

Мелисса хмурится.

— Я не знаю… может быть. Это было так давно… Помню только, что она очень испугалась, когда я сказала, что ее кто-то ищет. Почему? Кто такой Виктор?

— Я полагаю, он мой отец. И она скрывалась от него.

— О, это ужасно… Теперь все понятно. Роуз выглядела очень напуганной в ту ночь. Как я уже говорила, когда она только приехала в деревню, мы просто решили, что она — вдова.

Лорна ерзает на диване.

— Это не может быть совпадением, верно? Она узнала, что ее кто-то ищет, и тут же сбежала… — Она вздыхает. — Я плохо помню, как жила здесь, и почти не помню Дафну. Наверное, они разошлись в какой-то момент, когда я была еще маленькой. После переезда отсюда мы с мамой жили в Бристоле.

— Мне казалось, они были очень дружны.

— Как бы сильно я ни любила свою мать, она всегда была странной. За все годы, что я ее помню, у нее никогда не было отношений. Ни с мужчиной, ни с женщиной. Она была сосредоточена на мне, а потом, когда я ушла из дома, — на моей дочери.

— Но в Ночь костров ее что-то сильно напугало, — с грустью говорит Мелисса. — Она сказала… — Женщина смотрит в сторону своего камина и хмурится. — Что-то очень странное.

— Что именно?

— Она сказала: «Если со мной случится что-то плохое, поищи в камине».

Лорна озадаченно сдвигает брови.

— В камине? В каком? В вашем?

Мелисса смеется.

— Нет. Не думаю, что в моем. Я предположила бы, что в ее камине. Но точно не знаю…

Сердце Лорны начинает колотиться быстрее. Камин. Должно быть, речь шла об «улике», которую Виктор так отчаянно пытался найти. Так вот где она была все это время…

— И, — она едва сдерживает волнение, — вы когда-нибудь искали?

— Нет. Нет, я не думала об этом на самом деле. После ее отъезда я слышала, что Роуз все еще владеет домом и сдает его в аренду. Так что вряд ли с ней случилось что-то плохое. Если б случилось — если б, не знаю, ее нашли мертвой в доме или что-то в этом роде, — ну тогда да, да, я бы сделала, как она просила, но она уехала, и в доме поселились другие люди. Примерно через десять лет после ее отъезда, году в девяностом, я столкнулась с агентом по недвижимости, который осматривал дом, и спросила его о Роуз. Он сказал, что та все еще владеет им и сдает дом в Скелтон-Плейс в аренду. Я предположила, что она убежала от человека, которого так боялась.

«Боже!» Слезы застилают Лорне глаза, когда она думает о своей матери, одинокой и напуганной, воспитывающей ее в одиночку.

— Трупы в саду, — внезапно вспоминает Мелисса. — Уже известно, кто они?

— Один из них был журналистом по имени Нил Люишем. А личность второго — точнее, второй — до сих пор не установлена. Но вот что интересно: может, никакого расставания не было и второе тело принадлежит Дафне?

Мелисса делает резкий вдох.

— Но кто мог убить ее?

Лорна опускает взгляд на свои руки.

— Я боюсь, полиция решит, что это сделала мама…

— Нет, нет, такого не может быть, — решительно возражает Мелисса. — Роуз никогда не обидела бы Дафну и не позволила бы никому обидеть ее; она бы вызвала полицию или сделала бы еще что-нибудь.

— Если только это не моя мать убила ее, — говорит Лорна, сглатывая.

43

Саффи

— Что ты делаешь? — спрашивает Том, когда я встаю с кровати и начинаю поспешно одеваться. — Я думал, что мы решили поваляться в постели… — Он многозначительно поднимает брови. — Пока Лорна отлучилась из дома.

— Извини, я хочу поехать навестить бабушку. Просто я чувствую, что мне нужно ее увидеть. Провести с ней время.

— Мы сегодня собираемся встретиться с Тео и его женой, не забудь. Ты вернешься вовремя?

— Да. — Я надеваю футболку, которую не носила около двух лет, спортивные штаны и собираю волосы в беспорядочный пучок.

Том встает. Выше пояса на нем ничего нет, и я чувствую вспышку желания, но оно почти сразу же исчезает. Мои мысли слишком заняты другими вещами.

— Я поеду с тобой. Я сто лет не видел твою бабушку и…

— Нет, — возражаю я и лишь потом спохватываюсь, что это прозвучало слишком резко. — Нет, — повторяю более мягко, — лучше не надо. Я думаю, бабушка будет более разговорчивой, если я приеду одна.

Том смотрит на меня, на его лице написано беспокойство.

— Я беспокоюсь о тебе, Сафф. Ситуация и так неспокойная, а ты собираешься уехать в Бристоль…

— Я ненадолго. — Сижу на краю кровати и натягиваю спортивные носки. — Я хочу спросить бабушку о Викторе — теперь, когда я знаю больше. И это может быть проще без…

— Без твоей мамы?

Я виновато киваю.

Том берет меня за руку.

— Между вами все в порядке? Я ощутил что-то неясное вчера, когда вернулся. Я знаю, что у вас только что была непростая встреча с Тео и вы узнали о Викторе, но… было что-то еще, какое-то напряжение между ней и тобой.

— Мы немного повздорили. Я сказала некоторые вещи, которые не должна была говорить.

— Ох, Сафф…

— Знаю. И совсем не горжусь тем, что сделала. Мама старается изо всех сил. И я люблю ее, но…

— Эй, — он поднимает руки, — не нужно мне это объяснять. Я знаю, что между вами все сложно.

— С бабушкой мне всегда было гораздо проще, понимаешь? Или, — я иронично усмехаюсь, — мне так казалось.

Том привлекает меня к себе и целует.

— Веди машину осторожно, — говорит он. — И не задерживайся, а то твоя мама может весь дом поставить вверх дном!

* * *

Когда я приезжаю, бабушка лежит в постели. Джой говорит мне, что у нее была плохая ночь, и я пытаюсь подавить беспокойство, пока иду по коридору в ее комнату. Милли, милая бабушкина медсестра, предупреждала меня, что однажды бабушка может совсем не узнать меня, что короткие моменты просветления будут все реже и реже, а потом и вовсе исчезнут. До сих пор нам везло, я знаю. Однажды она уйдет совсем, и на ее месте окажется старушка, которая не помнит, кто она, не говоря уже о том, кто я. Старушка без воспоминаний — ни прошлого, ни настоящего.

Она сидит в кровати, опираясь спиной на две пышные подушки; одеяло подоткнуто ей под мышки. Руки, сложенные поверх одеял, выглядят костлявыми и хрупкими; кожа похожа на рисовую бумагу, испещренную синими венами. Глаза закрыты. Я стою у двери и некоторое время смотрю на нее, на ее полупрозрачные веки, на ресницы, когда-то бывшие длинными и темными, но теперь поредевшие, — они отбрасывают тень на ее обветренные щеки с красноватыми прожилками. Бабушка выглядит намного старше своих семидесяти шести лет — съежившийся силуэт в огромной кровати. На столе стоит фотография в рамке, на которой я изображена подростком в саду ее бристольского дома, под яблоней, в обнимку с ее черным лабрадором Брюсом. Я не была в ее комнате с тех пор, как она переехала сюда в прошлом году. При виде этой фотографии у меня к горлу подкатывает комок, и мне приходится сосредоточиться на том, чтобы не заплакать. Я не хочу, чтобы бабушка видела, как я расстроена. Тихо, чтобы не разбудить ее, сажусь в кресло рядом с ее кроватью. Напротив — большое окно, и я вижу цветущее дерево, розовые лепестки которого закрывают половину стекла. «Ей это должно нравиться», — думаю я, беря одну из ее хрупких рук. Как бы мне хотелось вернуться в то время, когда она не страдала от деменции! Все те годы, когда я сидела в ее гостиной, — только мы вдвоем, все те упущенные возможности поговорить, узнать о ее прошлом…

Возле ее кровати стоит поднос, как будто она в больнице; на нем кувшин с водой и стакан. Я наливаю ей немного, на случай, если она захочет пить, когда проснется. А потом просто сижу с ней. Наслаждаюсь тем, что мы вдвоем. Как это было раньше.

Смотрю в свой телефон, читая рабочие письма, которые я пропустила за минувшую неделю, — и слышу кашель. Поднимаю голову; вижу, что бабушка проснулась. Несколько мгновений она лежит и смотрит прямо перед собой, словно пытаясь сориентироваться, пока не замечает меня, и тогда ее глаза расширяются.

— Кто ты? — шепчет бабушка, голос у нее хриплый.

Я протягиваю ей стакан с водой, и она подносит его к губам — ее рука дрожит.

— Это я, бабушка. Саффи. — Указываю на фотографию. — Твоя внучка, помнишь?

Но в ее глазах только растерянность. Смятение и страх.

Поэтому я начинаю говорить. О Скелтон-Плейс, о Снежке, о маме, о доме в Бристоле с галечной дорожкой и теплицей, о чем угодно, лишь бы помочь ей вспомнить, кто она такая.

— Ты показывала мне свои помидоры в теплице, помнишь? Ты научила меня сажать помидоры и редиску. — Мне приходится остановиться, чтобы справиться с эмоциями. — А теперь у меня будет свой ребенок.

— Ребенок… — Бабушка улыбается, ее лицо светлеет — и она снова становится моей бабушкой. Моей замечательной, доброй, спокойной бабушкой, которая любила вязать, заниматься садоводством, смотреть днем телевизор и макать печенье с заварным кремом в густо заваренный чай…

Я наклоняюсь, чтобы взять ее за руку.

— Ты будешь прабабушкой, представь себе, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос был легким.

— Представь себе, — повторяет бабушка, ее глаза блестят. У нее нет зубов, и от этого она выглядит намного старше, нижняя половина ее лица — словно у марионетки из «Панча и Джуди». А потом ее глаза затуманиваются. — Ты ведь будешь хорошей матерью, да? Будешь заботиться о ребенке?

— Конечно, буду. А Том будет хорошим отцом.

— Том… Том… — произносит она, затем на ее лице мелькает осознание. — Том — хороший человек.

— Хороший.

— Тебе очень повезло. Нил не был хорошим человеком. И Виктор тоже.

Виктор. Я чувствую облегчение от того, что она сама заговорила о нем. Это мой шанс.

— Виктор — это твой бывший муж, бабушка? — спрашиваю я.

Она фыркает от смеха.

— Конечно, нет. Я никогда не была замужем.

— Но Виктор — отец Лорны. Отец Лолли?

Ее большие зеленовато-карие глаза встречаются с моими.

— Да… да, мне кажется, это так.

— Кажется?

Бабушка неуверенно морщится.

— Все так туманно… моя память… Она не всегда ясная.

— Знаю, — мягко говорю я. — Знаю, бабушка. — Ее глаза наполняются слезами, и мои — тоже. — Все хорошо, — заверяю я. — Всё в порядке.

— Не в порядке, — возражает она. Слеза выкатывается из ее глаза и стекает по ее сморщенной щеке. — Даже спустя столько лет я скучаю по ней.

У меня тяжело на сердце.

— По кому ты скучаешь, бабушка?

— Я скучаю по ней.

Я гадаю, не имеет ли она в виду Дафну.

— Что с ней случилось? — спрашиваю я, хотя не уверена, что хочу знать ответ. А вдруг она признается мне прямо сейчас, что убила ее и похоронила в саду рядом с Нилом? Что я буду делать с этой информацией? Бабушка уже старенькая, и я люблю ее. Я хочу защитить ее. Что хорошего может получиться из признания? Впервые с тех пор, как все это началось, я не уверена, что хочу докопаться до правды. Может быть, секреты действительно лучше хранить в тайне…

— Виктор сделал ей плохо, бабушка?

Она кивает, слезы струятся по ее щекам.

— Да, он сделал ей плохо. Он нехороший человек.

— Знаю, — подтверждаю я. — Он непохож на хорошего человека.

— Он обманул ее, — добавляет она.

— Обманул Дафну?

Она качает головой.

— Нет, нет.

— Он обманул тебя?

Она смотрит на меня и моргает. Затем протягивает руку и убирает мои волосы за уши.

— Я люблю тебя, — говорит она.

— Да, бабушка, я тоже тебя люблю.

— И я люблю Лолли. Не дай Виктору найти ее, — говорит она, снова закрывая глаза. — Береги ее.

— Бабушка, Виктор уже старый человек. Он не причинит ей вреда.

Когда она открывает глаза, я вижу, что бабушка, которую я знаю, исчезла: ее заменила незнакомка.

— Кто ты? — спрашивает она, как будто нашего разговора никогда не было.

Поэтому я терпеливо сижу и повторяю все, что сказала раньше, надеясь, что она вернется ко мне.

Позже, когда я иду к своей машине, мне звонит сержант Барнс.

Они нашли Глена Дэвиса. И арестовали.

44

Роуз

Лето 1980 года

С каждым днем мой страх и паранойя усугублялись. Каждый раз, когда раздавался шум, я думала, что это полиция стоит у двери и собирается арестовать меня. Каждый раз, идя в деревню, я боялась того, что люди говорят обо мне, что они каким-то образом знают. В газете появилась статья об исчезновении Нила Люишема, и, когда я увидела его лицо, глядящее со страниц, мне пришлось выйти из магазина — меня охватила паника. Я никак не могла отделаться от мысли о том, что убила человека. Даже если пыталась убедить себя, что сделала это из лучших побуждений.

Дафна была удивительной женщиной. В течение следующих нескольких месяцев она стала мне опорой. Привезла несколько тротуарных плиток от местного каменщика и сказала мне, что собирается «переделать» сад. Но я знала, что она делает в действительности. Она расширяла вымощенный участок так, чтобы плиты закрывали то место, где было похоронено тело Нила. Чтобы мне больше не приходилось смотреть на пятно среди травы, так выделявшееся на фоне остального газона.

— Где ты научилась делать все это? — спросила я однажды, когда Дафна вошла на кухню после укладки плит; на ее щеке виднелся мазок грязи.

Она оглянулась, дабы убедиться, что тебя нет поблизости, затем произнесла:

— Я многому научилась в тюрьме. — На ее щеках выступил смущенный румянец, придавая ей особенно уязвимый вид. — Я провела там долгое время.

— Ох, Дафна…

Я старалась оставаться сильной, ради нее и ради тебя.

Но кошмары продолжались, и я просыпалась по ночам вся в поту. Лицо Нила превращалось в лицо Виктора, и я была уверена, что он найдет нас. В конце концов, Нил ведь нас нашел…

Я все еще не рассказала Дафне о Викторе, но чем глубже становилась наша влюбленность, тем труднее было умалчивать о своем прошлом. Дафна никогда не спрашивала и не настаивала. Она тоже не говорила о своем прошлом — о прошлом Джен. Казалось, что мы обе просто хотели жить здесь и сейчас. Как будто нас не существовало до того, как мы нашли друг друга.

— Ты должна перестать терзать себя из-за Нила, — говорила Дафна, когда я приходила к ней, дрожа и плача, вне себя от чувства вины и страха. Она заключала меня в объятия, целовала, уверяя, что все будет хорошо, и твердила, что никто никогда не узнает, — но от этого мне становилось только хуже. Я не могла контролировать себя и потому была особенно уязвима.

Меня озадачивало, почему Дафна не беспокоится из-за Нила и из-за того, что его гниющие останки похоронены в нашем саду. В конце концов, его исчезновение попало в газеты. Он был женат, у него был маленький сын. Чувство вины за это разъедало меня изнутри. Даже после того, как новая плитка была уложена, я ненавидела выходить туда, и каждый раз, когда делала это, меня охватывали воспоминания о той ночи. Это было тяжело, особенно в то жаркое лето, когда хотелось побольше времени проводить на свежем воздухе.

— Я пойду с Лолли, — говорила Дафна, осторожно касаясь моей руки. И я, как узница, наблюдала из окна кухни, как она сидела с тобой, пока ты вонзала свою маленькую лопатку в землю и делала крохотный сад камней. Я пыталась сдержать дрожь при мысли о том, что тело человека, которого я убила, лежало менее чем в двадцати футах от этого игрушечного садика. По ночам мне снилось, как я спускаюсь вниз и вижу, что тротуарная плитка убрана и в земле зияет яма — пустая, без трупа. Иногда я беспокоилась, что мы недостаточно глубоко зарыли могилу и кто-то — соседская собака или лиса — может случайно откопать ее, обнаружив труп. Или что он все еще жив, пережил удар ножом и намеревается отомстить, и на нем все та же окровавленная футболка…

— Теперь, когда я уложила плиты, ни один зверь не сможет его откопать. Не волнуйся, — успокаивала меня Дафна, когда я поверяла ей свои страхи. Чаще всего она прокрадывалась в мою комнату, когда ты уже крепко спала. Ее теплое тело рядом со мной успокаивало меня. Я хотя бы не оставалась наедине со своими мрачными мыслями.

Однажды жаркой душной ночью в июле, когда мы лежали в объятиях друг друга и нас прикрывала лишь белая простыня, Дафна спросила:

— Как думаешь, ты бисексуалка?

Я приподнялась, опершись на локоть, чтобы посмотреть на нее; лунный свет подчеркивал ее острые скулы.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну, ты была замужем.

— Ну-у… Вообще-то я никогда не была замужем.

Ее глаза казались огромными в полумраке.

— Что? Но отец Лолли…

— Я не вдова. Я сбежала от него. Он был… был… психопатом.

Я почувствовала, как Дафна напряглась рядом со мной.

— Я подумала, что ты тоже от кого-то бежишь. Ты всегда казалась такой… замкнутой. Наверное, как и я. Хотя, судя по всему, мы обе бежали от совершенно разных ситуаций. — Она протянула руку и коснулась моей щеки. — Но потом я подумала, что ты, возможно, просто стесняешься. — Она убрала руку и натянула простыню на грудь. Ее руки были загорелыми после многих дней, проведенных с тобой в саду. — Так он все еще жив — отец Лолли?

Я кивнула.

— Его зовут Виктор.

— Виктор. — Дафна медленно произнесла это имя. — Звучит напыщенно.

— У нас никогда не было отношений. Романтических, — сказала я, пытаясь успокоить ее. — Это… это сложно объяснить. — Я не хотела рассказывать ей о Викторе и о том, что он со мной сделал. Я не хотела, чтобы это стояло между нами, как злое присутствие, омрачая то, что у нас было. — До него я долгое время была с женщиной по имени Одри. А ты?

Она хихикнула в темноте.

— У меня был секс с мужчинами, но мне это казалось каким-то не таким. Потом я поняла, что предпочитаю женщин.

Я почувствовала вспышку ревности.

— В любом случае не нужно вешать на это ярлыки.

— Я и не вешаю. Мне просто интересно узнать об отце Лолли, вот и все. Я всегда хотела детей, но мне уже сорок.

Это меня удивило. Мне казалось, она моложе.

— Правда? Ты не выглядишь на столько.

Дафна улыбнулась в ответ. Я сползла чуть ниже и повернулась — так, что мы обе оказались под простыней, лицом друг к другу.

На стенах позади нее плясали тени.

— Это когда-нибудь пройдет? — прошептала я в темноту.

— Что?

— Чувство вины. За то, что забрала чужую жизнь.

Сначала Дафна ничего не сказала, и я подумала, не обидела ли я ее. Потом она заговорила печальным голосом:

— Я никогда не прощу себе того, что сделала со Сьюзен. Я заплатила за это. Я отсидела свой срок. Я разрушила свою жизнь. Но я никогда этого не забуду.

— Ты была всего лишь ребенком. А какое оправдание у меня?

— Любовь, — тихо промолвила она, нашарив мою руку под простыней. — Ты сделала это из любви.

45

Лорна

Саффи смотрит на мать, приоткрыв рот.

— В камине? В каком? В этом доме их четыре.

— Я уже заглянула в этот, — говорит Лорна, показывая на камин в гостиной, и демонстрирует Саффи свои грязные ладони.

— Мы регулярно пользовались этим камином, когда только переехали, — говорит Саффи, ее губы подрагивают. — Все, что там осталось, давно сгорело бы.

Том заходит в комнату и протягивает им обоим по кружке чая. Лорна выпила так много, что у нее уже вяжет во рту, но она все равно принимает кружку. Саффи берет свою у Тома, и он присоединяется к ней на диване. Дочь выглядит грустной с тех пор, как вернулась домой после встречи с бабушкой. Она сказала, что Роуз становится хуже, и Лорна чувствует вину за то, что не поехала с дочерью сегодня. Она знает, что ей нужно поскорее вернуться в Испанию: ее босс не будет держать ее должность открытой вечно, не говоря уже о квартире и незаконченном деле с Альберто. С другой стороны, она не хочет оставлять Саффи и свою маму. Слова дочери все еще жгут ее, когда она думает о них. Ей бы не хотелось, чтобы Саффи подумала, что она ее бросает.

Саффи вскакивает.

— Давай проверим наверху, — говорит она.

— Мы не можем задерживаться, — напоминает Том. — Ты ведь говорила, что мы встречаемся с Тео в два часа.

— У нас есть полчаса, — возражает Саффи. — Это важно. Пойдем.

Лорна собирается встать со стула, но колеблется.

— Что это будет за улика? Орудие убийства? Нож?

Саффи упирается ладонями в бедра. Теперь Лорна четко видит, как выпирает ее живот.

— Не глупи, мама. Дэвис сказал о каких-то бумагах, значит, их мы и ищем.

Том хмурится, но тоже встает.

— Почему Виктор так отчаянно пытается найти старые бумаги? Что там может быть написано такого, что могло бы связать его с местом убийства?

— Что ж, давайте узнаем, — нетерпеливо говорит Саффи. Она хватает Тома за руку. — Пойдем.

Лорна следует за Саффи и Томом вверх по лестнице, Снежок идет за ними по пятам, возбужденно лая, — он чует их волнение. Сначала они заходят в комнату Саффи и Тома. Постель не заправлена, а вчерашняя одежда Тома брошена на стул у окна. Саффи подходит к маленькому кованому камину.

— Я сам, погоди, — говорит Том, бросаясь вперед. — Не хочу, чтобы ты напрягалась. — Саффи и Лорна смотрят, как он встает на цыпочки и ощупывает изнутри дымовую трубу. Саффи вскрикивает и отпрыгивает назад, когда он прогоняет рассерженного вторжением в его владения паука. — Здесь ничего нет, — говорит Том, стряхивая пыль и паутину с волос.

— Давай попробуем у тебя, — предлагает Саффи. — Боже, мама, — добавляет она, когда они входят в безупречно аккуратную спальню Лорны, — ты же знаешь, что никто не будет ругать тебя за беспорядок!

Камин меньше, чем в комнате Саффи, его деревянное обрамление украшено резными цветами. Не требуется много времени, чтобы понять, что там тоже ничего нет.

— Маленькая спальня… — начинает Лорна, но Саффи уже спускается с лестницы.

В маленькой спальне ничего нет, кроме коробок в углу. Лорна видит, что Том уже начал сдирать обои.

— Забавно, а ведь это была моя комната…

Лорна подходит к окну и смотрит в сад. Она пытается представить свою мать там с Дафной, как они роют потайную могилу, закапывают труп. Но не может. Это все равно что представить себе Снежка с человеческой головой.

— Похоже, здесь тоже ничего нет, — говорит Саффи. Лорна поворачивается и видит, как ее дочь ощупывает очаг, а над ее головой Том забирается в дымоход. Они выглядят так, будто исполняют какой-то цирковой номер. — Как ты думаешь, Дэвис не мог это найти?

Лорна вздыхает.

— Может, Мелисса неправильно запомнила? Это было очень давно…

Саффи подходит и встает рядом с ней, и Лорна обнимает ее за плечи, хотя для этого ей приходится приложить усилие. Некоторое время они стоят так в комнате, которая раньше принадлежала Лорне, и смотрят на камин, как будто в нем хранятся все ответы.

* * *

Они уже собираются выйти из дома, чтобы встретиться с Тео и Джен, когда у Саффи звонит телефон. Она лезет в сумку и отвечает на звонок, проартикулировав, что это сержант Барнс.

У Лорны сжимается желудок. Что ему теперь нужно? Говорили ли они с Виктором?

— Ладно, — говорит Саффи, бросая на Лорну с Томом обеспокоенный взгляд. — Понятно. А вы уверены? Точно? — Она убирает локон за ухо. — Да. Хорошо. Спасибо.

Нажимает кнопку завершения звонка на своем телефоне и кладет его обратно в сумку.

— Что такое? — спрашивает Том.

— Криминалисты проверили второе тело по стоматологическим записям Джин Бердон, сделанным, когда она сидела в тюрьме, и только что пришли результаты. Совпадений нет. Это не она.

46

Роуз

Сентябрь 1980 года

Беда любви в том, что она ослепляет. А я была настолько ослеплена своими чувствами к Дафне, что у меня кружилась голова.

Я нарушила свое единственное правило, принятое после бегства от Виктора, — держать все при себе.

Но одна вещь не давала мне покоя.

Дафна знала обо мне слишком много.

А я, в свою очередь, слишком много знала о ней.

Ее украденная личность, ее дурная слава как Джин Бердон, ее тюремное заключение…

Я знала, что люблю ее, но могут ли наши преступления связать нас воедино? Будет ли нам трудно отвертеться в случае, если одна из нас донесет на другую?

Что случится с ней, если ее истинная личность станет достоянием общественности? За ней стали бы гоняться мстители. После выхода из тюрьмы она стала Шейлой Уоттс. Но сбросила эту личину в тот день, когда «утонула», так что теперь за ней не следили ни надзиратели, ни чиновники, присматривавшие за тем, чтобы она не совершила еще одно убийство. Не то чтобы я думала, будто она может это сделать. Я доверяла ей. В конце концов, мы обе теперь были убийцами. Но она во время совершения преступления была невинным ребенком, которым пренебрегали, над которым издевались, который вырывался из этого ада. В свои тридцать шесть лет мне следовало быть умнее.

Нет, если уж на то пошло, это Дафна имела надо мной власть. Она могла буквально направить полицию прямо к трупу.

Но я убеждала себя, что не могла поступить иначе, потому что наша любовь была настоящей: она была острой, истинной и непреходящей. Она никогда не дойдет до той стадии, когда кому-то из нас придется использовать наши знания в качестве эмоционального шантажа, чтобы заставить другого остаться. Дафна не манипулировала.

Она не играла в игры. Мне не нужно было волноваться.

Дафна не была похожа на Виктора.

По крайней мере, так я говорила себе тогда.

* * *

Это было прекрасное утро ранней осени, когда деревья только начинали сбрасывать листву. Тебе нравилось разбрасывать ногами эти листья по дороге в игровую школу; деревня выглядела очень красивой среди красного, золотого и коричневого. На улице было прохладно, но солнечно, и, после того как отвела тебя в школу, я решила пойти домой через лес, длинным путем. Там было спокойно, солнце пробивалось сквозь деревья, и, засунув руки в карманы своей дубленки, я почувствовала, что меня переполняет счастье. Когда завернула за угол на тропинку, ведущую к задней части коттеджа, я заметила, что кто-то стоит в нашем саду у каменной стены, отделявшей его от леса. Я остановилась, спрятавшись за толстым стволом дерева. Это была Дафна. И она была не одна. Она была с мужчиной. Мое сердце затрепетало, желудок стянулся в узел. Кто явился к нам на этот раз? Не очередной ли журналист, намеревающийся выяснить истинную личность Дафны?

Я подумала, что это, возможно, Шон, один из работников фермы. Я никогда с ним не встречалась, но Дафна, судя по всему, очень сдружилась с ним на работе. Иногда он отдавал ей всякое — лишние яйца, банку краски, пинту молока… Я надеялась, что он не берет все это незаконно, но Дафна сказала, что Шон «в порядке», — что, с ее точки зрения, было довольно высокой оценкой. Мне приходило в голову, что она ему нравится, но я доверяла ей. Я знала, что она любит меня.

Однако когда я присмотрелась, то увидела, что это был Джоэл. Ветерок доносил до меня их голоса.

— Я думаю, тебе пора идти, — услышала я слова Дафны.

И уже собралась выйти из-за дерева. Неужели он снова домогается ее? Но его ответ заставил меня замереть на месте.

— Я не понимаю, зачем ты придумала эту ложь обо мне, — сказал Джоэл, в отчаянии разводя руками. Даже со своего места я видела на его лице искреннее недоумение. — Мы с Роуз были друзьями, а теперь она не разговаривает со мной вот уже несколько месяцев. Если я вижу ее на улице, она избегает меня.

— Это ее право.

— Ты настроила ее против меня, выставив меня каким-то развратником…

— Не будь смешным.

— Я никогда не приставал к тебе. Я никогда не домогался тебя. Единственное, что я сделал, — это рассказал тебе о своих чувствах к Роуз. Ты поэтому придумала все это? Чтобы помешать нам сблизиться?

— Заруби себе на носу, что она не заинтересована в этом и никогда не будет заинтересована, что бы я ей ни сказала, — прошипела Дафна. Гнев на ее лице удивил меня. Обычно она была такой спокойной, такой беззаботной… Я всегда восхищалась ее терпением, ее добротой. Конечно, Дафна не была святой. Она была нервной, как и я. Она сердилась из-за несправедливости и неравенства. Она была независимой и сильной. Но никогда не была мелочной или несправедливой — так я всегда полагала. Но если Джоэл говорил правду, если она солгала относительно его приставаний, то это было очень манипулятивным поступком.

— Но ты ведь этого не знала, не так ли? Тогда — не знала. Ты подумала, что я тоже могу ей нравиться, и решила воспрепятствовать этому. Дафна, ты могла одурачить всех вокруг своим смиренным видом, но я вижу тебя насквозь.

— Почему бы тебе просто не отвалить? — фыркнула она. — Оставь нас в покое.

Я вдохнула так резко, что у меня заболела грудь. Я ждала реакции Джоэла. Но он только печально покачал головой.

— Надеюсь, ты не используешь ее. Она хороший чело век.

— Конечно, нет.

Джоэл посмотрел в сторону коттеджа.

— У тебя здесь все хорошо… Крыша над головой. Любовь. Готовая семья.

Дафна сложила руки на груди. На ней были мешковатый джемпер желтовато-коричневого цвета и кремовые бриджи, которые я купила ей на день рождения. Ее волосы начали отрастать и теперь были до плеч, но она сохранила их темными. Мне это нравилось. Ее щеки раскраснелись от холода, а глаза горели от напряжения. Она выглядела прекрасно.

— Я люблю Роуз.

— Надеюсь, что любишь.

— В тебе говорит ревность.

— Возможно, да.

Дафна ковырнула землю носком моего резинового сапога — она надевала их на работу.

— Так вот, она никогда не заинтересовалась бы тобой, что бы я ни говорила.

Джоэл вздохнул.

— Но, по крайней мере, мы бы остались друзьями. Или ты против этого тоже?

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Роуз вообще видится с кем-нибудь, кроме тебя?

— Она всегда была затворницей. Это не моя вина. Он покачал головой.

— Мелисса сказала мне, что Роуз больше не приходит помогать в церкви или в «Женском сообществе».

— Это ее решение. Не мое. Мы просто хотим проводить все свободное время вместе. Разве ты не помнишь, каково это? Тот первый прилив любви, когда вы хотите видеть только друг друга? Не пытайся изобразить, будто это что-то другое. Я бы никогда не помешала Роуз делать все, что она хочет, и наоборот.

Я не могла больше стоять и слушать все это. Это было неправильно. Я вышла из тени дерева, направилась в заднюю часть сада, перелезла через стену и спрыгнула на траву. Потрясение, отразившееся на лице Дафны, было настолько комичным, что мне захотелось смеяться.

— Что… что ты здесь делаешь? — ахнула она, когда я подошла к тому месту, где они стояли.

— Извини, я иногда возвращаюсь домой этим путем. Мне нравится гулять одной в лесу. Я думала, ты на работе.

Ее лицо стало пунцовым.

— Я… да, я как раз собиралась туда, но вот Джоэл заскочил на минутку…

Я видела: она пытается понять, слышала ли я их разговор. Но мой тон был совершенно ровным.

— Все в порядке? — спросила я Джоэла.

— Все хорошо. — Он тепло улыбнулся мне. — Рад видеть тебя в добром здравии, Роуз. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, — он бросил на меня многозначительный взгляд, — хоть что-нибудь, ты знаешь, где меня найти, верно?

— Конечно…

— Хорошо. Тогда я пойду.

Мы стояли и смотрели, как он идет через лужайку и исчезает за домом.

— Что все это значит? — спросил я, гадая, скажет ли Дафна мне правду.

Но та в ответ лишь обняла меня и крепко поцеловала.

— У меня есть полчаса до того, как мне нужно будет идти на работу. Давай воспользуемся тем, что Лолли нет дома, — ответила она, отстраняясь, взяла меня за руку и повела к коттеджу.

Но я не могла избавиться от чувства, которое поселилось внутри меня. Если Дафна лгала и манипулировала мною из-за Джоэла, то в чем еще она не была со мной честна?

47

Тео

В понедельник перед сменой Тео решает навестить своего отца. Ему нужны ответы на некоторые вопросы — теперь, когда он знает о Лорне и Роуз. Он не видел отца с тех пор, как тот на прошлой неделе выбежал из ресторана. Тео ждет несколько минут, досадуя на себя за то, что его сердце бьется быстрее обычного. Только потом он слышит звук шагов по коридору, и дверь распахивается. Его отец стоит на пороге в пастельном джемпере с ромбовидным рисунком и хлопчатобумажных брюках — он одевается так для игры в гольф.

— Что тебе нужно?

— Ты должен впустить меня.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Это ты натравил на меня полицию? Я мог бы догадаться… Ты подозрителен, как я не знаю кто!

Он собирается захлопнуть дверь перед носом Тео, но тот просовывает ногу в щель, прежде чем отец успевает это сделать.

— Вообще-то, это был не я. И, если ты впустишь меня, я смогу все объяснить, — говорит он, стараясь придать голосу решительность, которой на самом деле не ощущает.

Его отец пристально смотрит на кед Тео, зажатый в двери.

— Непохоже, что у меня есть выбор, — говорит он, отступая назад. Потом поворачивается на каблуке и широким шагом идет по коридору. Тео следует за ним на кухню. Она безупречна, как всегда. Ни одной лишней вещи. Его отец стоит у стойки в углу и включает чайник. — Поторопись. Я должен ехать в клуб.

В этот момент Тео задается вопросом, способен ли его отец любить. Он не может представить, что когда-нибудь будет говорить с собственным ребенком так, как отец говорит с ним.

— Что сказали в полиции?

— Ничего особенного. Просто задали мне несколько вопросов.

— О чем?

Отец не отвечает, просто стоит и смотрит на Тео.

— Я знаю о Роуз Грей. Я знаю, что у нее есть дочь, которая, возможно, моя сестра.

Отец продолжает холодно смотреть на Тео.

— Я знаю, что на тебя работает этот бандит Дэвис, угрожающий их семье. Угрожающий твоей собственной дочери, черт возьми. Ты что, совсем свихнулся?

Его отец выглядит ошеломленным. Тео никогда раньше не бранился в присутствии отца. И хороший мальчик внутри Тео, ребенок, который всегда стремится угодить, вздрагивает, когда говорит это.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Ты так похож на свою мать… Позволяешь своим эмоциям руководить тобой.

— По крайней мере, у меня эти эмоции есть, в отличие от тебя.

— Я любил твою мать. И я любил Роуз, — отвечает отец. Тео хочется рассмеяться. Он уверен, что его отец не знает, что такое любовь. Он путает желание обладать с любовью.

— Так кем для тебя была Роуз?

— Она была… женщиной, с которой у меня когда-то были отношения. — Глаза у отца бегают, и у Тео создается впечатление, что он говорит неправду.

— И что случилось?

— Она жила со мной и ушла, когда забеременела. Я пытался найти ее, но тогда это было не так просто. Ни мобильных телефонов, ни отслеживания, ни интернета. Она просто… исчезла с лица земли. А потом я встретил твою маму, и Роуз показалась мне не такой уж важной.

— А твоя дочь?

— Я даже не был уверен, родила ли Роуз ребенка. Она была примерно твоего возраста, когда я ее встретил. Она жила поблизости. Она была на шестом месяце беременности, когда ушла от меня. И она всегда была невероятно… взбалмошной.

Это не вяжется с тем, что Лорна говорила о своей матери.

— Ты хочешь сказать, будто не думал, что ребенок твой? Ну, тогда у меня есть для тебя новости, папа. Так оно и есть. Сходство с тобой и со мной несомненно. Она — та, кого ты пытался найти? Поэтому у тебя на столе лежит та статья, или ты скрываешь от меня что-то еще?

Его отец с болезненной гримасой прижимает руку ко лбу, и в этот момент он меньше всего похож на того властного человека, которого Тео всегда боялся, — теперь он выглядит просто стариком.

— Сложный вопрос. Я попросил Глена разобраться во всем этом для меня.

Он говорит это так, словно обсуждает что-то обыденное, как погода.

— А чем на самом деле занимается Глен? Он заявил, что работает частным детективом, но это же полная чушь, не так ли? Он просто бандит. Я не знаю, что сказали тебе в полиции, но, если ты связан с ним, это не принесет тебе ничего хорошего.

— Не говори ерунду. — Отец отворачивается от Тео, чтобы приготовить чай. Но что-то во всем этом не так: ответы отца намеренно уклончивы.

— А как насчет улик? — спрашивает Тео.

Отец ничего не говорит, но Тео замечает, как напрягаются его плечи. Как он колеблется, макая в кипяток чайный пакетик.

— Улик?

Тео видит, что он тянет время.

— Да. Я знаю, что, когда твой прихвостень напал на Лорну — твою собственную дочь — на улице, — Тео буквально выплевывает эту фразу, надеясь, что отец услышит отвращение в его голосе, — он сказал что-то о том, что Роуз припрятала какие-то улики. Что он имел в виду?

Его отец все еще стоит спиной к Тео.

— Понятия не имею, — говорит он, но по его голосу Тео слышит, что это ложь.

— А потом Дэвис вломился в коттедж. И ничего не взял, забавно, да? Но он явно что-то искал.

Отец поворачивается к нему лицом и протягивает ему кружку.

— Я ничего об этом не знаю.

— Конечно, знаешь, — возражает Тео, беря чай. — Дэвис никогда ничего не делает, если ты не прикажешь. Ты именно так отвечал в полиции, отец? Они все равно разберутся во всем. Теперь ты повязан с Гленом.

Отец смотрит на него поверх кружки. Это та самая кружка, которую Тео купил ему на День отца: на лицевой стороне изображен игрок в гольф, замахивающийся клюшкой. В глазах отца мелькает что-то: может быть, чувство вины? Раскаяние? Страх? Тео не может разобрать, что именно. Отца всегда было очень трудно понять. Невероятно замкнутый человек.

Тео пьет чай. Наблюдая за отцом, он осознает, что тот по-прежнему способен внушать страх. Но теперь он пенсионер. Он больше не может навредить Тео. Он не может контролировать жизнь Тео. Тео полностью самодостаточен: он никогда ничего не ждал от своего отца. Все, что он делал для него, было сделано из чувства долга и любви к матери. В детстве ему всегда внушали, что нужно любить и уважать отца, но это должно работать в обе стороны. В детстве Тео полагал, что должен любить своего отца, и никогда не сомневался в этом. Но сейчас он честно говорит сам себе, что не испытывает к отцу подобных чувств. Делает еще глоток чая.

— А те фотографии женщин, которые были у тебя в кабинете?

— Это просто женщины, которым я помог. Мне нравится отслеживать результаты, вот и все. — Голос отца звучит напряженно. — Я говорил тебе об этом в ресторане.

— Фотографируя без их ведома?

— Это не преступление. Я никому не причинял вреда.

— Тогда зачем их прятать?

Отец выливает чай в сливное отверстие и почти бросает свою чашку в раковину, где она разбивается.

— Хватит с меня этих допросов с пристрастием! Мне нужно идти. — Он проходит мимо Тео. — Выход найдешь? — кричит через плечо, подхватывая свою сумку с клюшками для гольфа у двери и взваливая ее на плечо. — И не вздумай шарить в моем кабинете. Ты все равно ничего не найдешь.

— А как насчет убийства, отец? — спрашивает Тео, следуя за ним по коридору. — Ты поэтому послал Глена искать улики в коттедже Роуз?

У него на языке вертится еще один вопрос — о несчастном случае с матерью, — но он решает не высказывать его. Пока что.

Отец останавливается — его поза становится напряженной, — затем медленно поворачивается к Тео с угрожающим выражением лица.

48

Лорна

Лорна на кухне готовит овощную запеканку. Это рецепт ее матери, и нарезка и шинкование успокаивают Лорну, останавливают неистовое кружение мыслей. В ее голове столько посторонних размышлений: трупы, Виктор, ее мать…

Она почти не видела Саффи весь день: та заперлась в своем кабинете, сказав, что ей нужно заняться работой.

Лорна ставит запеканку в духовку. Она скучает по мясу, которого не ела с тех пор, как поселилась здесь. Замечает, что Том тоже ест только рыбу, чтобы угодить Саффи. А вот Лорна не отказалась бы от жирного, сочного чизбургера…

Когда она возвращается в гостиную, то с удивлением видит Саффи на диване.

— Ты закончила работу?

Дочь трет глаза.

— Сил больше нет. Я просидела за столом восемь часов подряд с одним перерывом.

Лорна чувствует укол беспокойства.

— Ты не должна так напрягаться…

— А как? — Саффи вздыхает. — Это все так отвлекает! Я отстала от графика. Я не могу допустить, чтобы меня уволили.

Лорна поджимает губы, не желая неосторожным высказыванием задеть дочь. Саффи всегда была очень уравновешенной. Лорна понимает, что все это, должно быть, ужасно давит на нее, не говоря уже о гормонах.

— Я не могу перестать думать о том, что вчера сказала полиция, — со вздохом продолжает Саффи. — О том, что тот труп не принадлежит Джин Бердон.

— Это все еще может быть Дафна. Возможно, твоя бабушка ошиблась, когда сказала, что Дафна на самом деле Джин. Или Дафна солгала ей.

— Но то досье Шейлы… В нем была статья о Джин Бердон, написанная Нилом Люишемом. Значит, между ними есть некая связь. И папа недавно звонил и сказал, что кто-то из его газеты расшифровал стенограмму: это были заметки о том, что Джин и Шейла — одно лицо.

— Полиция разберется, — уверяет Лорна. В желудке у нее урчит, когда запах запеканки заполняет коттедж. — Мы должны верить в них. В сержанта Барнса.

Саффи вздыхает.

— Как только полиция разберется, журналисты набросятся на нас, как стая ос. Я знаю, они только выполняют свою работу, но они лезут в нашу жизнь!

— Понимаю. — За последние несколько дней пресса потеряла к ним интерес, но Лорна постоянно переписывается с Юэном, держа его в курсе событий, и он предупредил ее, что так часто бывает. А потом появится новая информация, и журналисты вернутся.

Они слышат стук входной двери, и Лорна замечает, как напрягается Саффи. Затем в гостиную просовывается голова Тома.

— Чем-то вкусно пахнет, — отмечает он.

— Ты вернулся пораньше! — радостно кричит Саффи, и Лорна чувствует укол зависти, когда дочь бежит к мужу и тот заключает ее в объятия. Раньше, в детстве, Саффи бежала так к ней — или к своей бабушке. Теперь это место занял Том. Он все еще в своем шлеме — белом, как яйцо. Снимает его и встряхивает волосами. Они слегка влажные.

— Умираю с голоду, — говорит он, бросая шлем на стул. Лорна подавляет желание взять этот шлем и повесить на крючок в прихожей.

— Еще полчаса…

Ее фразу прерывает стук в дверь. Том подходит к окну и выглядывает наружу. На улице еще светло, солнце только начинает опускаться за деревья — Лорна любит это время суток, когда дневная жара не спешит уходить.

— Какая-то старуха с парнем, — говорит Том.

Лорна присоединяется к нему у окна.

— А, это Мелисса и ее племянник Сет. — Бросается к входной двери и открывает ее. — Здравствуйте, заходите, — говорит она, потом приглашает их в гостиную и знакомит с Саффи и Томом.

Мелисса сияет. Она передает Лорне конверт, затем окидывает взглядом коттедж, современные диваны и деревянные полы. Затем снова обращается к Лорне:

— После нашего разговора я вспомнила, что у меня есть эти фотографии.

— Я говорил тете, чтобы подождала до завтра, но она настаивала, — усмехается Сет, засовывая руки в карманы джинсов.

— Я подумала, что вы захотите их увидеть, — добавляет Мелисса. — Это когда Роуз вместе с нами звонила в колокола в церкви. Ей это нравилось.

— Бабушка была звонарем? — спрашивает Саффи, удивленно подняв брови. — Она никогда не упоминала об этом.

Лорна хочет добавить, что было много вещей, о которых ее мать никогда не упоминала, но передумывает и начинает перебирать фотографии. Шесть женщин, включая гораздо более молодую Мелиссу, широко улыбаются в камеру, каждая из них держит в руках веревку — это происходит в каком-то помещении, похожем на внутреннюю часть церковной башни. Судя по прическам и стилю одежды, снимок был сделан в конце 1970-х годов. Лорна смотрит на женщин, но не видит свою маму.

— Она есть на этих снимках? — спрашивает она, нахмурившись.

Мелисса заглядывает ей через плечо.

— Да, вот она. — Указывает на женщину с длинными волнистыми волосами. Фотография достаточно давняя, но Лорна сразу видит, что это не ее мать.

— Это не она. Она выглядит смутно знакомой, но…

— Что ты имеешь в виду? — изумляется Мелисса, выхватывая фотографии из рук Лорны. — Да, это она, там. А на этой…

— Давайте посмотрим, — говорит Саффи, подходя и забирая фотографию у Мелиссы. — Подождите. Это не бабушка. — Она поворачивается к Лорне, поднимая брови. — Это… это другая женщина с бабушкиных фотографий. Это Дафна.

Мелисса смеется.

— Не говори глупости. Дафна еще не переехала сюда, когда были сделаны эти фотографии. Их снимали в семьдесят восьмом году. Это Роуз. Уж я-то точно знаю, как выглядела Роуз.

Сердце Лорны сжимает холодная рука. Она бросается к коробке, которая все еще стоит в углу гостиной — к той самой, которую они до сих пор не закончили разбирать. Достает фотографии и показывает их Мелиссе — ее руки дрожат.

— Та, другая женщина на этих фотографиях… — выдавливает она.

— Эта? — уточняет Мелисса, указывая на высокую женщину с темными волосами, подстриженными «под эльфа», и бледной кожей. На мать Лорны.

— Да. Кто… кто это?

Саффи рядом с ней.

— Мама, я не понимаю. Ты знаешь, кто это. Это бабушка.

Лорна берет руку дочери и сжимает ее.

— Кто это? — снова спрашивает она Мелиссу, тыча пальцем в фотографию. Ее голос требователен, к горлу подкатывает тошнота.

— Это Дафна, конечно же, — отвечает Мелисса, глядя на них обеих как на дурочек. Невероятных, полных дурочек. — Это Дафна Хартолл.

Часть IV

49

Дафна

Меня зовут Роуз. Так я думаю о себе, но эта проклятая болезнь заставляет меня все забывать, путать, искажает все в моем уме. Все, что у меня есть, — это мои воспоминания, и они блекнут, как фотография, оставленная надолго на солнце. Я была Роуз почти сорок лет. Я была Роуз дольше, чем кем-либо другим.

Но в последний год все стало размытым. Люди, которых я когда-то узнавала, превратились в незнакомцев. И, когда забываю о настоящем, я думаю о своих прежних личностях как об отдельных людях, как будто они вообще не часть меня. Джин, Шейла, Дафна… Особенно Дафна. Мне больше всего нравилось быть ею, потому что у нее была любовь.

У меня было ужасное детство. Это не оправдание, я это понимаю. У многих людей было ужасное детство, но они не стали убийцами.

Я родилась как Джин Бердон 3 августа 1939 года в Степни-Грин, Лондон. Единственный ребенок двух родителей, которые ненавидели друг друга — и плевать хотели на меня. Мой отец был пьяницей, мать — проституткой, и я слишком рано узнала о мужчинах и сексе. Большую часть времени я была предоставлена самой себе: бродила по разбомбленным улицам Ист-Энда, стараясь не попадаться на глаза отцу, иначе меня избили бы просто за то, что я дышу. Мой психолог в спецблоке говорил, что жертвы травли часто становятся теми, кто травит других. Так было и со мной.

Сьюзен Уоллес была моей первой подругой. Моей единственной подругой. Она была красивой и милой, и в течение одного чудесного лета мы были неразлучны. Ее родители были добры ко мне: они разрешали мне оставаться на чай и, хотя семья Сьюзен тоже была бедной, старались помочь мне — подарили мне джемпер, который связала миссис Уоллес, давали мне лишний кусок хлеба с джемом или яблоко, когда оно у них было. Но однажды Сьюзен решила, что больше не хочет со мной дружить. По ее словам, она нашла новую лучшую подругу. Маленькую девочку, которая поселилась по соседству с ней. Отказ был чем-то таким, чего я никогда не испытывала раньше, и меня охватила слепая ярость. Я не планировала убивать ее. Я просто хотела помешать ей уйти.

Судья на моем процессе был жестким и бесчувственным. Он признал меня «психопаткой». Но я не думаю, что это правда. После выхода из тюрьмы я читала о психопатах и знаю, что они не способны на любовь, на сострадание, на сочувствие. Я испытываю все эти чувства. Моя проблема всегда была в том, что я слишком сильно люблю.

Да, я была Джин Бердон в течение почти тридцати ужасных лет. И да, я не могла дождаться момента, когда смогу сбежать от нее, чтобы стать Шейлой Уоттс. Я вышла из тюрьмы, реабилитированная и снабженная новой личностью, в возрасте двадцати восьми лет. И постаралась начать жизнь с чистого листа. Я очень, очень старалась. Я держалась подальше от других людей, пыталась не заводить отношений и привязанностей, пыталась помнить все то, о чем предупреждал меня психолог. И на какое-то время это сработало. Я переехала в Бродстерс, в Кенте, и жила там вполне счастливо в течение нескольких лет. Но потом тот журналист начал вынюхивать — он каким-то образом узнал, кто я такая на самом деле. Я могла бы рассказать правду своему инспектору по надзору, и меня переселили бы, дали бы мне другую личность, — но рассудила, что инсценировать свою смерть и взять личность сестры Алана — гораздо более простой вариант. В этом случае никто не знал бы, кто я: ни тюремная служба, ни офицеры по надзору. Наконец-то я была бы свободна. Наконец-то я стала бы тем человеком, которым всегда хотела быть, — неистово верной, свободолюбивой, феминисткой, не желающей терпеть унижения Дафной Хартолл.

Поэтому я переехала в Уэст-Кантри: сначала в Корнуолл, затем в Девон и в конце концов в маленькую деревушку под названием Беггарс-Нук.

И именно там я совершила свою самую большую ошибку и нарушила все свои обещания самой себе.

Я полюбила не только Роуз, но и ее дочь, Лолли.

50

Лорна

Рука Лорны, сжимающая кружку, дрожит. За последние десять дней Лорна употребила столько кофеина, что ей кажется, будто она в нем купается.

Напротив нее на диване, рядом с Саффи, сидит сержант Барнс с серьезным выражением лица, склонившись над своим блокнотом.

— Вы уверены?

— Да, — отвечает Лорна. — Мы думаем, что тело, которое вы нашли, принадлежит Роуз Грей. Моей… — Она сглатывает. — Моей настоящей матери.

— Мои соболезнования, — говорит сержант Барнс, глядя на Лорну; его ярко-голубые глаза полны сочувствия.

— Я… Спасибо. — Она не уверена, за что он соболезнует ей. За то, что, судя по всему, женщина, которую она всегда считала своей матерью, в итоге оказалась убийцей? Или за то, что ее настоящая мать, скорее всего, мертва?

Саффи не произносит ни слова. Она сидит, сложив руки на коленях, и морщится, встревоженно нахмурив брови. «Еще один удар для нее, — с сожалением думает Лорна. — Сколько еще она сможет выдержать?»

— Роуз… Дафна… она все-таки может быть невиновна, знаете ли. Она могла не убивать настоящую Роуз Грей, если найденное тело действительно принадлежит Роуз, — говорит сержант. — Это мог сделать и Виктор Кармайкл, и мы расследуем это, будьте уверены.

— Но тогда зачем было красть ее личность? — спрашивает Лорна.

— Возможно, она воспользовалась этой возможностью, чтобы обезопасить вас. Если Виктор — ваш отец и она боялась его по какой-то причине…

— Не исключено, — соглашается Лорна, и внутри у нее загорается огонек надежды, хотя она пытается его погасить. Она не хочет впоследствии разочароваться.

Сержант Барнс уходит в ту же минуту, когда Том возвращается с прогулки со Снежком. Уже темно, идет дождь. Мокрая шерсть Снежка облепила его морду мелкими прядями, похожими на морщины. Лорна наблюдает, как Саффи обнимает Тома, уткнувшись головой ему в грудь, словно пытается стереть из памяти последние несколько часов.

— Итак, — произносит Том, заходя в гостиную, — что сказала полиция?

— Они уже взяли мамину ДНК, чтобы проверить на родство с Тео, — отвечает Саффи, одаривая Лорну горькой улыбкой. — Так что они возьмут ДНК из второго скелета, чтобы проверить, достаточно ли близко она совпадает с маминой…

Затем выпускает из объятий Тома и встает у камина. Лорна беспокоится за нее. Все эти потрясения явно вредны для ребенка.

Том опускается на диван и чешет в затылке.

— Черт, это просто… черт-те что!

— Знаю, — откликается Саффи, присоединяясь к нему. Она смотрит на Лорну, ее глаза блестят от слез. — Но, даже если бабушка генетически мне совсем не бабушка, — она хватается за сердце, — я все равно люблю ее. Разве это неправильно?

— Конечно, нет, милая, — отвечает Лорна, сдерживая слезы. Она садится с другой стороны от дочери и обнимает ее. — На самом деле я совсем не помню свою настоящую мать. Только смутные образы и только с тех пор, как оказалась здесь. Это больше напоминает некое чувство. Похожее на горе. И я думаю… — Она сглатывает слезы — сейчас плакать нельзя. — Я думаю: может быть, это воспоминания о том, как я горевала по своей настоящей маме? Кто знает… Все, что я помню, это ее… Дафну.

— Ты была совсем маленькой, мама. Тебе не было и трех лет. Мне нужно завтра поехать к бабушке. Ты поедешь со мной? — спрашивает Саффи, глядя на Лорну своими большими темными глазами, и та вспоминает маленькую девочку, которой ее дочь когда-то была.

— Конечно. Но, солнышко, не жди, что получишь ответы.

* * *

Когда на следующий день они приезжают в «Элм-Брук», им сообщают, что состояние Роуз ухудшилось и она не встает с постели. Саффи садится по одну сторону от нее, Лорна — по другую, и они наблюдают, как она спит; ее веки дрожат, словно ей что-то снится. Возможно, она сейчас пребывает в другом мире, где она — Дафна Хартолл.

— Она выглядит такой маленькой, — шепчет Лорна. — Каждый раз, когда я ее вижу, она как будто становится меньше. И если она и есть Дафна Хартолл — Джин Бердон, — то ей почти восемьдесят.

Саффи ничего не говорит. Вместо этого она смотрит на женщину, которую все эти годы называла бабушкой. Лорна наблюдает за тем, как ее дочь берет бабушку за руку. Она испытывает противоречивые чувства: эта женщина совсем им не родная, но она — единственная мать, которую Лорна когда-либо знала. Единственная бабушка, которую когда-либо знала Саффи, и их связь все еще существует, все еще так ощутима…

— Я хотела бы вспомнить свою настоящую мать, — произносит Лорна. В груди у нее нарастает свинцовая злость. — Как будто… она, Дафна… — она почти выплевывает это имя, — стерла все мои воспоминания.

— Мама! — Саффи шокирована гневом в ее голосе.

Лорна встает.

— Я принесу нам попить, — говорит она. Она не знает, сможет ли сделать это. Сидеть у постели этой женщины, зная, что та лгала им все эти годы и, возможно, даже убила ее настоящую мать…

Лорна уже делает шаг к двери, когда глаза Роуз распахиваются.

— Бабушка, это я, Саффи, — говорит ее внучка, нежно, с любовью.

Очевидно, что сегодня она их не узнает. Кажется, она еще сильнее сжимается в кровати, как будто боится их.

— Все хорошо, бабушка, это я, — продолжает Саффи успокаивающим голосом, все еще держа старую женщину за руку. — Это я, Саффи.

— Здравствуй, Дафна, — говорит Лорна. Она слышит резкий вздох Саффи, чувствует ее неодобрение. — Мы знаем, кто ты. Кто ты на самом деле.

Но старуха в кровати просто смотрит на обеих женщин, глаза ее наполнены ужасом.

— Кто вы?

— Она — твоя дочь, бабушка. Она — Лолли.

— Лолли? — Старушка тянется к руке Лорны. — Это правда ты? Ты выглядишь такой взрослой…

— Что случилось с Роуз? — резко спрашивает Лорна, отказываясь взять ее за руку. Эта женщина ей больше не мать. — Я знаю, что она — это второй труп в саду.

Но старуха только моргает, на ее лице написано замешательство.

— Меня зовут Роуз, — говорит она. — Меня зовут Роуз. Меня зовут Роуз.

По коже Лорны пробегают мурашки. Как будто, если повторять эти слова, словно мантру, они станут правдой.

— Нет, это не так. Ты Джин. Ты Джин Бердон, не так ли? Теперь ты можешь признать это. Мы все знаем.

— Меня зовут Роуз.

— Прекрати, — рявкает Лорна. — Ты должна сказать нам правду.

— Мама! — Голос Саффи тверд. — Ты пугаешь ее.

— Я не могу больше это терпеть. Я просто… не могу. — Лорна направляется к двери. Ей нужно уйти. Она подождет Саффи снаружи. Все, во что она верила. Все это… это была одна большая ложь.

— Лолли…

Они обе поворачиваются к кровати. Ее мать пытается сесть, но ее глаза неотрывно смотрят на Лорну.

— Прости меня, — говорит она с отчаянием в голосе. Лорна потрясена тем, что по ее морщинистым щекам текут слезы. — Мне очень, очень жаль.

— Почему? — спрашивает Лорна, ее голос звучит глухо и надтреснуто от эмоций. — Почему ты это сделала?

Но старуха в кровати просто смотрит на нее пустым взглядом, будто перед ней снова кто-то посторонний.

51

Роуз

Октябрь 1980 года

После визита Джоэла в наши с Дафной отношения начало проникать недоверие. Сначала медленно, как ржавчина на корпусе автомобиля, но потом оно стало коварно распространяться, разрушая и уничтожая все, что было между нами. Мне нужно было полностью довериться кому-то после Одри — и особенно после Виктора. Я просыпалась утром, видела лицо Дафны, лежащей рядом со мной, и чувствовала, как внутри у меня все саднит. Разочарование. Может быть, я слишком многого ожидала от людей, от нее? Это было трудно осознать. Но ложь… Как можно по-настоящему узнать кого-то, полюбить кого-то, если он тебе лжет?

Все, о чем я могла думать, пока сидела и смотрела, как она спит, — это о том, в чем еще она солгала.

Она лгала о Ниле Люишеме. Она заставила меня поверить, что он был злым, жестоким мужчиной, с которым она когда-то была. Но разве я не была такой же, как она? В начале нашего знакомства я позволила ей считать меня вдовой. И, оглядываясь назад, могу заметить, что она никогда не говорила, будто Нил был ее бывшим мужчиной. Я сама так решила. А потом я убила Нила. Неужели она манипулировала мной? Я сделала грязную работу за нее? Дафна убивала и раньше — она сама в этом призналась. Хоть и говорила, что это был несчастный случай, что она толкнула маленькую Сьюзен Уоллес в порыве гнева после ссоры, и та упала и разбила себе голову о разбросанные кирпичи во взорванном доме, где они играли. Я никогда не проверяла это, у меня не было причин не верить ей. Но после того, как она солгала о Джоэле, я решила съездить в библиотеку в Чиппенхэме, пока ты была в школе. Там я смогла получить доступ ко всем старым газетам на микропленке — прочитала все отчеты о судебном процессе, о том, как она намеренно и, по словам обвинителя, жестоко ударила Сьюзен Уоллес кирпичом по голове, и не один, а два раза в ходе неспровоцированного нападения.

Я сидела за столом, застыв на месте. Доказательства были прямо у меня перед глазами.

Она солгала и об этом.

Я хотела убежать с тобой прямо тогда же. Покинуть коттедж, покинуть Беггарс-Нук и бежать, бежать, бежать… Но не могла. Коттедж был моим домом. У меня больше ничего не было — даже работы. Я не могла просто уйти.

Нет, уйти должна была Дафна.

Ожидая ее возвращения с фермы, я ходила по дому, прикидывая, что скажу ей. Потом заметила, что ты играешь со своими куклами Синди на пушистом ковре в гостиной. Ты выглядела такой счастливой, такой невинной… Я не могла разговаривать с Дафной в твоем присутствии.

Когда Дафна вернулась домой, всего через полчаса, ты бросилась к ней в объятия. Она уронила сумку к своим ногам, прежде чем обнять тебя.

— Даффи! — воскликнула ты. А потом схватила ее за руку и потянула в гостиную, прежде чем она успела снять пальто. Дафна засмеялась, позволяя тебе тащить ее, как на буксире, и у меня свело желудок.

Она неуверенно улыбнулась мне поверх твоей головы. Я знала: ее тревожило, что я отдаляюсь от нее с тех пор, как узнала правду о Джоэле. Она пыталась уверить меня, что он все перепутал, и по-прежнему утверждала, будто чувствует себя рядом с ним неуютно и что он приставал к ней.

Но я больше не верила ей. Джоэл говорил слишком искренне.

Я прошла на кухню, зная, что Дафна последует за мной. Так она и сделала, сняв пальто и бросив сумку на столешницу. Ее щеки раскраснелись от холода.

— Привет, — сказала она и подошла, чтобы поцеловать меня. Но я отстранилась раньше, чем Дафна успела это сделать. Ее плечи поникли в ответ на мою отчужденность. — Ты все еще злишься на меня?

— Не знаю, — солгала я.

— Я не понимаю… — Дафна повесила голову, челка упала ей на глаза. Она выглядела такой хрупкой, что мне захотелось подойти к ней и обнять. Но я не смогла. Вместо этого повернулась к ней спиной и поставила чайник на конфорку.

— Что у тебя в сумке? — спросила я.

— А-а… — Она открыла ее. — Шон отдал мне этот кусок говядины.

— В последнее время он много чего тебе отдает. Ты уверена, что ему это разрешено?

— У Мика, хозяина фермы, много лишних продуктов. Он не возражает.

Мне было не по себе от этого. Какой же фермер станет отдавать свою продукцию бесплатно? Может быть, Дафна и в этом лгала?

Позже вечером, когда ты уже лежала в постели, мы с ней сидели на диване — по разные стороны от середины, как сидели в самом начале знакомства. Обычно мы прижимались друг к другу, перепутавшись руками и ногами, как двухголовое существо с восьмью конечностями.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказала Дафна, протягивая мне небольшую книгу в кожаном переплете. Я взяла ее и прочитала название, вытисненное золотом на коже. «Стихи о любви».

— Открой ее, — попросила она.

Я выполнила ее просьбу и была удивлена, увидев между страницами сплющенную красную розу.

— Я так сильно люблю тебя, — сказала Дафна. — Пожалуй ста, прости меня.

— Так ты все же лгала?

— Это было глупо. Я просто хотела понять, нравится ли он тебе. Или нравятся ли тебе женщины. Ну, то есть я…

— Дафна, ты должна быть честной со мной. Я не могу продолжать отношения с тобой, если ты не будешь абсолютно правдива.

— Да. — Она слегка подвинулась на диване в мою сторону. — Конечно, да.

— А что насчет того случая — когда ты была ребенком? Ты сказала, что убийство Сьюзен Уоллес было случайностью…

— Так и было.

— Я просмотрела сообщения в прессе.

Дафна отпрянула назад, как будто я дала ей пощечину.

— Что? Ты шпионила за мной?

— У меня дочь двух с половиной лет.

Оскорбленное выражение ее лица потрясло меня.

— Ты думаешь, я могу причинить вред Лолли?

— Нет. — Я поняла, что зашла слишком далеко. Я знала, что она любит тебя, как собственную дочь. — Нет, конечно, нет.

Дафна метнулась ко мне, опустилась на колени у моих ног и взяла мои руки в свои. Поцеловала мои пальцы и посмотрела на меня снизу вверх. Мое сердце заколотилось. Она была так прекрасна…

— Роуз, прости меня за ложь о Джоэле. Это было глупо.

— Я…

Она привлекла меня к себе и обеими руками погладила меня по волосам, взгляд у нее был напряженный.

— Я люблю тебя. Я никогда никого не любила так, как тебя. Ты должна мне поверить.

— Я верю.

Ее глаза наполнились слезами.

— Ты не можешь бросить меня. Я без тебя пропаду.

— Дафна…

— Пообещай мне это. Пообещай. Ты не можешь меня бросить.

Я колебалась, вспоминая, как решительно была настроена попросить ее съехать. Но при этом знала, что просто злюсь. Я слишком сильно ее любила.

— Я и не собираюсь тебя бросать.

На ее лице отразилось облегчение.

— Ах, как хорошо… — Она поцеловала меня, обняв обеими руками, и книга стихов, которую она мне подарила, соскользнула с моих колен на деревянный пол рядом с нами. Дафна отстранилась, приложив ладони к моим щекам. — Я слишком много знаю о тебе, — прошептала она, ее лицо было серьезным.

— И я слишком много знаю о тебе.

— Тогда мы должны держаться вместе, верно? — Она рассмеялась, чтобы разрядить напряженную атмосферу, но это никак не помогло развеять беспокойство, коловшее меня изнутри.

А может быть, у нас все было бы хорошо… Может быть, мы смогли бы пережить это…

Если б не Шон.

52

Тео

Когда Тео выходит из ресторана, уже темно и идет дождь. С тех пор как май перешел в июнь, с неба постоянно льет, и Тео приходится бежать по залитой дождем улице к своей машине, накинув на голову куртку.

Прошло десять дней с тех выходных в Беггарс-Нук. Десять дней с тех пор, как он познакомился с Лорной и Саффрон, своими возможными родственницами. Лорна писала ему несколько раз — как и он ей; она все еще ждет результатов анализа ДНК. У него смешанные чувства: он рад, что она может оказаться его сестрой — всегда хотел иметь брата или сестру, — но в то же время его терзает страх, что его отец может быть убийцей.

Когда Тео спросил его о телах, отец был в ярости. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было. Он накричал на Тео, заявил, что ему не следует давать волю воображению, а затем выскочил за дверь. С тех пор Тео ничего от него не слышал.

Уже поздно, почти полночь, и улица пуста. Его «Вольво» припаркован под фонарным столбом; дождь блестит в конусе света, образуя желтый ореол. Тео садится за руль и захлопывает дверь, спасаясь от дурной погоды. Звук ливня, барабанящего по крыше машины, оглушителен — Тео промок насквозь и чувствует себя измотанным, он заводит двигатель и включает обогрев. И уже собирается отъехать, когда в его мокрой куртке вибрирует телефон.

Он достает мобильный из сырого кармана. На экране высвечивается нераспознанный номер. Кто бы мог звонить в такое время?

— Алло, — произносит он неуверенно.

— Это я. — На другом конце линии раздается хриплый голос его отца, и Тео так удивлен его звонком, что несколько секунд не может говорить.

— Алло. Ты здесь?

— Да. Извини, папа. Я здесь. Что случилось?

— Меня арестовали.

Наконец-то это случилось. Его отец не смог выкрутиться из этой ситуации. Несмотря на это, Тео по-прежнему тошно.

— Этот ублюдок Дэвис пытается свалить все на меня. Все свои преступления.

У Тео свело живот. «Все свои преступления?» Сколько их было? Осознание этого заставляет его содрогнуться.

— Ты имеешь в виду, что он признался? Он убил тех двух людей в Беггарс-Нук в восьмидесятом году?

— Да. Нет. Не это. Другие дела.

Темная ночь словно давит на Тео, сидящего в машине, дождь хлещет по окнам. Тео бьет дрожь.

— Что именно?

— Он пытается намекнуть, что я ответственен за смерть твоей матери.

Тео чувствует, что не может дышать. Он дергает за воротник своего свитера.

— И?.. — удается выговорить ему.

— Конечно, это неправда. Я не сделал ничего плохого. В тот день я был на работе. Ты знаешь это. У меня есть алиби.

«Очевидно, что алиби не подтверждается, — думает Тео, — если они его арестовали. Возможно, он мог толкнуть мать во время ссоры, а потом уйти на работу и притвориться, что провел там весь день».

— Откуда Дэвису знать, убил ты маму или нет?

Что-то здесь не сходится. Дэвис каким-то образом узнал об этом и донес на отца? Или помог ему скрыть это преступление? Он работал на отца с 2004 года в разных должностях. За эти годы был представлен как юридический советник отца, бухгалтер и начальник службы безопасности. А теперь внезапно стал частным детективом… Тео никогда не мог понять, какова его настоящая роль.

— А теперь… теперь они допрашивают меня по самоубийству Синтии Парсонс. Они думают, что это может быть грязное дельце. — В голосе отца нет ни печали, ни раскаяния: он в ярости. — Но я не имею к этому никакого отношения.

Тео проводит рукой по лицу, ярость бурлит в нем.

— Слушай, найми мне адвоката. Ральфа Миддлтона. Его номер есть в интернете. Он… Подождите, мать вашу, я еще не закончил! — кричит он, как предполагает Тео, кому-то позади себя. — Слушай, сын, мне пора. Мое время вышло. Позвони ему. Пожалуйста.

Звонок обрывается. Тео смотрит сквозь залитое дождем ветровое стекло на пустую улицу. В голове возникает прекрасное лицо его матери — так ясно, как будто он видел ее только вчера. Зачем бы его отцу понадобилось убивать ее? Планировала ли она уйти от него? Узнала ли о сексуальном насилии? Или о женщинах, чьи фотографии были в той папке? Или о трупах в Скелтон-Плейс? «Боже мой, он мог совершать убийства годами…» Тео чувствует, что его тошнит. Он ударяет ладонью по рулю — руку пронзает резкая боль. Черт. Твою же мать…

Несмотря на ненависть, которую он испытывает к отцу, Тео не может справиться с эмоциями, которые давят ему на грудь, душат его — и в конце концов выходят наружу горьким, как в детстве, плачем. Тео сидит некоторое время, уронив голову на рулевое колесо своей промерзшей маленькой машины, и из глаз его текут слезы. Он не знает, по кому плачет. Определенно не по отцу, который, как надеется Тео, сгниет в тюрьме. Определенно по своей матери, чью молодость и жизнь украл его отец, и отчасти по себе — потому что его лишили самой доброй и красивой на свете мамы.

Он выпрямляется на сиденье и вытирает слезы. Его мобильный все еще лежит у него на коленях, и Тео видит сообщение от Лорны, отправленное несколько часов назад: он не заметил, как оно пришло, потому что был занят в ресторане. Нажимает на экран, и тот зажигается, освещая салон автомобиля.

Сообщение короткое и простое:

Это официально подтверждено.

Ты — мой брат.

53

Саффи

Я следую за Томом в коттедж и останавливаюсь на пороге, чтобы стряхнуть с зонта воду. Для июня слишком холодно и сыро. Из-за живой изгороди выходит человек, и я делаю резкий выдох, опасаясь, что это Дэвис, каким-то образом освободившийся из-под стражи. Но это просто пенсионер, проходящий мимо со своей собакой. Заметив меня, он приветственно поднимает кепку, и я вяло машу рукой, прежде чем повернуться и закрыть дверь.

Мы только что вернулись домой после того, как отвезли маму в аэропорт. Вчера она неожиданно объявила, что заказала билет на сегодняшний рейс, и что она хотела бы остаться подольше, но прошло уже две недели, и у нее нет другого выбора, кроме как вернуться в Испанию. Так много недосказанного осталось между нами, когда мы обнимались на прощание! Не было подходящего момента, чтобы продолжить тот разговор, который мы вели в машине, или чтобы заверить ее в том, что я ее люблю. После того как я узнала, что бабушка на самом деле Дафна, все, что было между мной и мамой, просто оказалось погребено под этой неожиданной информацией. Мама едва может разобраться в своих чувствах по поводу всего этого, не говоря уже о том, чтобы копаться в нашем прошлом.

— Что ж, — говорит Том, наклоняясь и отцепляя поводок от ошейника Снежка. — Может, закажем еду навынос? Я бы не отказался от рыбы с картошкой.

— Мне будет не хватать маминой стряпни, — с тоской отзываюсь я, снимая кроссовки и стаскивая с себя куртку. Коттедж вдруг кажется слишком большим и тихим без нее. Я вешаю куртку на вешалку возле кабинета. Том следует моему примеру. Мы промокли, пока бежали к дому от машины.

— Я знаю. Мне тоже будет ее не хватать. Она — сила, с которой нужно считаться. — Он направляется на кухню.

— Как ты думаешь, с ней все будет в порядке? — спрашиваю я, подходя к чайнику и улыбаясь про себя, когда вижу, что мама убрала тостер в угол. Она никогда не могла оставить вещи в покое. — Должно быть, для нее это шок — узнать, что ее мать на самом деле ей не мать…

Смотрю из окна на сад. Мы все еще ждем подтверждения, что тело принадлежит настоящей Роуз Грей. Сержант Барнс сказал, что мы должны получить результаты завтра.

— То же самое касается и тебя, — мягко отвечает Том. — Все эти годы ты считала Роуз своей бабушкой.

— Я все еще люблю ее. Я не могу… — Сглатываю ком в горле, на глаза наворачиваются слезы. — Я не могу просто перестать любить ее. Я не могу забыть все, что мы пережили вместе, все, что она сделала для меня, понимаешь? Но потом думаю, что она могла убить мою настоящую бабушку…

— Я понимаю. — Он подходит ко мне и обнимает меня за талию. — Но я не могу поверить, что она — убийца, кем бы она ни была. Может быть, есть какое-то другое объяснение, если тело действительно принадлежит настоящей Роуз.

— Она совершила убийство, когда ей было десять лет. Все, что я знала о бабушке — как мне казалось, — теперь стало ложью.

Том замолкает, пока мы перевариваем это.

— Мы прочитали все отчеты того времени, — говорит он через некоторое время. — У нее было ужасное детство… она сама подвергалась насилию. И была реабилитирована.

Конечно, мы много раз говорили об этом, с тех пор как узнали о Дафне. И всегда приходим к одному и тому же. Потому что никуда не деться от того факта, что Роуз, Джин, Дафна — как бы ее ни звали на самом деле — была самой лучшей бабушкой на свете. Люди могут меняться, приспосабливаться к новому образу жизни…

— Я думаю, все это повлияло на маму, — говорю я. Я дрожу, чувствуя пробирающий до костей холод, и Том крепче прижимает меня к себе. — Мне кажется, она подавила свои воспоминания о том времени. Ей было почти три года. Она ведь не была младенцем, когда это случилось. Я думаю, это объясняет, почему она всегда убегает. Как сейчас. В очередной раз ситуация осложнилась, и она вернулась в Испанию. Когда я была ребенком, мы много переезжали. Я родилась в Бристоле, потом мы переехали в Кент, потом в Брайтон, снова в Кент, а потом мама начала кататься по всей Европе. Я думаю, она даже не знает, от чего бежит.

— Сафф, — мягко произносит Том. — Она не могла остаться здесь навсегда. У нее своя жизнь в Испании. Квартира. Работа. Рано или поздно она должна была туда вернуться.

Я вздыхаю.

— Жаль, что мама не увидела бабушку перед отъездом, чтобы попрощаться с ней. Бабушке нездоровится. Я боюсь, что она умрет и у мамы не будет возможности извиниться или…

— Милая, — говорит он, отстраняясь, — ты не можешь ожидать, что Лорна простит твою бабушку только потому, что ты сама ее прощаешь.

— Я знаю…

— Ей всю жизнь лгал человек, которому она доверяла больше всего на свете.

Я опускаю голову. Том прав. Я не могу винить маму за то, что она так сердится на бабушку. Но я также знаю, что она пожалеет об этом, если у нее не будет шанса все исправить, пока не стало слишком поздно. Или хотя бы выслушать бабушкину версию событий.

— У мамы и Тео много общего, правда? У обоих были родители, которые им лгали.

— Но в том-то и дело, — говорит Том, убирая локон с моего лба. — Твоя бабушка — не мать Лорны. Черт, не могу представить, какой хаос теперь у тебя в голове…

— Ну да. Хаос, конечно, жуткий. Просто… Я не могу злиться на немощную старую женщину, Том, просто не могу.

Он отходит от меня, чтобы заварить чай, а я стою и смотрю на него. Мои эмоции крайне противоречивы. Я могу понять, почему мама так расстроена, но каждый раз, когда думаю о бабушке, лежащей в кровати в доме престарелых, о ее широко раскрытых испуганных глазах, я вспоминаю женщину, которая заботилась обо мне каждое лето, женщину, которая не пыталась заставить меня быть кем-то, кем я не была, женщину, которая позволяла мне быть неловкой, застенчивой, неуклюжей. Бабушка любила меня так, словно я была ее собственной внучкой, я в этом не сомневаюсь. Она всегда была такой доброй, такой нежной… Заботливой. По отношению ко мне, к своим растениям и животным. Нет… не может быть, чтобы она убила настоящую Роуз. Я отказываюсь в это верить. Все, что она когда-либо делала, — это защищала меня и маму.

— Меня огорчает, что она не могла быть честной, — говорю я, забирая у Тома кружку с чаем и обхватывая ее обеими ладонями, чтобы согреть их. — Судя по книге стихов, которую мы нашли, эта женщина явно любила Роуз. Возможно, она так и не смогла забыть ее.

— На самом деле это очень печально, — задумчиво говорит Том, потягивая свой напиток. — Она тосковала по ней все эти годы.

Мое сердце сжимается.

— Подумать только, они стояли здесь, Том… Прямо здесь, на этой кухне. — Я подхожу к окну и кладу руку на стекло в свинцовом переплете, как будто это связывает меня с ними, с прошлым, как будто моя рука касается невидимых отпечатков, которые они оставили. — Как ты думаешь, это она убила Нила Люишема?

— Я думаю, что, возможно, это сделала одна из них. А другая покрывала ее.

— Боже…

Я глубоко вдыхаю. Стекло холодит мои пальцы; я смотрю, как капли дождя расплющиваются об него с той стороны. Снаружи ливень затянул небо дымкой, затуманил лес вдали, но через стекло я как будто вижу их, две полупризрачные фигуры в саду — Дафну и Роуз, хоронящих свои секреты.

* * *

Позже, после того как мы съедаем нашу рыбу с картошкой, за которой нам пришлось ехать в соседнюю деревню, и я созваниваюсь с мамой, которая заверяет меня, что она благополучно прибыла в Сан-Себастьян, я бегу наверх, чтобы принять ванну. Когда мы узнали, что дом принадлежит нам, мы первым делом демонтировали старую ванную комнату, а потом поставили ванну на львиных лапах и душевую кабину. Я трогаю свой живот. Ребенок уже регулярно пинается, на коже живота при этом проступают маленькие выпуклости. Я на половине срока беременности. Новое сканирование назначено на следующую неделю. Иногда я не могу поверить, что мы зашли так далеко. Внизу слышен звук телевизора — Том смотрит какой-то футбольный матч. Я выхожу из ванны и заворачиваюсь в свой халат, затем иду в мамину комнату. Перед уходом утром она навела порядок, разобрала постель и засунула простыни в стиральную машину. Ничто не говорит о том, что она здесь была, кроме слабого запаха ее дорогих духов. Не знаю, может, причиной тому мои гормоны, но я тоскую по ней так, как не тосковала никогда раньше, даже в детстве, когда оставалась с бабушкой на целое долгое лето.

Затем я иду в маленькую спальню в задней части дома — в комнату, которая будет принадлежать ребенку. В комнату, которая когда-то принадлежала маме — в те времена, когда ее звали Лолли. Люди, снимавшие жилье у бабушки, очевидно, никогда не пользовались этой комнатой, разве что хранили там всякий хлам. Я подхожу к камину, вспоминая нашу безумную беготню по дому в поисках улик, которые, как был уверен Дэвис, у нас были. Прикасаюсь к теплому дереву каминной полки. Она такая же, как в маминой комнате, — сосновая, с резьбой в виде изящных цветов. И сплошь покрыта пылью. Удивительно, что мама не заходила сюда убираться. Я иду к окну, но спотыкаюсь о гвоздь, торчащий из половиц, и хватаюсь за угол каминной полки, чтобы не упасть. Успеваю удержать равновесие, но все еще цепляюсь за каминную полку, когда замечаю, что она слегка отходит от стены. Делаю шаг ближе к камину. Сердце учащенно колотится от волнения, когда я осторожно тяну за полку. Под ней что-то есть. Что-то вроде углубления в том месте, где полка сходится с кирпичной кладкой. Оно все еще замаскировано каминной полкой, но я могу сказать, что там что-то есть. Что-то спрятано.

— Том! — кричу я. — Том!

Слышу его поспешные шаги по дощатой лестнице, потом он вбегает в комнату, тяжело дыша.

— Что такое? Ты в порядке? Это ребенок?

— Кажется, я нашла место, где бабушка могла спрятать улики, — говорю я. — Быстро, помоги мне поднять это!

Он бросается ко мне, и мы вместе поднимаем каминную полку. Она отделяется от остальной части камина, открывая нишу в дымоходе. Том осторожно опускает ее на пол, кашляя от пыли. В нише лежит коричневый конверт, покрытый паутиной. Я тянусь за ним, не заботясь ни о пауках, ни о жуках, ни о чем другом, чего я обычно боюсь.

— Не могу поверить, что мы нашли это, — говорю я, в шоке глядя на Тома и держа в руке конверт формата А4 так, словно это Святой Грааль. Перед глазами у меня все расплывается. — Жаль, что мамы здесь нет…

Меня вдруг начинает пугать то, что мы можем узнать о бабушке или о настоящей Роуз.

Я опускаюсь на колени, и Том делает то же самое, так что мы оба сидим на шершавых досках пола. Достаю содержимое конверта. Это папка в кожаном переплете, с прозрачными вставками внутри. Я осторожно открываю ее — и ахаю. Обнаженные женщины. Фотографии, сделанные, похоже, фотоаппаратом «Полароид». Все женщины выглядят так, будто они спят. На некоторых, судя по всему, больничные халаты, задранные вверх, чтобы обнажить их тела. Мой желудок сжимается.

— О боже, — говорю я, протягивая папку Тому.

Тот отшатывается.

— Что это, черт возьми, такое? Похоже, что у каждой фотографии есть номер. — Он захлопывает папку. — Смотри, вот здесь, на лицевой стороне папки… это название клиники.

Я наклоняюсь, чтобы посмотреть. На обложке вытиснено золотыми буквами: «Клиника по лечению бесплодия “Фернхилл”».

— Ты полагаешь, это клиника Виктора? Это как-то связано с тем, что Тео нашел в кабинете своего отца? Помнишь всех тех женщин? Некоторые были беременны. Черт… Том, как ты думаешь, настоящая Роуз обращалась в эту клинику?

— Искусственное оплодотворение?

— В этом есть смысл, не так ли? Бабушка и настоящая Роуз были любовницами. Может быть, у Роуз и Виктора никогда не было отношений…

Скрытый смысл этой фразы внезапно потрясает меня.

— Нужно позвонить Тео, — серьезно говорит Том.

— Это, должно быть, те самые улики, о которых говорил Дэвис. Это связано не с убийствами, а с чем-то еще. И оно каким-то образом относится к клинике Виктора.

— Как настоящая Роуз смогла заполучить это?

Я качаю головой. Многое по-прежнему непонятно. Зачем кому-то фотографировать этих обнаженных женщин? Снимки сделаны по обоюдному согласию? Почему-то мне кажется, что нет. Это выглядит слишком по-больничному: женщины спят или находятся под наркозом, ноги их лежат на специальных перекладинах, как будто во время процедуры.

Я прикладываю руку к сердцу. Оно часто колотится под халатом. И тут замечаю в конверте еще что-то. Конверт поменьше. Белый. Запечатанный. Такой, в каких отправляют письма. Я переворачиваю его. На лицевой стороне всего два слова, написанные изящным почерком: «Для Лолли».

54

Роуз

Ноябрь 1980 года

И вот, похоже, он нашел нас. Полагаю, это было неизбежно. Мы не могли скрываться вечно — я, ты и Лолли. Это был лишь вопрос времени.

Никто не мог подгадить Виктору Кармайклу и остаться безнаказанным.

Но, когда начинался ноябрь, я все еще пребывала в блаженном неведении. Между мной и Дафной все наладилось. Я все еще иногда просыпалась по ночам, пижама прилипала к моему потному телу, сердце бешено колотилось после снов об убийстве Нила. И, когда это случалось, Дафна, мой ангел, была рядом со мной, успокаивая и убаюкивая меня, пока я снова не засыпала. Я смирилась с тем, что чувство вины будет вечно жить рядом со мной, словно моя тень. И это была цена, которую я должна была заплатить.

Я все еще сомневалась в Дафне, конечно, сомневалась. Но я любила ее. И хотела верить в нее. И по большей части верила. После случая с Джоэлом она никогда не давала мне повод усомниться в ней. Даже если иногда лгала обо всяких мелочах — например, о том, как она получала что-то «бесплатно» с фермы или, в частности, от Шона. Она не приносила ничего стоившего больших денег — только такие продукты, как яйца и молоко, — но все равно мне это не нравилось.

Однажды Дафна позвонила мне с фермы и спросила, не заеду ли я за ней на своем «Моррисе». Сказала, что ей дали пару лишних коробок с плиткой. Она выглядела такой радостной, когда шла к машине, неся их… В те выходные Дафна сбила уродливую коричневую плитку вокруг плиты и раковины, и я с трепетом наблюдала, как она клеит на стену новую.

— Что? — Она рассмеялась, увидев изумление на моем лице. — Ты не поверишь, какие навыки я приобрела в тюрьме.

Это было суровое напоминание о ее прошлом, и я подавила тревожное чувство, которое зарождалось в моей груди каждый раз, когда Дафна упоминала тюрьму. Не то чтобы она часто это делала. И никогда — при тебе.

Тебе понравилась новая плитка — она была очень в деревенском стиле, с нарисованными на ней свинками и овечками, и смягчала мрачность кухни.

На следующий день, в среду, Дафна пошла со мной, чтобы проводить тебя в игровую школу, потому что у нее был выходной. Вечером на ферме собирались устроить фейерверк, и она очень хотела, чтобы мы туда пошли. Я немного беспокоилась о том, стоит ли брать тебя — ты никогда раньше не видела фейерверков, и я боялась, что они тебя напугают, — но Дафна убедила меня, что это будет весело, хотя я ненавидела большие толпы.

Мы смотрели, как ты прогуливалась с мисс Тиллинг.

— Слушай, Даф, насчет сегодняшнего вечера, — начала я. — Ты не думаешь, что Лолли немного мала…

Нас прервала Мелисса, которая вышла из кафе и направилась к нам с полистироловым стаканчиком в руке.

— Привет, дамы, — сказала она и пристально посмотрела на наши сцепленные руки. Смутившись, я отстранилась от Дафны, но у той было вызывающее выражение лица. Я знаю, что она продолжала бы держать меня за руку, не заботясь о том, что подумает Мелисса. Ей было не более сорока лет, но она была такой старомодной в своих взглядах на жизнь. Она никогда не поняла бы наших отношений.

— Роуз, я рада, что застала тебя, — сказала она, полностью игнорируя Дафну. — В понедельник в кафе заходил мужчина, который искал тебя.

Мое сердце остановилось.

— Правда? Он… назвал свое имя?

Она покачала головой.

— Нет. Он просто спросил, знаю ли я тебя.

— Как он выглядел?

Мелисса обдумывала этот вопрос несколько секунд.

— Ну, красивый, можно сказать. Темные волосы. Высокий.

Виктор. Это должен был быть он.

— Ты сказала ему… — Я сглотнула, в горле пересохло. — Что-нибудь?

Она посмотрела на меня с состраданием.

— Нет, конечно, нет.

— Спасибо, — сказала я, испытывая к ней огромную благодарность. — Большое спасибо.

Мелисса ободряюще похлопала меня по плечу.

— Вдобавок он был весьма обаятелен. Но, — выражение ее лица омрачилось, — похоже, он твердо решил найти тебя, Роуз.

Я с трудом сдерживала слезы. Почувствовала, как Дафна придвинулась ближе ко мне.

— Пожалуйста, — выговорила я дрожащим голосом. — Пожалуйста, не говори ему ничего обо мне.

Мелисса внимательно всматривалась в мое лицо темными, как смородина, глазами.

— Конечно, не скажу, — серьезно пообещала она.

Я поблагодарила ее и ушла, пока у меня не случилась истерика в ее присутствии.

— Ты думаешь, это Виктор? — прошептала Дафна. Ей пришлось бежать, чтобы не отстать от меня.

— Кто еще это может быть? — рявкнула я, а потом почувствовала себя виноватой, когда увидела обиду на ее лице. — Прости, прости. Просто… — я всхлипнула, — он нашел меня. Спустя три долбаных года он нашел меня!

— Роуз, успокойся, ты меня пугаешь. Прекрати! — Она схватила меня за руку. Повторила, на этот раз мягче: — Прекрати. — К этому времени мы были уже на полпути вверх по холму к коттеджу. Вокруг никого не было, но я вздрогнула, как будто Виктор уже гнался за нами. — Слушай, это было два дня назад. Он, наверное, уехал домой. Где он живет?

— В Йоркшире, — ответила я, вытирая слезы. — Мы с Одри жили там, чтобы быть рядом с ее семьей. Я была счастлива там, пока не встретила его.

— Ясно. Вполне возможно, он приехал сюда, но никто ничего ему не сказал, и он вернулся домой.

— Я не знаю, но это не похоже на Виктора. Если он считает, что я здесь, он не сдастся.

Дафна взяла меня за руку.

— Давай пойдем домой и поговорим об этом. Если ты хочешь, чтобы я забрала Лолли позже, я заберу. Он ведь не знает, как я выгляжу, правда?

Я кивнула и позволила ей отвести меня домой. Войдя в дом, Дафна усадила меня за сосновый кухонный стол и приготовила мне чашку чая.

— Мы можем переехать, если хочешь, — предложила она, протягивая мне кружку и садясь рядом со мной. Мы все еще были в пальто и сапогах.

— Я не могу продать коттедж. Особенно сейчас, когда… когда… — Я не могла заставить себя произнести имя Нила. Мы были в ловушке.

— Тогда мы могли бы сдавать его в аренду. Переехать куда-нибудь еще. В город. Там легче спрятаться.

— А если кто-нибудь найдет… его?

— Если мы сдадим дом в аренду, арендаторам будет запрещено перекапывать сад. Мы включим это в договор аренды.

Меня затошнило.

— Даф, я должна быть честной с тобой. Насчет Виктора.

Она откинула челку с лица.

— Что ты имеешь в виду?

— Он… У нас никогда не было романтических отношений. У нас никогда не было секса. Он был моим врачом.

— Твоим врачом? Я не понимаю.

— Он был моим врачом по лечению бесплодия. Но он…

Я сглотнула. Я так старалась выбросить его из головы последние три года. Предательство, которое я пережила. Страх. Все это еще было таким болезненным… Его угрозы забрать тебя.

— Он сделал кое-что ужасное.

Она потянулась через стол и взяла меня за руку.

— Что… что он сделал?

— Он обманул меня.

— Как?

Это было облегчением — раскрыть тайну, которую я скрывала все эти годы. И я рассказала ей все.

* * *

Почти четыре года назад мы с Одри обратились в клинику доктора Виктора Кармайкла в Харрогейте, где женщины лечились от бесплодия. Виктор казался таким милым, таким заботливым, и, когда мы объяснили ему наше затруднительное положение, он заверил нас, что уже помогал однополым парам. Как только был выбран анонимный донор, доктор записал меня на процедуру. Мы с Одри всегда уговаривались, что вынашивать ребенка буду я.

Сейчас, вспоминая те сеансы в кабинете Виктора, я понимаю, что понравилась ему. Но тогда я по наивности думала, что ему просто нравится мое общество, ведь мы были примерно одного возраста. Только позже я поняла, что это не так.

Я быстро забеременела, хотя в свои тридцать три года была старше, чем считалось нормальным для таких процедур в середине 1970-х годов. Это было дорого, и мне пришлось использовать часть денег, которые оставили мне родители, но я была так счастлива, что все получилось.

А потом Одри разбила мне сердце.

Она должна была быть в восторге от того, что я так быстро забеременела, но по мере того, как рос мой живот, отдалялась от меня, пока в конце концов не призналась, что не может представить себя в роли родителя. Это было не то, чего она хотела. Одри ушла от меня и переехала обратно к своим родителям. Я была опустошена, напугана, одинока и находилась на четвертом месяце беременности. При следующем визите к Виктору я не выдержала и призналась ему во всем. После этого мы стали друзьями. Он заходил ко мне, чтобы убедиться, что я правильно питаюсь, и приглашал меня куда-нибудь — в театр или на ужин в ресторан, который я никогда не смогла бы себе позволить. Я наслаждалась его обществом. Он был умным, обаятельным человеком. И я не считала это переходом границы между пациентом и врачом, хотя сейчас понимаю, насколько бесхитростной я была. Но мне было настолько одиноко, моя сердечная боль была настолько сильна, что я была благодарна ему за внимание. В конце концов, он знал, что я лесбиянка. Когда пришло время продлевать мой договор аренды квартиры, Виктор пригласил меня поселиться у него.

— У меня есть прекрасный большой дом, — сказал он. — И я одинок. Позволь мне позаботиться о тебе. Ты не должна быть одна в такое время.

Я была удивлена, что он до сих пор холост. Вокруг этого красивого, привлекательного мужчины должны были виться женщины. Но когда я спросила его об этом, Виктор отшутился, что он трудоголик и у него нет времени на жену и детей, пока он строит свою практику. Его дом был потрясающим и находился на одной из самых благополучных улиц Харрогейта. Я не могла отказаться. Возможно, если бы рядом были мои родители или друзья — мы переехали всего за несколько месяцев до моей беременности, чтобы быть рядом с семьей Одри, — тогда я могла бы не поддаться на эти уговоры. Но я была убита горем, напугана и наивна, о, столь наивна… и я восхищалась Виктором. Уважала его.

К сожалению, он не уважал меня.

Поначалу все шло хорошо. Мы притирались друг к другу. Но потом Виктор стал проявлять собственничество: когда я уходила куда-то, он спрашивал, куда я иду и с кем. Я работала уборщицей в местном кинотеатре, раздавала мороженое после фильмов категории «Б», и когда подружилась с одной женщиной, он начал ревновать. И тогда я поняла свою ошибку. Возможно, у меня не было романтических чувств к Виктору, но у него ко мне они были. Я стала замечать и другие вещи: он говорил мне, что я должна есть, во что одеваться, сколько мне нужно спать. Я не могла вздохнуть свободно. И если я не слушала его «советов», он проводил следующие несколько дней, игнорируя меня, хлопая дверьми и обходя меня стороной.

Однажды вечером, когда я поздно вернулась с работы, Виктор набросился на меня, обвинил во взбалмошности и сказал, что я должна вести себя как будущая мать. Я в шоке уставилась на него. Мы должны были быть друзьями, но я чувствовала, что нахожусь у него в подчинении. Мы поссорились, и я сказала ему, чтобы он не лез не в свое дело, что он мой друг, а не любовник, и уж точно не будущий отец.

Никогда не забуду, как он посмотрел на меня. Самодовольно, как будто знал секрет, который я не знала.

— Вообще-то, — возразил он, насмешливо кривя губы, — так оно и есть.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, но холодная рука стиснула мое сердце, когда до меня дошло, что именно он сделал.

— Зачем использовать анонимного донора спермы, если можно воспользоваться моей? — сказал Виктор. Это прозвучало так непринужденно. Он ввел свою сперму в мою матку без моего согласия. — Почему ты так смотришь на меня? Это не противозаконно.

Я накричала на него, сказала, что он меня оскорбил, солгал мне. Виктор слушал мою тираду: его глаза были холодными, как будто я была всего лишь ребенком, который устраивает истерику из-за пустяков. Я помчалась наверх и начала собирать свои вещи, перебирая в уме, куда бы я могла пойти. Я бы остановилась в отеле и купила недвижимость — у меня были сбережения, — и я все равно планировала сделать это вместе с Одри. Я не в состоянии была думать об этом после ее отъезда, но не могла оставаться там. Собирая вещи, я услышала, как в двери моей спальни поворачивается ключ. Виктор запер меня.

— Я не позволю тебе уйти, — заявил он через дверь, его голос был спокойным и зловещим. — Ты носишь моего ребенка.

Мне было так страшно, как никогда раньше. Виктор приносил мне еду, говорил, что делает это для моего же блага, что любит меня, хочет на мне жениться. Он не слушал, когда я говорила, что никогда не смогу думать о нем в таком ключе. «Я никогда не отпущу тебя, Роуз», — твердил он.

И я поняла, что должна быть хитрее. Обмануть его, как он обманул меня. Поэтому я притворилась, будто думаю над его предложениями. Когда он доверился мне настолько, что оставил меня в доме, не заперев двери, я спланировала свой побег. Сначала мне нужно было попытаться заручиться какой-нибудь «страховкой» на случай, если он меня найдет. «Такой человек, как Виктор, — подумала я, — должен был совершать какие-нибудь ошибки в прошлом». Я обыскала его кабинет, и когда уже думала, что ничего не найду, то увидела это. Папка в ящике его стола. Она выглядела достаточно безобидно, с названием его клиники на лицевой стороне. Но когда я открыла ее, то выронила от потрясения. Это были фотографии женщин с разведенными ногами на перекладинах гинекологического кресла в одной из его консультационных комнат — в той самой комнате, где я была сама. Фотографии выглядели так, будто были сделаны камерой «Полароид» без согласия подопытных: все женщины были в задранных больничных халатах, словно Виктор уже приступил к процедуре и решил сфотографировать их гениталии для личного пользования. Нормальный врач такого не сделал бы. Все женщины выглядели одурманенными. Меня тошнило — он был чудовищем, как я и предполагала. Я подумала, не была ли я одной из них, но не хотела смотреть. У меня сводило живот, и мне пришлось сосредоточиться на том, чтобы меня не вырвало.

Я подумала о том, чтобы сразу же пойти в полицию. По этим фотографиям было очевидно, что Виктор совершил правонарушение, а значит, его вычеркнут из медицинского реестра — возможно, даже посадят в тюрьму. Но я была напугана и запугана им. Я не могла рисковать, опасаясь, что он сможет выкрутиться. Виктор был уважаемым врачом, и он мог уничтожить все доказательства того, что я была записана на искусственное оплодотворение. Он бы лгал, манипулировал, говорил, что у нас были отношения и что ребенок его.

У меня не было другого выбора, кроме как бежать как можно дальше, прихватив с собой папку с документами.

Следующие полчаса были самыми страшными в моей жизни. Пока я лихорадочно собирала свои вещи в два чемодана, многое пришлось бросить. Затем я вызвала такси и попросила, чтобы оно ждало меня через две улицы от дома. Все это время у меня дрожали поджилки — я ожидала, что Виктор появится в любую минуту и остановит меня. Когда бежала по улицам, таща свои чемоданы, я представляла, как он гонится за мной, и мое сердце бешено колотилось. Я почувствовала себя в безопасности, только когда села в такси, а затем — в поезд, зная, что с каждой милей я все дальше и дальше от него.

Я не сразу приехала в Беггарс-Нук. Остановилась в гостинице в Чиппенхэме, пока просматривала объявления агентств недвижимости, и в конце концов нашла достаточно дешевую недвижимость: дом номер 9 по Скелтон-Плейс.

Укромное местечко.

Или я так думала.

До этого момента.

55

Лорна

Квартира выглядит голой без вещей Альберто. Лорна тоскливо расхаживает по ней. Еще несколько лет ее жизни потрачены впустую — не с тем человеком. На сердце тяжесть, но она знает, что это не из-за Альберто. Это из-за дочери и зятя, которых она оставила в Англии. Ей надоело мотаться из страны в страну и от мужчины к мужчине. Она хочет быть рядом с Саффи и ребенком, когда он — или она — родится. Хочет где-нибудь пустить корни. Лорна вспоминает про Тео и Джен. У нее есть брат, о котором она даже не подозревала. Она хочет общаться с ним и его женой, несмотря на темные секреты, которые таятся в прошлом. И больше всего на свете хочет загладить вину перед Саффи за то, что не всегда была рядом, когда та была ребенком. Слова ее дочери иногда всплывают в ее памяти, когда Лорна занимается своими делами.

Она могла бы снять небольшую квартиру где-нибудь на Бристольском канале, чтобы быть не слишком далеко от Саффи. Да, решает она, присаживаясь на край кровати и сбрасывая ботинки. Да, она сделает это. Завтра первым делом она приведет план в действие: договор аренды здесь достаточно гибкий. Она сможет уехать сразу — более или менее. Эта мысль неожиданно наполняет ее энергией.

Лорна достает фотографию Дафны и Роуз, стоящих перед коттеджем в расклешенных джинсах и майках. Дафна — более высокая из них — обнимает Роуз за плечи. Саффи подарила ей этот снимок перед отъездом. Лорна не может перестать постоянно рассматривать его, вглядываться в красивое лицо своей настоящей матери, ища хоть какое-то сходство. С тех пор как они узнали правду, она мечтает о ней, о той милой миниатюрной женщине с золотисто-каштановыми волосами и шоколадными глазами — такими же, как у нее и Саффи. В ее подсознании, когда она спит, всплывают картины той жизни: как она гуляла по лесу, держа за руку свою настоящую мать, стояла на деревенской площади, слушая рождественские гимны и попивая горячий шоколад. Она не знает, воспоминания ли это, или ее мозг строит сценарии, которые она хотела бы считать реальностью. Та грусть, которую она почувствовала в Беггарс-Нук, когда пыталась вспомнить свое прошлое… Это было на самом деле. Она оплакивала свою мать — настоящую Роуз — и даже не подозревала об этом.

Несколько часов назад Лорна получила сообщение от сержанта Барнса. Пришли результаты анализа ДНК.

Он сообщил ей, что ДНК, взятая со второго тела, достаточно близко совпадает с ДНК Лорны, чтобы можно было предположить, что это ее мать.

Это не было неожиданностью, но Лорна все равно разрыдалась, когда узнала эту новость.

Когда она кладет фотографию на боковой столик, ее мысли прерывает звонок мобильного. На экране высвечивается имя Саффи, и сердце Лорны сжимается.

— Здравствуй, солнышко, у тебя все в порядке?

— Мама! — Голос Саффи звучит так, словно ей трудно дышать. — Мы нашли это! Улики, которые искал Дэвис. Улики, которые Роуз спрятала в камине. Это… — она шумно сглатывает слюну, — это папка с фотографиями обнаженных женщин.

— Что ты имеешь в виду?

— Похоже, что Виктор усыплял своих жертв, когда собирался провести над ними какую-то процедуру. И затем фотографировал их. Голыми.

У Лорны в желудке образуется ледяной ком.

— О господи…

— Извини.

У Лорны кружится голова.

— Вы обратились в полицию?

— Как раз собираемся. Но… Я также нашла кое-что еще.

— Что же?

— Письмо. Адресованное тебе.

Письмо из могилы, от ее настоящей матери.

Лорна встает и ходит по комнате.

— Открой его!

— Ты уверена?

— Конечно. Конечно. Мне нужно знать, что там написано.

— Хорошо, подожди… — Она слышит шелестящий звук разрываемого конверта, а затем снова раздается голос Саффи: — Слушай, это длинное письмо.

— Насколько длинное?

— Пять страниц или около того. На бумаге формата А4. С обеих сторон.

— Что там написано?

— Ты хочешь, чтобы я все прочитала?

Да.

— Нет. Нет, не надо. Это займет целую вечность.

Лорна слышит, как шуршат страницы.

— Может, я прочитаю, а потом… О боже! — ахает Саффи.

— Что? Что такое?

— Роуз пишет, что убила Нила Люишема. Мама, это признание.

Лорна опускается обратно на кровать — у нее подкашиваются ноги.

— Ты должна показать его полиции. Ты должна рассказать им все. И отдай им папку от Виктора… Черт, я так и знала, что не должна была уезжать. Я не должна была возвращаться сюда.

Она слышит резкий вздох Саффи.

— Ох, мама, — горестным тоном произносит она. — Я только просматриваю, но в письме Роуз говорится…

Похоже, что Виктор нашел ее.

56

Роуз

Ночь костров, 1980 год

Я решила спрятать папку под шаткой каминной полкой в твоей спальне. Она никогда не прилегала должным образом из-за отсутствующих кирпичей за ней. Я не сказала Дафне, куда положила улики. Лучше, чтобы никто не знал этого.

— Завтра, — промолвила она, стоя у плиты и помешивая в кастрюле морковь, картофель и брокколи, — давай попробуем сдать Скелтон-Плейс в аренду. И мы сможем найти жилье в Бристоле. В большом городе. Там будет легче смешаться с толпой.

— Хорошо, — согласилась я. Оживленная безымянная улица, где все дома выглядят одинаково. Место, где никто не знает наших имен. Мне следовало сделать это с самого начала. Я не должна была приезжать сюда, в Беггарс-Нук.

— Но сегодня вечером, — продолжила Дафна, подавшись в мою сторону и держа в руке деревянную ложку, — давай пойдем на фейерверк… и будем вести себя как обычно. Ради Лолли. Хорошо?

Я кивнула.

— Вот и ладно, — сказала Дафна. — Отлично. Давай так и сделаем. И все будет в порядке.

Я не была в этом настолько уверена. Мой мир как будто сжимался вокруг меня, и я ощущала клаустрофобию в этой деревне. В этом коттедже. В месте, где я всегда чувствовала себя в безопасности.

— Я думаю, тебе стоит надеть мой старый парик, — внезапно заявила Дафна. Она стояла в своей привычной позе фламинго, рукава ее джемпера наполовину закрывали кисти рук. — Он спрячет твои прекрасные волнистые волосы.

Я рассмеялась. Мои волосы были русыми — в них не было ничего особо примечательного.

— Я просто надену шапочку. Будет холодно и темно, так что, если Виктор будет там шастать, ему будет трудно меня узнать.

Дафна оглядела меня, нахмурив брови.

— Что такое? — спросила я, внезапно почувствовав себя неловко.

— Ничего. — Она покачала головой. — Просто ты сильнее, чем думаешь, Роуз Грей.

— Я не знаю…

— Ты сильная, — повторила Дафна, ее голос стал мягче. — То, как ты сбежала от Виктора… Честное слово, я впечатлена.

Она поцеловала меня и вернулась к готовке.

* * *

В воздухе витало чувство предвкушения, когда мы втроем направлялись к деревне тем вечером. Ты, как обычно, шла между нами, держа нас обеих за руки, а Дафна болтала с тобой о карамельных яблоках на палочке. Я взглянула поверх твоей головы на Дафну, выглядевшую беззаботной и счастливой. Похоже, она совсем не волновалась. В то время как у меня в желудке бурлило, словно в стиральной машине, и каждый раз, слыша смех или лай собаки, я вздрагивала. Я тревожилась не только из-за Виктора. Меня беспокоила мысль о начале новой жизни вдали от деревни со всей ее привычной обстановкой. Я начала сомневаться в разумности переезда в Бристоль. Дафна всегда мечтала об этом. Думаю, она боялась, что если мы останемся здесь, то кто-нибудь в конце концов станет разыскивать Нила — и узнает, кто она на самом деле. Но мне никогда не нравились большие города, хотя я выросла в Лондоне.

Впрочем, в одном Дафна была права: если Виктор нашел меня, у нас нет другого выбора, кроме как переехать.

Фейерверк устраивали на поле рядом с фермой, где работала Дафна. Идти было далековато, особенно для тебя, но ты не жаловалась. Ты была слишком увлечена перспективой сладкой еды и фейерверков. Мы шли за толпой людей через деревенскую площадь, через мост и в сторону фермы.

— Вчера во время работы Шон сказал мне, что там будут хот-доги и большой костер, — сообщила тебе Дафна. Ты завизжала от восторга и крепче сжала наши руки. В прошлом году ты была слишком мала, чтобы пойти на какую-нибудь ярмарку.

Опять Шон. Дафна много говорила о нем. Он жил в Чиппенхэме и приезжал оттуда на работу каждый день. Она говорила, что воспринимает его как младшего брата, но я беспокоилась, что он плохо на нее влияет. С тех пор как Шон начал работать на ферме, Дафна стала приносить домой все больше продуктов. Я не была уверена, что Мик будет очень рад, если узнает об этом. Конечно, я не препятствовала ей дружить с кем бы то ни было — я никогда не стремилась контролировать своих партнерш. Но не могла побороть свою тревогу. Мне казалось более безопасным сохранить наш круг общения настолько узким, насколько это возможно. И хотя я никогда не встречала Шона, я уже решила, что не доверяю ему.

— Здесь довольно людно, — сказала я, стараясь не выдать беспокойство в своем голосе.

— Думаю, из соседних деревень сюда тоже пришли, — отозвалась она.

Я вздрогнула.

Я не могла развлекаться. Смотрела, как Дафна ведет тебя по полю, переходя от одной палатки к другой, а я болталась позади, как караульный в ожидании нападения, все еще напуганная тем, что Виктор может искать меня. Было темно, в воздухе висела мелкая морось. Я видела, как подрагивает помпон на твоей розово-красной шапочке, когда ты следовала за Дафной, крепко сжимая ее руку.

— Ни за что не отпускай ее, — сказала я Дафне. Должно быть, мой голос прозвучал строго, потому что глаза Дафны расширились от удивления и обиды, и она ответила, что да, конечно, не отпустит. И пообещала:

— Я буду охранять это дитя даже ценой своей жизни.

Я притаилась у вас обеих за спинами, когда вы остановились у киоска с карамельными яблоками.

— Может, ей лучше сначала съесть хот-дог? — сказала я, наклонившись, но Дафна уже вкладывала карамельное яблоко в твою нетерпеливо протянутую руку.

— Извини, — пробормотала она через плечо, но на ее лице не было ни капли сожаления.

Я чувствовала себя слишком взвинченной, чтобы есть, поэтому ничего не сказала, когда Дафна миновала палатку с хот-догами, пробираясь с тобой сквозь толпу к входу. Огромный костер был уже зажжен, дым клубился и рассеивался в сырой ночи. Рядом с нами толкались люди, сжимая в руках полистироловые стаканчики, и я слышала негромкую трескучую музыку, доносившуюся из одной из близлежащих палаток. Ты прыгала вверх и вниз перед нами, твое оживление было почти осязаемым, и мне пришлось положить руки тебе на плечи, чтобы остановить тебя.

— Ты так устанешь раньше времени. — Я попыталась засмеяться, но смех застрял у меня в горле.

Дафна наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

— Может, принести нам выпить? Горячий шоколад или что-нибудь еще? Холодно, и мы, возможно, будем еще долго ждать фейерверков.

— Я… — Я поднялась на цыпочки и окинула толпу тревожным взглядом. — Я не знаю. Ты можешь нас потерять.

— Я найду вас, не волнуйтесь, — заверила Дафна. А потом ушла, легко двигаясь сквозь толпу в своем бархатном пальто с аппликациями и вязаном берете, и я вспомнила тот вечер — почти год назад, — когда впервые заметила ее на площади, и мое сердце запело.

Я обернулась к тебе.

— Даффи просто идет за напитками, — сказала я, не уверенная, пытаюсь успокоить тебя или себя. И крепко сжала твою руку.

— Нет, — сказала ты, отдергивая ее. — Не хочу.

— Нет, держи меня за руку, — резко произнесла я и тут же почувствовала себя виноватой. — Пожалуйста, Лолли, я не хочу, чтобы ты потерялась.

Ты отвернулась от меня, чтобы продолжить грызть свое карамельное яблоко, но позволила мне взять тебя за руку. Где же Дафна? Она слишком задерживалась. Мне хотелось, чтобы мы оказались дома, в безопасности коттеджа.

— Здравствуйте, здравствуйте, — раздался голос рядом со мной. Это была Мелисса, сжимающая в руках фляжку. — Разве это не великолепно? И какая замечательная компания…

— Хм… — произнесла я, высматривая Дафну поверх ее плеча. Затем снова подалась ближе к Мелиссе, чтобы кое-что ей сообщить. — Вообще-то я рада, что наткнулась на тебя. Это прозвучит странно, — я понизила голос и отвернулась от тебя, чтобы ты не услышала, — но мужчина, который пришел в кафе и искал меня…

я боюсь, что это кое-кто, кого я когда-то знала. Кто-то, от кого я… сбежала.

— Ох, милая, прости, я не знала…

Я подняла руку. Мне нужно было выложить все, пока я не передумала.

— Я совершила глупость, большую глупость. Моя жизнь может быть… — я прошептала следующее слово так, чтобы ты не услышала, — в опасности.

Мелисса вскинула брови в недоумении.

— Что ты имеешь в виду?

— Если со мной что-то случится…

— С тобой ничего не случится, дорогая, не глупи!

— Послушай. Пожалуйста. Если что-то произойдет, то улики спрятаны в камине. Ты можешь это запомнить? Это очень, очень важно.

Она застыла в ужасе.

— Я… я запомню. Но я волнуюсь за тебя. Есть кто-нибудь, кому я могу позвонить? В полицию?

— Нет! — Я почти кричала. Ты повернулась, и я улыбнулась тебе. Когда ты отвернулась к костру, я сказала тихим голосом: — Нет. Пожалуйста, никакой полиции. Я уверена, что все будет хорошо, но на всякий случай…

Мелисса бросила на меня обеспокоенный взгляд, но согласилась.

— О, вот и Морин! Извини, милая, мне нужно идти. — Она отвернулась от меня — вероятно, с облегчением от того, что нашла более нормальную собеседницу.

Я повернула голову, высматривая Дафну. Что-то долго она ходит за напитками… И тут я заметила ее возле палатки с хот-догами — она с кем-то разговаривала. Мое сердце заколотилось. Это был мужчина. Высокий, темноволосый. Это был… это Виктор? Нет, нет, конечно же, нет. Этот мужчина выглядел моложе, был обут в ботинки и одет в вощеную куртку. Дафна смеялась, и он тоже — судя по тому, как он вскинул голову, когда коснулся ее руки. Ревность пронзила меня. Они флиртуют?

— Мамочка, когда оно начнется?

Я снова переключила внимание на тебя; беспокойство росло у меня внутри, словно паразит.

— Скоро, милая. Очень скоро.

— Меня тошнит. — Ты сунула мне в руку наполовину съеденное карамельное яблоко.

— И неудивительно, — отметила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — О, смотри, смотри, начинается!

Ты отвлеклась на ракету, которая взлетела в небо и взорвалась над нашими головами снопами розового и фиолетового цвета.

И тут я почувствовала руку на своем плече. Я вздрогнула, но это была всего лишь Дафна, прижавшаяся своей холодной щекой к моей.

— Прости, — сказала она. — Вот, держи. — Протянула мне стаканчик из полистирола, и я уронила карамельное яблоко на землю, подавляя чувство вины за то, что намусорила. Но иначе я не могла взять стаканчик и при этом не отпустить твою руку.

— С кем ты разговаривала?

Она нахмурилась.

— Ни с кем. А что?

— Я видела тебя. С мужчиной.

— С мужчиной? — Дафна несколько мгновений выглядела растерянной, прежде чем до нее дошло. — Ах да, это был Шон.

— Что он здесь делает? Он приехал из самого Чиппенхэма?

Она пожала плечами, как будто в этом не было ничего особенного. Я сообразила, что Дафна даже не пригласила его познакомиться с нами. Он вообще знает обо мне? О нас? Я сказала себе, что думаю глупости. Конечно, она бы ему сказала. Если только он не думает, что она моя квартирантка, и ничего больше.

Дафна хихикнула.

— Думаю, он немного увлечен мной. Но это удобно.

Я уставилась на нее в шоке. Что случилось со всеми ее феминистскими принципами? С нашими частыми разговорами на тему «нам не нужны мужчины»?

— Что? — Она рассмеялась, делая глоток из своего стаканчика. — Он помогает мне таскать тяжести.

— Боже, Дафна… — Я отвернулась от нее.

Ее следующие слова утонули в раскатах фейерверка, и я наклонилась так, чтобы оказаться на одном уровне с тобой. Я не хотела смотреть на Дафну. Ты внимательно наблюдала за происходящим, приоткрыв рот от удивления, когда фейерверк взорвался в буйстве золотого и желтого цвета, но зажала уши руками, когда до нас докатился грохот.

— Слишком громко?

Ты покачала головой.

— Красиво.

Я игнорировала Дафну до конца шоу, даже не понимая, почему так обиделась на нее. Из ревности, потому что она флиртует с мужчиной? Или потому, что она казалась совершенно безразличной к тому, что Виктор может быть здесь и мне угрожает опасность? Когда она беспокоилась из-за Нила, я была рядом с ней. Я убила его ради нее. А в ответ она повела себя так, будто моя ситуация была просто комичным случаем.

Когда все закончилось, я сжала твою руку и повернулась, ожидая, что Дафна окажется позади нас. Но она ушла.

57

Роуз

Ночь костров, 1980 год

Я окинула взглядом поле в поисках Дафны. Она не могла уйти далеко. Я явно расстроила ее своей холодностью. Мы редко ссорились. У нас никогда не было поводов для ссор, пока мы жили с тобой в нашем маленьком безопасном доме. Даже когда над нами витал призрак Нила. Но теперь, когда поблизости мог оказаться Виктор, все изменилось. Я снова была в полной боевой готовности.

— Мамочка, я устала, — жаловалась ты, когда я быстрым шагом вела тебя через поле. Люди шли к выходу, и мы петляли среди них, ища Дафну, но при этом не забывая о Викторе. Ты все еще прихлебывала свой горячий шоколад, хотя мой стаканчик уже опустел.

— Извини, солнышко, но нам нужно как можно быстрее попасть домой, — сказала я, пытаясь скрыть страх в голосе. Почему Дафна ушла и оставила нас, если знала, что я боюсь Виктора?

Когда мы попытались покинуть поле, образовалась пробка: все пытались пройти через ворота одновременно, и нам ничего не оставалось, как остановиться и подождать. Я с тревогой огляделась вокруг: со всех сторон нас теснили люди, которые нетерпеливо притопывали ногами и громко жаловались на задержку. Я вглядывалась в каждое мужское лицо на тот случай, если это окажется Виктор, и крепко сжимала твою руку.

— Не отпускай, — сказала я тебе самым строгим тоном.

Наконец толпа поредела и хлынула вперед, и я вздохнула с облегчением, когда людей вокруг стало меньше — но, слава богу, еще достаточно, чтобы защитить нас, если Виктор все-таки появится.

Однако, пока мы шли по центральной улице и вверх по холму к Скелтон-Плейс, все остальные разошлись по своим домам, и мы остались вдвоем.

— Немного страшно, мамочка, — сказала ты, крепко сжав мою руку, и мое сердце оборвалось. Должно быть, ты ощутила мой страх, потому что обычно ты ничего не боялась. Ты широко раскрытыми, испуганными глазами смотрела на высокие изгороди и на лес, который окружал нас. Где-то далеко ухала сова.

— Это только кажется, что время позднее, потому что луна сегодня прячется за облаками, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал весело. — Сейчас всего восемь часов.

— Я устала.

— Мы почти дома; уже недалеко, только немного в гору. Хочешь покататься?

Ты охотно кивнула, и я наклонилась, чтобы дать тебе возможность забраться ко мне на спину. Ты обхватила меня своими маленькими ручками за шею, а я схватила тебя за лодыжки.

— Поехали! — воскликнула я и, изображая резвую лошадку, побежала трусцой вверх по склону, хотя мне казалось, что мои ноги вот-вот подломятся от усталости. Страх того, что Виктор может внезапно появиться из-за кустов, заряжал меня адреналином, позволяя идти дальше.

— Где Даффи? — спросила ты, когда показался коттедж. Мое сердце упало, когда я увидела, что в окнах нет света.

— Мы потеряли ее, — ответила я, мой голос звучал в темноте очень тихо. — Но не волнуйся, она придет.

Ты спрыгнула у меня со спины, когда я открывала входную дверь.

В коттедже было холодно, темно и пусто. Я почувствовала беспокойство, как будто кто-то вот-вот выскочит на меня. Включила свет в прихожей. Пальто Дафны на вешалке не было. Где же она сама? В голове у меня промелькнул образ ее и Шона, стоящих рядом, но я отогнала его.

Я включила весь свет внизу. Окна запотели. А что, если кто-то снаружи смотрит через стекло?

Я вздрогнула. Над головой затрещал фейерверк, заставив меня подскочить.

— Давай, Лолли, пойдем спать, — сказала я, взяла тебя за руку и повела наверх.

Я уложила тебя в кровать и стала читать тебе сказку, но ты уснула, не дослушав до конца. Тогда я поцеловала тебя в лоб и погладила твои прекрасные кудрявые волосы, убрав их с лица.

Новый шум снаружи заставил меня дернуться. На этот раз он не был похож на треск фейерверка.

Звук доносился из сада.

Осторожно встав с твоей кровати, я подошла к окну и чуть сдвинула в сторону розовую занавеску.

И замерла от испуга.

На моей лужайке стоял мужчина и смотрел на дом.

Это был Виктор.

58

Тео

— Понятно, — говорит Тео в трубку, глядя на Джен, которая сдвигает солнцезащитные очки поверх волос и вопросительно поднимает брови. Она лежит на шезлонге в их маленьком саду, вытянув перед собой босые ноги. — Так ему предъявили обвинение?

Он стоит на террасе, солнце бьет ему в затылок.

— И, — он понижает голос, — его перевели в Уэйкфилдскую тюрьму?

Французские окна, ведущие в гостиную-столовую, открыты, и Тео отходит в тень, опасаясь, что соседи могут его услышать. Пресса уже проявила бурный интерес к делу Кармайкла.

— Это так, — подтверждает Ральф, адвокат его отца. У него глубокий голос, и Тео воображает, что он из тех людей, которые наслаждаются хорошим вином и вечерами в опере, хотя Тео никогда с ним не встречался. — Из-за серьезности обвинений. Ему предстоит находиться под стражей до суда. Его обвиняют в убийстве, а также в сексуальном насилии.

— А что насчет мошенничества с оплодотворением? — У Тео все еще нет всех кусочков головоломки, только то, что им удалось собрать вместе из улик, найденных Саффи.

— Да, это тоже выглядит вероятным. Хотя это больше относится к серой зоне. Благодаря публикациям в прессе несколько женщин обратились в полицию. Он занимался этим годами.

Тео становится нехорошо. Те женские фотографии, которые он нашел в кабинете отца, были каталогом. Так Виктор Кармайкл мог вспомнить, кого именно он искусственно оплодотворил своей спермой. Другие женщины, те, чьи снимки были в папке, которую нашла Саффи… Ему невыносимо думать об этом.

Ральф, должно быть, принимает молчание Тео за беспокойство, потому что говорит:

— Мне жаль, но для вашего отца все может обернуться не очень хорошо. Я посоветовал настаивать на том, что в случае с Кэролайн имело место непредумышленное убийство, поскольку он говорит, что не хотел ее убивать и что это был несчастный случай. Что они поссорились, она собиралась уйти от него, и он в гневе толкнул ее. Она потеряла равновесие и упала с лестницы. Если он признает себя виновным, суда не будет, но вы же знаете своего отца…

Услышав имя матери, Тео чувствует, как в горле встает комок. Его отец пусть не сразу, но признался в своем преступлении. Это удивило Тео. Он полагал, что отец будет до могилы отстаивать свою невиновность. Но, похоже, улики оказались слишком весомыми, чтобы он мог их отрицать: показания Глена Дэвиса относительно признания, алиби, не выдержавшее более тщательной проверки, и сосед, вспомнивший, что разговаривал с отцом тем утром, позже, чем тот, по его словам, ушел на работу.

— Что насчет убийства Роуз?

— Полиция все еще проверяет улики по этому делу. В письме, которое передала Саффрон Катлер, Роуз пишет, будто испугалась, что Виктор нашел ее и что она видела его в саду в Ночь костров. Но на этом письмо заканчивается. Конечно, мы можем предположить, что он действительно нашел ее и именно поэтому у нее не было возможности закончить письмо. Очевидно, что для суда этого может быть недостаточно. Однако свидетельница, некая Мелисса Браун, заявила, что мужчина, подходящий под описание Виктора, искал Роуз за несколько дней до ее исчезновения. Мы будем держать вас в курсе.

— А как насчет Синтии Парсонс?

— Недостаточно улик, чтобы предположить, что ее смерть не была самоубийством, — говорит Ральф.

«По крайней мере, отец признался, что виноват в смерти мамы, — думает Тео. — Если б он только признался в убийстве Роуз, Лорна и Саффи были бы спокойны».

— Он спросил меня, не хотите ли вы навестить его, — добавляет Ральф, его тон вдруг становится неуверенным.

— Он убил мою мать, — говорит Тео. — Надеюсь, он сгниет в тюрьме.

Джен пристально наблюдает за ним из сада, хотя он не уверен, слышит ли она его слова.

— Понимаю. Но я должен был спросить. В любом случае я буду держать вас в курсе и сообщу вам дату суда, когда ваш отец признает свою вину.

— Спасибо, что сообщили мне, — благодарит его Тео и завершает разговор.

По правде говоря, он просто хочет справедливости. Он хочет, чтобы его отец заплатил за свои преступления. Тео опускается на стул, все еще держа телефон в руке. Над ним нависает тень, он поднимает глаза и видит Джен, которая стоит в дверном проеме, заслоняя солнце.

— Ты в порядке, милый?

Тео кивает. Ладони у него потные, и он роняет телефон на стол.

Джен запрыгивает к нему на колени и обнимает его за шею. От нее пахнет кокосовым кремом для загара. Она ничего не говорит. Ей и не нужно.

— Я родственник этого ублюдка, — со вздохом произносит Тео.

— Ты совсем на него не похож. Ты весь в свою маму. Помни об этом. И ты не одинок. Лорна, должно быть, чувствует то же самое теперь, когда узнала, что он ее отец.

— Верно. — Слава богу, что есть Лорна. Тео разговаривал с ней по телефону каждые несколько дней — с тех пор как она написала ему в тот вечер, чтобы сообщить, что он ее брат. — Дэвис тоже был обвинен в ряде преступлений, — продолжает он, привлекая Джен ближе к себе. — У меня такое ощущение, что он заключил со следствием какую-то сделку, однако он обвиняется в нападении и запугивании, причем не только Лорны и Саффи, но и других женщин. Мошенничество, выдача себя за представителя закона, взлом и проникновение — список можно продолжить.

Он чувствует, как Джен вздрагивает.

— Ты думаешь навестить отца? — мягко спрашивает она. — Хотя бы для того, чтобы спросить, почему он поссорился с твоей мамой? И правда ли, что она собиралась уйти от него?

— Я больше никогда не хочу его видеть, — с чувством отвечает Тео. — Я ненавижу его. И он никогда не скажет правду. Он никогда не объяснит, почему так поступил. Он будет оправдываться, пытаться обвинить маму…

— Извини. Я даже не могу представить, каково это.

«По крайней мере, у меня есть Джен, эта замечательная женщина», — думает Тео. Джен, которая всегда поддерживала его и которой он безоговорочно доверяет.

— Наверное, я позвоню Лорне, расскажу ей обо всем этом.

— Конечно. — Джен ласково сжимает его плечо, затем спрыгивает с его колен. — Я собираюсь продолжить загорать.

Она улыбается ему через плечо, направляясь обратно в сад. Тео смотрит ей вслед. Ее плечи уже начали краснеть. Он знает, что она не успокоится, пока не посидит там еще по меньшей мере час, несмотря на его лекции о раке кожи. В конечном итоге Тео — сын врача.

* * *

Позже в тот же день он едет навестить могилу своей матери. На кладбище многолюдно по сравнению с обычными субботами, и Тео полагает, что причиной тому хорошая погода. По территории прогуливаются пары, взявшись за руки, неспешно идут семьи с маленькими детьми и колясками. Его сердце сжимается. Он так сильно хочет этого для себя и Джен… Для него это жестокая ирония, что его отец незаконно стал отцом многих детей, в то время как он, Тео, даже не может сделать так, чтобы его жена забеременела. Он задается вопросом, почему его отец сделал это. С тех пор как раскрылись обстоятельства дела Виктора Кармайкла, Тео прочитал о других случаях мошенничества врачей с искусственным оплодотворением — но раньше он никогда не слышал об этом. Пишут, что обычно одной из причин является так называемый «комплекс бога». Это как нельзя лучше характеризует его отца.

Дойдя до маминой могилы, Тео опускается на колени, вынимает из вазы старые цветы и заменяет их свежими розами.

— Они арестовали его, мама, — говорит он, расставляя розы в вазе. — Он признался в том, что толкнул тебя, и я думаю, что они привлекут его и за смерть Роуз. Я… — Его голос срывается. — Я никогда не пойму того, что произошло в тот день. Я никогда не пойму его. Но обещаю, мама, обещаю, что, если мне повезет стать отцом, я не буду таким, каким был он. Никогда.

Тео прикасается к гладкому мраморному надгробию, вспоминая последний раз, когда он видел свою маму: в выходные перед ее смертью. Она стояла на пороге, сжимая в руках пакет с домашними пирогами и лазаньей. Именно благодаря ей он захотел стать шеф-поваром. Мама крепко обняла его, как будто знала, что это в последний раз. А потом она стояла и махала рукой, пока его машина не вырулила на подъездную дорожку, и мамина улыбка скрывала боль, которую она, должно быть, чувствовала.

— Прости меня, — говорит Тео, в горле у него встает комок. — Прости за то, что я не знал, на что он способен. Прости, что я не смог спасти тебя.

59

Дафна

Август 2018 года

Сегодня меня пришли навестить две женщины. У них обеих темные вьющиеся волосы, хотя одна из них старше другой. Младшая из них одета в джинсовый комбинезон и выглядит так, будто она беременна. На старшей оранжевый сарафан. Они обе красивы. Но для меня все молодые женщины красивы, с их молодостью, ловкостью и сильными ногами, которые не болят при ходьбе.

— Бабушка, — говорит та, что помоложе, садясь рядом с моей кроватью. В последнее время я часто лежу в кровати. Мое тело ощущается ужасно немощным, но я не знаю почему. Я кашляю, и лицо младшей морщится от беспокойства. Она кусает нижнюю губу. Старшая женщина смотрит на меня холодно. Она мне кого-то напоминает. Ее выражение лица, разочарование в глазах. Она напоминает мне Роуз.

— Я Саффи, — говорит беременная. Саффи. Саффи. Это имя мне знакомо. Она называет меня бабушкой. Должно быть, это моя внучка. Другая должна быть ее матерью: они так похожи… Но у меня никогда не было детей. Я знаю это. Я бы это запомнила. Младшая плачет. Я не знаю почему. Слезы скатываются по ее лицу и падают на джинсовые штанины, образуя маленькие темные кляксы. «О ком ты проливаешь слезы, моя дорогая?» — хочу я спросить ее. Но мои губы не двигаются. Слова не приходят.

Старшая женщина стоит позади Саффи и сжимает ее плечи.

— Мама, — говорит она, глядя на меня. — Я Лорна. Лолли.

Лолли. Конечно, это Лолли. Моя Лолли, моя любовь…

— Я бы хотела, чтобы ты вспомнила, — мягко продолжает она. — Я бы хотела, чтобы ты вспомнила, что случилось с Роуз и почему ты взяла ее имя.

Конечно, я помню.

— Чтобы уберечь тебя, — внезапно отвечаю я, и их глаза удивленно расширяются. Голос у меня скрипучий. Я говорю как старуха. Руки, сложенные поверх моих одеял, морщинистые и венозные. Я и есть старуха. Конечно, я старая. Почему я все время забываю об этом?

Лолли подходит с другой стороны кровати и кладет свои руки поверх моих.

— Я так хочу простить тебя, — вздыхает она. Ее руки кажутся теплыми по сравнению с моими, холодными. — Особенно сейчас. Мы никогда не узнаем, что произошло той ночью, — говорит она мне.

Я смотрю на нее в ответ. Я не совсем понимаю, о какой ночи она говорит. Закрываю глаза. Мне больно держать их открытыми. Моя грудь болит, и легкие тоже. Я слышу их голоса, хотя они звучат очень далеко, но эти женщины говорят о Скелтон-Плейс. И о Роуз.

О моей Роуз.

Я понимаю, что они говорят о предстоящем судебном деле. И о Викторе Кармайкле. Они говорят о той ночи, когда умерла Роуз.

И, несмотря на тяжесть в груди и боль в легких, я начинаю говорить.

* * *

Я чувствовала, что Роуз ускользает от меня. Это было то же самое чувство, которое я испытала, когда была ребенком. Когда я была Джин. Сьюзен тоже отдалялась от меня, и я знала, что с Роуз сейчас происходит то же самое. Если вспомнить — это началось после того, как она убила Нила. Она не была убийцей. Она не прятала свои ужасные поступки в сундук в глубоком подвале своего разума, чтобы не пересматривать, не обдумывать их снова. Так, как прятала их я. Это был дар свыше. Это помогало мне жить дальше. Но Роуз не могла этого сделать. Ей нужно было верить, что она хороший человек, что она добрая, что однажды она попадет на небеса. Мне именно это и нравилось в ней. Эта невинность. Это было так приятно после того, от чего я ушла.

Но иногда она могла быть и невероятно докучливой. Она слишком многого ожидала от людей. Никто на свете не мог быть полностью хорошим или полностью плохим, но для Роуз существовало только черное и белое. И я заметила, что, узнав, кто я на самом деле, она начала переоценивать свои чувства ко мне. Она смирилась с моим прошлым, потому что тоже убила, — но могла утешать себя тем, что сделала это ради верности и любви. Ради защиты и самообороны. А я — из-за гнева, страха и глубоко укоренившегося чувства собственной ненужности.

Я не знаю, чего пыталась добиться, флиртуя с Шоном. Он мне ни на секунду не нравился, но я хотела заставить Роуз ревновать — полагаю, чтобы она поняла, что любит меня. Что я нужна ей. А потом, во время фейерверка, я заметила, как она смотрит на меня. Холодный, отстраненный взгляд. Как будто я ей надоела. Меня это так задело, что я не могла больше находиться рядом с ней. Поэтому я ушла, затерялась в толпе. Когда Роуз заметила, что меня нет рядом, она даже не обеспокоилась. Просто взяла Лолли за руку и двинулась сквозь толпу к дому.

Я немного побродила по деревне, пытаясь собраться с мыслями, надеясь, что Роуз будет скучать по мне, поймет, что мы друг другу нужны. Я надеялась, что к тому времени, как я вернусь, она будет так напугана присутствием Виктора, что согласится — нам нужно уехать вместе. Начать новую жизнь вдали от него.

Когда я вернулась, Роуз металась по маленькой кухне; ее лицо было белым, в руке зажат нож. Она была похожа на красивую, но норовистую лошадь, которая вот-вот взбрыкнет или бросится наутек.

— А вот и ты! — прошипела Роуз, как только я вошла. — Как ты могла вот так меня бросить? Ты знаешь, что я боюсь Виктора, что он где-то тут, поблизости!

— Роуз, — мягко сказала я, подойдя к ней и протянув руку, чтобы успокоить ее.

— Я видела его! — всхлипнула она, размахивая ножом. — Он был в саду.

Я подошла к кухонному окну. Сад был пуст. Как я и предполагала.

— Роуз, милая, положи нож. В саду никого нет.

— Ты… ты… — Ее зубы судорожно сжались, она дрожала от страха. Или это была ярость? Я не могла понять. — Куда он ушел? Что ты ему сказала?

— Нам нужно уехать, Роуз, — произнесла я вместо ответа. — Теперь Виктор знает, где ты…

— Ты же знаешь, что это не так, — шипела она, ее глаза сверкали.

— Пожалуйста, Роуз. Ты слишком остро реагируешь…

Это было худшее, что я могла сказать. После этого она начала обвинять меня во лжи, в том, что я манипулирую ею.

— Я не должна была доверять тебе, — заявила она. — Джоэл был прав.

Мне было так больно от ее слов.

— Но мы любим друг друга.

— Это была ошибка, — прошипела Роуз. — Я должна была поставить интересы Лолли на первое место. Ты должна уйти. Ты и Шон…

— Между мной и Шоном ничего нет. О чем ты говоришь?

— Все кончено. Я хочу, чтобы ты ушла. Сейчас же!

— Я… Что? — Я не могла поверить в то, что она говорила. — Ты хочешь порвать со мной?

— Я не доверяю тебе, — грустно сказала Роуз, однако дрожащей рукой положила нож на столешницу. — Прости меня, Дафна. Я люблю тебя, но не доверяю тебе. Я считаю, что ты лгунья. И, — она вытерла слезы с глаз, — я больше так не могу.

Этого не могло случиться. Я думала, что обрела счастье, которого всегда жаждала. Семью, которую я всегда хотела. Потерять Роуз — это было одно, но потерять Лолли? Я любила эту девочку, как свою родную дочь.

— Я не позволю тебе оставить меня, — сказала я, подойдя к Роуз и заключив ее в объятия. — Мы любим друг друга.

— Думаю, мне нужно начать все сначала. С чистого листа.

— Ты не можешь так поступить! — выкрикнула я. Роуз отстранилась от меня и закрыла глаза. Ее волнистые волосы рассыпались по плечам. Она была ниже меня на два дюйма и в тот момент выглядела маленькой и хрупкой. Я была в отчаянии. Мне нужно было, чтобы она поняла, что совершает самую большую ошибку в своей жизни.

— Мы слишком много знаем друг о друге… — заговорила я.

— О, не начинай, — парировала она. — Это уже не поможет. Ты не сможешь доказать, что я убила Нила.

Затем она стала обвинять меня во всем. В манипуляциях и лжи насчет Шона. Она догадалась, моя умная, милая Роуз. Я недооценила ее.

Я поняла, что она никогда не простит меня. Что я потеряла ее.

Это был несчастный случай.

Точно таким же несчастным случаем была смерть Сьюзен Уоллес.

Роуз протиснулась мимо меня. Она собиралась уйти.

И я знала лишь одно: я не могу ее отпустить. Я не могу позволить ей забрать Лолли.

Мир у меня перед глазами заволокло красной пеленой. Это произошло в один миг, в одно движение. Я схватила чайник — тяжелый, чугунный, который мы ставили на конфорку, — и с размаху обрушила его на красивую голову Роуз. Она завалилась назад, словно в обмороке; ее глаза удивленно распахнулись, когда она рухнула мне на руки. Слишком поздно я поняла, что натворила. И я обнимала ее, пока она умирала. Я ее обнимала, я плакала и говорила, что люблю ее. Снова и снова. Потому что это было правдой. И, кроме Лолли — а потом, годы спустя, Саффи, — я больше никого не любила.

* * *

Когда я заканчиваю говорить, Лолли в ужасе смотрит на меня; ее рот приоткрыт, а по щекам катятся слезы. И я понимаю, что высказала все это вслух. Я сказала этой прекрасной женщине, этой потрясающей личности, которую я люблю как родную дочь, что убила ее настоящую мать.

Саффи — моя добрая, заботливая внучка — держит меня за руку. И, несмотря на все, что я ей только что поведала, она не отпускает ее. Я вижу в ней Роуз. Тот же ум, невинность и вера. И я надеюсь, что не убила эти качества в этой милой девочке.

— Простите, — говорю я, и мой разум в этот момент болезненно, ужасно ясен.

Потому что, честно, мой разум всегда был более ясным, чем я показывала. Не поймите меня неправильно, у меня действительно деменция: мой мозг затуманен и забывчив, и я порой не узнаю людей, которых хорошо знаю, людей, которых люблю. Но, когда у меня случаются эти моменты полной ясности, я помню о прошлом, о том, что я сделала, гораздо больше, чем кто-либо из них мог бы поверить.

И теперь они знают. Они должны были узнать правду — мою правду — до того, как я еще сильнее уйду в себя, потому что однажды я больше ничего не смогу вспомнить и рассказать. И я хотела, чтобы они знали: я не убийца с холодным сердцем, я не психопатка, и судья ошибался на мой счет много лет назад. Я была хорошей матерью и бабушкой.

И еще я хотела, чтобы они знали: несмотря ни на что, я любила Роуз.

Очень, очень любила.

60

Эпилог

Год спустя

Лорна наблюдает за своей семьей, собравшейся в саду дома номер 9 по Скелтон-Плейс. Двустворчатые двери в новую кухню распахнуты, и Снежок сидит внутри, в тени, наслаждаясь прохладой новой сланцевой плитки и положив голову на лапы. Иногда, особенно в такие жаркие летние дни, как сегодня, трудно поверить в то, что происходило здесь почти сорок лет назад.

Иногда, по ночам, когда Лорна закрывает глаза, у нее возникают видения того, как Дафна стоит на коленях в саду, разбирая плиты террасы, чтобы похоронить Роуз рядом с Нилом. Иногда эти видения настолько отчетливы, что она задается вопросом: не подавленное ли это воспоминание и не была ли она свидетельницей этого? Над этим Лорна работает вместе с Фелисити, своим психотерапевтом. Неудивительно, что Дафна так и не продала коттедж и что он стоял пустым некоторое время, прежде чем она сдала его в аренду. Она не могла рисковать, что кто-то найдет тела.

Но сейчас Лорна об этом не думает. Ведь сегодня в саду царит радость. Солнце высоко стоит в безоблачном небе, а там, на лужайке, возятся с девятимесячной дочкой Фрейей Саффи и Том. Том расстелил на траве красочный игровой коврик, и Фрейя сидит словно принцесса — а все они и считают ее маленькой принцессой — в своем коротком желтом платьице, окруженная мягкими игрушками и прорезывателями для зубов. Саффи лежит рядом с ней, подперев голову локтем. Лорна знает, что Саффи сама поражена тем, как сильно она любит свою маленькую дочку. И это придет ей новую уверенность, расцвет которой Лорна созерцает с гордостью. Рядом с ними в двух шезлонгах, благодушно улыбаясь, сидят Тео и беременная Джен. Им повезло с первым же циклом ЭКО, и Джен должна родить через восемь недель.

«Все сложилось удачно», — думает Лорна, оглядываясь вокруг и держа в руке холодный бокал пива «Пиммз». И она рада за них, искренне рада. Она счастлива жить в Англии, она — впервые в жизни — пустила корни в Портисхеде. Даже купила собственную квартиру с видом на море — в том же доме, где снимала жилье, когда только вернулась из Испании. Иногда, особенно в жаркий день, ей кажется, что она не в Англии, а где-то еще. Наконец-то она стала хозяйкой собственного жилья. И теперь она ближе к Саффи, чем когда-либо раньше. После того как ее дочь родила, они поговорили по душам.

— Я люблю ее так сильно, что мне больно, — сказала Саффи, лежа на больничной койке и держа новорожденную дочь на руках. Она смотрела на Лорну со слезами на глазах. — Прости меня. Прости меня за то, что я сказала тогда, за то, что сомневалась в тебе. Ты — самая лучшая мама на свете. И теперь я понимаю… та любовь, которую я испытываю к Фрейе… Боже, я готова умереть за нее.

— Как и я готова умереть за тебя.

И они улыбнулись друг другу поверх пушистых волос Фрейи. Улыбка понимания. От одной матери к другой.

Они встречаются по меньшей мере раз в неделю: иногда Саффи ездит в Портисхед, иногда Лорна приезжает в коттедж.

Они близки так, как Лорна никогда не была близка с Дафной. Между ними всегда была пропасть, которую она никогда не могла объяснить. Но теперь Лорна знает почему. На каком-то бессознательном уровне она, должно быть, знала, что Дафна — самозванка.

Она посещает Фелисити раз в две недели, и та помогает Лорне справиться с ее проблемами: в основном с беспокойством из-за того, что она — ребенок двух убийц. Не то чтобы она ставила Роуз и Виктора в один ряд… В любом случае Фелисити объяснила ей, что у нее вовсе не черное сердце, что это не передается генетически. Кроме того, она заставила Лорну понять, что та действительно убегает от своих проблем и потому ей трудно строить романтические отношения. И над этим Лорна собирается поработать в будущем. Между ней и Юэном все еще есть искра — он даже гостил у нее в новой квартире. Она не знает, к чему это приведет — если вообще приведет, — но ей очень хочется это узнать.

— Итак, — произносит Тео, поднимая свой бокал. Том стоит у мангала на углу, в его руке щипцы, которые он поднимает вместо бокала. — За справедливость.

— За справедливость, — повторяют они все.

— И за будущее, — добавляет Лорна, и Джен поглаживает свой живот, протягивая руку Тео.

Вчера они узнали, что суд над Виктором, который длился несколько недель, наконец-то подошел к концу. Виктор отказался признать себя виновным в преднамеренном убийстве, но его заявление о непредумышленном убийстве было отклонено. Поэтому состоялся суд, и Виктор Кармайкл был признан виновным в убийстве Кэролайн Кармайкл, а также в сексуальных преступлениях против женщин, чьи фотографии хранились у него в папке. Двадцать женщин. Приговор ему будет вынесен в следующем месяце. Лорна знает, что Тео никогда не навещал его в тюрьме, и она тоже не собирается. Она не заинтересована в том, чтобы познакомиться со своим так называемым отцом.

Для обвинения Виктора в убийстве Роуз не было достаточных улик. У Лорны тяжело на сердце, когда она вспоминает Дафну, лежащую в своей постели в доме престарелых и признающуюся в содеянном. Это был первый раз, когда Лорна действительно осознала, что женщина, которую она всегда считала своей матерью, говорит правду. Ни она, ни Саффи не рассказали полиции о признании Дафны. Возможно, они бы рассказали, если б Виктору было предъявлено обвинение в этом деянии.

Дафна умерла через несколько дней после этого признания — от пневмонии. Саффи восприняла ее смерть гораздо тяжелее, чем Лорна. Она нашла в своем щедром сердце силы простить Дафну, а Лорна не уверена, сможет ли она когда-нибудь это сделать. Дафна лишила Лорну настоящей матери, которую она едва помнит, и это ранит ее сердце.

Лорна до сих пор не может осмыслить, через что ей пришлось пройти после того, как настоящая Роуз внезапно исчезла. Она надеется, что Фелисити сможет открыть некоторые воспоминания, какими бы болезненными они ни были. Когда она начала называть Дафну мамой? Должно быть, оплакивала свою настоящую мать. Должно быть, чувствовала себя покинутой и растерянной — и никогда не сможет простить Дафну за это. Даже если Дафна посвятила свою жизнь заботе о ней. Предательство — это то, что Лорна никогда не сможет преодолеть и простить.

Она допивает свое пиво и идет на кухню за водой. Она не должна пить слишком много алкоголя: ведь ей после этого нужно будет ехать домой. Бродит по кухне, разглядывая все новшества: красивые шкафы в стиле «шейкер» бледно-серого цвета с белыми каменными столешницами. Она знает, что Саффи чувствует себя виноватой — дочь часто говорит, что этот дом в действительности принадлежит Лорне. Но та рада, что он достался Саффи. Она довольна своей квартирой с видом на море. Она нашла работу менеджера в местном бутик-отеле в Бристоле и завела несколько новых подруг. После смерти Дафны Лорна унаследовала остаток ее денег — их оказалось больше, чем она думала. Деньги, которые та, очевидно, взяла у Роуз, выдавая себя за нее. Их хватило, чтобы купить квартиру.

После ареста Виктора Лорна задавалась вопросом, хочет ли Саффи остаться в Скелтон-Плейс. Но дочь сказала, что, живя там, она чувствует близость к Роуз. И в честь нее посадила розовый куст в дальнем конце их сада. Он уже начал разрастаться — его верхушка достигла гребня каменной стены.

— Ты в порядке, мама? — Рядом с ней появляется Саффи. Фрейя, сидящая на ее бедре, самозабвенно сосет ухо пластмассового жирафа. Когда она видит Лорну, то протягивает пухлые ручки, и та с радостью берет ее, наслаждаясь теплом маленького тела внучки. — Ты сегодня какая-то… грустная.

Лорна корчит смешные рожицы Фрейе, потом снова поворачивается к дочери.

— Я просто думаю о всяком, вот и все.

Саффи подходит к большому холодильнику в американском стиле, чтобы наполнить стакан Лорны водой.

— Почему бы тебе не остаться на ночь? Ты можешь занять комнату Фрейи, а ее мы уложим у себя. Тео и Джен останутся.

— Я знаю, но… Я собираюсь прочитать то письмо сегодня вечером. Мне кажется, пришло время, правда? Я откладывала это достаточно долго.

Саффи сочувственно улыбается и кивает.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать об этом, — говорит она с виноватым видом.

Письмо. Лорна целый год хранила его в ящике, не в силах прочесть. Она знает, что расстроится из-за него, но теперь она чувствует себя готовой.

— Что же?

— Последняя страница… я не отдала ее полиции в свое время. Я, конечно, виновата, но… Ты поймешь почему, когда прочтешь. Когда они вернули мне письмо, я позаботилась о том, чтобы вложить последнюю страницу обратно, прежде чем отдать его тебе. Это было до… до того, как бабушка рассказала нам, что она сделала. Я боялась, что это выдаст ее. Это было неправильно с моей стороны.

Лорна хмурится.

— Я не понимаю.

— Ты поймешь, когда прочтешь это, — повторяет Саффи. — Я просто пыталась защитить бабушку. Я действительно любила ее.

— Я знаю, что ты ее любила, солнышко. И я тоже любила. Я должна помнить об этом.

Они стоят рядом, держась за руки; Фрейя между ними жует свою игрушку.

— Мне нравится думать, что Роуз здесь, — говорит Саффи, глядя в сторону сада. — Настоящая Роуз. Что она смотрит на нас.

Лорна улыбается дочери. Неисправимо романтична… Но она все равно надеется, что это правда.

* * *

Позже, вернувшись в свою квартиру, Лорна наливает себе бокал вина и выходит на балкон. Солнце садится, и она наблюдает за тем, как нарядные пары и компании друзей отправляются на вечерние гулянья. Слышит смех и разговоры людей, сидящих за столиками в ресторане напротив. «Да, вот это мне нравится», — думает Лорна, усаживаясь читать письмо. Ей нравится чувствовать, что она в центре событий. Что вокруг нее пары идут на первое или последнее свидание, друзья что-то празднуют или вспоминают. Ей интересно, каким человеком она стала бы, если бы была жива ее настоя щая мать.

Лорна вынимает письмо из конверта. Оно написано на пожелтевших от возраста листах линованной бумаги формата А4 с двумя горизонтальными складками, и Лорна с минуту смотрит на него, на изящный почерк матери, представляя, как та сидит и пишет это письмо, почти как дневник. Она нежно проводит кончиком пальца по слову «Лолли», и ее взгляд останавливается на первом предложении:

В тот вечер, когда я впервые встретила Дафну Хартолл, деревня выглядела красивой как никогда.

Пока Лорна читает, она почти слышит голос своей матери, мелодичный и успокаивающий, как будто та сидит рядом с ней, и вспоминает, как этот голос читал ей на ночь сказки — а ведь она думала, будто забыла об этом… И пока солнце уходит за горизонт и зажигаются звезды, она сидит, погружаясь в жизнь своей матери, узнавая о ее связи с Дафной, о ее страхе перед Виктором и о вечере фейерверков. О вечере, когда она умерла.

И последняя страница — последний кусочек головоломки, который Саффи скрыла от полиции, пытаясь защитить женщину, которую всегда считала бабушкой.

Когда Лорна дочитывает, то прижимает письмо к груди и смотрит на луну, отражающуюся в воде у пристани, со слезами на щеках, чувствуя, что наконец-то все поняла.

Теперь ты знаешь, моя дорогая девочка, моя Лолли. Ты знаешь все. Мою исповедь. Мои грехи.

И если ты читаешь это, если ты нашла это, вместе с уликами против мужчины, от которого я убежала, то, боюсь, это означает, что со мной случилось что-то плохое.

Потому что, видишь ли, я больше не доверяю женщине, которую люблю. Сегодня вечером я узнала, что она манипулировала мной и лгала мне самым ужасным образом, и я думаю, что так было на протяжении всех наших отношений. Она сказала, будто любит меня, и, я думаю, она действительно меня любит — на свой извращенный манер. И я не сомневаюсь, что она любит тебя. Но сегодня она еще сильнее упала в моих глазах. Я боюсь, что никто не уйдет от Дафны Хартолл живым.

Я пишу это рядом с твоей кроватью, когда ты спишь, твой ночник-мухомор светится в темноте, твои веки трепещут, когда ты видишь сон. Я не хочу оставлять тебя, моя драгоценная дочь. Мысль о том, чтобы покинуть тебя, причиняет мне невероятную боль. И я ни за что не пожелала бы разлучиться с тобой — пожалуйста, знай это.

Только что, после фейерверка, я думала, что Виктор нашел меня. Но я ошибалась. Набравшись смелости и снова выглянув из окна твоей спальни, я увидела, что мужчина на моей лужайке вовсе не Виктор. Я узнала его — я видела его на поле фейерверков. Это был Шон. И в тот момент я поняла, какой дурой была, доверяя Дафне. Издалека он был похож на Виктора, о чем она, несомненно, знала. И я подозреваю, что именно Дафна велела ему постоять там и напугать меня — чтобы я решила, будто Виктор нашел меня. Думаю, она также послала его в кафе Мелиссы, зная — та скажет мне, что меня кто-то ищет. Возможно, Дафна хотела, чтобы мой страх сблизил нас, подтолкнул меня к переезду в город вместе с ней. Я думаю, она знала, что я сомневаюсь в ней. Что я уже на грани того, чтобы велеть ей уехать.

И я, как говорится, нахожусь между молотом и наковальней. Потому что если привлечь полицию, то меня арестуют за убийство Нила Люишема, а тебя отнимут у меня. Поэтому я решила остаться и бороться.

И, если все пойдет не так, если я не выиграю эту борьбу, я хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю. Я люблю тебя больше всего на свете. Я действительно старалась быть тебе самой лучшей матерью в мире. Я делала все, чтобы ты была в безопасности. Я совершала глупые поступки. Но я не дурной человек, пожалуйста, поверь мне.

Будь сильной, мое солнышко, моя девочка. Ты — не мой плод или плод Виктора. Ты сама по себе. Стань такой женщиной, какой я сама хотела бы стать, моя прекрасная Лолли.

С любовью, навсегда.

Мама

Благодарности

Я начала писать этот роман во время первой ковидной изоляции, когда все было так зыбко и страшно. Я обучала на дому двух детей и сомневалась, смогу ли когда-нибудь сосредоточиться настолько, чтобы закончить роман. Решение написать эту книгу было принято в 2018 году, когда мир еще не был охвачен пандемией, и наличие этого мира, куда я могла сбежать, помогло мне психологически. Поэтому эта книга и ее герои — Саффи, Лорна, Тео, Роуз и Дафна — всегда будут для меня особенными.

Эта книга была бы невозможна без помощи людей, которых я очень хочу поблагодарить.

Во-первых, спасибо Джульет Мушенс, которая не только блестящий, умный (и самый стильный) агент, но и особенный человек, друг и любительница кошек! Никто лучше нее не помог бы мне направить в нужное русло мою писательскую карьеру, и я считаю, что мне повезло вписаться в «Команду Мушенс». Также я в долгу перед Лайзой Деблок из «Мушенс энтертейнмент» за то, что она с таким терпением отнеслась к моей неорганизованности!

Спасибо Максин Хичкок, моему замечательному редактору, которая своим умным, вдумчивым и внимательным редактированием сделала эту книгу в тысячу раз лучше, чем та могла бы быть. И особенное спасибо — за поддержку и доброту. Не могу дождаться новой встречи в Бате! А также спасибо Клэр Боурон — королеве вычитки — за помощь во втором и третьем редактировании. Огромное спасибо и остальным членам блестящей команды «Майкл Джозеф»: Ребекке Хилсдон, Би Макинтайр, Хейзел Орм, Люси Холл, Элле Уоткинс и всем сотрудникам отдела продаж, маркетинга и искусства — за всю их тяжелую работу и творческий подход. Я очень благодарна вам за все, что вы делаете.

Спасибо моим зарубежным издательствам, особенно «Пенгуин верлаг» в Германии, «Харпер» в США, «Норд» в Италии и «Фоксал» в Польше — за их неизменную веру в меня.

Спасибо моим прекрасным друзьям — писателям, команде «Уэст-Кантри», Тиму Уиверу и Гилли Макмиллан за звонки в «Зуме», обеды в пабе, тексты, смех и советы. Спасибо Джиллиан Макаллистер, Лиз Типпинг и Джоанне Барнард за смешные мемы, сообщения в «Вотсаппе» и поддержку. И спасибо остальным моим друзьям за постоянную поддержку — я не буду перечислять вас всех, боясь кого-то упустить, но я с нетерпением жду этих вечеров в будущем!

Как всегда, спасибо моей семье и семье мужа, особенно моей маме и сестре, за то, что читают мои черновики перед публикацией, а мама тщательно вычитывает их! Спасибо моему мужу Таю за мозговой штурм при прояснении различных сюжетных моментов и за полную честность, когда он видит, что что-то выходит не так. Спасибо моим двум детям, Клаудии и Айзеку, которыми я очень горжусь. Я вас всех очень люблю.

Огромное спасибо Стюарту Гиббону из «Гиб консалтанси» за терпеливые ответы на мои вопросы о полицейских процедурах, связанных с захороненными десятилетия назад телами, и о том, как детективы будут обращаться с уязвимым подозреваемым.

Всем моим читателям — большое спасибо за то, что покупаете, одалживаете и рекомендуете мои книги, а также за все сообщения в социальных сетях. Мне очень приятно получать от вас весточки.

Спасибо блогерам и рецензентам за поддержку, за блог-туры и за то, что находите время читать и рецензировать мои книги. Я так вам благодарна!

И, наконец, спасибо трем удивительным женщинам, которых, к сожалению, уже нет с нами. Моей прабабушке Элизабет Лейн, моей бабушке Роде Дуглас и моей двоюродной бабушке Джун Кеннеди. Все три были важными женщинами в моей жизни, и все они, к сожалению, скончались из-за жестокой болезни Альцгеймера. И хотя — я рада сказать — их тела не были тайно закопаны в их садах, их сила и дух вдохновили меня написать о Роуз.

Примечания

1

«Ламбретта» — знаменитая марка итальянских мотороллеров.

2

«Конюшенный» стиль — конструкция двери, при которой верхняя и нижняя половины открываются раздельно, как в стойле.

3

«Фарроу энд Болл» — известная фирма по производству качественной краски и обоев.

4

Имеются в виду места в Англии, где в различное время происходили серии кровавых убийств.

5

Печально известная английская семейная пара, совершившая серию жестоких убийств.

6

«Рыночный крест» — сооружение, отмечающее рыночную площадь в тех городах, которым право торговли исторически было пожаловано местным сюзереном.

7

Тапас — в Испании любая закуска, подаваемая в баре к пиву или вину. Это могут быть как орешки, чипсы или маслины, так и самостоятельные блюда.

8

Пинчо (мн. ч. пинчос) — небольшой бутерброд, легкая закуска, подаваемая в барах Испании к пиву или красному вину. В отличие от тапас, приготовление пинчо занимает больше времени; кроме того, пинчос не являются бесплатной закуской к напитку, а должны быть заказаны как самостоятельное блюдо.

9

Добрый вечер! (исп.)

10

Джессика Рэббит — персонаж мультфильма «Кто подставил Кролика Роджера?», сексапильная рыжеволосая девушка в весьма открытом красном платье.

11

Беггарс-Нук — «Нищий угол».

12

Джордж Харрисон (1943–2001) — британский рок-музыкант, певец, композитор, писатель и продюсер, получивший наибольшую известность как участник группы «Битлз».

13

Моя милая (исп.).

14

Любимая, я хочу тебя увидеть (исп.).

15

«Молтизерс» — конфеты от британской корпорации «Марс», хрустящие шарики в шоколаде.

16

Кокапу — порода собак, помесь кокер-спаниеля и пуделя.

17

Гордон Джеймс Рамзи (р. 1966) — британский шеф-повар, ведущий британских телешоу The F Word, «Кошмары на кухне» и «Адская кухня», а также их американских версий.

18

Ночь Гая Фокса, также известная как Ночь костров и Ночь фейерверков, — традиционное для Великобритании ежегодное празднование в ночь на 5 ноября.

Content

Клэр Дуглас
Пара из дома номер 9

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть II

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть III

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Часть IV

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

Благодарности

Примечания