Долгополов Николай Михайлович

Они украли бомбу для Советов

Николай Михайлович Долгополов

Они украли бомбу для Советов

БЕЗ ПРЕДИСЛОВИЯ

НЕ ОБОЙТИСЬ

Почему публикация этой книги о нашем разведчике-нелегале Абеле и его коллегах с их вечно скрытой от чужих глаз профессией стала вообще возможной? Да потому, что годы все-таки идут, и даже в абсолютно засекреченной для мира внешней разведке существуют сроки давности.

Какие? Кто знает, да и кто скажет. У моих собеседников, помогавших работать над публикацией, вопрос вызывал лишь саркастическую улыбку. Профессионалы разведки терпеливо разъясняли мне, журналисту, что ниточки из прошлого почти всегда тянутся к настоящему. Пролетали войны, десятилетия и эпохи, а люди, в глубочайшей тайне вершившие благородное дело разведки, если и уходили из этой жизни, то все же не исчезали из нее бесследно. Оставляли потомков, сообщников или, если хотите, соратников. Некоторые из моих героев и по сей день живут относительно спокойно в далеких и близких державах, а то и в центре Москвы. И подвергать их устоявшийся жизненный цикл новым испытаниям-проверкам не вправе никто.

Но разве не долг современников вспомнить и тех, кто помог многострадальной нашей России выстоять и обрести ядерное равенство с Западом? Назовем же, наконец, сотворенное Абелем Рудольфом Ивановичем, его предшественниками и продолжателями, простыми и понятными всем словами. Долгие годы Абель нелегально работал в США. Возглавлял сеть разведчиков, которых в Штатах потом заклеймили «русскими атомными шпионами».

Шаг за шагом я постигал немыслимое, однако им с друзьями свершенное. Познакомился с его дочерью Эвелин. Встречался с полковником Службы внешней разведки (СВР) Дмитрием Петровичем Тарасовым, который вызволял Абеля из американской тюрьмы, а потом трудился вместе с ним в Москве. Представился редчайший случай подробно побеседовать со старшим офицером Управления СВР, который некоторым образом считает себя продолжателем дела Абеля.

К сожалению, немалой части собеседников, судя по всему, годы и десятилетия оставаться безымянными. Для меня это огорчительно. Страна вроде бы должна знать своих, да и зарубежных героев. А для разведчиков такая бездонно-кромешная безвестность — стопроцентное подтверждение успеха.

Сколько же было интересных встреч за эти семь некоротких лет, что писалась книга. Возможно, некоторые читатели-знатоки разведки уверены, будто все в этой сверхсекретной епархии разложено по аккуратненьким полочкам. Нет! Многие деяния и люди, их свершившие, появлялись словно из небытия. Иные документы были, казалось, навсегда засекречены, многие хранятся сейчас в далеком далеке. И если бы не помошь руководителей Пресс-бюро Службы внешней разведки России Татьяны Самолис, Юрия Кобаладзе, Бориса Лабусова, никогда б не добраться мне ни до разведчиков, ни до закрытых и суперсекретных досье. В мое распоряжение были предоставлены уникальные архивные материалы. Удалось установить личность человека — истинного Рудольфа Ивановича Абеля, имя которого резидент советской разведки взял при аресте в Нью-Йорке. В этой книге вы найдете даже его фотографию.

Дальше — больше. Поиск-ниточка привела к раскрытию еще одной тайны. Мне удалось около четырех часов проговорить незадолго до его кончины с Питером Крогером — он же Моррис Коэн. И если опять-таки следовать правилам, взятым мною при написании этой книги, и называть вещи сугубо именами собственными, то именно он, Моррис, был главным связником между им же и завербованными агентами-американцами и советской нелегальной разведкой. А его жена Лесли, чудом избежав провала, доставила похищенные из атомной лаборатории Лос-Аламоса чертежи бомбы в Нью-Йорк. О чем только не вспоминал американец, ведомый резидентом Абелем. Тут приоткрылись такие глубины, что о некоторых из них поведать тебе, читатель, мне, конечно же, не удастся. Но и приведенного в этой книге вполне достаточно для того, чтобы начисто переписать некоторые главы в уже устоявшейся было истории мировых спецслужб.

Бесспорно, эта работа-поиск была бы обречена на провал, если бы не товарищеская и безвозмездная помошь старшего офицера одного из управлений СВР. Имени его по, надеюсь, понятным причинам, не привожу, а благодарность прошу принять великую. Он не только организовывал мои встречи, но и присутствовал при некоторых беседах, поошряя иногда столь неразговорчивых собеседников к возможной — в таких обстоятельствах — откровенности.

Особая благодарность легендарному разведчику, Герою России Владимиру Борисовичу Барковскому: наши беседы длились часами. Благодарю полковника СВР Юрия Сергеевича Соколова — связника Абеля и Коэнов. Очень много времени и сил уделил мне Герой России Александр Феклисов. Пожалуй, впервые советский резидент в Штатах четко и абсолютно ясно определил роль супругов Джулиана и Этель Розенбергов. Так кто же эта супружеская пара — единственная в истории США казненная за атомный шпионаж в пользу Советов? Правда ли, что работали на Москву? Были нашими атомными шпионами? Ответ на вопрос пытались найти уже несколько десятилетий. Впервые он дан в этой книге.

Впрочем, еще один герой разыскал меня сам. Вдруг пришел факс из Петербурга: «Прочитал вашу беседу с Феклисовым. Хотите узнать настоящую правду? Приезжайте! Йозеф Барр». И с тех пор я регулярно наведывался в Питер к Йозефу Вениаминовичу Бергу — он же Джоэл Барр — ближайшему другу и товарищу Розенбергов по партийной коммунистической ячейке. Барр предусмотрел возможность ареста: перебрался из США в Париж, затем в социалистическую — тогда — Чехословакию. Конечным пунктом маршрута и жизни оказался Ленинград-Петербург.

Только вот кем же на самом деле был Берг-Барр? Агентом Советов? Великим советским ученым, удостоенным Государственной премии за открытия в компьютерной технике? Или великим мистификатором? По предложению и с благословения трагически ушедшего Артема Боровика мы сняли с его же программой «Совершенно секретно» целый фильм о великом шпионе. Человеке, перехитрившем ПРУ, КГБ и себя? Добром знакомом Никиты Хрущева? В книге Бергу-Барру посвяшена целая глава.

Когда в начале 1993 года я только взялся за повествование о людях, укравших у США секрет атомной бомбы, казалось, что подлинные имена американских участников этой истории так и канули в Лету. Кто, к примеру, тот таинственный ученый, передавший Лоне-Лесли Крогер чертежи, похищенные из суперсекретной лаборатории Лос-Аламоса? Некоторые косвенные признаки заставляли предполагать, что агент, действовавший под кличкой то ли Стар, то ли Млад, дожил до наших дней. Уж очень старательно уходил от всех моих вопросов на эту тему муж Лесли-Лоны — старина Питер Крогер. Да и в Управлении «С», курировавшем нелегалов, разговаривать со мною об этом агенте сочли нецелесообразным. И догадки мои подтвердились, ибо время — вещь великая. То, о чем в 1994-м предпочитали вообще не говорить, вдруг выплыло наружу в конце столетия. Известно и имя ученого, и его судьба. Разгадка, как это почти всегда бывает, и проста, и сложна, ей посвящено несколько откровенных страниц.

Уверен, что читателю станет понятным, как же работали советские нелегалы и их агенты-помошники — граждане других государств. А чтобы сравнить методы разведдеятельности «наших» и «чужих», я привожу в этом сборнике и достаточно смелые высказывания, и откровения экс-генерального директора Секретной службы Франции Пьера Мариона, с которым волею судьбы не раз виделся и даже нарушал режим в славном городе Париже.

Ну а теперь к одному из главных героев — Абелю. 11 июля 1903 года в семье обрусевшего немца Генриха Матвеевича Фишера родился мальчик. Так как профессиональный революционер-большевик Генрих Фишер был в те годы выслан в Англию, то и рожать его молодой жене Любе пришлось не в родном Саратове, а в британском городе Ньюкасле-на-Тайне. Родители, влюбленные в революцию и великого Шекспира, назвали сынишку Вильямом.

Однако мальчику предстояло стать в этой жизни отнюдь не шекспироведом. Точнейшую характеристику его профессиональным качествам дал директор Федерального бюро расследований Эдгар Гувер: «Упорная охота за мастером шпионажа полковником Рудольфом Ивановичем Абелем является одним из самых замечательных дел в нашем активе…» А директор ИРУ Аллен Даллес добавил в строку биографии еще один лестный штрих: «Я бы хотел, чтобы мы имели таких трех-четырех человек, как Абель, в Москве».

А мы, грешные, так бы, наверное, никогда не узнали о существовании Фишера-Абеля, если бы не уж совсем громкое — даже для СССР — дело о его аресте и обмене в 1962 году на сбитого в российском небе летчика Пауэрса.

Постепенно до читателя и просто советского человека начали доходить-допускаться какие-то сведения о человеке, по содеянному и совершенному являвшемся национальным героем. То он мелькнул в фильме «Мертвый сезон», и страна узнала, что разведчики-шпионы забрасываются в другие края не только подлецами-американцами. В обтекаемых газетных публикациях стали проступать и некоторые черты биографии. В 1920 году семья Фишеров, глава которой знал Ленина и Кржижановского, вернулась в СССР и приняла советское гражданство. А в 1927-м Вильям, говоривший по-английски не хуже, чем на родном русском, поступил в органы безопасности. Еще до войны отправлялся в длительные загранкомандировки — конечно, нелегальные. И, несмотря на всяческие успехи, был в один день — 31 декабря 1938 года — уволен из НКВА. На естественный вопрос «Почему?» нормальному человеку ответа не понять. Потому что вдруг стал иностранцем. Тут же припомнили и место рождения — Ньюкасл, да еще на Тайне. И немецкое происхождение отца. Полный маразм: откуда бы он иначе знал языки в изумительном совершенстве, да и чужой уклад, в котором вращался до своих 17 лет? Но выбросили на улицу, и он, как десятки тысяч коммунистов-честняг, мотался по инстанциям. Семья бедствовала, и офицер специалист-нелегал подрабатывал как мог. Потрясающая чушь коммунистического существования: общество, ради которого он рисковал жизнью, рассталось со своим верным стражем без сожаления. Впрочем, могло бы быть и хуже: лагерь, тюрьма, пуля…

О нем вспомнят в сентябре 1941 года. Немцы стояли в полутора десятках километров от Москвы. Сталин или прошал своих «неверных», или расстреливал, иного не было дано. Сына старого коммуниста «простили».

И здесь начинается целая история, докопаться до правдивых истоков которой мне пока еще не удалось: то ли пропали военные архивы, то ли не дошла очередь до открытия новой главы. Однако в воспоминаниях другого советского нелегала — Конона Молодого — я наткнулся на фантастический, а может, и нет, эпизод. Юный тогда Молодый, заброшенный в тыл к фашистам, был чуть ли не моментально пойман и доставлен на допрос в немец-кую контрразведку. В допрашивавшем его изверге-фашисте он узнал… Абеля. Тот не слишком долго досаждал Молодому вопросами, а, оставшись наедине, обозвал будущую звезду советского шпионажа «идиотом» и выпихал чуть ли не сапогами за порог. Правда или вымысел, лихо описанный Молодым, который был горазд на такие, всех в сомнения повергающие мисти-фикаиии? А, может, сознательная дезинформация?

Как бы то ни было, Абель после войны трудился где-то в Москве до 1948 года. А там — новая командировка. В Нью-Йорке появился свободный художник Эмиль Роберт Голдфус, он же Мартин Коллинз, а для Центра и сподвижников — американцев из группы «Волонтеры» — просто Марк. Забавно, что мистер Голдфус выбрал для местожительства дом на Фултон-стрит, прямо поблизости от ФБР.

Девять лет работы, каждый из которых засчитывается нелегалу за два, несколько орденов, повышение в звании и арест. Выдал свой же: спившийся радист-связник Вик Хейханен. Чтобы дать знать Центру об аресте — мировая печать была завалена публикациями о советском шпионе, — Марк назвал себя именем умершего (и неплохо известного КГБ) друга — Абель. Суд «Соединенные Штаты против Рудольфа Ивановича Абеля» закончился суровым приговором — 30 лет. Впрочем, за совершенное полковнику грозила смертная казнь или пожизненное заключение. И если бы не благородные старания адвоката Джеймса Донована, все могло бы сложиться еще печальнее. А так — четыре с половиной года в камере города Атланты и счастливое избавление: при помоши нашей внешней разведки и при содействии того же Донована, искусно исполнившего роль посредника, Абеля обменяли на Пауэрса и еще какого-то заштатного шпиона. Обмен произвели на берлинском мосту Глинике 10 февраля 1962 года.

А дальше — тишина. И только сегодня завесу тайны — вернее, часть ее — можно приоткрыть. Беру на себя смелость рассказать правду о великом разведчике и немного нового, только что ставшего известным, о его соратниках.

Итак, сколько же лет я трудился над книгой? Некоторые из ее персонажей — Питер Крогер, полковник Дмитрий Тарасов — ушли из жизни. Другие получили звание Героя России. Кое-кто из специалистов разведки уверяет меня, что все, даже самые-самые последние, точки в этом документальном исследовании «Они украли бомбу для Советов» уже расставлены.

А я не верю. Не так давно в сугубо закрытом музее российской Службы внешней разведки наткнулся на любопытный стенд. Он, по понятным, наверное, причинам, неподалеку от экспозиции Абеля и Крогеров. Я впился глазами в старые фотографии, сенсационные для меня подписи. Мой экскурсовод — полковник Владимир Иванович — интерес этот подметил по-профессиональному быстро:

— Николай Михайлович, при нашей с вами жизни об этом уже не успеем.

— А когда?

— Да никогда.

Ну уж. А, может, все-таки? Хотя бы для того, чтобы рассказать о еще одной группе гениальных наших разведчиков и их агентах, надо обязательно постараться прожить подольше.

ГЕРОЕВ И ГЕНЕРАЛОВ РАЗВЕДЧИКАМ НЕ ДАВАЛИ

Полковнику Дмитрию Петровичу Тарасову — за 80. Позади три инфаркта и десятки лет службы во внешней разведке. В истории полковника Абеля Дмитрий Петрович — фигура немаловажная: сначала вызволял разведчика из американской тюрьмы, потом был начальником. Я бы назвал его типичным представителем старой школы. Давность лет не служит для Дмитрия Петровича ни малейшим поводом для раскованности. Даже степенная и медленная речь полна выражений, которые сегодня услышишь редко. Пожалуй, из всех моих встреч именно эта оказалась самой непростой.

И страшная усталость. Она во всем — в жестах, в манере выражать мысли… Позволю себе маленькое замечание. Люди его профессии изношены чрезвычайно. Груз, который накладывает на плечи Служба, прижимает к земле. Что ж, тем пеннее свидетельства…

— Дмитрий Петрович, для простоты все же буду называть Вильяма Генриховича Фишера полковником Абелем. Почему именно он стал как бы символом нашего разведчика-нелегала? Чего же нужно было добиться и что совершить, чтобы войти в легенду и получить за это у американцев 30 лет тюрьмы?

— Дать огромную отдачу — государственную, научно-техническую, политическую. Перед ним поставили три задачи. Первая, главная: выявлять степень возможности вооруженного конфликта в США. Далее — создать надежные нелегальные каналы связи с Центром с тем, чтобы исключить использование разведкой официальных советских представителей. И третья — добывать любую полезную информацию, представляющую интерес для разведки по вопросам внешней политики, экономического положения и военного потенциала Соединенных Штатов. И Марку это удалось. Въехав в Штаты в 1948 году, он уже в 1949-м получил орден Красного Знамени.

— Вы хотите сказать, что дал отдачу моментально?

— Я вам объясню так: легализация — вопрос очень деликатный. И если она проходит быстро, это уже большое достижение.

— А если еще поконкретнее: что было дальше? И почему этот псевдоним — Марк?

— Его он взял сам. Просто для сокращения. Быстро, коротко, очень удобно. Марк поддерживал контакт с руководством группы «Волонтеры» — с гражданами США Луисом и Лесли. Это сотрудники нашей внешней разведки Моррис и Леонтина Коэны. Известные как Питер и Елена (Лона) Крогер, они сумели обеспечить передачу всей секретной информации о разработках американской атомной бомбы, проводимых в лабораториях атомного центра в Лос-Аламосе.

— Как такое могло удаться? Наверняка городок этот был засекречен не хуже нашего Арзамаса-16?

— Тем не менее они поддерживали связь с учеными. Иногда все проходило гладко, но случалось и смываться. Город действительно закрытый, режим в нем строжайший, и проживали там только научные работники, да больные, лечившие легкие. И еще те, кто непосредственно создавал атомную бомбу. А на Лесли, туда попавшую, выходит, наконец, с важными данными источник информации. И вдруг перед отъездом, уже при посадке в поезд, — проверка пассажиров и багажа. У Лесли все спрятано в коробочке из-под салфеток. Она, женщина находчивая, тут же сымитировала насморк, вытащила салфетку. И когда ее вещи начали досматривать, сунула эту коробочку прямо в руки проверяющему. А сама роется в своих вещах и дорылась до того, что поезд тронулся. Ее быстро подсаживают, и проверявшие машинально, на ходу, отдают ей коробку.

— И Абель имел непосредственные контакты с этой группой?

— Какие контакты? Они ему подчинялись, были у него на связи.

— Значит, он — одно из главных действующих лиц?

— Руководитель группы.

— То есть именно Марк направлял действия тех, кого в Штатах называли «русскими атомными шпионами»? Ведь супругов Розенбергов, с которыми, как считает тот же Донован, якобы были связаны Коэны, казнили на электрическом стуле. Правильный я делаю вывод?

— Выводы — за вами. А Коэнов мы тогда вытянули из тюрьмы. Успели их вывезти. И Марк бы выехал. Если бы его связной Вик Хейханен не отправился бы после встречи в Париже с нашим сотрудником прямо в американское посольство. Все им выложил. А для Марка мы подготовили все отходы. Он должен был перебраться поближе к Мексике. Потом в Мехико и оттуда — домой.

— 1957 год — время еще суровое. После ареста вы не потеряли доверия к Марку?

— Абсолютно нет. Не было никаких сомнений. Какая потеря доверия, когда дело продолжало крутиться и многие его люди оставались на местах?

— Но почему тогда страна отказалась от Абеля? «Литгазета» опубликовала статью со знакомым припевом: никакого разведчика, сплошная провокация американских спецслужб. Не слишком этично.

— Может быть. Особенно сегодня. А возьмите срез времени, тот период — какие были отношения со Штатами? Но наш отдел начал искать возможность выручить.

— Как ваш отдел назывался?

— Сложно. Он наш, внутренний. После возвращения в нем до последних дней работал и Вилли.

— Дмитрий Петрович, как все-таки родился этот псевдоним — Абель?

— Мы знали о его дружбе с Рудольфом Ивановичем Абелем — нашим бывшим сотрудником, к тому времени, к несчастью, из жизни ушедшим. Вилли надо было как-то вылезать из данного положения. Он в руках американцев и прекрасно понимает, что они могут начать с нами радиоигру, ввести Центр в такое заблуждение. И Вилли решился: признал себя советским гражданином, чтоб страна знала, чтоб его выручали. И взяв известное нам имя, давал понять Службе, что он находится в тюрьме. Американцам заявил: «Буду давать показания при условии, что разрешите написать в советское посольство». Те согласились, и письмо действительно поступило в консульство. Но консул попался не тот. Завел-таки дело, но американцам ответил, что такого совгражданина у них не значится. По-своему он был прав: откуда ж Абель мог обозначиться в консульстве? Ошибка состояла в ином: надо было сообщить в Центр, хотя бы как-то проверить. А так мы только потеряли время и узнали, что Марк арестован, когда американцы объявили об аресте Абеля и начале процесса.

— И в нашей печати, и в зарубежной утверждалось, что Абеля обменяли на летчика Пауэрса плюс еще одного их разведчика только благодаря усилиям ФБР и семьи Пауэрсов, обращавшейся и к Хрущеву, и к Кеннеди.

— Пусть говорят что угодно. Занимался этим наш отдел: три года шла такая возня, были исписаны горы бумаги. В ГДР мы наняли толкового адвоката — Фогеля, переводили ему гонорары от нашей Службы. Я возглавлял группу и потому знаю, о чем говорю.

— А что за всеми этими, не видимыми миру усилиями стояло?

— Как всегда, работа… Во время процесса его американский защитник Донован довольно смело заявил в суде: «В такой ситуации, как Абель, может оказаться и наш человек. И тогда русский полковник может пригодиться». Американцы тогда думали, что такого не может быть. Но случилось…

— Ну вот, в Восточном Берлине вы наняли адвоката…

— Еще до того товарищи из нашей Службы нашли в Дрездене женщину — якобы родственницу Абеля, и на адрес этой фрау Марк начал писать из тюрьмы.

— Эту женщину подобрали лично вы?

— Нет. Товарищи из нашей Службы в Германии. Но внезапно американцы в переписке отказали.

— Этот самый адвокат Донован в книге «Незнакомом на мосту» намекает, будто в своих письмах Абель ухитрялся передавать секретные данные даже из камеры.

— Они просматривали его письма и так и этак, но никакой тайнописи, никаких данных. Абсолютно чистые письма. Однако обмен затягивался.

— Не потому ли, что раньше таких обменов не было?

— Такие обмены в принципе были. Но американцы тянули. Какие-то надежды перевербовать Марка, завязать с нами игру. Даже сам адвокат Донован, когда Вилли сидел в тюрьме Атланты, к этому пытался приложить руку. Между прочим, адвокат до последнего момента не верил, что имеет дело с настоящими родственниками Абеля. Когда в Берлин приехали жена и дочь Вилли, он к переговорам отнесся настороженно.

— Возможно, имел какие-то основания? Ведь фигурировал там и некий кузен Дривс.

— Кузеном Дривсом был наш оперативный сотрудник Дроздов. Немецким он владел в совершенстве. Потом Юрий Иванович стал руководителем советской нелегальной разведки.

— Дмитрий Петрович, известно, что обмен, или размен, Абеля на Пауэрса происходил на берлинском мосту Глинике. Вы не помните подробностей?

— Пауэрса привезли из Москвы — с ним выехали два наших оперативных работника — и поместили в прекрасном особняке. А нашего американцы засунули в какую-то клетуху — холод страшный. И вышел к нам Вильям Генрихович такой худющий…

— Он там чем-то болел?

— Просидеть столько лет в тюрьме и остаться в силе? Но, к счастью, ничего такого не было. И прежде чем выпустить его на мост, всю одежду у него распотрошили: искали чего-то. Резали, кромсали пиджак, брюки. Прямо из тюрьмы выпустили и все равно боялись. Ну, вышли на мост по три человека с каждой стороны, и произошел обмен. Потом купили Вильяму Генриховичу одежду, устроили хороший прием — и в поезд. Вместе с ним ехали его супруга, дочь, наши товарищи. Встречаем его на Белорусском вокзале: «Ну что, Рудольф Иванович?» На самом-то деле мы все его звали Вилли. И поехали по Тверской, потом на нашу Лубянку. И еще он попросил проехать мимо Кремля.

— И что Рудольф Иванович? Выступал перед коллегами, славил профессию. А что было за всем этим? Как сложилась жизнь дальше?

— Жизнь Вильям Генрихович прожил интересную. В органы разведки поступил в 1927 году, а умер в 68 лет в 1971-м.

— Вы с ним дружили?

— Ну как же, он находился непосредственно у меня в отделе. С этим высокопорядочным, интеллигентным и образованным человеком мы были рядом, вместе. Даже коллег, привыкших к дисциплине, поражали его пунктуальность и полнейшая выдержка. Не припомню, чтоб хоть разок вспылил, разнервничался. И такой характер, что никогда ни на что не жаловался. Терпеть не мог трепачей, болтунов. Физически не переваривал пьяниц.

— И сам не пил?

— Очень мало. Только по большим праздникам. Постоянно копался в каких-то радиоприемниках. Ходил на рынок, покупал всякие железки и так здорово из них мастерил! Любил столярничать, паял. Рисованием тоже занимался. В американской тюрьме рисовал поразительные картины, открытки. В его квартире на проспекте Мира висело несколько работ. Такая была натура. И единственная дочка Эвелин от отца очень многое унаследовала. Как и он, делает разные картины из цветов, рисует. Вилли покупал много книг по искусству и на это денег не жалел. Поверьте, его шелкография — это маленькие шедевры.

— Дмитрий Петрович, а возвращение Абеля-Фишера после 14 лет отсутствия было хоть как-то отмечено?

— Отмечено орденом Боевого Красного Знамени. Наш министр Семичастный пообещал дать ему трехкомнатную квартиру. И Вилли поразил всех. Сказал, что трехкомнатная ему не нужна: есть две комнаты, и еще дача от отца осталась.

— Такое, спорю, случилось в истории ваших славных органов впервые.

— Он был нематериалист. Проблемы быта, вещей не волновали. Вот вам штрих. В Штатах у него были личные накопления — около десяти тысяч долларов. И эти деньги американцы у него забрали. Как-то я говорю: «Слушай, Вилли, все-таки пропала крупная сумма денег. Может, поставить вопрос? Какую-то компенсацию здесь дадут». Отказался категорически. Одевался скромно: плащик, беретик. Товарищи подсказали жене: «Что он у тебя ходит в одном костюме? Надо бы новый». А Вилли удивился: «Зачем? Ведь у меня уже есть». Но уговорили, и вроде бы он остался доволен.

— Дмитрий Петрович, а как было с работой? Человек, уехавший еще при жесточайшем сталинизме, возвращается в совершенно новую жизнь. Как он все это воспринял?

— Спокойно. Вы одного не понимаете: Фишер, или как вы говорите Абель, служил не режиму, а Родине. Вилли приехал — его сразу: «К медикам, и пусть отдыхает». А он: «Чего там, я здоров». Правда, месяц пробыл в госпитале, но даже от санатория отказался. Скучно ему там было, дома лучше. Принял его Семичастный, наш тогдашний руководитель. Была четкая беседа. Ему выдали причитающиеся деньги. Присвоили звание «Почетный чекист». И он приступил: встречался с молодыми работниками, занимался их подготовкой, инструктажем. Вилли Генрихович имел такой авторитет! Часто делился своими воспоминаниями, и я обычно его представлял. Выступал в нашем Комитете, в наших клубах, во всех почти управлениях госбезопасности. И в UK партии, в Кремле перед работниками охраны. Потом в Министерстве иностранных дел и в Министерстве внешней торговли, перед студентами МГИМО.

— А за границу ему позволялось выезжать?

— Где-то в конце выезжал в ГАР, Румынию. И в Венгрию. И встречался там с сотрудниками их служб.

— Он не превратился в некоего свадебного генерала?

— Он прекрасно рассказывал — без бумажек, конспектов. Обходился без всяких жестов, никогда не эпатировал. Был откровенен — в пределах допустимого. И потому его всегда слушали внимательно, воспринимали серьезно.

— Дмитрий Петрович, я помню свои детские впечатления. Когда он появился на экране в «Мертвом сезоне», говорили, что разведчик загримирован. Правда или ерунда?

— Ему наложили немножко волос. Голова была совсем голая. А лысины в кино как-то не приняты.

— За что Абелю вручили высшую награду — орден Ленина? За подготовку вашей чекистской смены?

— Путаете. Орден — по совокупности после войны. Фишер был в подразделении, которое занималось заброской наших в тыл противника. Это были боевые группы, которые проходили тогда как бы по партизанской линии.

— Он учил их немецкому? То были ваши сотрудники?

— Там разное было, он обучал радиоделу, агентурной работе.

— Он говорил по-немецки так же хорошо, как и по-английски?

— Нет, хуже, потому что непосредственно в Германии бывать ему почти не приходилось, а французский знал очень хорошо.

— Не догадывался, что Вильям Генрихович был к тому же и полиглотом. Французский пригодился ему и в работе?

— Давайте об этом поговорим как-нибудь попозже.

— Скажите, Дмитрий Петрович, а вы никогда не беседовали с Вилли по душам?

— Беседовали.

— И что рассказывал Вильям Генрихович о тех своих годах — с 1939-го по 1941-й, когда от работы в органах он был отстранен?

— Говорить об этом у нас было не принято. Да и человек он был в этом отношении очень сдержанный. Но я знаю, что это случилось в последний день 1938 года. Даже приказ об увольнении довели до него не начальники отдела, в котором он работал, — они ничего не знали. Объявили Вилли, что это решение руководства, и все, даже сейчас в архивах этого не оказалось.

— Вы не обижайтесь, вопрос-то естественный. Человек мог отчаяться.

— Он отчаялся: долгое время не брали никуда на работу. Везде отказывали, когда видели, что уволен из органов. Написал письмо в ЦK. Рассказал, кто он такой. И только тогда взяли на завод радиоинженером.

— Интересно, с каким чувством он снова к вам пришел?

— Об этом у нас никто никогда не говорил. Отец Вилли встречался не только с Лениным, со многими деятелями партии. Старый революционер. Написал много книг по истории. И когда был выслан из России в Англию, занимался там подпольной деятельностью: поставлял сюда оружие для рабочих, имел контакты с британскими портовиками. Всю жизнь Генрих Фишер посвятил России, поэтому и Вилли считал себя русским. Он и в анкете указывал: отец — обрусевший немей, мать — русская, жена — урожденная Лебедева, по профессии артистка.

— Дмитрий Петрович, и еще из той же серии неприятных вопросов. Имя Абеля превратилось в легенду, однако ваш подчиненный так и оставался полковником…

— …Было представление на генерала перед его болезнью. Не успели, к несчастью.

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ПАУЭРСА БЫЛИ НЕЛЕПЫ

Здесь я хотел бы поведать о судьбе американского пилота Френсиса Гарри Пауэрса, обмененного 10 февраля 1962 года на Абеля. Говорят, он знал, на что шел, вернее, летел, пересекая 1 мая 1960 года границу СССР. Вот уж вряд ли. Пауэрс был абсолютно уверен, что, по крайней мере, для советских самолетов он совершенно неуязвим. Американские У-2 поднимались на высоту 18–20, иногда и 22 километра. И пилоты-шпионы, одетые в серебристые комбинезоны, твердо считали, что здесь-то русские МиГи их не достанут.

Взяв старт с базы в пакистанском Пешаваре, Пауэрс через час пересек границу. До конечной точки — городка Боде в Норвегии — ему предстояло пролететь над чужой страной около 6000 километров. Где-то над Челябинском автопилот вышел из строя. Но Пауэрс не собирался возвращаться. Произвел фотосъемку над секретным, как у него было отмечено, объектом, то был действительно сверхзакрытый Челябинск-40, и повернул на Свердловск. Безнаказанность пьянила. Пауэрс и не предполагал, что советские радары вели У-2 еще от Пянджа в Таджикистане. Его сбили под Свердловском.

Сам Пауэрс уверял отца и, еще важнее, конгресс США, что его сбила не ракета, а самолет, который он видел собственными глазами. Пилот все же успел катапультироваться и был довольно быстро обнаружен.

Скандал со шпионским полетом сорвал намечавшуюся в Париже встречу в верхах. Взбешенный и в то же время радостный Никита Хрущев требовал от президента США Эйзенхауэра извинений. Как это всегда поначалу бывает, американцы выдвинули скучную версию: «Заблудился». Затем Эйзенхауэр приказал подобные полеты прекратить, но извиняться отказался.

17 августа 1960 года в Москве разыгрался показательный процесс, по их терминологии, «Советский Союз против Френсиса Гарри Пауэрса». В Москву прилетели родители пилота-шпиона. С американской практичностью они заключили небольшой контракт с журналом «Лайф»: их пребывание в СССР оплачивается в обмен на эксклюзивные интервью и комментарии. Приехала жена Барбара. Москва выдала визы и нескольким вполне официальным сотрудникам ЦРУ — пусть наблюдают за погромом, который устраивается американской разведке.

А поражение было явным. Пауэрс признал себя виновным, хотя и пытался прикинуться всего лишь военным летчиком, нанятым для выполнения задания, и никак уж не шпионом. Говорил он немного, и хладнокровие изменило ему, пожалуй, лишь перед заключительным словом. Пауэрсу грозила смертная казнь, и тут пилот спасался как мог:

— Сознаю, что совершил тягчайшее преступление и заслужил за него наказание. Но я человек и не являюсь врагом русского народа. Я глубоко осознал свою вину.

Впрочем, казнить Пауэрса указаний не было. К чему обострять и без того напряженнейшие советско-американские отношения? Просовещавшись часов шесть, судьи вынесли не слишком суровый по тем временам приговор: 10 лет заключения с отбыванием первых трех в тюрьме.

Так в сентябре 1960 года произошло знакомство Пауэрса со знаменитым Владимирским централом, которое продолжалось до февраля 1962-го. За эти месяцы владимирский узник прибавил в весе на 4 кило. А ведь сначала грустил, впал в депрессию, даже не ел ничего. Из душевного транса его вывели быстро. А дома жена Барбара и родители тут же схватились за перья, умоляя своего президента помочь мужу и сыну: обменять, выкупить, сделать все, что только возможно…

И сделали. Однако нельзя сказать, чтобы возвращение домой было встречено фанфарами. Пресса и сограждане заклеймили его предателем. Долгое время не могли простить, что сознался в шпионаже. «А что было делать?» — оправдывался потом Пауэрс, который сам называл себя Фрэнком и любил, когда его именовали так и другие. «Хотели, чтобы я не сдался живым в руки русских и совершил самоубийство. Да, в потайном отверстии полой монеты у меня хранилась иголочка со смертельным ядом. Но мне приказывали употребить ее, если я только не смогу выдержать мучений при пытках. Однако чего не было, того не было». И Гарри-Фрэнк, как и каждый нормальный человек, предпочел жизнь, пусть и героической, смерти.

Летчика, сознавшегося в шпионаже, вызвали в комитет сената американского Конгресса. В Вашингтоне ждали объяснений: почему признался? Пауэрс не прикидывался заблудшей овечкой. Доказал: совершать самоубийство в случае ареста в ЦРУ от него не требовали. А потом сам перешел в наступление. Штаты должны быть ему благодарны, ибо он не выдал русским многих секретов. И комиссия вынесла оправдательный вердикт: «Пауэрс свои обязательства перед Соединенными Штатами выполнил».

А раз так, то Фрэнк быстренько потребовал с ПРУ все деньги, которые ему задолжали за годы отсидки. Он уходил из своей военной эскадрильи в разведку не просто так. Обещали платить за риск по 2500 долларов в месяц. Сумма по тем временам немалая. И ИРУ заплатило.

В 1970 году написал книгу «Операция «Сверхполет». По ТВ не раз крутили фильм о полете У-2, где Пауэрс за неплохие гонорары выступал главным консультантом.

Правда, что-то не сложилось в отношениях с женой, вытянувшей его вместе с родителями из советской тюрьмы. Фрэнк быстро развелся, чтобы тут же жениться на симпатичной Сью. У них родился сын.

ЦРУ признало его своим, да и Пауэрс больше не строил из себя скромнягу-летчика. Да, был разведчиком. Ведомство трогательно заботилось о нем, приняв на работу даже вторую супругу.

До последних дней своих Пауэрс сохранил неприязнь к России. Когда в 1976 году наметились робкие признаки потепления, выступал где только мог с призывами: «Не верьте русским! Они хотят нас похоронить».

Он стал гражданским летчиком. Дважды в неделю поднимался в воздух над Лос-Анджелесом. Крутясь над забитыми транспортом дорогами на своем вертолете, регулировал движение, сообщал о погоде. Над экс-шпионом подсмеивались, шутили: уж тут-то его не собьют.

Он разбился сам. 1 августа 1977 года в баке его вертолета вдруг закончился бензин. Как такое могло случиться с опытным пилотом? Подозревали и самоубийство, и покушение, однако склонились к наипростейшему объяснению: просто небрежность Пауэрса, заодно отправившего на тот свет и находившегося в кабине телеоператора. Вертолет разбился на спортивном поле, по печальной иронии судьбы находившемся в трех милях от завода «Локхид», где был создан У-2.

Он был неудачником и умер им же. В историю летчик-шпион вошел из-за злополучного полета над СССР да благодаря обмену на Абеля, звезду советской разведки. Френсиса Гарри Пауэрса похоронили на Арлингтонском кладбище. Его смерть была так же нелепа, как и жизнь.

А У-2 по-прежнему при деле, выполняет секретные полеты. Американцы использовали его во время войны в Заливе, когда самолеты кружили в небе над Багдадом. Конечно, фирма «Локхид» все время совершенствует свое детище. Сегодня на смену слегка устаревшему У-2А пришла современная модель У-2Б.

Подготовка к полету начинается за 2 часа 15 минут до команды «взлет». Сначала пилота знакомят с заданием, которое он должен выполнить. Затем летчик проходит ряд медицинских тестов. Если все в порядке, следует облачение в специальный костюм, похожий на одеяние космонавта. После этого за час до взлета пилот, используя специальный прибор, дышит чистым кислородом.

Даже модернизированный У-2Б высоту набирает медленно. Зато он может пролететь 6 тысяч километров без дозаправки и находиться в воздухе 9 часов и даже дольше. Однако скорость не слишком высока — где-то 650 километров в час. Обычно на самолете нет никакой боевой оснастки.

Почему же в США все-таки используют этот самолет, а не доверяют только своим спутникам-шпионам? Считается, что этот тип Y-2 действует безошибочно. Он в отличие от спутника может то и дело возвращаться к заинтересовавшей его точке. Фотооборудование работает сверхточно, а сбить Y-2S довольно сложно, ибо в полете он держится на высоте 70 тысяч футов.

Есть такие сведения: в ВВС США 35 самолетов Y-2S. Все они — на военно-воздушной базе в городке Бил в Калифорнии. Летчики, допущенные к полетам, считаются мастерами экстра-класса. Был ли таким асом Пауэрс? Кажется, нет…

ВТОРАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ ПРОФЕССИЯ: НЕЛЕГАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ

У моего собеседника нет имени. При общении с нашим открытым и болтливым миром оно было бы лишь обузой для действующего сотрудника Службы внешней разведки. Для удобства назовем его Сергеем Александровичем или Иваном Владимировичем, или как-нибудь еще. Однако старший офицер, где-то и в чем-то считающий себя учеником Абеля, после некоторых колебаний на встречу все же согласился.

— Иван Владимирович, спасибо за информацию о Фишере-Абеле, которой ваша Служба со мною относительно щедро поделилась. И все-таки, сколько многоточий… Разве секреты с годами не ветшают?

— Смотря какие.

— Ну, мне непонятно, почему столько таинственности вокруг двух первых загранкомандировок Вильяма Генриховича.

— Он уже был на нелегальном положении.

— Но в середине 30-х!

— Это не потому, что Службе так хочется. Можно и сказать, но те поднимают архивы. Потом выходят на нас, и начинается. Бьет по нашим товарищам, которые еще там. Хорошо, по первой командировке узнаем, если возможно, расскажем.

И действительно рассказал. В феврале 1931 года гражданин Фишер В. Г. официально обратился в генконсульство Великобритании в Москве с просьбой о выдаче британского паспорта. Гениальной легенды выдумывать не потребовалось: общая и далекая от истины идея была подсказана собственной судьбой. Рассорился с вернувшимися в Советскую Россию родителями и мечтает возвратиться с женой и дочерью в родную Европу. Через четыре месяца паспорта-визы были получены, и где-то в мире стало на трех Фишеров больше. Плюс на одного радиста-нелегала, трудившегося под псевдонимом Франк. В какой-то европейской столице появилась небольшая радиомастерская, закрывшаяся годика через три. Это вернулся в январе 1935 года в Москву товарищ Фишер.

Однако пребывание дома не слишком затянулось. Уже в июне случилась вторая заграничная командировка, и опять с семьей. Сведений о ней совсем мало. Въезд во враждебное государство прошел нормально. Только выдавал себя Вилли Генрихович уже не за радиотехника, а за художника. Неясно почему, но порисовать там Фишеру пришлось лишь до неожиданного отзыва в Москву в мае 1936 года.

Мои газетные публикации о разведчике Абеле отозвались не только читательскими письмами. Меня разыскала милая и совсем немолодая дама. Ее отец работал вместе с Фишером в первой командировке. И в доказательство любезно прислала фотографию. Пейзаж и фанзы, изображенные на стареньком любительском фото, настолько характерны, что и страна пребывания, на мой взгляд, не вызывает сомнения. Но, учитывая наш уговор, сохраню это случайно подброшенное озарение при себе.

А вот во второй раз Фишер, как мне думалось, отправился организовывать нечто вроде подполья для борьбы с фашизмом.

— Сергей Александрович, тогда Вильям Генрихович работал в Германии?

— Трудно ответить.

— Непонятно, зачем было брать с собою дочку — совсем ребенка?

— Во-первых, родительские чувства. Во-вторых, ребенок — большое подспорье. Дети оказывают помощь, о которой они сами понятия не имеют. Вдруг что-то надо, и ребенок — это очень хороший предлог кого-то отвлечь или, наоборот, завлечь. Или что-то провезти.

— А из-за чего прервали командировку?

— Только не из-за каких-то неудач. В Москве сразу последовало повышение по службе. О причинах отзыва сведений в нашем архиве нет. Тотчас по возвращении Фишеру было присвоено звание лейтенанта госбезопасности.

ЕСТЬ И ДРУГИЕ ВЕРСИИ

В ноябре 1996-го они были обнародованы газетой «Новости разведки и контрразведки». В статье, посвященной 25-летию со дня кончины Абеля, предположительно названа страна его первой, еще довоенной нелегальной загранкомандировки — Польша. Пребывание там оказалось недолгим: местная полиция отказалась продлить вид на жительство.

А дальше — сенсация. В публикации утверждается, что радист-шифровальщик Фишер был направлен в нелегальную резидентуру в Лондон. Оттуда разведчик передавал в Центр материалы, получаемые от основателей легендарной «кембриджской пятерки».

Господи, неужели Вильям Генрихович успел потрудиться чуть ли не со всеми героями нашей разведки: Кимом Филби, Моррисом и Лоной Коэнами, Гордоном Лонсдейлом-Молодым?.. Вот уж действительно человек-легенда. Но сколько же тогда было загранкомандировок у нелегала Абеля? И в какие все-таки страны его отправляли?

Версия о работе в Англии видится исключительно правдоподобной. Она косвенно, однако, объясняет, почему и эта командировка закончилась неожиданным отзывом Фишера и внезапным увольнением из органов. В 1938 году, как пишет газета «Новости разведки и контрразведки», с «кембриджской пятеркой» работал резидент НКВД Орлов. Опасаясь сталинских репрессий, настигших в Москве многих его товарищей-нелегалов и руководителей резидентур, Орлов исчез. Его письмо Сталину, переданное в советское посольство во Франции, звучало грозным ультиматумом. Или НКВД оставляет Орлова в покое, или последует волна таких разоблачений… И Сталин смирился. Но это потом, десятилетия спустя, выяснилось, что перебравшийся в США Орлов сдержал слово. Практически никого не выдал и мирно скончался в 1973-м, будучи уже гражданином Соединенных Штатов. Тогда же все, с Орловым связанные, были взяты под подозрение: вдруг и они последуют за предателем? Или Орлов нарушит обет молчания и сдаст своих бывших сотоварищей?

Увольнение Абеля из органов, грянувшее 31 декабря 1938 года, становится хоть каким-то образом если не оправданным, то объяснимым. Но уж если не доверяли Фишеру, то кому же тогда оставалось доверять? Как всегда бывает в этой жизни, под подозрением оказываются абсолютно не те…

* * *

— Иван Сергеевич, легко догадываюсь, что у вас в отделе сложнейший отбор, бесконечные проверки. Но как же тогда в разведчики попадают такие, как Вик Хейханен? Ведь выдал Абеля, по существу, он — алкаш-неудачник. Не верю, что запил ваш майор только в Штатах.

— Но, скорее всего, только в Штатах. Могло случиться при постоянном нервном напряжении. Особенно, когда неудачно складывается и не идет задание, которое предстоит выполнить. А у Вика не шло. Нервы, транс… Ну что здесь, кажется, такого: провести тайниковую операцию? Но это же требует определенного напряжения, на каком бы положении ты ни находился, а если на нелегальном, то напряжение колоссальное. Прежде чем выйти на операцию, человек все время проверяется, есть наблюдение — нет. Это же надо пережить. И какая ответственность! Ведь можно просто потерять информацию, как Вик потерял однажды полую монету с тайником. Малейшая оплошность — и провал не только твой. Любая операция наносит разведчику большой моральный и, я бы сказал, физический ущерб. И Абель, и Вик были не так молоды. Когда Вильяма Генриховича арестовали, ему исполнилось уже 54. Тут бывают срывы. У Хейханена они пошли-поехали один за другим. Денег из-за выпивок не хватало, начались скандалы в семье. Человек был, скажем так, морально не готов к выполнению задачи.

— Почему же тогда за все эти неудачи Вику было присвоено звание подполковника?

— Искали, как его вывезти. И присвоили перед вывозом из США: хотели успокоить. Обычная практика.

— Но вскоре Вика успокоили навеки. Он погиб через года четыре после суда над Абелем. И смерть странная: непонятная автокатастрофа. Это случайно не вы?

— Нет. Может, американцы сами решили избавиться от такой ноши? Они его всего высосали. А человека пьющего надо содержать, кормить. Скорее всего, это сделали их спецслужбы. В то время они похожее практиковали.

— А сейчас нравы более гуманные?

— Черт его знает. Там все-таки законы суровые — обычно не церемонятся.

— Сергей Иванович, но и вы, мне почему-то кажется, тоже не очень церемонитесь. Чем их угрозы, подкупы отличаются от отечественных?

— Такие методы, возможно, использовались контрразведкой. И работала она менее деликатно. У нее, действующей в собственной стране, свои подходы. Вы не путайте две Службы. Во внешней разведке запрещены шантаж, спаивание. У нас это наказуемо. Всегда — или почти всегда — только убеждения.

— Извините, не верю.

— Говорю вам, никогда никакого шантажа.

— Так уж никогда?

— Только в период Отечественной. Было. Применяли недозволенные методы: дрались не на жизнь, а на смерть.

— И вы не платили за поставленную информацию?

— Многие, кстати, никогда не брали. У Абеля, например, группа «Волонтеры» принципиально работала без всякого вознаграждения. И вообще подавляющее большинство сотрудничало с нами по идеологическим соображениям.

— Сегодня идеологии нет. Остались ли источники?

— Тем не менее есть. А тогда были сильные цели, и некоторые такие источники, что сами могли бы полностью содержать нашу разведку.

— И на чем же строились отношения?

— Главное — на личной симпатии. Это первая завязка. И на общности взглядов. Иногда со своими помощниками бывает очень жалко расставаться, до слез обидно. И им тоже. Привязываешься.

— Но на Запале народец порациональнее нашего.

— Не весь. Зависит от национальности. И многие на прощание говорят: будем работать, если снова приедешь ты. Здесь действует и личное обаяние.

— И знание языков тоже кое-что значит?

— Языком надо владеть очень хорошо. Первое, что отталкивает, это корявость, паршивая грамматика. Ну, не отталкивает, а сдерживает общение. Второе: проявлять высокомерие недопустимо. И третье: надо искренне уделять внимание.

— А подкуп — это уже четвертое?

— Какой подкуп? Оплата. А почему нет? Сделал дело — пожалуйста, плати. Некоторые знают мало, располагают сведениями только на данный момент. Если разовая информация, то и оплата разовая.

— Даже так?

— Бывают иногда такие случаи.

— Но обычно какими-то важными сведениями располагают, как я понимаю, люди, сидяшие где-то наверху?

— Не всегда. Информация ведь может даваться не постоянно или раз в жизни.

— А уж если она последовала, то за первым разом идет и второй?

— Отнюдь нет.

— Вы же нажимаете, прихватываете…

— Не наш метод. К тому же обоюдоострый. Что значит прихватить? Сначала ты его, а потом он тебя. И подстава тут может быть. Так часто случается. Подкидывают тебе фиктивный источник.

— Сейчас почти любое государственное учреждение напоминает мне лошадок, выгуливаемых на подножном корму. МИД живет в основном за счет консульских сборов. Иногда в посольствах зарплату не получают месяцами. ВПК на голодном пайке. А как у вас? Затраты у нелегалов, должно быть, немалые?

— Затраты эти сильно преувеличены. Каждый выезжающий, как и везде, имеет средства на свою зарплату. Знает точно: получаю столько-то. И тратит свои деньги на еду, одежду. Хочет — экономит. Не хочет — не экономит. Это личное дело. Есть и другие средства — только на работу. Абель и в этом отношении был образцом. Отчитывался точнейше.

— Интересно бы посмотреть, какая тут может быть отчетность.

— Финансовая. И строжайшая. У него все было до копейки, если в этом случае позволительно так сказать, рассчитано. В оперативные средства никогда не залезал.

— А родным такого человека, от дома оторванного, помогаете?

— Полагается. И медицинское обслуживание, и отдых. Жена Вильяма Генриховича все 14 лет получала его зарплату.

— Сергеи Сергеевич, в документах, вашими коллегами любезно предоставленными, наткнулся на любопытные сведения. За те девять лет, что Абель нелегально работал в США, он несколько раз побывал в отпуске. В последний раз, в 1955 голу, задержался дома на девять месяцев. Как такое возможно?

— Очень сложный вопрос. Иногда во время операции мы их выводим в отпуск.

— Но каким образом? Разве можно взять и извлечь человека из жизни на долгий срок?

— На девять месяцев — это, конечно, необычно. Придумываются всякие хитрости, я бы сказал, выстраивается целая судьба.

— А без этого нельзя? Или от дикого напряжения человек ломается?

— Через два-три года разрядка необходима. Без этого очень сложно. Разрабатываются легенды, которые бы оправдали столь долгое отсутствие.

— И все-таки на десятый год нелегальной работы даже такого гениального разведчика, как Абель, арестовали. Была ли необходимость рисковать его жизнью, держать там Марка так долго? Он не чувствовал, что вокруг него сгущаются тучи?

— Нет. Все было благополучно. Если бы не Вик, он бы, конечно, трудился и дальше. Но нелегалы работают только с полного своего согласия. Устал, иссякла энергия, нет активности, возникли домашние проблемы, иные доводы — прерывай командировку. В первую очередь во внимание принимаются интересы лица, выехавшего на работу. И еще главный закон разведки: если тебе что-то грозит, выезжай. Бросаешь все, ни на что не обращаешь внимания. Ничего важнее безопасности разведчика нет. И последняя заповедь: в какую бы беду ни попал, будет сделано все, чтобы тебя выручить.

— Почему же при этом благоговейном отношении к разведчикам среди них не было Героев Советского Союза? Лаже Абелю такого звания не присвоили.

— В то время среди нелегалов Героев не было. В 30 — 60-е годы разведчик мог получить орден — максимум. Даже медали юбилейные хватали редко. Это больше стали давать в 70-е. А сейчас Герои есть.

— Живые люди?

— Вполне.

— И давно получили?

— Уже сейчас.

— Тогда позвольте спросить: каково место Абеля в этом ряду?

— Каждый выполняет то, что нужно. Однако Вильям Генрихович, наверное, один из самых сильных.

— Если «один из», следовательно, есть и были такого же ранга?

— Были. И это были нелегалы. Я вам о конспирации рассказывать не стану — и так понятно. До тех пор, пока человек работает, и хорошо, он абсолютно неизвестен. И имя Вильяма Генриховича Фишера говорило бы что-либо лишь горсточке сотоварищей.

— Но ведь другой нелегал — Конон Лонсдейл-Молодый — все же был относительно известен,

— Тоже оставался бы в полной тени, если бы не провал. Поймали с колес, на Западе вышла книга. И все равно об этом великом разведчике и сегодня многое недосказано. Да, наблюдается в этой работе определенный парадокс. Вот ушел из жизни Абель, и ничего о нем нет — ни одной кинопленки, кроме кадров из художественного фильма. Действительно было нельзя. Но все равно жалко.

— Мне кажется, что я здесь с вами именно для того, чтоб хоть как-то этот пробел восполнить. И уж если вы сами затронули закрытую тему, то позволю себе спросить: а есть сейчас у вас люди уровня Абеля или Лонсдейла? Ну, которые работают так же, как эти двое?

— В ЦРУ вам ответили бы: «Ноу коммент».

— Как, наверное, и подобает старшему офицеру Службы, вы высокого мнения о коллегах. Но не будете же отрицать — и Абель, и Лонсдейл провалены своими. В те голы предательство было небывалой чрезвычайностью. А сегодня к кому только ваши сотрудники не перебегали.

— Ну, допустим, не совсем наши. Хотя проблема серьезнейшая. Обратите внимание, когда уходят: 20-е годы, потом 1956-й, в 1957-м при Хрущеве тоже несколько человек соскочило, и вот уже при перестройке, при резкой перемене политической ситуации. Я ненавижу изменников, урон они наносят чувствительный. Но представить, какое психологическое давление уехавший туда испытывает, могу. Раньше нам говорили: «Вы едете к противнику». А теперь человек теряется: что, на кого, как? Нервного срыва не исключаю.

— Но на полковника Гордиевского, кажется, не давил никто. Тем не менее сбежал в Лондон.

— Предал и сознает, что приходят и берут твоих. Страшно быть предателем. И как бы ни описывал себя Гордиевский в своих книгах, я уверен, что до конца жизни кошки будут скрести.

— Слышал по какому-то «голосу», будто ему все-таки разрешат вернуться.

— Ерунда. Сам не приедет, если даже разрешат.

— Но жена-то к нему уехала.

— Вот и слава Богу. Правда, теперь они официально развелись.

— Согласитесь, люди теперь сто два раза подумают, стоит ли оказывать вам помощь, если в Службе попадаются такие, как Гордиевский.

— Нам лишь в последние несколько лет стало легче. А раньше морально давило. Особенно когда работаешь там. И вы, журналисты, на нас нападали. Ну, скажите, было такое в США, в Англии? Взяли и огульно записали нас в НКВД.

— А вы не поспешили объяснить разницу между НКВД и Службой внешней разведки?

— Теперь объяснили. Но по-прежнему все говорят о репрессиях НКВД и КГБ, но никто не упоминает о репрессиях против разведчиков. Вы знаете о судьбе резидентов, которые были отозваны в Москву перед войной? Почти все погибли. А что было после смерти Сталина, когда в 1953 году Берия решил вывезти всех руководителей разведки из-за границы? Трагическая судьба — лагеря, тюрьмы. Или возьмите 1938-й, когда всех увольняли…

— Вот профессия и теряет престиж. А раньше был ореол.

— Вы это зря. Все равно остался если не идеалистический ореол, то пример служения, преданности. Например, само существование разведчика класса Абеля вызывает уважение. И не только у людей, которые пошли по его стопам.

— Но поставьте лаже Абеля в теперешние условия, и работать ему…

— Ему было бы тяжелее жить. Вильям Генрихович был человек абсолюта.

— Александр Сергеевич, и под занавес последний вопрос: сейчас в мире все же потеплело. Долго ли осталось вашей профессии?

— Потеплело — и прекрасно. А профессий древнейших в мире две. Какую из них поставить на первое место, сказать не решаюсь, и обе до сих пор в иене. Не знаю, как насчет девичьей, а наша не исчезнет до тех пор, пока будут существовать государства — хотя бы с единым строем. Чего греха таить: требуется научно-техническая информация. Англичане интересуются французами, те — американцами. Разведки не работают против народов чужих стран. Они трудятся ради интересов собственной державы и, значит, наших с вами. Не то что скоропостижной, а вообще кончины разведслужб не предвижу. Древнейшей профессии суждено таковой и остаться.

БАНИОНИС НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ, НО ИГРАЛ ПРЕКРАСНО

Народного артиста СССР Донатаса БАНИОНИСА мы легко разыскали уже не в СССР, а в Паневежисе, где в свои за 70 лет он по-прежнему играет в родном театре. Актер, исполнивший в 1968 году роль разведчика Ладейникова в двухсерийном фильме «Мертвый сезон», отвечал на мои вопросы с легкой ностальгией.

— Скажите, Донатас, а вы были знакомы с полковником Абелем лично?

— Я абсолютно честно говорю вам, не знаю об Абеле ничего. Видел его издалека единственный раз на премьере «Мертвого сезона».

— А с его коллегами познакомиться довелось? Ведь были же наверняка у фильма консультанты.

— Я этих консультантов-разведчиков не встречал. Хотя был один: приехал на съемку, когда мы снимали обмен на мосту. Мне этого человека показали и сказали, что это Конон Лонсдейл и якобы я его играю. Он вернулся в Советский Союз и, рассказывали, пишет свои мемуары о том, как работал там. Я Конону говорю: «О, Господи, вы совсем не похожи на разведчика». Действительно, он такой не киношный. Конон посмеялся и ответил, что какой бы он был разведчик, если был бы похож. И говорит мне: «Вот вы такой же, как я». Это его замечание стало для меня как бы утверждением, что я смогу сыграть то, что мне приятно: судьбу человека. Но режиссера Савву Кулиша консультировали, контакт он и сценарист Владимир Вайншток с разведчиками имели. Потому что, когда я что-то спрашивал, мне отвечали: «Да, твой прототип говорил то-то и то-то».

— И как вам в том фильме игралось? Роль по давним временам была не из обычных.

— Сценарий был написан как боевик. Но так играть я не согласился. Мне думалось, что важнее показать человека, который действительно пережил большие потрясения. Был разведчиком, его поймали, посадили в тюрьму, потом обменяли, и он вернулся. История трагическая. Играть мне было интересно. И мы стали менять сиены. Снимали отдельными кусками не то, что написано, а то, что я предлагал: не героическую ситуацию, а судьбу пострадавшего человека, которому трудно, который еще не знает, что его ждет после возвращения домой. Это ближе к жизни и правде. В «Мертвом сезоне» мне было очень хорошо играть: режиссеры сильные, партнеры тонкие. И героический сценарий мы переделали в человеческий. Был даже момент, когда после просмотра отснятого материала руководство «Ленфильма» хотело закрыть картину, а меня с роли снять.

— Но почему?

— Дескать, я не героический тип, а простой человек, которого народ не полюбит. Художественный же совет решил оставить все как есть. И потому я вспоминаю «Мертвый сезон» с удовольствием. А был там Абель или Лонсдейл, меня не интересует. Все равно после возвращения на Родину они были засекречены.

С ТАКОЙ ДОЧКОЙ МОЖНО СМЕЛО ИДТИ В РАЗВЕДКУ

Если единственная дочь похожа на отца, то это вполне естественно. Однако Эвелина Вильямовна, как мне кажется, напоминает полковника Абеля не только внешне.

Ее ирисы растут даже за забором. А перед небольшим деревянным домиком — целые островки цветов. Хрупкая, невысокая женщина холит своих любимцев нежно и со знанием дела. И пусть не сбылась мечта побывать в ботанических садах разных стран. В этой непростой жизни дочери разведчика была уготована роль, которую я бы назвал так: терпеливое благородство.

— Эвелина Вильямовна, вы извините, но уж расспросить вас я попытаюсь как следует. Суля по всему, ваш отец все же общался с журналистами?

— Был период, когда отец встречался с кем-то из писателей. И домой приезжал раскаленный. Он никогда не рассказывал, о чем они говорили, потому что к нам это не имело отношения, но раздражения и чертыхания хватало.

— Тогда я начну лаже с еще более осторожного, чем наметил. Кем вы работали?

— Всю жизнь редактором. В «Прогрессе», потом 12 лет в НАГИ, переводчиком английского в АПН, последние годы в «Новом времени». И в 1984-м ушла на пенсию.

— Эвелин, и со своим знанием английского вы нигде не были и никуда за рубеж не ездили?

— Но сейчас я, наверное, могу поехать. Да, мне хотелось поездить по ботаническим садам мира. Но в Штаты почему-то не тянет, даже совсем нет.

— Это обида за отца?

— Не знаю. Нет. Хотя, может, и да. Мне там далеко не все нравится. А раньше понимала, что не надо мне никуда ездить и не надо даже пытаться. Для меня был ясен вопрос: есть вещи, которые мне недоступны. Купить загранпутевку и поехать нельзя.

— Такая жизнь в семье разведчика-нелегала — вне зависимости от того, в Москве он или где-нибудь далеко, — накладывала на вас определенный отпечаток. Вы все время оставались и даже сейчас остаетесь частью какой-то цепочки, разорвать которую сложно.

— Считала, что в этом и смысла никакого нет. Я, можно сказать, родилась в этой ситуации, в ней росла, развивалась и поделать тут ничего не могла. Да, наверное, было бы проще, если бы папа работал инженером, художником. Возможно, я тогда была бы другим человеком.

— Чего-то в своей жизни вы были все-таки лишены, правда?

— Однако от того не страдала. Хотя да, были неудобства, и на жизни моей это сказалось, особенно в том плане, что я не очень охотно заводила контакты.

— Избегали их чисто подсознательно?

— Не могу судить, как складывалась жизнь у других детей разведчиков, а меня мама учила много не говорить.

— И когда поступили в Московский иняз, друзей тоже не заводили?

— Нет, я мало с кем общалась, близких подруг не было. Был, правда, один парень, одна девочка — мы играли в шахматы.

— А ваш муж догадывался, на чьей дочке женился?

— Ну, более-менее. Когда выходила замуж, я сочла нужным поставить его в известность. В этом смысле мой бывший супруг был вполне лояльным человеком, вел себя достойно. Но вопрос в другом. Когда отец с 1948 года находился там, здесь у нас было столько сложностей. Заявлялась на дачу комендантша поселка и стращала маму: «Мы все равно выведем вас на чистую воду. Скрываете, что муж репрессирован». Или приходили, говорили, что папа вовсе ни в каких не командировках, что у него вторая семья, дети. Это вызывало у меня одну реакцию: смотреть на них и вообще не замечать. Ничего я им возразить не могу. Потом, они великолепные психологи и поймут, если я совру. Вы полагаете, после таких эпизодов желания общаться с населением у меня прибавлялось?

— Что вообще вы говорили людям?

— Что отец в командировке. И тут же: а где? А в какой? Или, когда папы уже не стало, сюда пришел настырный такой мужик: «Я все о вашем отце знаю. Он был лучший агент-двойник во всем мире». Наглая рожа. Я была готова его просто избить.

— Эвелин, что, если обратиться к воспоминаниям, вероятно, более милым — совсем детским? Я недавно узнал, что в 1935 году отец взял с собой вас и маму в свою вторую — и тоже нелегальную — командировку. Страна назначения обозначена как-то глухо: была в ту пору нам недружественна, и въезжали вы в нее через Бельгию. Вам было шесть лет, и о том периоде что-то да помните?

— Но не ту страну. Мама рассказывала, что пыталась на уровне моего детского сознания нечто такое мне растолковать. Во всяком случае, научила-внушила категорически не разговаривать с посторонними.

— А на каком языке вы могли бы это делать?

— Там был немецкий, французский, русский. А первым языком дома — английский. Судьба так распорядилась. Когда меня первый раз увозили, мне было два года. Тот возраст, когда все равно, на каких языках говорить. И был период, я болтала на всех одновременно. Какое слово знала, то и пихала, не понимала, что это разные языки. Я скажу вам другое: по-русски я говорила с акцентом, и, когда мы вернулись обратно, мне пришлось поучиться.

— А в тех странах, где работал отец, на каком языке вы общались с детьми?

— Мало общалась, хотя и не думаю, что мне, масенькой, говорили, почему мы в командировке и кем работает мой папа. Это бы наложило бремя на любого ребенка: он знает какой-то секрет. Чем меньше человек знает, тем легче ему выжить. Во время последней поездки, когда я была постарше, надо было идти в школу. Потому, что если бы я в школу не пошла, было бы заметно. И там, помню, я очень переживала: у всех детей куча всяких кузин, дядей, бабушек, а у меня никого.

— И никаких подозрений?

— Абсолютно.

— Но вы же могли вставить какое-то слово, сказать что-то не то.

— У детей срабатывает великолепный инстинкт, с кем на каком языке разговаривать.

— Но, насколько осведомлен, ваша мама говорила по-английски с акцентом.

— Мама говорила по-русски, но я уже понимала, что дома я общаюсь с ней так, а в школе между собой так не общаются, и, следовательно, я должна говорить с детьми, как говорят они.

— А были какие-то случаи, когда вы чувствовали, что помогаете отцу в работе?

— Нет. Но, может быть, в детстве я бессознательно и оказывала какие-то услуги. Ребенок этого не помнит. Зато я помню, какого цвета обои были в том нашем доме или конструкцию сушилки на кухне. Но о детских поездках я никогда не упоминала.

— И даже сейчас о них не расскажете?

— И даже сейчас.

— Вы очень тактично и ловко, в отличие от меня, обходите конкретные вещи. А я нетактично пытаюсь вас о них расспросить…

— Надо вам признаться, что обходить всякие словесные тонкости мне помогает моя редакторская профессия.

— Но если по-простому: те две загадочные страны Европы так и останутся для меня, несмотря на все сроки давности, всего лишь двумя европейскими странами?

— Да.

— Хорошо, а когда отец уезжал в 1948 году, вы знали, куда и зачем?

— Сказать, что знали, не могу. Но мы догадывались, что всерьез и надолго. Уже появилась способность как бы читать между строк.

— Читать, но не спрашивать?

— Естественно, это не принято. Ну, хорошо, я спрошу — и в ответ ничего, кроме неприятностей. Мой отец был человек вспыльчивый, и если бы я настырно лезла, то наткнулась бы на хороший втык. У нас сложилась система: многих тем мы никогда не касались. Например, отец терпеть не мог разговоров о политике.

— А о работе?

— Тем более. Задавать вопросы было некорректно. Хотя что-то он вдруг мог рассказать. Приехал с работы недовольным, о чем-то буркнул. Приехал еще раз, буркнул снова. И я делала выводы. Но, возможно, совершенно неверные. Помню, папа был очень огорчен, когда ему не разрешили встретиться с его адвокатом Донованом.

— Вы знаете, я попытался разыскать его в США. Оказалось, адвокат умер, юридической конторы больше не существует.

— Донован скончался давно, кажется, в 1968 году. Мы с мамой общались с ним в ФРГ в 1962-м. Запомнился мне тем, что весь был цвета свеклы. Помогал при обмене отца, но боялся пересекать границу Западного и Восточного Берлина. Опасался, что в Восточном его возьмут. А красный был от напряжения и высокого давления.

— Ваша семья не поддерживала с ним связи?

— Нет. Он никогда не верил, что мы с мамой действительно жена и дочь полковника Абеля. Но с отцом у него были дружеские отношения, и потому, приехав однажды в Москву, он попытался с ним встретиться. Но…

— Но все же вам никогда не хотелось пойти по стопам отца? Вы уж извините за словесный штамп.

— Однажды было. В 1955 году, когда он приезжал из США в последний отпуск. На что папа сказал мне: одного на семью хватит.

— Вы тогда догадывались, откуда он приехал?

— Мы знали. Потому что он привез фотографии. И папа уже кое-что рассказывал.

— О чем?

— О природе, о некоторых вещах.

— Но почему идея пойти в разведку родилась именно в 1955-м?

— Просто у меня возникла мысль, что было бы хорошо быть вместе с моим папой. В детстве у меня с ним были конфликтные отношения. Он с маленькими детьми совершенно не умел общаться. И характеры у нас похожие: независимые, вспыльчивые, достаточно сложные. Поэтому мы оба топали ногами и громко кричали, пока не прибегала мама и не гасила ссору. Но я подрастала, перестала лепетать «не буду» и сделалась ему интересной. Я была папиной дочкой. Дай-то Бог, чтобы у всех детей были такие отношения, как у нас с отцом. И вот я подумала: а что, если отец возьмет и меня с собой? Поговорила с мамой. Она высказалась не слишком конкретно, и я решила, что могу проявить инициативу. Но то ли отец чувствовал сложность ситуации, то ли действительно не хотел. Потом, когда он вернулся, мне предлагали пойти туда на работу. И как-то мы с папой поговорили и согласились, что нет. Я болела, лет уже было немало, да и новая специфика, аттестация, строгая медкомиссия.

— Об аресте отца вы узнали из газет?

— Нет. Мы с мамой приехали из отпуска, и тогда были разговоры, что он должен возвратиться вот-вот, буквально этим летом. Мы даже оставляли ему весточки, как найти нас в Кувшинове. Но была тишина. Тогда я позвонила по оставленному отцом телефону, и мне сказали бодрым голосом: «Эвелин, вас хочет видеть наше начальство». Я перетрухнула не знаю как. Думала, что ляпнула на работе кому-то что-то не так и не то и меня будут драить. Я туда приехала, и они мне все рассказали. Спросили, почему, с моей точки зрения, отец взял псевдоним — Абель. И я объяснила: это имя папиного друга.

— Вы его знали?

— Естественно. Дядя Рудольф был добрый и общительный человек, который очень любил возиться с детьми. Играл с нами в прятки, в салочки.

— Абель был коллегой вашего отца?

— Да, он ушел в отставку в 1948 году и уже не был связан с Комитетом. Рудольф Иванович Абель умер в 1955-м.

— Я понимаю, что наивно, а спросить осмелюсь. Когда ваш отец сидел в тюрьме, вы принимали какое-то личное участие в его судьбе?

— Мы писали письма. На этом участие кончилось. Ну, подумайте сами, какое активное участие мы могли принимать?

— А то письмо президенту США Кеннеди действительно писала ваша мама?

— Письмо писалось так, как очень часто пишутся многие письма в редакцию. Зато я его переводила: это все-таки да, а мама своим почерком переписала. Но по своей инициативе — никогда бы в жизни. Мы были хорошо воспитаны.

— Тем не менее родственники сидевшего у нас летчика Пауэрса к Хрущеву обращались.

— Я не думаю, что и в другом государстве семья, оказавшаяся в нашем положении, могла бы действовать самостоятельно и лихо. Такова система этой службы. Иное — только в художественной литературе.

— В те четыре с лишним года, что отец провел в тюрьме, вы верили в его возвращение?

— Чисто на уровне веры — да.

— А какие чувства к человеку, который отца предал?

— Я его вычислила. Когда папа в 1955 году приезжал на отдых, он говорил: «У меня две заботы. Добиться, чтоб отозвали одного очень больного сотрудника и другого, который беспробудно пьет». Заболевшего, по-моему, отозвали. А второй волновавший отца человек его выдал. Какое отношение к предателям? Ведь даже на бытовом уровне предательство — подлость.

— Когда отец вернулся, он рассказал вам, как все это было?

— У нас было много других тем для разговоров. Мы с ним вместе занимались шелкографией, фотографией, печатали, проявляли, рисовали. Вот об этом у нас и были постоянные разговоры. Он меня учил: любое увлечение должно быть на достойном уровне. Отец мог часами стоять и смотреть, как у нас печник кладет печку. Если садовник, печник, художник был хорошим профессионалом, то одно наблюдение за ним доставляло удовольствие.

— У вас несколько раз вырывалось, что в семейных делах отец был человеком вспыльчивым.

— Да, сложным.

— Но читаешь книги, беседуешь с соратниками — и везде: спокойный, выдержанный, уравновешенный.

— Как вы не понимаете? Это был выход — дом, семья, родные. Он страшно любил мать. Но даже ухаживание его было очень своеобразным. Являлся к ней каждый день и в определенный час: мама начинала дрожать, потому что тогда страшно его боялась. Приходил и спрашивал: «Сколько часов вы занимались сегодня на арфе?» И если мамин ответ не удовлетворял, говорил: «Садитесь играть». Доставал газету и по часам следил, чтобы мама занималась сколько положено.

— А мама работала?

— В оркестре детского театра после приезда из той, второй командировки. После войны — в цирке на Цветном бульваре. В 1951-м ее уволили.

— За что?

— За честность. Мама продала инструмент и с тех пор больше не работала.

— У вашего отца было много друзей?

— Как вам сказать… Насколько я понимаю, когда отец вернулся в 1962-м после четырнадцати лет отсутствия, стариков, которых он знал, осталось мало. А с довоенных времен почти никого: все в отставке или поумирали. Однажды случайно у Лубянки встретил Кренкеля. Помните, был такой знаменитый полярный радист? Они с папой служили еще в двадцатых в радиобатальоне. Кренкель спросил: «Ты что здесь делаешь?» И отец ответил: «Работаю музейным экспонатом». Восстановилась дружеская связь. Очень хорошие отношения были с Кононом. (Разведчик-нелегал Конон Лонсдейл-Молодый, как и Абель-Фишер, был арестован, но только в Англии, и тоже обменен — на английского разведчика. — Н. Д.)

— Но Лонсдейл был гораздо моложе вашего отца.

— И моложе, и совершенно другой по характеру. Папа — сдержанный, а Конон — экстравагантный, но были на «ты», дружили. Из Конона красноречие било фонтаном. И вот он о своем деле много говорил. Для красного словца или потому, что об ушедшем. И на «Мертвый сезон» они вместе ходили.

— Тогда народу впервые показали полковника Абеля и в общих чертах рассказали, чем он занимается. А как его уговорили в этой картине сняться?

— Отец был не слишком доволен. Говорил, ничего из этого не выйдет. Смешно разучивать текст. Но ему было безумно интересно.

— Конечно, все-таки фильм о судьбе разведчика.

— Да нет, он обожал хотя бы в общих чертах осваивать что-нибудь новое. Это было потребностью. Новизна волновала, притягивала. И если в новом деле удавалось приобрести некий профессионализм и самому, то интересовало вдвойне. Ему было любопытно, как его начнут снимать, как это происходит на самом деле. У нас часто бывал сценарист фильма Владимир Вайншток — остроумный, ехидный человек, прямо сплошное удовольствие. На съемки отец с Кононом не ходили, но кадры какие-то смотрели. В основном чертыхался Конон, а папа ему подпевал-поддакивал. Вайншток хорохорился: «Вы оба ничего не понимаете в жанре. Драка и погоня — обязательная принадлежность». А эти в два голоса: «Драк быть не должно. Погоня — это уже не разведка. Не та проба». Я знаю, что Конон с папой были в восторге от первой серии. Там посещение бегов, музыка с одними и теми же пластинками. Им нравилось. Как я понимаю, это хотя бы приблизительно походило на то, чем они занимались. А вторую серию-боевик папа назвал «клюквой разувесистой».

— Эвелин, осталось здесь, на даче, что-нибудь сделанное отцом?

— Беседка — моя семейная реликвия. И больше ничего. Его рисунки, картины — в Москве. А те, с которыми у меня душевных связей не было, отдала. Он их делал там, и я их не хотела.

— Но почему?

— Вот приходит человек и спрашивает: «А кто это на картине? А гдей-то такая природа? Это негр?» Отец всегда отвечал: «Да, бродяга». И остальное его просто не волновало. А я не знаю, что сказать, и эта ситуация раздражает и меня, и людей.

— Несмотря на некий налет таинственности, мне почему-то кажется, что о вашем отче народ знает немало. Мы в поселке заблудились, но на дачу вашу нас выводили дружно и точно.

— Верно. К нам как-то приезжал директор Ботанического сада, с которым познакомились у Кренкелей. Он тоже плутал и искал: «Где тут дача Фишеров?» А ему: «Так это к знаменитому шпиону Абелю — вам вон туда». И отец от этого страдал по-настоящему. Он-то надеялся, что вернется и от псевдонима освободится. Но так и не удалось.

— Да и как, если имя стало легендой.

— Мама тоже была недовольна. Это был такой скандал, когда решалось, где папу похоронить. Если на Новодевичьем кладбище, то только как Абеля. Мама отрезала: «Нет!» И я тут тоже выступила. И мы настояли на том, чтобы папа был похоронен под своим именем на Донском кладбище. Мы были против Новодевичьего в принципе. Отец ненавидел само понятие престижа.

— Эвелин, и вы сохранили фамилию отца?

— Да. Я ее никогда не меняла. И полагала, что именем Вильяма Генриховича Фишера могу всегда гордиться.

ДВОЙНИК ГЕРОЯ КГБ ТРУДИЛСЯ ТАМ ЖЕ

Не совсем понятная тема: почему же арестованный в США Вильям Генрихович Фишер назвался именно Абелем? Допустим, для американцев фамилия не воспринималась чем-то отпугивающе иностранным, тем более произносят ее в Штатах «Эйбел» с ударением на первом слоге. Сам полковник годы спустя объяснял, что, взяв имя друга, попытался дать понять нашим: да, в тюрьме именно я, и я — молчу. Только каким образом в Москве обязаны были уразуметь, что взят как раз нелегал Фишер, оставалось непонятным. Ведь в США он действовал под фамилиями Голдфус, Коллинз, под именем Марк… Однако на Лубянке разобрались довольно быстро.

И даже вернувшись домой, полковник терпеливо переживал. До конца дней своих оставаться для народа Рудольфом Абелем, а для домашних и сослуживцев Фишером или Вилли, оказалось испытанием не из приятных. Однако легенде было уготовано оставаться легендой, а тайне — тайной.

Хотя бы потому, что и настоящий Абель был нелегалом из НКВД-НКГБ. Этой главе никогда б не появиться, если бы:

а) не улетело столько лет;

б) не изменилось время;

в) не естественное желание дочери разведчика Фишера — Эвелины Вильямовны Фишер — рассказать правду об отце и его ближайшем друге.

И появились на моем столе аккуратно отпечатанные странички из личного дела «Рудольф Иванович Абель» с пометкой:

«Все предоставленные в приложении документы являются выписками из дела № 308797 без изменения оригинальных текстов».

Не изменил «тексты» и я. В них все, как есть.

Самая пора поведать о нем — одном из десятков тысяч, если верить номеру досье, бойцов не совсем видимого довоенного и военного фронтов. Начнем?

Автобиография от 18 февраля 1943 года, написана собственноручно:

«Родился я в 1900 г. 23/IX в гор. Риге. Отец — трубочист, мать — домашняя хозяйка. До 14 лет жил у родителей. Окончил 4 кл. элементарного училища. В 1914 году работал мальчиком-рассыльным в Риге. В 1915 году переехал в Петроград. Вечерами учился на общеобразовательных курсах и сдал экзамен за 4 кл. реального училища».

И тут началось — революция. Северный флот, доброволен на военно-морских кораблях красных.

«В должности рядового-кочегара отбыл на фронт. Участвовал на миноносце «Ретивый» в боях за Казань, по очистке рек Волги и Камы от белых, ходил на операцию в тыл белых на миноносце «Ретивый». В этой операции отбили у белых баржу смерти с заключенными».

А дальше понеслось: бои под Царицыном, где флотилия обороняла город, класс радистов в Кронштадте… Чу, вот и первая зацепка для будущей профессии. Пока же плавал на кораблях, заведовал радиостанцией на острове Беринг, служил радистом на Командорских островах. А в июле 1926 года — приглашение работать комендантом в шанхайское консульство. Здесь дороги Абеля и ОГПУ окончательно пересеклись:

«Был направлен в Пекин, где работал радистом в Советском посольстве до разрыва дипломатических отношений с Китаем в 1929 году. С 1927 года работаю в органах ОГПУ в Иностранном отделе».

От себя добавлю: кажется, в Пекине был шифровальщиком.

Но вот дальше семи лет как не бывало. Потеря для биографов, но не для госбезопасности:

«В 1929 голу был направлен на нелегальную работу за кор-лон. На этой работе я находился по осень 1936 гола».

Нет, не долгий провал в памяти и личном деле. Записей не будет. Маленькая ниточка могла бы потянуться в прошлое, а там — копание в архивах, и вдруг если не свидетели, то следы, догадки… Так в какой все-таки стране трудился сын трубочиста, свободно владевший немецким, английским, французским? В справке по архивному личному делу № 308797 — уклончивый ответ:

«В октябре 1930 г. назначен на должность уполномоченного ИОН ОГПУ и находится в долгосрочной командировке в разных странах».

Можно ли предположить, что где-то вдалеке встретились и подружились нелегал Абель и нелегал Фишер? В вышедшей на Британских островах книге Найджела Уэста «Нелегалы» приводится утверждение, будто Фишер, для англичан — Абель, шпионил именно там. Или, может быть, они познакомились в китайской столице?

Как бы то ни было, к началу войны они уже были друзьями. В столовую и то ходили вместе. На Лубянке шутили: «Вон Абели пришли». В военные годы оба жили в маленькой квартирке в центре Москвы. Жены, дети были отправлены в эвакуацию, а трое вечерами собирались на кухне: и близко от работы, и, главное, вместе. Их даже окрестили, что было по тем временам оригинально и смело, «тремя мушкетерами». Кто же был третий? Воспоминания о нем неприятны. Когда несколько десятилетий спустя после войны разрешили выезжать за границу и навсегда, третий, от работы уже отошедший, собрался и уехал. К удивлению, отпущен был мирно, без скандалов, пообещав хранить молчание. Молчание, возможно, и хранил, однако книгу о Вильяме Фишере и его последних мгновениях написал.

«Ляля Рудольф появлялся у нас часто. Всегда был спокоен, жизнерадостен, умел ладить с детьми, — вспоминает Эвелин Фишер. - И с отцом они общались прекрасно».

Я же рискну высказать маленькую, совсем не обязательно достоверную догадку. Было в судьбах двух разведчиков нечто общее, что, как мне кажется, сближало невольно. Оба не походили на баловней фортуны. Жизнь их била жестоко: душевные раны от ударов своих же заживают трудно. И заживают ли? Ведь всенародно прославленного (в далеком будущем) Вильяма Фишера в довоенные годы чисток и расстрелов увольняли из НКВД. А с Рудольфом Ивановичем Абелем было даже гораздо сложнее. В биографии он пишет:

«Женат с 1925 года. Жена Александра Антоновна, урожденная Стокалич. Детей не имею».

А в справке к архивному делу Абеля супруге уделяется особый пассаж:

«Жена — урожденная Стокалич, происходит из дворян, отец ее до 1917 г. имел помещичью усадьбу в фольварке Осипавка, Витебского пригородного района, в прошлом был чиновником казенной палаты… Брат жены Стокалич Григорий и сестра жены Стокалич Нина в 1919 г. выехали в Китай в гор. Тяньзин».

С братом было совсем худо:

«Родной брат Абель Вольдемар, бывший начальник политотдела морского пароходства, являлся участником латв. к/p националистического заговора и за шпионско-диверсионную деятельность в пользу Германии и Латвии в 1937 г. осужден к вмн».

ВМН расшифровывается трагически просто: высшая мера наказания. Расстреляли бывшего латышского стрелка, охранявшего Смольный, члена РКП (естественно, «б») с 4 декабря 1917 года. Был Вольдемар Иванович комиссаром ВЧК Кронштадтской крепости, крупным партработником в Ленинграде и даже делегатом XVII съезда партии. Она, партия, и кинула его в 1934 году в начальники отдела Балтийского государственного морского пароходства, чтобы 10 ноября 1937 года арестовать и постановлением «двойки» (Ежов, Вышинский) от 11 января 1938 года приговорить к смерти. На верхнем углу списка синим карандашом подпись: «И. Сталин». И через семь дней, 18 января, его, Вольдемара Абеля и еще 216 человек, членов «контрреволюционной латвийской националистической организации», не стало. Тела сбросили в котлован Левашовского кладбища в Ленинграде.

Такова судьба брата. И как же понятна строка, собственноручно выведенная Рудольфом Ивановичем в автобиографии:

«В 1938 году в марте м-це уволен из органов НКВЛ в связи с арестом моего брата Вольдемара».

И пошли скитания: в 1938 году в 38 лет — пенсионер, стрелок военизированной охраны, увольнение, снова пенсия. А дальше, как и у Вильяма Фишера, предложение вернуться в НКВД. 15 декабря 1941 года, когда немца от Москвы немного отогнали, Абель вновь встал в строй — и опять невидимый. Без опытных работников деваться некуда.

Здесь опять много неясного, которому никогда не сделаться слишком ясным. Хотя «Аттестация от 16.04.45» полна вроде бы понятных, однако недосказанных фраз:

«Обладает одной из специальных отраслей агентурной оперативной работы. Тов. Абель на практической работе успешно выполнял порученные ему ответственные задания».

Видимо, Абелю доверяли. Впрочем, и тут «подвели» родственники:

«В отдел кадров НКВД СССР.

Рапорт.

Довожу до сведения, что на временно оккупированной немцами территории Латвийской ССР в г. Риге остались проживавшие там мои родители и младший брат.

О судьбе моих родных мне ничего не известно.

Зам. нач. 3 отделения 4 управления НКГБ СССР, майор Госбезопасности Р. Абель».

К счастью для майора, он был страшно нужен:

«…С августа 1942 г. по январь 1943 г. находился на Кавказском фронте в составе опергруппы по обороне Главного Кавказского хребта. В период Отеч. войны неоднократно выезжал на выполнение специальных заданий».

И ключевая фраза, дающая ответ на вопрос, что же приблизительно делал:

«Выполнял спецзадания по подготовке и заброске нашей агентуры в тыл противника».

Здесь можно предположить, лишь предположить, что в немецком тылу действовал сам Абель и (еще одна гипотеза) вместе с Фишером. А если и дальше идти по скользкой тропинке догадок, то не исключается и его знакомство с другим знаменитым в будущем разведчиком Кононом Лонсдейлом-Молодым. По крайней мере, английские авторы книг по истории разведки-шпионажа полагают, будто связка Фишер — Лонсдейл впервые возникла в годы Второй мировой. Кто скажет, так ли это и не было ли в ней третьего — Рудольфа Абеля? Как бы то ни было, по некоторым неофициальным и документально не подтвержденным сведениям, Вильям Генрихович Фишер еще в период войны время от времени работал под фамилией Рудольфа Ивановича Абеля.

А сам Рудольф Иванович был человеком не из робких. В воспоминаниях его племянника Авангарда Вольдемаровича Абеля (быть может, единственного из оставшихся в живых из рода Абелей) приводится и такой эпизод. В феврале 1938 года его, сына расстрелянного Вольдемара Абеля, вместе с матерью выслали в Туркмению как ЧСИР — членов семей изменников Родины. «Оттуда, — пишет Авангард Вольдемарович, — в 1941 г. меня вызволил дядя Рудольф». Что ж, благодарю племянника за присланные материалы и особенно за уникальные фотографии дяди. Я уж не чаял их отыскать. Лицо у Рудольфа Ивановича Абеля симпатичное, русоволос, плечист. Внешность, я бы сказал, весьма приятная, типично арийская. Так что догадок по поводу того, как же использовала его наша разведка, возникает немало.

Благодарю и коллег из владимирского «Всполья». После моей газетной публикации заместитель главного редактора Елена Смирнова прислала мне статью из своей газеты. Полковник Шевченко, участник обмена на мосту Глинике, который тогда сопровождал Пауэрса, передал во «Всполье» фотографию, на которой сняты два Абеля — истинный, Рудольф Иванович, и Вильям Генрихович Фишер-Абель. Фотографию Шевченко подарил сам Фишер в знак признательности.

А если возвратиться к настоящему Абелю, то замечу, что награды, относительно высокие, вручали Рудольфу Ивановичу уже в конце войны: орден Красного Знамени, две Красные Звезды, медали… И довольно неожиданно выглядит приказ МГБ СССР № 1867 от 27.09.46:

«Уволен из органов безопасности по возрасту».

Хорош подарок «заслуженному работнику НКВД», которому накануне исполнилось всего 46.

В отставку ушел в звании подполковника. Говорят, устал, болел… Или все же припомнились кадровикам брат — «враг народа» и жена-дворянка?

Дружба с семейством Фишеров оставалась неизменной. Не думаю, чтобы Рудольф Иванович, пусть и отошедший от чекистских забот, не ведал, в какие края нелегально отправляется его друг Вилли. Даже встречался с Фишером, когда тот вырывался из Штатов на короткие побывки. Но окончательного возвращения товарища из нелегальной командировки в 1962 году не дождался. Скончался внезапно в 1955-м. Рудольф Иванович так и не узнал, что арестованный Вилли Фишер взял его имя. Что под этой фамилией разведчик разыграл процесс «Соединенные Штаты против Рудольфа Ивановича Абеля». И что, даже уйдя из жизни, он помогает и Вилли, и тому делу, которому служил.

Он покинул этот мир, не дожив и до 60, безвестным и честным. Наверняка никак не предполагал, что его имя «Рудольф Абель» войдет в учебники разведки всех стран, которые ею только занимаются. Пусть появится хоть эта главка, крошечный комочек памяти, сотканный из секретных архивных бумаг и коротких воспоминаний: был такой разведчик, Рудольф Абель. Настоящий Абель.

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УКРАЛ ДЛЯ НАС БОМБУ

Итак, с полковником Абелем-Фишером многое прояснилось — конечно, в определенных пропорциях. Однако биография дополнилась новыми эпизодами, широкой публике не известными. Я, как мог и насколько позволяли архивные материалы, короткие воспоминания некоторых очевидцев, рассказал о настоящем Рудольфе Ивановиче Абеле — подполковнике-чекисте еще той, довоенной-военной школы.

Но волновал меня вопрос, может, из самых интересных, долгое время остававшийся без ответа. С кем из иностранцев сотрудничал Абель-Фишер? Какие именно «атомные секреты» добывали они, рискуя жизнью? Живы ли разведчики, и если да, то как сложились их судьбы? Я был уверен, что найдется-отыщется хоть какая-то зацепочка, которая свяжет с настоящим. Не бывает, чтоб ушли все: в черной дыре запретного молчания обязательно появляется светлый лучик. Он и мелькнул в беседе с полковником Тарасовым — рассказик о Лесли-Леонтине-Лоне Коэн-Крогер, хитро вывезшей некие ценные бумаги из засекреченного городка Лос-Аламос, где американские ученые «ковали» свою атомную бомбу. И я понял, что уж если заговорил (а вовсе не проговорился) полковник Тарасов, то именно здесь можно попытать журналистскую удачу. Видимо, Лесли и ее муж Питер были как-то связаны и с Абелем-Фишером? Каким-то образом их вывезли в Москву — они где-то здесь, рядом?

Уважаемый мною старший офицер Службы внешней разведки, благодаря которому во многом и появилась сия книжка, подтвердил, что догадки мои недалеки от истины. Вместе с Питером Лесли появилась в телепередаче. Впрочем, в почти что безмолвных «ролях», где наибольшим откровением стали их однотипные «да» и «нет».

Но даже это воодушевило, и старший офицер обнадежил: встреча с Питером в принципе возможна, составляйте вопросы на английском. О том, что вопросы мои дошли до всех нужных адресатов, я догадался, увидев их аккуратно переведенными на русский. Как поведал мне старший офицер, сначала Питер принялся отвечать на них письменно. Однако список был длиннющий, на кое-что, меня интересовавшее, и ответить никак нельзя.

Короче, знакомьтесь: Моррис Коэн — американец и советский разведчик-нелегал. Надеюсь, после моей публикации его до сих пор туманная роль в истории мировой битвы спецслужб резко прояснится. Это он вместе с женой Леонтиной добыл для нас секрет атомной бомбы.

Моррис был стар, болен, устал. Как вообще добрался он до своих 84? Говорят, разведчики так долго не живут. Тем более нелегалы. Ведь он балансировал на лезвии ножа десятилетиями и однажды сорвался: девять лет строгого режима в тюрьмах Ее величества королевы Великобритании.

Какой же он? Я ждал встречи с ним так долго: разрешение на рандеву было в принципе получено, однако разведчик болел, умирал, выкарабкивался из цепких костлявых объятий. И вот он передо мной — Моррис Коэн, Питер Крогер, Санчес, Израэль Ольтманн, Бриггс, Луис… единый в бледном своем лице. Сухощавый, скромнейший и аккуратнейше одетый, седой как лунь и опирающийся на палку старичок, которого с привычной бережливой строгостью поддерживает под локоток крепкая медсестра. Дорогой мой Луис, неужели собственной жизнью я обязан частично и вам? Без вас с Леонтиной сколько б еще мучиться нашему гению Курчатову над собственной бомбой, а янки ждать не собирались. Хиросима, Нагасаки, Москва (?..) — да при таком раскладе я мог и совсем не родиться. И вот я в вашей квартире, и мы, оказывается, почти что соседи: я тоже в центре, а вы в двух шагах — на Патриарших. Белый дом, нелюбопытный лифтер при входе, медсестра, знающая, кто и зачем заглянул. Бедной жены вашей, Леонтины, или Лесли, как ее называли в разведсводках, уже нет — умерла от рака. Но российские коллеги из Службы внешней разведки заботятся о вас трогательно. Вежливые, выученные медицинские сестры дежурят в квартире в три смены. И вы общаетесь с ними на вашем ломаном, так до конца и не выученном русском, как с добрыми знакомыми. Пару раз в неделю вас обязательно навешает Сергей — старший офицер из Службы, болтающий с вами на безупречном английском и сейчас как-то очень умело-тактично выкрикивающий вам в ухо мои вопросы. Без него общаться было бы еще сложнее, спасибо, Евгений, не волнуйтесь, снятый мною на память кадр — вы, Петр, с Моррисом — конечно же, не попадет никуда, кроме моего личного архива.

Экскурсия по квартире с комментариями Коэна не дает забыть, у кого в гостях находишься. Фото разведчика Абеля и не менее знаменитого его коллеги Молодого-Лонсдейла — волею судьбы Моррису довелось работать и с тем, и с другим. Рядом, в рамочке, Юрий Андропов. Портреты Лоны и Морриса, написанные «товарищем из нашей Службы». И вдруг — веселые, цветастые стенные газеты с заголовками: «Здравствуйте, товарищи Питер и Лесли!» и «Поздравляем с праздником, дорогой Питер!» Открытки, приветствия от школьников, максимум пятиклассников. Это до сих пор не забывают Крогера внуки и правнуки тех российских чекистов, с которыми он рисковал за кордоном. Несколько академическая, суховатая квартира согревается теплом, его Питеру, наверное, не хватает. А о редкой профессии хозяина говорят книги — в основном английские, изредка — на русском. Для большинства читателей в них история разведки, для Морриса — его собственная. Опираясь на палку, достает фолиант, другой: «Вот пишут, что Икс сделал то-то. Не совсем так…» Или: «В Америке до сих пор верят, что… Пусть они остаются при своих заблуждениях».

А в коридоре большой рисунок типично испанского дома с колоннами, около которого вы, Израэль Ольтманн, почему-то задерживаетесь: «Приглядитесь к особняку, какие колонны, а? Я потом вам объясню». И пошли воспоминания о гражданской войне в Испании. О товарищах, которых уже нет. Характеристики точны, я бы сказал, хлестки, о некоторых трепачах Моррис отзывается без всякого уважения, особенно о паре болтливых французов. А несколько человек из Интербригады еще живы. Кое с кем Коэн вел переписку отсюда, из Москвы: создавался музей памяти интернационалистов. Один ближайший по гражданской друг хотел было приехать, но внезапно замолчал, пропал. У Морриса, едва ли не в первый и последний раз за ту встречу, на глазах слезы. Похоже, друга больше нет. Они воевали в Испании, ходили в атаку. Фашизм, Франко, Интербригада…

А мне эгоистично хочется, ну, не терпится задать вопрос, который и задаю, правда, в самом конце четырех часов беседы:

— Моррис, так все-таки атомную бомбу выкрали вы?

Коэн молчит, подбирает слова:

— Нет, я бы так не говорил. Мы не были физиками, математиками, знатоками. Просто Лона взяла и сумела передать нашим товарищам материалы, которые собрал в атомной лаборатории Лос-Аламоса ученый-атомщик Персей.

ПЕРСЕЙ ОБРЕЧЕН НА ВЕЧНУЮ ТАЙНУ?

Кто же такой Персей? Не собираюсь интриговать читателя и напишу честно: подлинное имя этого человека, так Курчатова выручившего, остается пока тайной. Недавно появилась у нас в России книга, где вроде бы дается толстый намек по этому поводу. Коэн о публикации знает, она его здорово рассмешила: ни гроша истины. Ну, так где же правда, Моррис? Пожатие плечами. Удивленный взгляд через лупу на список моих вопросов: неужели непонятно, что ответа не последует? И тут же уход в сторону: повествование о трудном детстве в Бруклине, об отце — сначала уборщике улиц, потом торговце овощами. О работе учителем и трудных экзаменах на учительскую должность, где его — преподавателя-коммуниста — постоянно пытались завалить. Он, несмотря на голы, показал себя мастером больших уходов, что подтвердили и два офицера из Службы внешней разведки.

Но все-таки кое-что Моррис мне рассказал.

— Вы знали того ученого лично?

— Естественно. Познакомились в Испании, где мы оба воевали против Франко.

— Он американец?

— Да.

— Скажите, а этот человек, Персей, он что, входил в группу «Волонтеры», которую вы организовали в США?

— Откуда вы взяли это название? Да, у нас были люди, антифашисты, безвозмездно, без всяких вознаграждений помогавшие СССР. Но при чем тут «Волонтеры»?

Мой собеседник не притворялся, не обманывал. Сотрудники советской внешней разведки в Нью-Йорке действительно окрестили «волонтерами» своих добровольных помощников-американцев. Из разведсводок название группы перекочевало и на страницы некоторых газетных статей. Сам же руководитель «Волонтеров» Моррис Коэн об этом псевдониме не знал, у него хватало и других.

— Кем был Персей по профессии?

— Вот он-то был физиком.

— Как же вам удалось на него выйти? Ведь наверняка весь персонал лаборатории в Лос-Аламосе был засекречен и находился под надзором.

— Персей сам обратился ко мне с просьбой вывести на русских: знал, что я работал в «Амторге». Посоветовался с нашими, и прямой разговор поручили мне. Говорили мы в нью-йоркском ресторане «Александере», продолжили в маленьком магазинчике. Он даже обиделся, когда я упомянул о долларах. Персей пошел на сотрудничество, как мы с женой, ради идеи. Опасался, что страшное оружие, которое разрабатывали в Лос-Аламосе, в конечном счете используют не только против Германии, но и против русских союзников тоже.

— Мистер Коэн…

— Называй меня Моррисом или Питером, я не мистер.

— Хорошо. Моррис, но почему на встречу с Персеем в Лос-Аламосе за чертежами бомбы поехала ваша жена, а не вы сами? Задание-то было сверхсерьезное…

— А потому, что шла война, и в июле 1942 года меня мобилизовали. Из армии было не вырваться. И потом, моя жена ездила не в Лос-Аламос, кто бы пустил ее в запрещенную зону? Даже тех, кто работал в лаборатории, из городка выпускали раз в месяц, в одно из воскресений. И моя жена не слишком догадывалась, за чем именно едет. Она должна была взять у незнакомого молодого человека «что-то» и передать это «что-то» нашим в Нью-Йорке.

— Моррис, и как же прошла эта встреча?

— Со сложностями. Лона слегка обезопасилась свидетельством нью-йоркского врача: надо бы подлечить легкие. И почему бы не на курорте Альбукерк? Кому дело, что это недалеко от Лос-Аламоса или Карфагена, как называли его в Центре? Но и в Альбукерке за приезжими тоже приглядывали, и жена поселилась в пригороде, в Лас-Вегасе.

— Вы не путаете? Лас-Вегас — совсем в другом конце Америки…

— Городков с таким названием в США несколько. Жена сняла комнату в Лас-Вегасе, штат Нью-Мехико, у какого-то железнодорожника. Персея она никогда не видела, но я показал Хелен его фото. (У меня впечатление, что Питер-Моррис-Луис иногда путается в именах и псевдонимах супруги: Лесли — Хелен — Тереза — Лона — Элена. И, надеюсь, читатель уже понял, что вся наша беседа велась на его родном английском. Если же мы изредка переходили на русский, то Питер обращался ко мне на «ты». Впрочем, и медсестрам, и остальным он говорит только «ты». Объясняется со страшным акцентом, хотя, как я слышал, в свое время много читал на русском. — Н. А.) Так вот, Персей должен был держать в правой руке журнал, в левой — желтую сумку, из которой торчал бы рыбий хвост. Если сумка повернута к Хелен лицевой стороной с рисунком, то к Персею можно подходить смело: слежки нет, обмен паролем и передача сумки. Встречу назначили, понятно, на воскресенье у храма в Альбукерке. И здесь жене пришлось понервничать: Персей пришел только на четвертое воскресенье. Целый месяц ожидания!

— Персей объяснил, что произошло?

— Молодой парень на ходу признался Лоне, что перепутал дни.

— Но, насколько понимаю, ожидание было не напрасным?

— Как вам сказать… — Коэн вопросительно смотрит на еще одного молчаливого участника нашей беседы — совсем старшего по званию офицера. Тот кивает головой. Теперь, мол, можно. — Между рыбиной, кажется, это был сом, и журналом лежало полторы сотни документов.

— Какие? Чертежи?

— Это я обсуждать не буду, — голос Питера звучит неожиданно твердо. — Я вам уже говорил, что тут я не знаток.

— То была первая и последняя встреча вашей жены с Персеем? — спрашиваю и сам чувствую, что во мне проснулся азарт.

— Это был не единственный раз, когда она отправлялась в те края. Только время для подробностей еще не пришло.

— Кем же был Персей? Как сложилась его судьба после войны?

— Я полагаю, и через столетие его фамилия не будет раскрыта. Думаю, и в Службе осталось два, может, три человека, которые знают его подлинное имя. Некоторые пытаются строить догадки. В последние месяцы, мне говорили мои товарищи, всплыли какие-то домыслы. Персей помогал нам из чистого благородства.

— Вы имеете в виду бесплатно?

— Об оплате не было речи. Такие, как он, боролись за идею: Штаты и Советский Союз должны жить в мире, значит, их силы обязаны быть равны.

— И Персей, сделав это военное равенство возможным, не попал под колпак контрразведки?

— Нет.

— Но ведь был уже выдан другой ученый-атомщик, немецкий антифашист Фукс. Наверное, вам он известен под псевдонимом Чарльз. Сначала трудился над созданием бомбы в Англии, затем в Лос-Аламосе. В Англии, куда Фукс вернулся после войны, его и арестовали. Допросы шли долго, Фукс запирался. Но, как это частенько случается, вещественные доказательства заставили сознаться. Ла, выдавал секретную информацию Советам из идейных побуждений. Как же остался вне подозрений Персей?

— Предатели его не знали, арестованные разведчики, если и знали, то не выдали.

— Судя по вашему упорству, Персей и после войны оставался в США.

И тут Моррис меня буквально ошарашил:

— Да. Надеюсь, что и сейчас живет там тихой, мирной жизнью. Ему есть чем гордиться.

— Моррис, но ведь и вашему с Лоной фантастическому везению все-таки пришел конец.

— Вот ответ на вопрос, прямо поставленный в вашем длиннющем списке. Вы меня о многом спрашиваете, наводя на ответы типа «да» или «нет». Но в нашем положении такое не реально. Мы совершили все это из признательности России, верности партии, идеалам, которым служили. Вы же считаете нас атомными экспертами, правда? И ошибаетесь.

МОРРИС, КАК ВАМ РУДОЛЬФ АБЕЛЬ?

Тем не менее Леонтина и Моррис продержались в США на своих немыслимо дерзких ролях около 12 лет. Импульсивная эмоциональность Доны, ее любовь к риску достойно уравновешивались его холодной рассудительностью, осторожностью. Но было и нечто иное, спасавшее от провала. Работавшие с ними русские берегли их не только с профессиональной, но и с душевной ответственностью.

Менялись люди, передававшие задания и выходившие на связь. Юрий Соколов (псевдоним Клод) и Анатолий Яцков (Джонни) числились дипломатами. Другие проникали в Штаты нелегально.

Одним из последних, с кем связала судьба перед бегством в СССР, был разведчик-нелегал, известный у нас под именем Рудольф Абель. Вспомним: он обосновался, или, если хотите, легализировался в США где-то в 1948 году. Сотрудничество с Коэнами продолжалось, судя по всему, недолго. Но сколько годков идет в разведке за один: три, пять? Смею догадываться, как немало успели совершить-натворить они вместе. Не случайно же фото Абеля в квартире на Патриарших — на самом видном месте.

Раньше других открытый для нашей публики Фишер-Абель, легенда советской разведки, заставил уважать себя и американцев. Изумлял даже тюремщиков. Рутинная проверка уровня умственного развития заключенных ошеломила. Ответы на вопросы, играючи данные русским полковником, вне всякого сомнения, свидетельствовали, что у разведчика интеллект гения. Охранники робко рассчитывали, что Абеля замордуют содержавшиеся в этой же тюрьме строгого режима уголовники. Ничего подобного — для многих «русский атомный шпион» стал объектом уважения. К нему шли советоваться, он писал письма малограмотным, ободрял отчаявшихся. Человек по имени Абель завоевал авторитет и в среде ему абсолютно чуждой, враждебной.

А как оценивает Абеля-Фишера его связник Луис-Моррис Коэн?

— У меня впечатление, что в СССР имя Абель известно гораздо больше остальных. Не знаю, почему оно всплывает чаше других: ведь в Штатах со мною работало шестеро из нашей Службы. Каждый из шестерых был личностью, только друг на друга они не походили. Была общая школа, но работали по-разному. И Милт по натуре был настоящим техником.

— Это кто из шестерых?

— Милт — так мы с Лоной прозвали человека, которого вы продолжаете именовать Абелем. Вот кто блестяще разбирался в физике. А сотрудничество началось своеобразно. Хелен, вы, наверное, поняли, была не из пугливых, но однажды чуть не запаниковала. Ехала в метро и вдруг спиной ощутила: следят. Меняла направления, пересаживалась. Народу в воскресенье в сабвее не много, и за четыре часа этой гонки она измоталась. Решила, что оторвалась, поехала домой, и уже на выходе к ней подошел человек в соломенной шляпе. Сказав что-то незначительное, привлек ее внимание и… произнес пароль. Он следил, есть ли хвост за ней и за ним. И приблизился, только с десяток раз проверившись. В этом — весь Милт. Он любил назначать встречи в зоопарке, предпочитал соседство певчих птиц. Ему нравилось их пение, как и то, что в зоопарке человек, наблюдающий не за птицами и животными, а за себе подобными, невольно заметен.

— Кто из шестерых был вам ближе? С кем работалось легче, спокойнее?

— Легче, спокойнее — не те слова и не те ощущения. О каком спокойствии вы говорите? Мы дружили со всеми, и, когда оказывались в Москве, эта личная, замешанная на общем деле и чувствах дружба перерастала в дружбу семейную. Бена (Лонсдейла-Молодого. — Н. Л.) уже нет, а его жена Зина меня навешает. И жена Джонни тоже. И Клод — Юрий Соколов. Милт умер, но мы видимся с его дочерью Эвелин. Мы были волею судьбы друзьями там. Собственной волей оставались друзьями и здесь.

— Но говорят, что в разведке, тем более нелегальной, не до дружеских отношений.

— Без них делать нечего. Милт умел объединить людей. Бен — завести шуткой. Анатолий Яцков, мой второй по времени начальник, поражал хладнокровием. Как он натерпелся и сколько испытал, когда Лона ждала Персея и застряла около Лос-Аламоса на месяц! У всех у них было прекрасное образование. О Милте я уже говорил. Яцков — умнейший инженер. Семен добился степени в Москве и Массачусетском технологическом институте. И мне с моим дипломом преподавателя истории, полученным в университете Колумбии, было интересно с ними. Конечно, с одними я сходился ближе, с другими — не слишком. Но общая цель объединяла. Мы знали твердо, за что бьемся. Хороший ответ на ваш вопрос?

— Откровенный. Моррис, на чем все-таки строились отношения в связке «американский гражданин — разведчик из чужой страны», на которого американец Коэн работал? Относительно идеологии и бескорыстия я все понял. А как с дисциплиной? С безоговорочным подчинением приказам?

— Дисциплина, приказ — часть профессиональных отношений. Но мы работали не на кого-то, а вместе. Улавливаете разницу? И каждый глубоко уважал друг друга. Существовали моральные обязательства, которые выполнялись. Мы берегли наше дело и себя. Хотите верьте, хотите нет, но эти отношения невольно усваивались родственниками, передавались даже детям. Люди поддерживали определенные, иногда рискованные связи со мною, с Лоной, видя нашу признательность за ими совершенное.

— Вы намекаете, будто секреты приплывали к вам и в некой форме благодарности?

— Почему бы и нет?

— Моррис, но тогда в Нью-Йорке вы же чувствовали, что коней неизбежен? Ну, не расшифровала бы в 50-х американская секретная служба посланий КГБ военных лет, так порвалось бы другое звено. Цепочка-то хрупчайшая. Когда вы поняли: провал близок?

БЕГСТВО СО ВСЕХ НОГ

Очередная деликатная тема — уход от ареста, а в случае с Коэнами — полный разрыв с родиной, со Штатами. Кто слышал о запутанных путях, по которым пробираются в другую державу, готовую дать приют честно ей послужившим? Ну, кто и сегодня в точнейших деталях знает, каким же манером добрался из Бейрута до Москвы знаменитый Ким Филби? Даже штрихи обменов «шпион на шпиона» не предаются особой огласке. Но довольно неожиданно для меня Моррис не слишком запирался. Два офицера СВР слушали недлинную его исповедь с интересом почище моего. Что может быть трагичнее бегства из родного дома? Лишь тюрьма.

А маккартизм бушевал так, что под подозрение, иногда приводившее в камеру, попадали люди, по сравнению с Коэнами казавшиеся невинными младенцами. Испания, компартия, нескрываемая симпатия к Советам — все это и в открытой для глаз биографии воинствующих коммунистов могло бы насторожить американскую контрразведку.

Однако не насторожило. «Охота за ведьмами» отвлекала от охоты за шпионами? И в недавно изданных за рубежом исследованиях о шпионаже и вражески-советских разведчиках о плодотворном американском периоде деятельности Коэнов пишется немного. Не слишком «балуют» их британец Эндрю и перебежчик Гордиевский в толстенной книге «КГБ». Больше о возникших впоследствии подозрениях: наверное, были как-то связаны с Абелем? О том, что Луис как руководитель группы общался со множеством источников-соотечественников, не догадывались.

Они, возможно, и были на подозрении у ФБР в связи с одним громким делом, однако никогда не привлекались к ответственности и ни разу не допрашивались. Их фамилия вновь мельком всплыла в США лишь однажды. При обыске у арестованного советского агента, назвавшегося Рудольфом Абелем, из конверта, где разведчик хранил наличные, выпали две маленькие фотографии для паспорта. Их опознали — Коэны. А соседи Морриса и Лоны по дому, которым показали снимок Абеля, были уверены, но не до конца: кажется, этот человек как-то под Рождество наведывался к Коэнам. Но не точно.

И все-таки в 1950 году Центр решил постепенно выводить Луиса и Лесли из игры. О достижениях американских дешифровальщиков в Москве не догадывались, но арест Фукса секретом не был. И связь с Абелем приказали прекратить. Клод-Соколов порекомендовал поменьше общаться с другими членами группы. В один далеко не прекрасный день Клод, вопреки всем шпионским заповедям, пришел к ним домой: надо уезжать. Вскоре у них появились паспорта на имя супругов Санчес. Многих путешествие на пароходе по маршруту Нью-Йорк — мексиканский порт Веракрус, да еще за чужой счет, обрадовало бы. Но только не их.

— Летом 1950-го мы начали готовиться к отъезду. Понимали, что, если не уедем, рискуем попасть под подозрение, — вступает Моррис. — Это выведет на Лос-Аламос… Я простился с друзьями… с отцом…

— Он имел хоть какое-то представление, чем вы занимаетесь?

— Отец понял, что расставание — навсегда. Понимал это и я. Для друзей мы создали целую легенду. Она была столь похожа на истину, так переплеталась с жизнью, которую мы вели, что у близких товарищей подозрений не возникло. Но я-то знал: судьбу не обманешь. Я любил мою страну, знал мой родной Нью-Йорк как собственную ладонь, как свои пять пальцев. Я делал дело, которым гордился и которое мне приходилось вот так решительно бросать. Что ждало меня, Лону? Не думайте, будто я не слышал о жестокости вашего дядюшки Ажо (Сталин. — Н. Д.). И при прощании я эмоционально не выдержал, чуть не опоздал на судно. Отец, мне кажется, тоже понял, что нам больше никогда не увидеться. Один из тяжелейших моментов моей жизни…

— Что было после парохода?

— Мексика, конспиративная квартира товарища из нашей Службы и еще полмира: Франция, Германия, Швейцария… Конечный пункт — Москва.

— Вы добирались до нее не самым прямым путем…

— Не всегда самый короткий путь наиболее надежный. В Швейцарии было трудно попасть на самолет. Рейсы, например, из Женевы на Прагу летали раз в неделю, и билетов не оказалось, а мы не давили, требуя себе места, — не в той находились ситуации. В аэропортах, сами знаете, паспортный контроль обеспечен. В поездах его иногда удается избежать. А Хелен была на пределе: гонка по странам действовала на психику. И мы решили рискнуть, перебраться из Германии в Чехословакию поездом. Была сложность. В те годы для редких американцев, направлявшихся в страны коммунистического блока, требовался маленький вкладыш в паспорт. Он выдавался в госдепе или в консульствах США за границей. В них нам хотелось обращаться меньше всего. Двинулись поездом без вкладыша. И нарвались на проверку документов.

— Вы же ехали наверняка по чужим паспортам.

— По-моему, мы были миссис и мистером Бриггс. Но за время некороткого путешествия могло произойти что угодно. Может, нас уже искали по всей Европе. Короче, мы были задержаны немцами, высажены из поезда и получили приказ от немецкого офицера: «Следуйте за мной!» Задержали нас около полуночи в субботу, было три часа утра, а мы еще торчали на станции. Офицер названивал в американское генконсульство, и, к нашему счастью, телефон не отвечал: уик-энд для дипломатов - святое. Однако как же глупо было попасться вот так, после всего, что мы сделали и после стольких миль пути. С другой стороны, могли затормозить и в аэропорту. Еще не арест, но очень рядом. Надо было действовать, что-то предпринимать, и жена подняла типично американский скандал — орала на немцев: «Кто в конце концов выиграл войну — Штаты или вы? Не имеете права задерживать американскую делегацию!» Знаете, это в стиле Хелен: чем труднее ситуация, тем лучше она ориентировалась и решительнее действовала. А уж голос у нее был в те годы громкий. И напуганные пограничники привели какого-то заспанного малого — сержанта Ю Эс Арми. Тот спросонья быстро вошел в наше положение. Оно было еще более нелегким, чем ему могло представиться, и парень обратился при нас по телефону к своему военному начальству. Но и там ответили, что генерал, от которого все зависело, приедет в 9 утра. Сержант нам сочувствовал, откуда-то притащил чудное вино «Либе фрау Мильх», и мы с ним принялись отмечать наш идиотский арест или нечто вроде того. Жена пригласила двух задержавших нас офицеров-немцев. Лона разошлась, «Либе фрау» поглощалось все быстрее, однако генерала не было ни в 9, ни в 10, наверное, загулял, как и мы. Сержант попытался запросить насчет нас кого-то в Мюнхене. Кажется, мышеловка захлопывалась.

И вдруг пришел он, шанс. Каждый разведчик всегда его ждет, а шанс изредка появляется, но чаше всего нет. Но тут внезапно возник: во-первых, закончилось вино, во-вторых, сержант торопился на свидание к спасшей нас незнакомой Гретхен, в-третьих, немецкие офицеры-пограничники напились и по команде нашего соотечественника с трудом поставили неразборчивые закорючки в паспорта таких компанейских супругов-американцев. И, в-четвертых, почему-то как раз подоспеть поезд на Прагу, и рыжий сержант нас в него посадил. Был столь любезен, что даже забросил на полки наши чемоданы. Короче, 7 ноября 1950 года мы отмечали в Праге.

— Уж там вас встречали как героев.

— Что-то не сработало, в Праге никто нас не ждал. Праздники, связаться с кем-либо сложно. Но уже в гостинице мы почувствовали себя в безопасности. Нас, правда, напугал страшный стук в дверь: но то была всего лишь горничная, вежливо осведомившаяся, не нужен ли телефон американского посольства. Хелен почему-то сказала, что нет. В Праге мы провели месяц.

— Почему так долго?

— В силу разных довольно сложных обстоятельств. Ждать в Праге, как вы, вероятно, догадываетесь, было лучше, чем где-нибудь в Париже. И, наконец, самолет Прага — Москва.

— Вот уж где, готов спорить, вас принимали с достойными почестями.

— Проспорили. Как и в Праге, во Внуково никто не встречал, расстроились, в голову лезла дурацкая мысль: «А может, дядюшка Джо арестовал товарищей, с которыми мы работали?» Прошли паспортный контроль, таможню — никого. Видя наше смятение, у выхода из аэропорта вежливый юноша предложил подвезти в посольство США. На площади шофер автобуса вызвался подбросить туда же — далось же чехам и русским это посольство! Мы отмахнулись от любезных предложений, попросили остановить около единственной гостиницы, о которой слышали. В «Национале», теперь я понимаю наше страшное везенье, поселили в неплохом номере.

Наступил вечер, русских денег не было: от наших долларов отказывались с испугом, будто мы хотели купить на них военные секреты. С некоторыми усилиями заказали в комнату чай с сухим печеньем. И тут к нам ворвались друзья из нашей Службы. Теперь мы были дома и пили нечто покрепче хрупкой «Фрау Мильх».

…Так бесследно исчезли из квартиры на 71-й Ист-стрит Лона и Моррис Коэны. Отец Морриса через некоторое время со вздохом сообщил знакомым, что сын с женой покинули Штаты, чтобы попытать счастья в иных краях, и закрыли свой банковский счет. По-ньюйоркски сие обозначает уплыть с концами…

САМАЯ КОРОТКАЯ ГЛАВА

— Хорошо, вы добрались до СССР. Что было дальше? Вам и Хелен предложили продолжить сотрудничество?

— Это вопрос чисто профессиональный. Я оставляю его без ответа.

* * *

Придется ответить мне, отдав дань уважения человеку, и в 84 года не забывшему принцип: не рассказывать, чего нельзя. Немного отдохнув, Коэны три с лишним года штудировали с советскими преподавателями то, чему 12 лет обучались на курсах самоподготовки в США, а именно — работу разведчика.

Как бы то ни было, под Рождество 1954 года в доме № 18 по Пендерри Райз в Кэтфорде, что на юго-востоке Лондона, обосновалась милая семейная пара — Питер и Хелен Крогеры приехали в Великобританию из Новой Зеландии. Глава семьи приобрел небольшой букинистический магазинчик поблизости. Дело у него поначалу двигалось вяловато. Иногда путался не в книгах — здесь-то он был как раз и силен, а в финансах. Соседи и те поняли, что интеллигентный, мягкий Питер — букинист из начинающих. Резидент-нелегал Конон Молодый, он же бизнесмен Гордон Лонсдейл, отлично знакомый Коэнам-Крогерам по совместной деятельности в США пол псевдонимом Бена, придерживался прямо противоположного мнения. За шесть лет в Лондоне трио успело многое.

Они стали профессионалами еще в США. Официальный статус разведчиков получили в Москве, в 1961 году их арестовали в Англии. Но что было до этого? Почему приходят в разведку? Что — или кто — подталкивает к трудному жизненному решению?

ИЗ ПРОСТО ОЛЬТМАННОВ — В ПРОСТО РАЗВЕДЧИКИ

В годы могучей веры в великое пришествие коммунистического завтра задача по привлечению новых кадров была несколько упрошена. А фашизм еще резче подтолкнул многих, даже от марксизма-ленинизма далеких, в объятия Страны Советов. «Пятерка» из Кембриджа, Радо, Зорге… работали со страхом, с совестью и с парадоксальным по нынешним временам бескорыстием. Им «платили» идеологией, которую они разделяли. Эта волшебная штучка была для них поважнее банкнот. Франко, гражданская война в Испании, интербригады объединили и спаяли тысячи антифашистов, невольно превратив их в огромный подготовительно-отборочный класс советской разведшколы. Оттуда, из Испании, в ряды бойцов-невидимок шагнули десятки наипреданнейших. Вопрос-то стоял просто: фашизм или демократия с неизбежным присутствием красного-красного флага. Многие выбирали красный, хотя бы потому, что коричневое было отвратительнее.

Коэн прошел по всем ступенькам, ведущим в друзья СССР. Член Лиги молодых коммунистов, еще в детстве слышавший на нью-йоркской Таймс-сквер Джона Рида («Это лучший оратор в моей жизни»). Студент-агитатор, расклеивающий ночью листовки в студенческом кампусе. Распространитель компечати и штатный парторганизатор. Он получил диплом преподавателя истории, но курс исторических истин осваивал на гражданской, в Испании, куда отправился сражаться под именем Израэля Ольтманна. Ему везло и не везло, он стрелял, убивал, а в сражении при Фуэнтес д'Эбро был ранен в обе ноги. Его отправили в госпиталь и четыре месяца лечили в Барселоне. Он уже сам выхаживал лежачих, проклинавших Франко, который одерживал победу за победой. Вот тут-то в 1938 году выздоравливающих числом 50–60 отправили прямо на грузовике в двухэтажный особняк, картину с которого Моррис так упорно демонстрировал мне в прихожей. Особнячок и довел Коэна до Москвы. Он оказался третьим из американцев, которых вызывали «на интервью»: «Сомневаюсь, чтоб все, с кем говорили, пошли в Службу. Я — пошел».

Считается, будто с ним беседовал уже упоминавшийся нами резидент НКВД Александр Орлов и Моррис — его последняя вербовка. Тотчас после этого Александр Михайлович пропал: опасался — и обоснованно — вызова в сталинские пенаты, ареста и потому только после войны всплыл не где-нибудь, а в Штатах. Как я уже рассказывал, никого из бывших своих не выдал, хотя опубликовал несколько книг с воспоминаниями, ставшими бестселлерами. На Орлова модно ссылаться. Книги его на Западе превратились как бы в учебные пособия, и высказываемые в них суждения непререкаемы-неприкасаемы. Однако Коэн в разговоре со мной версию об Орлове высмеял. Был другой человек и другая беседа в том особнячке с четырьмя колоннами. Но результат тот же: в 1939 году, когда развернулась в Нью-Йорке международная выставка, в кафе от нее неподалеку к нему подсел приехавший из Москвы студент. Затем приятный паренек как-то заглянул в его скромное нью-йоркское жилище и протянул сломанную расческу.

— Вещественный пароль, — едва ли не в один голос вырвалось по-русски у сидящих с нами за столом офицеров СВР.

— Моя половинка расчески, захваченная из Барселоны, пришлась точь-в-точь к половинке расчески моего юного друга. Он был первым из русских, с кем я стал работать.

В донесениях, отсылаемых в Центр, Морриса называли его кодовым именем Луис. Вскоре Луис с разрешения Центра привлек в свою группу собственную жену Леонтину, трудившуюся на военном заводе.

Как-то они на пару вывезли с предприятия новейший пулемет в сборе. Но это так, к слову, один из эпизодов их разведдеятельности. Моррису он запомнился лишь потому, что ствол был тяжелый, длинный и никак не помешался в багажник машины с дипломатическим номером.

КТО ВЫ, МОРРИС КОЭН?

Да, так кто же на самом деле Коэны? В некоторых зарубежных изданиях его называют хоть и с долей сомнения, но американцем, ее же зачислили в русские разведчицы. Заброшенная в Штаты, Леонтина якобы вышла замуж за Морриса фиктивно. Ерунда. Леонтина Тереза Петке родилась в Массачусетсе. Родители эмигрировали в США из Польши, и в жилах ее действительно течет славянская кровь. Член компартии США, профсоюзная активистка, она познакомилась с будущим супругом там, где и должна была по логике познакомиться: на антифашистском митинге. Догадывалась о связях мужа с русскими, а затем работала из тех же побуждений. Незадолго до ее кончины СВР помогла осуществить одной из ценнейших своих агенток предсмертную мечту: в Москву из Штатов приезжала родная сестра Леонтины. Собиралась приехать еще… Формально въезд в родную страну не закрыт был и для Лесли. Повторюсь, что ни против нее, ни против мужа никаких официальных обвинений в США не выдвигалось.

Детей у Морриса с Леонтиной не было, и о причинах, «почему нет», догадаться, надеюсь, несложно. Хотя есть и другая версия: играя в американский футбол, Моррис получил страшный удар ногой в пах… Остались ли в Штатах родственники у Морриса, он не знает. Возможно. Отец родом из-под Киева, мать родилась в Вильно, а жили в Нью-Йорке в районе Ист-Сайда. Коэна американцы признают своим: раскопали, что в колледжу он был отличным игроком в американский футбол и даже получал спортивную стипендию. Моррис подтвердил, что играл: «Может, поэтому у меня до сих пор так болит и ноет по ночам разбитая в Миссисипи коленка?»

Люди, знающие чету Коэнов достаточно близко по их московскому и окончательному периоду, рассказывают, что у старичков-разведчиков была идеальная совместимость. Верховодила, правда, Лона, однако решения принимал как в США, так и в Англии молчаливый Моррис. Лона щебетала по-русски, он погружался в книги на английском. Во время встречи сам признался мне, что больше года не читает — отказали глаза.

Но в 1954 году, когда 44-летний «новозеландец» Питер Крогер с супругой появился в Лондоне, взор его был под стать орлиному. У Гордона Лонсдейла появилась пара надежных связников-радистов.

Они проработали в Англии до 1961-го. Арест застал их врасплох, хотя за пару дней до провала и почувствовали слежку. Столько шпионских принадлежностей сразу, сколько отыскали в домике на Пендерри Райз, британская контрразведка еще не видела. Они уже отсиживали свой срок, а в саду, в доме то и дело натыкались на запрятанные, закопанные в землю шпионские реквизиты.

Причина ареста трагически банальна — предательство. Предал разведчик дружественного нам в то время государства. Если обстоятельства позволят, удастся дождаться более подробного рассказа об их лондонской эпопее и перипетиях суда, продолжавшегося лишь восемь дней. Дружите Бен получил на пять лет больше, чем люди, осужденные под фамилией Крогеров: троица наотрез отказалась сотрудничать и с МИ-15, и с судом. Лонсдейл взял всю вину на себя, а Крогеры, вопреки пудовым уликам в виде радиопередатчиков и прочего, настаивали на полной невиновности. Тяжкий приговор был, по крайней мере внешне, воспринят ими с профессионально сыгранным безразличием. Крогеры сохраняли его все девять лет мотаний по британским исправительным заведениям.

— Одна тюрьма была омерзительнее другой, — с отвращением передергивает плечами бедный Моррис. — Меня переводили из камеры в камеру, перевозили с места на место. Боялись, убегу. Или разложу своими идеями заключенных. Сидел с уголовниками, и люди, с которыми я отказывался сотрудничать, надеялись, что сокамерники сломают «русского шпиона». А я находил с ними общий язык. Видите в уголке на стуле здоровенного медведя в немыслимо голубом плюше? Мне подарил его в тюрьме на день рождения знаменитый налетчик, совершивший «ограбление века» — тогда из почтового вагона увели миллион фунтов наличными.

— Вы отсиживали в солидной компании.

— Меня с тем парнем действительно считали особо опасными. И Блейка тоже (Джордж Блейк — сотрудник британской Сикрет Интеллидженс Сервис, долгие годы передававший ее секреты советской разведке. — Н. Д.). Нас с Джорджем судили в том же 1961-м, и вдруг мы каким-то чудом или по недосмотру оказались вместе в лондонской тюрьме Скрабе. Вот кто стал другом до конца жизни. Мы говорили обо всем на свете и находили общий язык, словно сиамские близнецы. Мои 20 лет казались шуткой по сравнению с его приговором в 42 года. И Джордж сбежал. Ничего другого не оставалось.

— Моррис, с трудом верится, хотя нет, не верится, будто вы не знали, что Блейк готовится к побегу.

— Вы совершенно не представляете работу в разведке, иначе бы не делали таких опрометчивых заявлений. Я даже не успел узнать о его вечернем побеге, как наутро был переведен из Скрабе в тюрьму на остров Уайт. Отсюда никогда и никто не убегал и не убежит — от острова до ближайшей сухой точки миль 30. Режим суровейший, климат мерзкий, еда отвратительная. И если бы не книги, я бы мог сойти с ума. Да, книги, друзья, вера в собственную правоту полностью оправдывают мою жизнь и то, что я в ней сделал. В ваших вопросах вы тонко намекаете, что я как бы скучаю и мучаюсь в Москве, куда мы с Хелен приехали в 1970-м. Ошибаетесь. О русских друзьях я вам рассказывал. Джордж Блейк, который тоже постоянно живет в Москве, навешает меня часто. Попробуйте найдите такого собеседника в Нью-Йорке или Лондоне.

— Но круг общения, смею предположить, не слишком широк.

— Мы опять выходим на профессиональные проблемы. Конечно, мне иногда хочется увидеть кого-то из друзей детства. Ребят из Интернациональной бригады Авраама Линкольна — кое с кем из них я, между прочим, не так давно встречался. С иными увидеться не суждено. Но тут я дома, у себя, это — моя Родина. И я гражданин России — такой же, как вы.

Он живет в Москве уже 15 лет. Коэнов-Крогеров обменяли то ли на шпиона, то ли просто на английского неудачника Джеральда Брука. Громаднейшие были преграды: КГБ официально не признавал Крогеров «своими». Пришлось действовать «через польских товарищей». В Москве их ждал Лонсдейл, обмененный еще в середине 60-х на британского разведчика Грегори Винна.

Абель-Фишер, Лонсдейл-Молодый, Блейк… В этой галерее разведывательной славы есть место и для них — Леонтины и Морриса Коэнов. Гудбай и еще раз спасибо, товарищ Атомный шпион.

ВМЕСТО ЭПИТАФИИ

Моррис Коэн скончался в начале июля 1995 года в московском госпитале без названия. Он так и не выучил русского, газеты и то читал со словариком. Но даже среди наших соотечественников найдется совсем немного людей, любивших Россию столь страстно и оптимистично, как любил ее Моррис.

Вместе с ним в могилу ушло столько неразгаданного и неотвеченного. Я был единственным россиянином-журналистом, которому Моррис захотел — или согласился, решился? — рассказать хоть что-то. Но волею судьбы и обстоятельств мне не удалось поведать обо всем услышанном, записанном.

…Траурная процессия чинно двигалась по Ново-Кунцевскому кладбищу. Последний путь Морриса Коэна по земле, с которой он сроднился уж точно навечно. Он столько знал и так много сделал. И так мало рассказал. Мне однажды довелось увидеть съемки Морриса, сделанные, как бы это сказать, для сугубо служебного пользования. Но даже там купюра за купюрой. Кажется, Крогеры успели славно поработать и в еще одной стране, на еще одном континенте. Но… Что ж, он умел добывать и молчать. В этом и есть железная логика разведки?

СВЯЗНИК ПОЛКОВНИКА АБЕЛЯ

Полковник Службы внешней разведки Юрий Сергеевич Соколов был связным легендарного Абеля. Кажется, он остался последним из тех, кто работал с символом нашей разведки не в московских кабинетах Ясенева и Лубянки, а рисковал на поле тогдашнего ГП — главного противника — в Штатах. Его фамилия известна лишь горстке коллег. Да и высокие награды обошли стороной, так и не найдя героя.

Соколов словно исчез, растворился в зоне повышенной секретности, где людей знают лишь по оперативным кличкам. Во времена Абеля он звался Клодом.

Мне страшно неловко, но и я, вот уже несколько лет пытающийся разобраться в немыслимых хитросплетениях советского атомного шпионажа, внес свою постыдную лепту в эту покрытую мраком историю. В одной из статей публично «похоронил» Соколова-Клода.

Юрий Сергеевич позвонил, представился, принял мои запоздалые извинения, и мы познакомились. Знаете, что поражает в людях той, к сожалению, уходящей когорты? Они, будто на подбор, скромны, интеллигентны. Не совсем уверены, что уже можно рассказывать, а чего никогда нельзя. И еще они очень не богаты. Офииерская пенсия плюс крошечные блага, никаких сбережений, зато гордость за профессию — не выставляемая напоказ, однако весьма заметная.

— Юрий Сергеевич, сколько же лет вы проработали в США?

— С 1947 по 1952-й. У меня был дипломатический ранг — третий секретарь. Сначала консульство, потом перевели в представительство при ООН. Около шести лет — и без всяких стпускоз.

— Напряг наверняка огромный. Теперь, по-моему, так не бывает: дают передохнуть.

— Да, сегодня кажется невероятным. Но приходилось работать с ценной агентурой — какие там замены? Линия научно-технической разведки, в которой всю жизнь трудился.

— У вас были ценные источники информации?

— Серьезнейшие. Достаточно много интересных людей, от которых я получал материалы по тому же атому. А когда и наши взорвали свою бомбу, интерес все равно не угас: дело совершенствовалось, ученые двигались уже к бомбе водородной, возникал трудный вопрос о средствах доставки.

— И откуда вы брали агентов? Вербовали? Кем были эти люди? Где находятся сейчас?

— Они мне достались от предшественников. А кем они были и есть сегодня, говорить не буду. Меньше всего наши помощники нуждаются в газетной славе.

— Ну, Юрий Сергеевич, ведь столько лет прошло…

— Хорошо. Например, в Штатах я работал с Моррисом и Лоной Коэн. Имена в нашем мире известные.

— Ла, это одна из самых прославленных семейных шпионских пар.

— Слово «шпион» здесь грубо и неуместно.

— Простите. Моррис и Лона добыли для СССР чертежи атомной бомбы. Увы, оба скончались и похоронены в Москве. Звание Героя России им присвоили только посмертно.

— В США меня как раз и отправили, чтобы восстановить связь с ними. Встретились, познакомились, подружились. С ними мы оставались друзьями до конца.

— А с Абелем? Как получилось, что пришлось работать и с ним? Ведь вы трудились в посольстве.

— В ООН.

— Все равно легально. Но он-то был нелегал. Рассказывают, что контакты между действующими под какой-то официальной крышей и нелегалами запрещены.

— Вы правильно слышали. Но связь с Абелем только налаживалась. Требовали, чтобы информаиия передавалась быстро. Помошь Абелю нужно было ускорить.

— Какую помощь?

— Всевозможную. Дожидаться связников? Потеря времени. И решили, что без связи через посольство тоже не обойтись. Я как-то в резидентуре услышал разговор двоих своих начальников. И один из них, Владимир Барковский, который работал по линии научно-технической разведки, рекомендовал нашему резиденту использовать в этом сложном деле Глебова.

— При чем здесь Глебов?

— Глебов, как и Клод, это тоже я.

— Сколько же вам тогда было?

— 27 лет. Мне только лейтенанта дали. Так вот, слышу разговор, а потом мне объясняют: установить связь с нелегалом, помогать ему в решении оперативных вопросов, и срочно, срочно…

— А вы знали, чем занимается Абель?

— В общих чертах сведения о нем я получил. Но сразу же пришлось преодолеть один серьезный момент. С ним связались по радио из Цeнтpa…

— …Из Москвы?

— Да, из Центра, и назначили встречу недалеко от моего дома. Случайность, но это запрещено. Очень опасно. Я несколько раз менял автобусы. Кружил, проверялся — нет, чисто. Выхожу из автобуса, естественно, первым, и узнаю его еще на подходе.

— Вам показали фотографию?

— Никаких фото. Это был человек с острыми чертами липа. Иду, прыгаю себе, а проходя мимо него, нагнулся, шнурок поправляю и говорю ему по-русски: «Товариш Марк, через пять минут в кинотеатре, внизу, в туалете».

— Как-как?

— Марк. Такое у него было оперативное имя. Сначала быстренько заскочил в кинотеатр, там — в бар, чего-то перекусить. Еше раз проверился — нормально. Спускаюсь, а он уже там. Ко мне подходит, обнимается. Говорит: целый год своих не видел. Я ему: сначала пароль. Обменялись. И пошли новые встречи.

— Вы с ним сразу на «ты»?

— Что вы. Это только теперь ведущие на телевидении всем «ты» да «ты». А мы уже потом, когда хорошенько поработали.

— Как же вы работали?

— Были интересные встречи. И личные, и тайниковые.

— Юрий Сергеевич, где были тайники? Как их готовили? Что закладывали?

— Тайники устраивали в местах разных — в лесу, в парке, где деревьев побольше, только не в Нью-Йорке и не на открытой местности. Однажды случилась у нас с тайником история забавная. Рассказать?

— Конечно.

— Это было на краю Нью-Йорка, в парке, на горе. Природа красивая — внизу играют в футбол, бейсбол. И я должен был заложить ему там шифрованные материалы — текст на тончайшей бумаге. И вот накануне подходит ко мне мой коллега с куриной косточкой. Она не маленькая и не броская, я ее поскоблил, почистил, просверлил, и действительно получилось внутри этакое хранилище толщиной в палеи. Помочил в керосине, чтобы была гарантия: собака или кошка не утащит. И всунул туда листочки, получилось нормально. До этого от Абеля я получал через тайники различные контейнеры типа болтов и гаек: он их внутри высверливал и вкладывал материалы. Я мою косточку пластилинчиком аккуратненько заделал и бросил в тайник. Через день подхожу и смотрю: Абель выставил сигнал, что контейнера не нашел.

— Какой сигнал?

— Наш, условный. У нас же все на сигналах. Опасность! Если кто засек, то им надо бы и меня накрыть. Хочу пойти, проверить, может, где-то моя косточка рядом валяется и над нами с Абелем смеется. Но не могу, права не имею. Я обо всем резиденту. Он тоже предположил, что Абель контейнер просто не узнал. Запросили Центр.

— Неужели даже по такому поводу — и сразу в Москву?

— У нас все на нюансах, и повод — серьезнейший. Немедленно был получен ответ. Другого сотрудника вводить не стали, разрешили проверить тайник мне. И, не доходя до него, смотрю: лежит себе в высокой траве около каменной гряды злосчастная моя куриная косточка и в глаза никому не бросается. Тут же проверил: контейнер никем не вскрывался.

— Почему вы в этом были настолько уверены?

— Мы обычно меточку оставляем. Но перенервничал я страшно. Ошибку допустил явную.

— Так чья ошибка? Разве не Абеля? Ведь мог бы догадаться, что послание в косточке.

— Я не предупредил его о новой форме контейнера. Потом он мне рассказывал: «Я действительно взял косточку, подержал в руках. На контейнер не похожа. И отбросил ее в кусты». Абель был человек тактичный, только и заметил: «Перехитрил ты меня». Пунктуальности и огромной выдержки у него всегда хватало. Я лишь раз видел его не таким.

— Когда же?

— Однажды мы встречались с Абелем в другом городе, не в Нью-Йорке. Я хорошо проверился, мы встретились, поговорили, и я передал ему письма от жены и от дочки Эвелин. Он читает, и смотрю — лицо у него краснеет, по щеке капельки слез. Больше никогда не видел, чтобы он давал волю нервам. И тут я проявил бестактность, осведомился, не случилось ли чего печального. А он мне: «Что ты! Совсем наоборот. Но я очень скучаю. Мне снятся мои, Родина». И тут Абель попросил меня узнать, нельзя ли сделать так, чтобы его жену приняли на работу в наше представительство в ООН. Я подумал, что сначала он, бедняга, посмотрит на жену, потом мы устроим ему встречу с выездом на конспиративную квартиру, и где-нибудь нас тут могут и прихватить — вдруг неприятности? Видимо, об этом же подумал и Абель. И сказал тихо: «Как бы мне на нее посмотреть хотя бы издали…» Попросил купить жене музыкальный инструмент: она была профессиональным музыкантом.

— Такая была любовь?

— И любовь, и тоска — все вместе. Не уверен. Но когда Юлиан Семенов описывал в «Семнадцати мгновениях весны» встречу Штирлица с женой в маленьком ресторанчике, он, наверное, все же намекал и на то несостоявшееся свидание, о котором упоминал я.

— А где вы об этом писали? В какой-нибудь книге? В воспоминаниях?

— В своих отчетах. Романов не сочиняю, а стихи… Некоторые посвятил Абелю, Моррису и Лоне Коэн.

— А если хотя бы четверостишие?

— Мы как-то встретились на одиноком пустынном берегу. Абель взобрался на камень и стоял долго, словно всматривался в океан. Молчал долго. Потом подошел: «Знаешь, а там, за океаном, мой дом». Подобное чувство испытывает каждый разведчик. И я тоже:

Ощутить, как меняются блики и краски,

Шум и буханье волн и спокойствия миг,

И побыть одному хоть минутку без маски,

Неизбежной, не нашей, к которой привык.

Мне очень не хотелось бы, чтоб наши чувства показались вам наигранной банальностью. Нервы, напряжение, отрыв от родного. Любой разведчик постоянно рискует. Нелегал рискует вдвойне. Все это изматывает, иссушает.

— Юрий Сергеевич, вы считаете, что Абеля арестовали только из-за предательства его связника Хейханена, тоже нелегала?

— Да. Ведь он так ждал другого связника — Роберта. Тот должен был приехать, и я, десятки раз проезжая по наземной линии метро, чуть ли не сверлил глазами телефонную будку на одной из станций. Именно на ней связник должен был поставить фигуральный сигнал — прибыл.

— Что это за символ?

— То ли треугольник, то ли черта, сейчас уж не помню. Или более сложный сигнал: встречаемся в такой-то день и час. Я ездил по этой линии месяц — бесполезно. А потом исчезла и сама будка. Ее снесли. Нервничали, переживали. Неужели пропал, провалился? Через какое-то время из Центра сообщают, что Роберт погиб при переходе.

— Его убили?

— Погиб в море. В Балтике. Переправлялся через залив, и корабль затонул. Словом, роковые обстоятельства.

— А вы знали этого человека?

— Я — нет. Абель знал и очень горевал, очень.

— Если бы Роберт добрался до Штатов, быть может, не было бы и тех проклятых лет, которые Вильям Генрихович просидел в американской тюрьме?

— У него были большие возможности и самые разнообразные связи. У этого общительного человека сложился широкий круг знакомств.

— Какую все-таки информацию он получал? Только ли по атомной бомбе? И какова ее ценность? На сей счет существуют мнения несхожие, иногда даже диаметрально противоположные,

— Я судить не берусь. У нас свой этикет. В чужие дела лезть не принято. Не собираюсь и не могу вдаваться в подробности; основной круг агентов, с которыми довелось сотрудничать, навсегда останутся безымянными. Но считается, многие данные экономили нашей стране по два-три года работы в закрытых лабораториях и по 18–20 миллионов рублей в еще тогдашнем денежном исчислении.

— А потом, в Москве, вы встречались с Абелем, дружили?

— Да, у нас были хорошие отношения, он меня всегда был рад видеть. Но дружить, ходить семьями… Такого не было. Он и постарше все-таки. И понимаете, то спецуправление, где Абель работал, держалось несколько обособленно: многое у них не поощрялось.

— Юрий Сергеевич, командировка в США была, как понимаю, далеко не последней?

— На научно-техническую разведку за рубежом я работал 25 лет. После Штатов были Англия, Австрия, Женева…

— Вы извините за этот мой вопрос. Но не задать его тоже нельзя. Знаете, какое-то ощущение, что награды вас как-то обошли.

— Как вам объяснить? У меня, полковника, есть 50 лет выслуги и несколько орденов. Не генерал и не Герой — что из того? Понимаете, те, кто у нас работает, делают это не из-за званий и денег. Их, вероятно, лучше искать где-то в ином месте. Мы же сделали то, что были должны. В этом и радость. А после оперативной работы судьба забросила в наш институт, теперь это академия. Преподавал, вел практические занятия с будущими разведчиками. Только закончил службу. Вот так и пролетело полвека…

МЕСЯЦАМИ НА ОСТРИЕ НОЖА

Для Юрия Сергеевича Соколова Моррис и Лона Коэны были не только ценными агентами, но и верными друзьями. Хотя бы потому полковник имеет право на этот монолог.

— Да, прошло более полувека. Осень 1947 года, Нью-Йорк, Бронкс. Я, тщательно проверившись, приближаюсь к универмагу «Александере». Предстоит установить личный контакт с «Волонтерами», который был прерван, законсервирован два года назад. Наступила пора встретиться с Лоной Коэн.

В Центре я вел ее дело, видел фотографии. И здесь узнал сразу. Приятная молодая женщина спокойно приближалась к условленному месту. Правда, почему-то без опознавательного знака. Но сомнений все равно не было. И, подойдя, произнес пароль. Лона моментально поняла, что я был именно тем, с кем и была назначена встреча. Но отзыва не последовало. Вместо этого Лона вдруг призналась, что все забыла. Но все-таки запомнила ключевое слово. Вот с таким небольшим приключением и восстановили связь. Мы вновь запустили заброшенный было механизм, и контакты с важными источниками научно-технической информации стали возобновляться. Были и успехи, и потери. А помощь в этом Морриса и Лоны оказалась просто неоценимой. Для меня Моррис — близкий, дорогой человек. Он был и старшим братом, и добрым советчиком. На первых порах обстановка для меня оказалась непривычной. И без дружеской поддержки Коэнов пришлось бы сложно.

В 1948 году поднялась волна маккартизма. Отношения между США и СССР ухудшились. Работать стало еще труднее, и неудивительно, что Центр решил передать Коэнов на связь нелегалу. Так, конечно, было безопаснее для Морриса и Доны. К концу 1949-го они перешли «под покровительство» Рудольфа Абеля. И работали они вместе до 1950 года, где-то около шести месяцев.

— Юрий Сергеевич, простите, что вмешиваюсь в ваш монолог, Но почему именно в том голу пришлось срочно вывозить Коэнов из Штатов? Что все-таки произошло? Я знаю, что существует немало версий.

— Да, версий много. К этому времени был арестован Фукс. А Лона встречалась с другим нашим агентом — Персеем. И, естественно, возникла угроза, что рано или поздно ФБР может выйти на Морриса и Лону. А коль так, то и на других связных, и на Абеля. Это был бы большой провал. А что значит подготовить нелегалов, сколько это стоит и времени, и денег, даже представить трудно.

Безопасность Коэнов была под вопросом. Продолжать связь с ними было бы авантюрой. Поэтому и приняли такое решение — Коэнов вывозить.

— Моррис рассказывал мне, что вы сами пришли к нему домой. Но это же риск! Может, поведаете, как все это было? И еще раз простите, что прервал ваш монолог.

— Было рискованно. Но ввиду срочности приход мой был неизбежен. Жара тем июлем 1950-го стояла страшная. Караулить около дома? Но когда они выйдут, да и выйдут ли в такое пекло? Маячить около дома — привлекать к себе внимание. Потому было решено действовать смело. Вошел к ним в дом, они были немного удивлены, но не потрясены. Чувствовали опасность, поняли, что уж если я пришел, значит, стряслось что-то важное

Садимся за стол. И начинаем говорить с Моррисом на бумаге. Я ему пишу: нужно встретиться в городе, чтобы подробно все обсудить. Болтаем о ерунде и пишем, пишем. А Лона приходит, забирает каждый листочек, несет в ванну и там сжигает. Я написал Моррису довольно понятно, что надо уезжать. Он возражает, это неразумно. Особенно теперь, когда появилось столько знакомых. Можно купить любые документы, сменить фамилию, место жительства, продолжать работать подпольно. Я снова ему свое, и тут он выводит на бумаге: как это воспринимать, как приказ? Я подтверждаю, что да. И тогда он отвечает мне: тогда о чем же разговор? Если приказ, то он будет выполнен. Мы договорились, когда и где встретимся в городе. Поднимаюсь, Лона выходит из ванны, а оттуда такой дымище! Я говорю: кто же так сжигает? Надо согнуть листочек, поджигать сверху, он догорает без всякого дыма, только белый пепел остается.

Потом мы встречались в городе. Тяжелая была пора. Но сам я паспортов им не передавал. Это сделал другой человек. Кто, говорить не могу. Я должен был не отдать паспорта, а взять их у Коэнов. Там нужно было кое-что подправить соответствующим образом. И когда я пришел на встречу с ними, то смотрю, появилась Лона и говорит: «Ай-яй-яй». «Почему — ай-яй-яй?» — спрашиваю. — «Потому что мы с Моррисом забыли, какая встреча основная, какая запасная. Я подумала, что у меня запасная, и на основную отправился Моррис с паспортами, а я к тебе сюда». И пришлось нам назначать встречу в третьем месте. Было уже поздно, часов 11 вечера. Мы встретились в ту же ночь, вернее, за полночь. Моррис принес мне паспорта, я их взял. Но как же поздно! Возвращаться обратно в представительство ООН, где я тогда работал? Человек приехал глубокой ночью — подозрительно. И я решил рвануть на дачу, где жили наши. На одной из улиц на повороте вслед за мной зеленый свет потух и зажегся красный. Получился спорный момент. Поехал, а на углу — полицейская машина. Смотрю — она за мной. Я уже набрал скорость, тормозить нельзя, вышло бы, что я признал: нарушаю. Ну, полицейский меня догоняет, приказывает, чтоб остановился: проехал на красный свет. Я с ним шучу, анекдоты рассказываю, а паспорта Коэнов в моем автомобиле спрятаны. Номер у меня не дипломатический. Наоборот, я его специально поменял. Вот вам тяжелый момент. Но тут в машине у полицейского звонок. Он говорит мне: пойдем со мной. Болтает по телефону, а у меня мысли: это обо мне, и этот парень уже знает, кто я, что я и откуда. Вдруг он по телефону: ладно, говорит, позвоню. И тут у меня отлегло. Отпустил он меня…

А дальше — две недели встреч, тщательной отработки операции, преодоление разных сложностей. В конце месяца я получил условный сигнал от Морриса: подготовка к отъезду завершена, они с Лоной покидают Нью-Йорк. Я волновался мучительно. Успокоился только тогда, когда из Центра сообщили, что Моррис и Лона добрались до Москвы.

Вернулся я домой осенью 1952 года. Хотелось повидаться с моими друзьями. Но трудно это было. Они находились на спецподготовке, уже по линии нелегальной разведки. Вы знаете, что работали они потом в Лондоне вместе с Беном-Молодым под фамилией Крогеров. Но перед отъездом мы с ними все же встретились. Они настаивали, и я тоже. Подъехала автомашина, я подошел, они сидят, и Моррис меня втащил к себе, начали целоваться, обниматься. Поговорить так и не удалось. Только повидались. Они уже уезжали. И уверены были, что я туда тоже поеду и буду там с ними работать. Но я с ними там не встречался.

Мы 15 лет не виделись. Шесть лет работы с Беном, девять лет тюрьмы. И только потом, когда Коэнов обменяли, когда они вернулись в Москву, мы стали встречаться. И вот однажды Лона мне говорит: «А я тебя в Лондоне видела. И так и сяк внимание привлекала, а ты ничего не замечаешь. Но, когда ты шел по лестнице, я подобралась к тебе сзади и ущипнула. А ты опять не среагировал. Вот какая у тебя выдержка!» Но ничего такого со мною не было. То был, конечно, не я.

Лона умерла 23 декабря 1992 года, Моррис скончался летом 1995-го. За девять дней до своего 85-летия. Хорошие они были люди. Светлые, бескорыстные и героические. Моррис назвал меня незадолго до кончины «последним из могикан» советской разведки, работавшим с ним и Лоной за кордоном. Да, ушли все, кто работал с ними до меня и после. Думаю, что сделанное Моррисом и его женой для нашей страны только предстоит оценить будущим поколениям. Еще не все из свершенного ими известно.

КУРЧАТОВ «РОЖАЛ» БОМБУ, РАЗВЕДКА ПРИНИМАЛА «РОДЫ»

Полковник Службы внешней разведки Владимир Борисович Барковский — один из немногих, кто не только назубок знает историю создания советской атомной бомбы. Он и его агенты вписали в ее историю несколько славных страниц.

Коллеги величают Барковского легендой разведки. А «легенда» в свои далеко за 80 почти каждое утро мчится с Сокола в неблизкое Ясенево и вкалывает наравне с «юными питомцами чекистского гнезда». Полковнику поручено написать истинную — без всяких политических прикрас — историю Службы внешней разведки, и он с удовольствием выполняет приказ.

Увы, его книгам никак не суждено превратиться в бестселлеры. На десятки, если не больше, лет многие главы обречены на существование под грифом «Совершенно секретно». Но некоторые любопытные эпизоды, кое-какие важные факты, да и несколько неведомых раньше имен полковник Барковский обнародовать согласился. Ведь о первой нашей атомной бомбе ходит сегодня столько небылиц.

Итак, мой собеседник сухощав, подвижен и на все вопросы реагирует с быстротой необыкновенной. Легко называет даты, мгновенно и без всяких усилий вспоминает фамилии русские и гораздо более сложные иностранные.

КТО ПОПАДЕТ ПОД КОЛПАК

Отыщется ли в мире государство без секретов? В любой нормальной, уважающей себя стране наиболее талантливые и почти всегда самые высокооплачиваемые ученые, конструкторы корпят над разработками, призванными обеспечить приоритет в военной, хотите — оборонной, промышленности. Подходы к таким людям, естественно, затруднены. Общение с иностранцами им если не запрещено, то мгновенно привлекает внимание местных спецслужб. Элита оберегаема, она защищена, подстрахована и изолирована от излишнего назойливого любопытства.

Но почему же тогда чужие тайны все же выдаются и покупаются? У моего собеседника на это особый взгляд. Как-никак почти 60 лет работы в научно-технической разведке:

— Да, мы всегда очень пристально наблюдаем за теми, кого называем «вербовочным контингентом». То есть кругом лиц, среди которых разведка может подобрать помощников. Понятно, изучаем подобный контингент среди ученого мира. И вывод тверд. Чем выше место ученого в научной иерархии, тем затруднительнее к нему вербовочный подход. Корифеи науки, а среди них раньше встречалось немало левонастроенных либералов, могли симпатизировать СССР, интересоваться нами и потому вроде бы идти на сближение. Но, как правило, контакты-ограничивались праздной болтовней. Великие очень ревностно относятся к собственному положению: не дай Бог чем-то себя запятнать. От уже занимающихся секретными исследованиями и знающих иену своей деятельности никакой отдачи ожидать нельзя. Инстинкт самосохранения у них развит гораздо сильнее мотивов сотрудничества. Берегут себя даже чисто психологически, а через это не перешагнуть. Поэтому мы старались выявить людей, работавших вместе с ними, около них и близких к нам по духу, идее. Найти таких, на которых реально можно было бы положиться. Может быть, в науке они и не хватали звезд с неба. Однако вся агентура, с которой сотрудничали, была совсем недалеко от высших сфер. Легитимно знала все, что происходит в области ее деятельности. Непосредственно участвовала в исследованиях — теоретических и прикладных, наиболее важных и значительных. Только была немножко, на определенный уровень, ниже светил.

«ПЯТЕРКА» ИЗ КЕМБРИДЖА ДОБРАЛАСЬ ДО АТОМНЫХ СЕКРЕТОВ ПЕРВОЙ

«Кембриджская пятерка» — классический и крупнейший, по крайней мере, из открытых миру триумфов советской внешней разведки. Ким Филби, Гай Берджесс, Дональд Маклин, Энтони Блант, а также недавно официально признанный пятым номером Джон Кэрнкросс. Поговаривают, будто бы, возможно, не исключено… имелся и шестой. Однако если на публичную выдачу Кэрнкроссу почетного (или не очень?) билета в этот разведклуб у Москвы ушло около полувека, то имени номера шесть не назовут уже никогда. Жив ли он? Вряд ли. Всплывают время от времени фамилии каких-то англичан, поселившихся во Франции и якобы сотрудничавших с Филби. Кто-то еще вроде сбежал, но не в Москву — куда подальше от Британских островов… Шестого, если он существовал, не вычислить.

Отдает примитивной арифметикой, однако есть основания утверждать: в Москву первый сигнал о начале работ над атомной бомбой в Великобритании и США поступил где-то в середине осени 1940 года от все той же «пятерки». Джон Кэрнкросс трудился личным секретарем у некоего лорда — руководителя Комитета по науке. И стихийно, без всяких заданий Центра, наверное, не особенно осознавая важность информации, все же передал предупреждение.

Какова была реакция? Узнать не дано. Недаром Владимир Борисович упорно повторял: архивные материалы не сохранились. Почему? Вопрос как бы в пустоту.

Но приблизительно к ноябрю 1941 года Москва встрепенулась. По всем иностранным резидентурам разослали директиву: любые сведения об атомном оружии! Срочно. И резидент Анатолий Горский дал задание все тем же ребятам из «пятерки». Первым откликнулся Маклин. Притащил протокол заседаний английского Уранового комитета. Выходило, что идея создания атомной бомбы успела получить одобрение Объединенного комитета начальников штабов. Больше того, генералы торопили: дайте ее нам через два года. Маклин добыл вполне конкретные данные о том, какой видели для себя англичане конструкцию атомного оружия. На документах — четкие схемы, формулы, цифры.

— Владимир Борисович, а вы общались с Филби, Маклином?

— Нет, это Горский. Я туда не вмешивался. Но принес Горский материалы, а в них — технические термины, выкладки и прочая чертовщина. И он мне говорит: «Ты инженер. Разберись. Подготовь для обзорной телеграммы». А там 60 страниц. Я всю ночь корпел, но обзор составил.

— Я правильно понял: Маклин принес оригинал?

— Именно. Один из экземпляров Уранового комитета. То было наше первое соприкосновение с атомной проблематикой. Должен признаться, я тогда не отдавал отчета, с чем мы имеем дело. Для меня это была обычная техническая информация, как, скажем, радиолокация или реактивная авиация. Потом, когда я в проблему влез как следует и уже появились у меня специализированные источники, я стал понимать.

— Значит, с «пятеркой» вы в Англии непосредственно знакомы не были?

— Нет, никогда с ними там на связь не выходил.

— Но вы знали, что такие суперагенты существуют? И что их точно пятеро?

— Могу вам сказать: единственным человеком из нашей британской резидентуры, который фотографировал всю почту, отправляемую в Москву, был я. Великолепно знал их всех, правда, только заочно и по кличкам, и кто какие материалы дает.

— И кто же из «кембриджской пятерки» был, на ваш взгляд, самым ценным?

— Вся эта группа — и Маклин, и Берджесс, и Филби. Но, работая с их материалами в Англии, я понятия не имел, что это, как вы повторяете, «кембриджская пятерка». В 1946 году вернулся в Москву, и тут о ней стали говорить именно так. Видите ли, понятие «пятерка» — условное, никаких оперативных целей за собой не скрывает. Ну, работали с нами пять человек, которые были вместе завербованы и привлечены к сотрудничеству одним из нелегалов. Возможно, потому они и назвались «пятеркой». На самом деле то были совершенно разные люди. Хотя действительно знали друг друга по учебе в Кембридже и по ячейке компартии, в которой там состояли. Я бы заметил, что, несмотря на все наши признания, Кэрнкросс в состав этой «пятерки», не входил. Он из той же самой плеяды, но был как-то отдельно от них. Ну, а резидент Горский должен был с ними встречаться и обеспечивать, как в те годы формулировали, «поступление военно-политической информации»: планы Германии, ее намерения о нападении на СССР, отношение к этому Англии и Штатов, взаимоотношения англичан с американцами — в целом такой вот букет разведданных. И в 1940 году эта информация пошла от них валом.

— Кто же этих бесценных людей завербовал? На сей счет холят целые легенды. Вы упоминали одного из нелегалов. А еще называют Модина.

— Нет, Модин был легальным разведчиком. Он работал с ними после войны. А завербовал Стефан Дейч.

— Фамилия, как у бывшего шефа ЦРУ.

— Австрийский коммунист, попал к нам в разведку, я так думаю, через канал Коминтерна. Человек высокого интеллекта, прекрасно знакомый с условиями жизни за границей, говорил на нескольких языках. Мог свободно передвигаться по миру, не привлекая к себе внимания. И познакомился с себе подобными, близкими по взглядам. Филби и еще четверо — его наследие. А погиб Дейч в начале Великой Отечественной: направлялся в качестве нелегала в Латинскую Америку, и его пароход потопили немцы.

— Владимир Борисович, ну, неужели британская контрразведка настолько бездарно проморгала пятерых таких асов? Утечка-то была жуткая! Ведь посты эти пятеро занимали ключевые.

— Эта утечка у них незаметна до тех пор, пока не начнется утечка у нас. А у нас все было очень здорово организовано. Конспирация соблюдалась, как святой завет. Чтобы никто не смел догадаться, чем мы занимаемся, что имеем. Могу утверждать: до взрыва советской атомной бомбы они не имели ясного представления, что у нас эта работа ведется и где что у нас делается. Предполагать же могли что угодно. Английские и американские физики отдавали должное нашим — Харитону, Флерову, Зельдовичу. Считали их крупными фигурами. Знали, что советская ядерная физика развивается успешно и какие-то намерения в отношении атомного оружия мы тоже имеем. Но они многое списывали на войну: трудности, безденежье, некогда русским этим заниматься. Первый наш взрыв 29 августа 1946 года был трагедией для их политиков и, понятно, разведчиков. По всем статьям проморгали.

— Чтобы завершить с темой «проморгали». Ведь догадывались же в английской контрразведке, что Филби, Берджесс… баловались коммунизмом. И что — все равно допускали к высоким постам, секретным сведениям?

— Есть здесь очень интересный момент. Кажется, это было с Маклином, когда после Кембриджа он проходил комиссию для принятия в Форин Оффис. О его прокоммунистическом студенческом настрое знали. Спросили: и как вы сейчас? Маклин «честно» признался, что «этими вещами интересовался», но теперь куда уж, больше не будет. Его зачислили в МИД с напутствием: хорошо, идите. Сыграла свою роль корпоративность, он был человеком их круга, собственных взглядов не скрывал и от заскоков, столь свойственных милой молодости, не отказывался. Почему бы и не простить, не поверить одному из своих? Никто никогда Маклина в коммунистическом прошлом не упрекал. А вот произошел провал, бегство в Союз, тут уж на него ополчились. Полоскали все грязное белье как могли.

— Владимир Борисович, с вербовкой Маклина относительно ясно. А как пришли в разведку вы?

О ПЕРВОМ ЗАДАНИИ — РАССКАЗ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

— Видите ли, я — кондовый научно-технический разведчик. Закончил Станкин и о разведке вообще не думал. Не подозревал, что она есть, до войны об этом непременном виде человеческой деятельности народу никогда не говорили. А я учился и одновременно стал летать. Мечтал о военной авиации и со всей юной страстью откликнулся на призыв комсомола: умел стрелять, прыгать с парашютом, водил мотоцикл. Между прочим, до сих пор езжу судить соревнования планеристов, я судья Всесоюзной, или как ее теперь назвать, категории.

И вдруг совершенно неожиданно приглашают на Старую площадь и долго-долго мурыжат. Всякие комиссии, разговоры, заполнение анкет, ждите-приходите. А в июне 1939 года приглашают в какое-то укромное место, отвозят в спецшколу и только там сообщают: вы будете разведчиком.

Тогда система подготовки была не такая, как сейчас. Академии и всего прочего не существовало. Маленькие деревянные избушки, разбросанные по всей Московской области. Принималось в спецшколу человек по 15–20. На моем объекте обучались 18 человек, четыре языковые группы — по 4–5 слушателей в каждой. Группки крошечные, и друг друга мы совсем не знали. Да, такая вот конспирация. Она себя здорово оправдывала. Я, например, учился в одно время с Феклисовым и Янковым. (Знаменитые разведчики, приложившие руку к похищению секретов немирного атома. — Н. Л.) Но познакомились мы уже после возвращения из своих первых и весьма долгосрочных загранкомандировок. К чему лишние разговоры, лишние встречи?

Вскоре мы поняли, что нас принялись резко подгонять. Целый ряд предметов был снят, и засели мы только за язык. Занимались совершенно зверски. Каждый день по 6 часов английского с преподавателем плюс 3–4 часа на домашние задания.

Не успел я отгулять отпуск, как меня — в английское отделение госбезопасности. Месяц стажировки в МИДе, а в ноябре меня уже откомандировали в Англию. Спешка страшная. Европа воюет, а английской резидентуры как бы и нет. В 1939 году по указанию Берии ее закрыли как гнездо врагов народа. Отозвали из Лондона всех и агентуру забросили. Только в 1940-м поехал туда резидентом Анатолий Горский. Приказ простой: срочно восстановить связи, отыскать Филби, обеспечить немедленное поступление информации. А на помощь Горскому отправили двух молоденьких сосунков — меня и еще одного парнишку из таких же недавних выпускников.

Я уехал в ноябре 1940-го. Добирался до Лондона 74 дня через Японию, Гавайские острова, США — полный шарик. Война, в Европу пути закрыты. Нас в резидентуре — только трое, а работы… О первом соприкосновении с атомной проблематикой я вам уже рассказывал. Горский решил, теперь понимаю, абсолютно верно, что мне, инженеру по образованию, и заниматься научной разведкой. А ведь еще за год до этого о такой специализации у нас и не думали. Хотя к концу 1940 года в Службе внешней разведки в Москве уже сформировалась маленькая группа из четырех человек во главе с Леонидом Квасниковым.

Инженер-химик, выпускник Московского института машиностроения, он имел представление о ядерной физике. Следил за событиями в этой области и, конечно, не мог не заметить, что статьи по ядерной проблематике вдруг, как по команде, исчезли из зарубежных научных журналов. Идея создания атомного оружия витала в воздухе. Над ней задумывались и в США, и в Англии, и в Германии, да и у нас тоже. Но там дело поставили на государственные рельсы: им занимались специально созданные правительственные организации. В СССР ограничились учреждением неправительственной Урановой комиссии в системе Академии наук. Ее задачей стало изучение свойств ядерного горючего — и все. С началом войны комиссия прекратила существование. Между ней и разведкой никаких контактов не было.

Квасников не знал, что есть Урановая комиссия, комиссия и не подозревала, что существует новорожденная научно-техническая разведка. Зато он знал о работах наших ученых. О тенденциях в странах Запада. Выстраивалась стройная система: пора браться за атомную разведку. И родилась директива, на которую откликнулся Маклин. Таким было начало. Лиц технического профиля резидент Горский передавал уже мне.

АНГЛИЧАНЕ ШЛИ В ГПУ ДОБРОВОЛЬНО

— Владимир Борисович, а нельзя ли о ваших личных контактах с агентами поконкретнее?

— Пожалуйста. Англия уже воевала с немцами, бомбы сыпались на Лондон, и объявлялись беспрестанные воздушные тревоги. Обстановка тревожнейшая. А нам — восстанавливать агентурную сеть, которая была завербована еще в 1935-м и так бездарно запущена. Первая задача — рассортировать, взять лишь то, что надежно, продуктивно, полезно. Сомнительных «подвесить»…

— Надеюсь, не физически?

— Фигурально. Это наш термин. От негодных вообще отказаться. Нужно было срочно разыскивать людей, напоминать о себе, устанавливать с ними контакты, прикидывать, что они собою представляют, и принимать решение, стоит с ними иметь дело или не стоит. И к концу 1941-го Горский уже мог доложить: сеть воссоздана и готова действовать.

— И вы завербовали ученых-атомщиков? Как? Кем были эти люди?

— Ну, не все было так примитивно. Обрабатывая доклад Маклина, я впервые столкнулся с атомной проблематикой, это и заставило меня засесть за учебники. Я принял на связь человека, который пришел к нам сам, без всякой вербовки, желая помочь и исправить несправедливость.

— Коммунист? Борец за социальные права?

— Коммунист, но в войну было не до этих самых правил. А несправедливость, по его мнению, заключалась в том, что от русских союзников утаивались очень важные работы оборонного значения. На первой встрече он мне начал с таким воодушевлением что-то объяснять, а я лишь имел представление о строении ядерного ядра и, пожалуй, не более.

— Это был Фукс, который потом и выдал все атомные секреты?

— Нет, не Фукс. Совсем другой человек. И спрашивает он меня: «Вижу, из того, что я говорю, вы ничего не понимаете?» Признаюсь: «Ну, совершенно ничего». Мне вопрос: «А как вы думаете со мною работать?» И тут мне показалось, что я выдал гениальный по простоте вариант: «Буду передавать вам вопросы наших физиков, вы будете готовить ответы, а я — отправлять их в Москву». И здесь я получил: «Так, мой юный друг, не пойдет, потому что я хочу в вашем липе видеть человека, который понимает хоть что-то из сведений, которые я передаю, и может их со мною обсудить. Идите, — приказывает мне, — в такой-то книжный магазин, купите там американский учебник «Прикладная ядерная физика», мы с вами его пройдем, и вам будет после этого значительно легче иметь со мною дело». Я тоже иного выхода не видел. На мне висели все мои заботы, как кружева, но за учебники я засел. И когда этот человек мне сказал, что со мною можно иметь серьезные дела, я был счастлив.

— Насколько понимаю, информация передавалась бесплатно?

— Абсолютно. Он не только сообщал мне технические данные, но еще и втолковывал смысл, чтобы я уразумел, о чем идет речь. Я составил собственный словарик, который страшно пригодился. Термины все были новые, неслыханные. А люди эти не стоили казне ни фунта. Это был народ инициативный, мужественный, считал помощь Советам моральным и политическим долгом. Касается это, понятно, не одних атомщиков. Когда принимал на связь первого человека, то знал: он радиоинженер. Но как вести себя с ним, как наладить контакт? Однако мы сразу поняли друг друга. Он представления не имел, кто я и о чем собираюсь просить. Рассказал мне: «У нас в Королевском морском флоте создана специальная антимагнитная система для зашиты судов от немецких мин. Перед вами встанет такая же проблема, и я принес подробную информацию, как это делается, из каких материалов. А вот схемы, чертежи…» И со всеми людьми, нам помогавшими, отношения были хорошие, чисто человеческие.

— И ни один не брал?

— Ну, говорю же вам. У меня на связи было… человека (число, по договоренности с собеседником, не называю, но оно совсем немалое. — Н, Л.). Правда, не все сразу, а в обшей сложности. Но бывало, что человек 15–18 в одно время.

— И все были коммунистами?

— Все. Некоторые официально состояли в партии. Многих мы удерживали от вступления: тогда мы были застрахованы от того, что на них падет подозрение и возьмут этих героических ребят под контроль. Когда в Англии, и особенно в США, принялись карать за членство в партии, мало на кого из наших помощников настучали. Хотя некоторые попали… А в годы войны их спецслужбы не взяли никого. Спасала конспирация. Выбирали людей, которые не выпячивали ни своих взглядов, ни связи с нами. Вот почему успехи в работе. И я мотался по Лондону с одной встречи на другую.

ТОВАРИЩ ПОЛКОВНИК, ПОЧЕМУ ВАС ВСЕ-ТАКИ НЕ ВЗЯЛИ?

— Владимир Борисович, кем вы значились в посольстве?

— Атташе по культурным связям. Потом меня перевели в консульский отдел. Для меня было выгоднее: на отшибе от посольства и я свободнее распоряжался собственным временем. Посольство крошечное — 15 человек, в консульстве — нас всего двое.

— Вычислить если не проще простого, то не слишком сложно.

— Мы жили в одной куче. Никаких режимов работы. Можно сидеть до ночи, а можно днем куда-то уйти и бесконтрольно. Дипломаты тоже разбегались по встречам, это облегчало жизнь. И постоянные воздушные тревоги. В посольских кабинетах стояли раскладушки, мы там между тревогами спали. Иногда спускались в бомбоубежище. Я скажу вам: вариант ухода рисковый, однако для нас удобный. Пойди уследи, кто пришел-ушел.

— Выхолит, английская контрразведка за вами вообще не следила?

— Вы поверите, я до сих пор не могу понять, почему они вели себя так пассивно. Хвоста за собой я ни разу не видел, пока однажды не привел его ко мне агент: парень попал в поле зрения контрразведки, за ним стали следить — и вот привел. Единственный случай в моей шестилетней лондонской практике. А специально за дипломатами они не ходили. За военными, за теми, кто носил форму, — да. А я был атташе, штафирка, к тому же и фигура у меня маленькая, щуплая. В нашей профессии очень даже помогает. И, признаюсь, нас тут опять выручил Филби. Кто-то из «пятерки» сообщил: с началом войны наблюдение ослаблено, офицеров мобилизовали, набрали молодежь. Ее, правда, хорошо, быстро учили, однако опыта и сил, конечно, не хватало. Главной задачей, как информировал Филби, было выявление шпионов из десятков тысяч осевших в Англии беженцев. Вот эту публику они потрошили как следует. На нас времени не оставалось. Да и были мы союзниками. С другой стороны, за нами, естественно, наблюдали, посольство расположено было в центре.

Джоэл Барр был оптимистом до последнего часа и вздоха

Барр раз пять перечитывал текст нашей с ним беседы: не обвиняю ли я его в шпионаже?

В США сняли фильм о неудачнике Фрэнке Пауэрсе. Так, по мнению режиссера, должно было выглядеть приземление летчика в районе Свердловска

В знаменитом Владимирском централе Пауэрс находился с сентября 1960 по февраль 1962 года

По утверждению Пауэрса, в момент катапультирования он повредил кисть (на снимке он справа). Следит за тем, чтобы гример правильно «нанес» рану на руку актера Ли Мейджера, исполняющего роль летчика

Полковник Дмитрий Петрович Тарасов. Именно его отдел, название которого до сих пор засекречено искал возможность освобождения Абеля. После возвращения домой Абель-Фишер работал вместе с Тарасовым. Снимок публикуется впервые

Юрии Дроздов участвовал в освобождении Абеля, выступая в роли его двоюродного брата. Впоследствии Дроздов в течение 12 лет руководил Управлением нелегальной разведки

Рудольф Иванович Абель - Вильям Генрихович Фишер

Это удостоверение было выдано тогда, когда тюремный кошмар уже остался позади

Эвелина Вильямовна Фишер похожа на отца не только внешне

Мост, на котором состоялся обмен Абеля на Пауэрса

Рудольф Абель (слева) и его брат Вольдемар во время гражданской войны служили во флоте. В центре жена Вольдемара — Эльза. В 1937 году Вольдемар был арестован и расстрелян, а его жену отправили в ссылку

Рудольф Абель с семьей

Рудольф Абель. Он был красив, этот сын трубочиста

Кажется, что на этом фото изображены два Абеля. На самом деле настояший Абель, Рудольф, — слева. Рядом — Вильям Фишер

Лесли Крогер

Питер Крогер

Леонтина и Моррис Коэны были прекрасной супружеской парой. Говорят, у них была идеальная совместимость

Крогеры после освобождения из английской тюрьмы

Это фото я сделал в московской квартире Питера. Первое и, увы, последнее интервью для российской прессы

Американского ученого Эдварда Теллера называют «отцом водородной бомбы»

На почтовой марке друг Абеля и Крогеров — полковник Молодым, он же Лонсдейл, Бон и еще Бог знает кто

Редкое фото: в музее Службы внешней разведки на фоне стенда, рассказывающего о советской атомной разведке. В этот день полковники Барковский (слева) и Яцков (справа) впервые рассказали академику-ядерщику Харитону (в центре) о специфике своей работы

Фамилия полковника Соколова известна немногим, но именно он был связником легендарного Абеля

Увидеть в военной форме Яцкова можно было только в Москве. Звание Героя России было присвоено ему уже посмертно

Всегда подтянутый и аккуратный Анатолий Яцков представал перед своими агентами всегда в штатском

Другой Герой России Леонид Квасников был одним из главных организаторов научно-технической разведки. С середины и до самого конца войны являлся резидентом в Нью-Йорке

Если бы не Герой России Владимир Барковский, то советская атомная бомба скорее всего появилась бы на свет значительно позже

Полковник в отставке Барковский рассказал мне столько… Но, конечно, все в рамках дозволенного

Леонид Шебаршин был начальником Первого Главного управления

Когда ПГУ было преобразовано в Службу внешней разведки (СВР), ее первым директором назначили академика Евгения Примакова

В 1995-м бразды правления в СВР принял Вячеслав Трубников, возглавлявший Службу до мая 2000 года

Сегодня Службой внешней разведки руководит Сергей Лебедев

Полковник Александр Фоклисов первым признал, что Джулиус Розенберг был советским агентом. Но к атомной разведке он, по словам бывшего резидента в Вашингтоне, не имел никакого отношения

Джулиус и Этель Розенберги были казнены на электрическом стуле. Но даже после разряда в две тысячи вольт Этель была еще жива. Потребовался второй разряд, третий… Сам Господь, казалось, противился этой невинной жертве

А вот Персей, он же Теодор Холл, мирно скончался в своей постели, дожив почти до конца века. Он был поистине бесценным агентом

— А не приходило в голову: на связи столько агентов, что хоть один да провалится, настучит, и тогда гуд-бай, товарищ нон грата?

— Мы об этом совсем не думали. Добывать сведения во что бы то ни стало, что-то обязательно делать, на собственную карьеру — плевать. Когда началась война, вообще потеряли счет времени. Больше всего мы беспокоились, чтобы на встречу прийти чистым, чтобы хвост не увязался — вот была главная забота. Тревога, бомбежка, слежка, а мой английский товарищ приходит в назначенное место и еще с информацией. Я-то иду потому, что разведчик, я обязан быть, тут хоть трава не расти. А почему приходит он, рискуя всем? Да я его должен прикрывать, как только могу. Это же святые люди.

— Теперь относительно понятно, почему не попались вы — профессионал. Но как избежали ареста ваши агенты? Святых, кажется, разведприемам не обучали.

— Как вам сказать. Нашими мерками их профессионализм измерить трудно. Но проработал со мною человек шесть лет. Регулярно ходил на встречи, нигде не попался. Значит, его можно смело считать профессионалом.

— То есть за голы работы они превращаются в сознательных профессиональных разведчиков. Вы их что, натаскиваете?

— Такого слова у нас в лексиконе нет. Это называется обучением от встречи к встрече. Как выйти из дома, как провериться, нет ли за тобой хвоста. Как вообще прикинуть, какая вокруг тебя складывается обстановка. Кто обращает внимание, есть ли какие-то новые знакомые — люди, до того интереса к тебе не проявлявшие или вовсе неизвестные. Короче, мы все время даем наметки, на что обращать внимание, чтобы быть в себе уверенными. И с течением времени наши помощники становятся такими, как надо. Каждый помогал нам в своей области. Один — в радиолокации, другой — в авиации, третий приносил данные по высокооктановому бензину, четвертый — знаток отравляющих веществ. Они были профессионалами в своих областях науки и превращались в профессиональных разведчиков, которые знали, как не провалиться.

— Владимир Борисович, а тот человек, что сам пришел к вам и просветил разведку и Курчатова относительно секретов немирного атома — он так и останется для нас мистером Икс?

— Даю стопроцентную гарантию. Ни разу за историю Службы внешней разведки имен наших агентов не называли и называть не будем. А тех, кто вышел, как мы говорим, на поверхность, пожалуйста. И добавлю, Курчатов был и без мистера Икс ученым исключительно просвещенным.

— А Икс? Он был известным ученым?

— Не очень. Но непосредственно участником важных исследований. Атомную проблему решали крупнейшие университеты — Эдинбург, Ливерпуль… Да, Икс был в курсе.

— А после войны он сотрудничал с вами?

— С нами. Работал, работал.

— И так же безвозмездно?

— Да.

— Долго?

— Ну, еще годика три. Затем перешел на преподавательскую работу и некоторые свои возможности потерял. Поддерживал с нами контакты время от времени, однако отдачи от него уже практически не было.

— Вы с ним после отъезда встречались?

— Увы…

— Но были же дружны.

— Что делать. Приехал мой сменщик. Взял его и целый ряд моих агентов. У нас такая преемственность всегда существовала.

— И вам не было обидно?

— Обидно — нет. Терять товарищей, расставаться — было больно, да. С такими людьми срастаешься сердцем.

— И вы никогда-никогда не возвращались к прежним связям?

— Бывали случаи, когда я уезжал из страны, проходило время, моя замена вступала в контакт с моим источником, а тот говорил: «Я с вами работать не буду». Тогда, значит, я еду туда и… Объяснял: забудем личные симпатии-антипатии.

— И много вот так приходилось ездить?

— Нет, таких случаев было немного.

— Остался ли сейчас в Англии кто-то из этих ваших друзей?

— Вряд ли. Боюсь, ушли все… Мне тогда было 25–26, они — на несколько лет старше.

— И в каком вы были звании?

— Какое значение? Старший лейтенант.

ПРОВАЛ БАРКОВСКОГО

— Признайтесь, а в нелегалы не тянуло? В ваших кругах почитается за высший пилотаж.

— Думал я пойти по этому пути. Готовился.

— У вас хороший английский?

— Был хороший. С утра до вечера среди англичан. Их речь только и можно на улице перенять, никакие учебники вам этого не дадут. И практика общения с агентами… Принимали за валлийца — откуда у меня взялся такой акцент? Курил тогда трубку, зажимал в зубах. И с моим маленьким ростом терялся в толпе. Мог спокойно адаптироваться в любой англоговоряшей стране.

— Так что помешало?

— Когда узнали, что я в Англии провалился…

— Как — провалился? Вы же только что — ((никаких провалов».

— Видите ли, когда я начинал, измен среди своих не было. До войны уходили Орлов, Кривицкий — фигуры крупные, прогремели по всему миру. Из тех же, кого я знал, — никто. А в 1945-м из Канады ушел шифровальщик военных. Унес все, что было в резидентуре: шифры, личные записи резидента, его книжку со всякими пометками. Буквально ограбил. Канадский провал перебросился не только в США, но и в Европу. Началась страшная свистопляска. Пошли всякие контрольные проверки. Из-за этого работа была, по существу, прекращена на полтора года. Чтобы наши люди не провалились, мы приказали: сидите тихо, никуда не ходите и не рыпайтесь, вот вам условия связи на все случаи жизни. Никого не взяли, но агентурная сеть пострадала. Некоторые, не дождавшись, занялись открытой деятельностью. Кое-кто потерял работу, нас интересовавшую. Другие ее сознательно сменили и сделались для нас бесполезны.

— Но вас-то как это коснулось?

— Агент меня продал.

— Английский?

— Какой же еще? Я с ним познакомился чисто, открыто — на приеме. Он знал, кто я и откуда. Завербовал его, работал с ним, а когда уезжал, то мы по своему обыкновению оставляли на связи агентуру. Ну, я ему эти условия связи дал. И когда после Каналы поднялась вся эта буря, он перепугался. Побежал в контрразведку и признался: «Барковский меня завербовал». Из Лондона я к тому времени уже уехал, но идти по нелегальной дорожке был бы большой риск.

— Откуда же вы узнали обо всем этом?

— Догадайтесь с трех попыток. Кто-то из этой, как вы говорите, «кембриджской пятерки» нашего резидента предупредил. Кто, так и не знаю, но сообщили: «Барковского вашего продали».

— Владимир Борисович, ну, давайте по-простому, откровенно.

— А я с вами не откровенно? Разве что без фамилий.

— Продал агент, а могли бы сдать и свои дипломаты. Ведь сегодня похожее случается.

— Я и сегодня ни о каких таких сдачах не слышал. Враждебного отношения никогда не испытывал. Дипломаты, которые знали, — люди порядочные, не пытались как-то давить на мозоль. По крайней мере, за все мои командировки никаких противоречий, споров или свар с дипперсоналом не случалось. Но это тоже умение разведчика — сохранять отношения со своими.

— А близкие? Дети, жена — случайный жест, опрометчивая фраза, и привлекли внимание…

— Чтоб выдавали родственники? Об этом тоже не слышал. Жена моя знала только одно — я работник НКВД. Да и то потому, что перед отъездом нас принимал и наставлял — ее и меня — генерал Судоплатов.

— Ну, допустим, начальство из Москвы могло переметнуться.

— Когда сидели в Лондоне, мы и не знали, кто у нас начальство. Выяснилось при возвращении. Нам первое время даже никаких оценок присланной информации не давали. Не очень хорошо, процесс оказался не слишком отлаженным. Единственное, что получали, так напоминание: усилить работу, это важно, это нужно, не хлопать ушами, добывайте то, добывайте это. Знали только кличку дающего нам указания. Отсюда провалы были полностью исключены.

— Вы считаете, что в то время конспирацию соблюдали строже, чем сейчас, что она была надежнее, лучше?

— Безусловно. Тогда совершенно исключались разговоры между разведчиками на тему, кто чем занимается. Сегодня болтовни очень много. Хочется похвастаться, как-то проявить собственную значимость. Какие-то намеки о том, о сем. Кому это нужно?

ВОТ ТАКОЙ ПОЛУЧИЛСЯ ФУКС

Нечего спорить. Предательства если и случались, то не в таком же количестве. Верных иностранных помощников берегли, не подставляли. А уж коли те изредка попадались, послушно безотказный ТАСС с тоскливой неизменностью на деревянном своем языке открещивался от провалившихся: «Не был, не состоял, провокация…» Однако проходило время, и почти наверняка скашивали сроки, выручали, обменивали — иногда под флагом чужих дружественных разведок, но какая разница.

Дело советского атомного шпиона, пардон, агента-помощника-разведчика Клауса Фукса непонятным образом выбивается из общего ряда. Немецкий антифашист и ученый-атомщик передавал ядерные секреты откуда только мог. А судьба забрасывала его, сбежавшего из фашистской Германии, и в американскую атомную колыбель Лос-Аламос, и в британские ядерные центры. Ему не хватало гениальности Оппенгеймера, Бора или Теллера, однако сведения Фукса оказались бесценны. Их ущерб и наш выигрыш в деньгах, а также во времени не измерить никакими миллиардами.

Но, попав в 1950 году в английскую тюрьму, Фукс был оставлен, точнее, брошен на произвол судьбы. Отсидев девять лет из щедро «отпущенных» ему британской Фемидой четырнадцати, Фукс был освобожден в июне 1959-го за примерное поведение, тотчас уехал в Германию, совсем не Западную. Англичане предлагали Фуксу остаться работать у них. Он же попросил отвезти его прямо из тюрьмы в аэропорт и рванул в Восточный Берлин. Ему шел 49-й год. Но и в дружественной нам ГДР советские товарищи за все годы ни разу не пытались хоть чем-то отблагодарить героя. Первым это сделал соратник Барковского, тогда уже отставной полковник Феклисов в 1989 (!) году. По собственной инициативе и, увы, после смерти ученого. А немей ждал и, как рассказала его вдова Маргарита Фукс, до последнего. Да еще оправдывал русских друзей, объясняя супруге, а может, и себе, что никого из советских, с кем трудился, в живых, наверное, не осталось… Что же произошло?

Барковский знает. У него своя версия. Я лишь изредка перебивал Владимира Борисовича. Он профессионал, практик и историк. Я журналист, старающийся разобраться в запутаннейшем лабиринте советской атомной разведки. Что мое мнение по сравнению с его? И все-таки здесь наши точки зрения не всегда совпадали.

Но слово Барковскому:

— Фукс действительно фигура выдающаяся. Причем, сделайте себе обязательную пометку, не всегда и не во всем понятная. Его судьба, вы правы, трагична. Меня лично, детальнейше анализировавшего его дело, берет досада. Знаком с Фуксом не был, но изучал его по сообщениям моего товарища, долго с ним работавшего, читал донесения, документы, книги. И потому считаю, что в провале Фукса мы сами сыграли какую-то роль, которая привела его к признанию.

Он сын лютеранского священника, защитника страждущих и угнетенных. Приход отца был в рабочем районе. Понятно, Фукс вступил в соцпартию, затем разочаровался и перешел к коммунистам. Активно работал, но засветился и оказался на грани ареста. Компартия ему приказала: уезжай и учись, становись ученым, ты понадобишься будущей Германии. Там фашизм, концлагеря, а ему — о будущем. Он уехал и сам решил помогать нам, исправлять несправедливость.

— Несколько абстрактно. Кто же, тле и как, если конкретно, завербовал Фукса?

— Вербовки в принципе не потребовалось. Фукс, осевший в Англии, посоветовался со своим другом. Был такой антифашист Кучински — юрист, экономист по профессии. В посольстве его знали очень хорошо. Активист общества англо-советской дружбы, приглашался к нам на приемы, общался с дипломатами. Ему не составило труда прийти прямо к послу Майскому и предложить: есть ученый-атомщик, который будет вас информировать. Майский пригласил военного атташе и приказал заняться. И на встречу с Фуксом послали помощника военного атташе Семена Кремера. Интеллигентный, квалифицированный военный разведчик, выделявшийся среди всех остальных сотоварищей из ГРУ. Поддерживал прекрасные отношения со всеми не по долгу службы, а искренне, душевно. Кстати, когда в 1943 году закончилась его командировка, он пошел не в центральный разведывательный аппарат, а попросился на фронт. Закончил войну командиром крупного танкового подразделения, генерал-лейтенантом.

Так Фукс пришел в советскую разведку. Много делал для нас в Англии, и в США поехал уже готовым агентом. Сначала он работал в Чикаго, затем в Нью-Йорке и, наконец, добрался до секретнейшей лаборатории в Лос-Аламосе, где творили атомную бомбу.

— Владимир Борисович, а Клаус Фукс — это не тот таинственный Персей, который передал супругам-американцам и нашим разведчикам Коэнам чертежи атомной бомбы?

— Нет, Персей — американец. Фукс — немей, работавший под именем Чарльз. После войны он вернулся в английский ядерный центр Хауэлл, сотрудничал с нами еще года четыре вплоть до ареста.

— Тогда подозрение пало на многих ваших помощников — в Канале, США, Англии… Если бы американскому криптологу Мерелиту Гарднеру не удалось частично расшифровать коды КГБ, гулять бы Фуксу на свободе. А потом на Фукса навел и его связник — ваш агент американец Голл.

— Ну, откуда вы все это взяли?

— Из британских трудов по разведке.

— Слушайте, наши шифры никто не читал, не читает и читать не будет. Не было никого, кто бы их расшифровал. Это трепотня, нужная американцам, чтоб оправдать свою неосведомленность. Разговоры о попавших к ним шифрах, о книжке военного атташе с упоминанием фамилии Фукса — бред собачий, выданный для показа: мы тоже умеем кое-что делать.' У меня об этом документальные данные. К моменту ареста Фукса ни англичане, ни американцы не имели никаких конкретных данных для предъявления обвинения. До момента, когда Фукс признался, никто ничего толком не мог доказать. Суть в ином. Фукс годами работал и жил в тяжелейших условиях. Встречи с нашими, советскими, столь мимолетны. Получилось так, что долгое время мы с ним вообще не общались. Фуксу было не с кем посоветоваться, пожаловаться, поплакаться в жилетку. Он оставался предан своему делу…

— …Вашему.

— Нашему. Семьей обзаводиться при таком риске не счел возможным. По существу, он оставался одиноким волком на жесточайшей дороге. Иногда после возвращения из Штатов в Англию он встречался с нашим сотрудником Феклисовым. Отходил. Но ненадолго, потому что в Хауэлле вокруг него сложилась тяжелая психологическая атмосфера. В 1946 году провалился английский ученый Алан Мей, выданный предателем. И тут многих англичан-атомщиков начали прощупывать. Американцам казалось, что как раз из группы английских исследователей исходит утечка информации. Едва ли не все они попали под подозрение. Понятно, зацепили Фукса, бывшего, как было американцам известно, социалиста. Есть у нас смутные подозрения, будто то ли в Гамбурге, то ли Бремене американцы наткнулись на гестаповские архивы и нашли там дело подпольного коммуниста Фукса. Но эти данные ни в каких судебных материалах не фигурировали. И все равно тучи над ним сгущались. Конкретных данных на Фукса, поводов для глумления не было. Неясные подозрения. Я имею право это сказать совершенно четко. Зато травили, прощупывали почти в открытую, так что и другие ученые заметили. Коллеги сочувствовали, добросердечно сообщали Клаусу: «Тебя в чем-то подозревают, но мы в тебя верим и будем защищать до последнего». Человека, по существу, приперли к стенке. Не доказательствами — психологически. Сломали и выдавили из Фукса признание: «Я пользуюсь таким доверием со стороны моих английских друзей. Если бы меня разоблачили, в их глазах я выглядел бы предателем. И чтобы остаться верным им и науке, я решил признаться».

— Но ведь и связной Голл выдал.

— Боюсь, что, к сожалению, вы ошибаетесь. Мне не хочется бросать тень на Фукса. Но, на мой взгляд, тут в большей степени не исключена и другая вероятность. Фукс невольно, даже не подозревая об этом, навел на Голда. Но это лишь мои предположения. И, согласен, трагедия. Девять лет навсегда вычеркнуты из жизни человека, столько для нас сделавшего…

Теперь Клаус Фукс возвращается к нам в новом качестве. Уж и ГДР нет, а точка в споре о роли Фукса поставлена только сегодня. Почему все-таки в нашей стране любого доброго слова приходится ждать годами? И все же прощай, тассовское «ТАСС уполномочен заявить, что… Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие «агенты» Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

СЛУЖИЛ ЛИ НИЛЬС БОР СОВЕТСКИМ ШПИОНОМ?

Что ж, с кем работали и на кого опирались, понятно. Но как тогда с набравшей сегодня популярность теорией: секреты атомной бомбы выдали Советскому Союзу не середнячки, не простые исполнители, а конгениальные ученые? В книге генерала Судоплатова, тоже имевшего прямое отношение к атомным проектам, названы имена великого Оппенгеймера и Нильса Бора. Ответ — в монологе Барковского.

— Вот здесь и заблуждение Судоплатова. Бред это. Хотя вполне в стиле Судоплатова. Типичная сталинская подоплека о сотрудничестве иностранных знаменитостей с советской властью. Не шли они на такое.

Короче, после того, как американцы испытали свою атомную бомбу и отбомбили Хиросиму и Нагасаки, Сталин принял решение перевести все наши атомные работы на гораздо более высокий уровень. При Государственном Комитете по обороне создали специальное управление № 1 под председательством Берии. А при нем Технический совет, которым руководил министр боеприпасов Ванников. В НКВД организовали отдел «С» — по фамилии любимца Берии Судоплатова. Он вел партизанские дела, но война закончилась, и генерала надо было куда-то пристраивать. В задачу отдела «С» входила обработка всей информации, которую добывала разведка по атомной проблематике, включая и данные от военных из ГРУ. Раньше все эти секреты известны были одному Курчатову. Но даже он только делал себе заметочки, а самих текстов не имел. Теперь же информация пропускалась как бы по второму кругу: переводили, анализировали, доводили до сведения курчатовских помощников. В принципе решение абсолютно верное.

Второе задание отделу «С» сформулировали так: искать в Европе ученых — физиков, радиолокаторщиков… которые бы пошли на контакт с нами. Либо приглашать их в Советский Союз, либо договариваться о сотрудничестве там, на месте. И вот это уже — из области мифологии. Европа была опустошена, обсосана американскими и английскими спецгруппами, которые раньше нас принялись за дело: заманить светлейшие европейские умы к себе, поселить в Штатах, использовать в собственных целях обнищавших светил. А не удастся — так за какие угодно деньги буквально перекупать любую атомную информацию. Из советской зоны оккупации Германии все находившиеся в ней ученые моментально перебрались на Запад. Ушли даже с нами до того сотрудничавшие. Но Судоплатову надо было как-то оправдывать существование свое и отдела «С». Требовались акции, почины, громкие имена. Так родилась безумная идея с Нильсом Бором. С высочайшего дозволения и, видимо, по подсказке лично Берии решили отправить к нему целую делегацию работников отдела «С». Узнали, что Бор вернулся в Данию, и поехали.

К собственному удивлению, возглавил группу только-только в отдел призванный доктор наук физик Терлецкий. Чекистом, как бы о нем ни судачили, Терлецкий не был. Просто работал с развединформацией как профессионал-ученый: сортировал, комплектовал, обобщал.

Но вопросы Бору придумал даже не он. Сформулировали их настолько элементарно, были они так просты, что я никак не могу понять, зачем вообще все это затевалось. Преподнести себя повыгоднее Сталину?

Бор, человек деликатный, интеллигентный, к СССР хорошо относившийся, не мог отказать во встрече. Беседы в Копенгагене состоялись. О том, что такими вот рандеву рискуют подставить Бора, Судоплатов, конечно, не думал. А Терлецкий стеснялся, нервничал. Он-то понимал, с какой величиной имел дело. Однако этика этикой, а отказаться выполнить личное задание Берии не осмелился. Вопросы задал через приставленного к нему судоплатовского переводчика. Английским Терлецкий владел неважно.

Насколько же перекрывался нашей развединформацией этот список вопросов Судоплатова, и говорить нечего. Бор ничего ценного не сказал. Отвечал в общих направлениях. Результат миссии — нулевой. Зато из отдела «С» к Сталину пошло бравурное сообщение об умело выполненной операции. Понятно, ответы Нильса Бора передали Курчатову. И он, досконально в проблеме разбиравшийся, дал всей этой показушной шумихе очень скромненькую оценку. Поездка получилась пустой.

Никакой помощи от Бора, Оппенгеймера и других столь же великих ни Курчатов, ни разведка никогда не имела. Давайте расстанемся с мифами.

И ВНОВЬ ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ И ПЕРСЕЙ

— Владимир Борисович, как у вас сложилось после Англии?

— Нормально. Я же говорил вам, я кондовый научно-технический разведчик. В 1948–1950 годах работал в США.

— Почему так недолго?

— Жена заболела. Пришлось ехать в Союз на операцию. С 1956 года — резидент в США.

— То есть возглавляли всю советскую разведсеть в Штатах?

— Легальную. Шесть лет.

— Ого! Почему все-таки вы не генерал?

— В мое время нам генералов не присваивали.

— И трудились в Штатах по тому же атомному делу?

— И по тому же и не только по этой проблематике. А атомными вопросами мы и сейчас занимаемся. Ставятся новые опыты в ядерной физике, появляются другие виды боеголовок… Надо знать, что делается.

— В США?

— Да везде.

— Вторая мировая закончилась. Энтузиазм друзей угас…

— Согласен. Работать намного труднее.

— Но бескорыстные и идейные, наверное, перевелись?

— К сожалению, да. И все же приходится искать, нанимать и оплачивать. Вера угасла, появился страх перед нами и своей контрразведкой.

— Но и мы сами немало сделали, чтоб от себя отвадить.

— Мы много для этого сделали. Сегодня, признаюсь прямо, поиски помощников затруднены. Но бросать из-за этого работать никто не собирается. Жизнь внесла поправки в методы, и существенные.

— Покупаете?

— Приходится.

— Зашел разговор на современную тему, и что-то вы, Владимир Борисович, не слишком многословны.

— А как иначе? Ниточки-то тянутся.

— Хорошо. А в первый заезд в Штаты вы должны были застать полковника Абеля?

— Ему полковника тогда еще не присвоили. Понимаете, я был помощником резидента по линии научно-технической разведки. А нелегальная разведка всегда была и остается табу для всех. Как правило, Центр поддерживает контакт со своими нелегалами самостоятельно. У них собственные каналы связи. Только руководители нелегальной резидентуры знают о том, что есть конкретно такой нелегал. Единственное, что мне было известно: с человеком, которого вы называете Абель, есть запасная связь на тот случай, если основная оборвется. Остальное до поры до времени меня касаться было не должно.

— И то же самое относилось к Коэнам? Тем, что во время войны вывезли из Лос-Аламоса чертежи от агента Персея?

— Я знал, чем они занимаются, пока Коэны были в сети легальной разведки. Публика эта мне была великолепно известна, и что она делала, и на что была способна. Настоящие разведчики. Сколько же они для нас всего добыли! Но я напрямую с Коэнами в контакт не вступал, хотя непосредственно руководил деятельностью этой группы через моего сотрудника Соколова. Когда Соколов, известный Коэнам под именем Клод, шел на встречи с ними, он докладывал мне. Мы познакомили Коэнов с Абелем, который принял руководство над всей этой группой. Но к тому времени Коэнам пора было спешно покидать Америку, и сотрудничество их с Абелем было недолгим. Бежать в Мексику им помог непосредственно Клод.

— А как развивалось сотрудничество с Абелем?

— Да, пожалуй, никак. Я работал в Штатах до 1962 года. Арест его произошел при мне. Но к этому времени он на нас уже не замыкался, непосредственно на Центр. Иногда, очень изредка, поддерживали с ним связь. Были кое-какие каналы. Передавали деньги, документы — и все. Не виделся я с ним там ни разу.

Мне бы не хотелось развивать дальше всю эту тему. Мои представления несколько отличаются от популярных. Я испытываю к Вильяму Фишеру, взявшему при аресте имя Абель, огромное уважение. Боготворю нелегалов-разведчиков. На риск они идут страшный. Любой из них для меня, если хотите, образен.

— Мой интерес к Абелю вам понятен. А тот сотрудник КГБ Абель, фамилией которого назвался Фишер, в Штатах не работал?

— Нет. С ним Вильям Фишер познакомился еще до войны в одной из своих долгосрочных нелегальных командировок.

— Я читал в воспоминаниях другого советского разведчика-нелегала Конона Мололого-Лонслейла, будто они с Абелем, то есть Фишером, встречались в немецком тылу еще во время войны. Верится?

— Я тоже читал. Но не уверен, так ли это. В Германии, кажется… Сомневаюсь, по-моему, выдумка.

— А с Персеем, который передал нам еще в войну чертежи атомной бомбы, вы не пересекались? Или это фигура если не вымышленная, то собирательная? Хотя Коэн рассказывал мне о сотрудничестве с Персеем…

— …Ничего себе вымышленная. Он входил в группу «Волонтеры» Коэна-Крогера. Давал информацию с Клаусом Фуксом прямо из лаборатории Лос-Аламоса. Но потом он оттуда уехал.

— Уехал из Штатов?

— Нет, переселился в другой город. От нас как-то отошел. А фигура эта реальная. Его никогда не называли настоящим именем. Мне оно тоже неизвестно.

— Он, по-вилимому, жив?

— Я думаю, умер. Точнее, не думаю, что он сейчас жив.

НАГРАДА НАШЛА ГЕРОЕВ ВСЕГО ПОЛВЕКА СПУСТЯ

Две расхожие мудрости. Первая: как веревочке ни виться… И вторая: справедливость восторжествует. Атомным разведчикам все-таки присвоили звание Героя. В июне 1996 года вышел президентский указ. Леонид Квасников, Анатолий Яцков, Леонтина Коэн удостоены этого звания посмертно. Мой постоянный собеседник Владимир Барковский, без которого, быть может, не было бы ни этой книги, ни, что более важно, советской атомной бомбы, и его коллега Александр Феклисов дожили до нежданного дня. Еще в 1995 году звание Героя России присвоено Моррису Коэну. Правда, тоже посмертно. Моррис так и не подержал в руках заветную звездочку.

Мы богаты на таланты и скупы на награды для истинных героев. Такова уж наша держава и ее правители, щедро цеплявшие Звезды Героев Советского Союза на мундиры людей типа бесконечно от России далекого египтянина Насера. Свои же забыты и вниманием Родины не обласканы.

Что ж, лучше позже, чем никогда.

ПАПАША ВОДОРОДНОЙ БОМБЫ ДУШИ В НЕЙ НЕ ЧАЯЛ

Эдварда Теллера, как и нашего академика Сахарова, называют отцом водородной бомбы. Только Теллер «рожал» бомбу для Штатов, а Сахаров — для Советов. До своих почти 90 американец по-прежнему занимался разработкой новых видов оружия, причем самых необычнейших. Об этом рассказывает уже знакомый нам собеседник — Герой России, полковник Службы внешней разведки Владимир Борисович Барковский.

— Владимир Борисович, а наша разведка не пыталась как-то контактировать с Теллером?

— Исключалось совершенно. Человек, искренне нас ненавидевший… Его биограф, физик и лауреат Нобелевской премии, Раби говорил о Теллере так: «Мне он кажется врагом человечества. Никогда не доводилось видеть, чтобы Теллер занял позицию, которая хоть в какой-то степени могла служить интересам мира».

— Я читал, что Теллер ходил в учениках известного немецкого физика Макса Борна.

— Да, вместе с такими гениями, как Ферми и Оппенгеймер, он прошел его школу теоретической атомной физики в Геттингене. Венгр, он эмигрировал в Штаты, спасаясь от погромов. Принял католицизм, который исповедовал вместе с иудаизмом. Еще в 1928 году попал в тяжелую автокатастрофу, потерял правую ногу. Еврей-беженец, он появился в Америке не очень известным ученым. А в 1952-м взорвалась его первая в мире водородная бомба.

— Как же он сумел выбиться? Войти в доверие, получить доступ в секретнейшую атомную лабораторию Лос-Аламоса?

— Он отличался от многих ученых. Помимо таланта, обладал бешеной энергией, пробивной силой. Иногда бесцеремонно расталкивал коллег локтями.

— Вы знакомы с Теллером?

— Встретился, побеседовали.

— А говорите, не вербовали.

— Да нет, несколько лет назад Ассоциация бывших работников ЦРУ пригласила в США. Устроили мне и моим товарищам посещение Лос-Аламоса. А там сразу: ах, приехал атомный разведчик. Пусть расскажет, как работал. И я рассказал…

— С подробностями?

— С некоторыми. Представили так: полковник разведки, который утащил у вас атомную бомбу. В большом зале для заседаний восседала чинная публика, в основном научные работники. И среди них Теллер. Слушали внимательно, потом задавали вопросы, чтобы проверить, насколько я знаком с проблемой. Теллер же сидел и молчал.

— Ситуация не совсем стандартная. Вы же в свое время чего только ни делали, чтобы туда пробраться.

— Ну, не совсем мы сами. Конечно, американцев интересовало, как нам удавалось преодолеть строжайшую систему секретности.

— И, по существу, украсть чертежи атомной бомбы.

— Точнее, схему устройства ядерного заряда А-бомбы с указанием размеров и материалов его частей. Я поведал Теллеру, что при всей громоздкой охранной системе у них были две мышиные норы: ученых из Лос-Аламоса изредка, но отпускали поразвлечься в соседние городки Альбукерк и Сантафе. В это время с ними и встречались наши агенты. Ездил туда связник-американец Гарри Голд, опекавший физика Фукса. Была там и Лона Крогер, которой ценнейшую информацию передавал еще один наш источник.

— Таинственный человек по кличке Млад, настоящего имени которого так никто и не знает.

— И, гарантирую, не узнает. Крогер и Голду надо было лишь обосновать свое присутствие в городках: они заявляли, что едут лечиться. Нас же, советских, схватили бы сразу. Так, выдавая эти полуоткровения, я и познакомился с Теллером.

— Какое самое первое впечатление?

— Он пришел с палкой. Не с тросточкой, а с суковатой дубинкой, как будто только что вырубленной где-то в лесу. И на дубинку эту он, человек дряхлый, под 90, все время опирался.

— Теллер живет в Лос-Аламосе?

— Нет, в Чикаго. И больше всего скорбит о том, что развитие научно-технического прогресса сейчас искусственно сдерживается. А виновата в этом высокая степень секретности, которая по-прежнему строжайше соблюдается в оборонных и смежных с ними отраслях. Ведь прогресс в науке зависит от скорости накопления и скорости распространения новой информации среди тех, кто этот процесс продвигает. Чем шире и доступнее сведения о последних научных достижениях, тем быстрее они внедряются и служат пищей для ума и развития новых идей. А сверхсекретность иногда исключает из всеобщего оборота очень важные открытия, имеющие военное применение.

— Но те, кто варятся в этом научно-военном или оборонном котле, они же почти всегда в курсе самых последних новинок.

— Я бы не сказал, что поголовно все, занятые в ВПК, полностью в курсе. Скорее, незначительная часть, верхушка. И достижения эти на поверхность не выходят. Разве что в виде уже готовых средств вооружения. А старина Теллер предлагает такое положение исправить. В идеале, по Теллеру, нужно вообще отменить секретность, а пока что сроки ее сократить до двух лет. Потом все полученные достижения публикуются и моментально становятся доступными для широкого круга пользователей.

— И как вам такая точка зрения? И что делать с национальными интересами, с идеологией?

— Все равно мнение вполне здравое. Военно-техническая революция происходит в рамках всеобщей научной революции. Почему достижения военного, оборонного направления должны сдерживать развитие прогресса? Но, конечно, тут и национальные интересы, и идеология. Видимо, нам с Теллером до реализации этой мечты не добраться.

— А сам папаша водородной бомбы еще над чем-то работает?

— Не то слово: он активнейший разработчик систем несмертельного оружия.

— Оружие — и несмертельное? Как прикажете понимать?

— Есть, как мне кажется, вещи не слишком солидные. Например, разработка средств, химических соединений, которые бы уничтожали силу трения. Скажем, если этим составом полить рельсы, то паровоз никуда не поедет. Или разливается жидкость на дороге, и танк никуда не двинется, будет буксовать на месте.

— Какая-то фантастика.

— А как вам разработка неких химических реагентов, которые могли бы вызвать мгновенную ржавчину металлических частей военной техники, стволов орудий? Однако, на мой взгляд, есть и более реальные проблемы, над которыми бьются американцы. Это воздействие на человеческий организм с помощью различного рода электромагнитных излучений и звуковых частот.

— Не совсем понятно.

— Представьте, что человек попадает в поле сверхвысокой частоты электромагнитного излучения, то есть очень коротких радиоволн. И сразу же в организме начинаются некие процессы. Или, скажем, наступление пехоты, или движется демонстрация. От полученной дозы облучения у людей начинается рвота или что-то еще похуже. И точка — все садятся, никто никуда уже не идет. Пример неаппетитный, но вполне реальный.

— И в свои-то годы Эдвард Теллер над этим всерьез размышляет?

— Его подарок для манифестантов — бета-лучи, это атомное излучение, мощные потоки электронов.

— Но это же облучение.

— Которое может вызвать страшное ослабление организма, полную потерю сил… Типично теллеровская идея.

— Ло чего же зловещая личность.

— Мозг Теллера работает в определенном направлении, от водородного оружия до бета-лучевого обессиливателя остается один шаг.

— Владимир Борисович, товарищ полковник, а ваше-то ведомство, Служба внешней разведки, за всеми этими потугами следит?

— А как же! Знать, что там делается, для нас прямая обязанность.

— Но следите за этим теоретически, созерцательно или пытаетесь что-то получить?

— На то и существует разведка, чтобы с помощью своих агентурных средств и некоторых других способов наблюдения снимать информацию. Задачи остаются теми же самыми. Например, в США разрабатываются «думающие» роботы, способные опираться на свой приобретенный опыт и принимать оперативные военные решения. Испытывается робот, который сажает истребители на авианосец, и в ста процентах случаев безошибочно. Лаборатории Лос-Аламоса и других городов ведут исследования по военному применению высокоэнергетической плазмы.

— Владимир Борисович, но все-таки больше всего в вашем рассказе меня поразил Эдвард Теллер. Ну, как можно, в таком возрасте…

— А что Теллер? Вы его перевоспитать хотите? Он к нам приезжал несколько лет назад. Кажется, Минатом приглашал. Пожелал посетить домик Курчатова. Позвольте, говорит, отдать должное вашему великому физику. Увидел там в гостиной рояль, вытащил из своего портфеля партитуру, отбросил палку и уселся играть на курчатовском инструменте. Кстати, наши рассказывали, что музицирует он очень неплохо. Венгры — вообще музыкальные люди.

— Лучше бы стал пианистом, играл на рояле.

— Ну, такого Эдварду Теллеру не прикажешь…

РОЗЕНБЕРГИ: НАШИ ИЛИ НЕ НАШИ?

Это дело — самое громкое в истории мировой разведки. Даже процесс над Олдричем Эймсом, арестованным за шпионаж в пользу СССР-России, не вызвал такого ажиотажа.

А ведь сотрудник ЦPУ Эймс, помимо всего прочего, навыдавал нам кучу американских агентов, которые были арестованы и расстреляны. Но Эймс отделался пожизненным заключением и сейчас переведен из одиночной камеры в общую. Почему же тогда, в 1953 году, с виду невинная супружеская пара интеллигентов Розенбергов закончила жизнь на электрическом стуле? Вина Джулиуса и его жены Этель не была доказана со стопроцентной очевидностью.

Мир бурлил три года, со дня ареста в 1950-м и до трагической казни. Левые, и не только американские, возмущались: разве можно казнить за одну лишь принадлежность к компартии? Интеллектуалы всех стран объединились не хуже пролетариев. Госдеп США завалили письмами протеста с десятками тысяч подписей, собранных на разных континентах. Демонстранты у американских посольств в Европе требовали: остановите казнь! Прекратите «охоту на ведьм»! Еврейские организации, известные своей финансовой мощью и невидимым влиянием, тоже защищали своих. И все напрасно.

Розенберги держались стойко. Не только никого не выдавали, но и полностью отрицали хоть какую-то свою вину. А обвиняли их ни больше ни меньше как в атомном шпионаже.

Аа, тот год — 1950-й — выдался на редкость неудачным для работавших на СССР. Осужден в Англии на 14 лет Клаус Фукс. Взяли его связника Гарри Голда. Признался в шпионаже техник из Аос-Аламоса Аэвид Грингласс. А он, между прочим, приходился родным братом Этель Розенберг. Братеи, хотя и не без давления американских спецслужб, раскололся и навел на сестру с мужем.

Почему же проиесс над Розенбергами шел туго? Не хватало явных доказательств. Будто нечто важное и главное замалчивалось и недоговаривалось. И мужественная пара хваталась за это нечто, отбиваясь от обвинений, подтвержденных лишь показаниями Грингласса и косвенными уликами.

А Америка изнывала и нежилась в волнах маккартизма. Холодную войну разогревали как только могли, она вступала в бешеный свой разгар. И суд приговорил клявшихся в невиновности супругов к тому, к чему не приговаривался ни тогда, ни теперь ни единый советский шпион.

В глазах многих, даже антисоветски настроенных, вердикт выглядел не до кониа убедительным. Они уселись на электрический стул великими мучениками, эти двое, трогательно любившие друг друга и двоих своих крошечных мальчишек, обреченных на сиротство.

Публичная казнь, совершенная в июле 1953 года в нью-йоркской тюрьме Синг-Синг, была и вправду противна Богу. Чем иначе объяснить, что после разряда в две тысячи вольт Этель была еще жива? Потребовался второй разряд, третий…

Казнь Розенбергов поставила точку в их короткой жизни. Но не в спорах о виновности-невиновности. Время от времени разворачивались иелые кампании в зашиту ни за что пострадавших. Подрастали сыновья. Как это принято среди соплеменников Розенбергов, детей в беде не оставили. По некоторым данным, усыновили и уж точно дали образование. Братья поклялись во что бы то ни стало восстановить справедливость.

Интересовала она и меня. За те годы, что готовилась эта книга о наших атомных разведчиках, я с завидной регулярностью натыкался на загадку Розенбергов. Сотрудники управления «С», рассказывавшие мне об Абеле-Фишере, от вопросов на щекотливую тему умело уходили.

И даже милейший Владимир Борисович Барковский убеждал, что «Розенберги были ложно обвинены в атомном шпионаже. К атомным проектам абсолютно никакого отношения не имели, атомными шпионами не были».

Я все настаивал. Ведь брат Этель Аэвид Грингласс сознался. Но Владимир Борисович был тверд, убеждая, что «это совершенно другая ветвь, другая связь».

В этой истории нет точек над і. И даже рассекреченные в июле 1995 года архивы ЦРУ до конца не убедят тех, кто имеет право на сомнение. Ажулиус Розенберг проходил в расшифрованных американцами советских донесениях сначала как «Антенна», затем его переименовали в «Либерала» и «Либе».

Аа, в деле Розенбергов все дело оказалось в кодах. Не служил бы в отделе безопасности США гениальный криптолог Мередит Гарднер, вряд ли бы ЦРУ удалось выйти на Клауса Фукса. Но где-то в 1948-м Гарднер ухитрился прочитать послание ГРУ (или КГБ?) 1944 года, которое подтверждало вину Клауса. Расшифровки Гарднера, который мог за три месяца выучить хоть китайский, навели в трагический для русских атомных разведчиков 1950-й на Ажулиуса и Этель.

Почему же американиы молчали о своих победах и 49 московских посланий Розенбергам были публично обнародованы только в июле 1995 года? И еще позже 2200 документов, касающихся деятельности советской разведки?

А к чему было ЦРУ в 1953-м делать такой подарок советской разведке? Ее агенты продолжали трудиться в США, не подозревая о том, что секретные колы частично раскрыты. Часть документов, но далеко не все были даны для ознакомления судьям перед процессом над Розенбергами. Остальные засекречены. В них пикантные подробности: деньги передавались «Антенне»-«Либералу», по нынешним, да и по тем временам, небольшие — долларов по 500. Просил Ажулиус и пленки для фотоаппарата «Лейка»: в США их было купить сложно…

Однако к заявлениям американцев о полной и безоговорочной победе в «войне кодов» надо было относиться с определенной долей осторожности. Советская разведка использовала для закодирования сообщений сложнейшую систему нумерации. И, несмотря на все старания, ЦРУ так и не сумело раскодировать многие секретные депеши. Не помогли и перебежчики-шифровальщики. Поэтому остались темные пятна, некоторая недосказанность. Как следствие, нескончаемые споры. Где-то к 2020 году американиы вроде бы собираются рассекретить «самое-самое», и вот уж тогда…

Не верится. Сроков давности в разведке не существует. А вот некоторые догадки высказать все же можно. Кипы книг, прочитанных на английском, французском и нашенском, все же позволяют прийти к определенным, на мой взгляд, выводам.

Судя по всему, Ажулиус Розенберг начал добровольно сотрудничать с советской разведкой еще в годы войны. Вряд ли его с супругой можно отнести к выдающимся атомным разведчикам типа Клауса Фукса или Персея. Похоже, их деятельность ограничивалась в основном ролью связников. Есть основания верить, что они входили в так называемую группу «Волонтеров» Морриса Коэна. Наверное, работал с ними в Штатах, хотя и очень недолго, и полковник Абель, выходя на связь через Коэнов. До него, нелегала, этим занимался Джонни — Анатолий Яцков, трудившийся в США под дипломатическим прикрытием вице-консула и под фамилией Яковлев.

Признал роль Розенбергов в добыче секретов Никита Сергеевич Хрущев, писавший в своих воспоминаниях, будто узнал это от тогдашнего министра иностранных дел Молотова. В весьма и весьма противоречивых воспоминаниях знаменитого генерала Павла Судоплатова приводится и фамилия завербовавшего Розенбергов чекиста — Овакимян. Если действительно так, то Овакимян ухитрился сделать это еще до нападения Гитлера на СССР. Ведь с началом войны задержанного и выпушенного под залог разведчика американцы согласились отпустить на Родину. Правда, и Судоплатов подтверждает, что Розенберги во всей этой грандиозной атомной игре были рыбешками мелкими. К тому же Яковлев-Яцков почитал законы конспирации, берег Розенбергов как мог. И лишь однажды, пишет в книге «Как Сталин украл атомную бомбу» полковник КГБ Владимир Чиков, все правила были попраны. Видимо, тогда Джонни-Яцков очутился в безвыходной ситуации: вот-вот должно было начаться испытание американской атомной бомбы, а у него в распоряжении оказался лишь один связник Гарри Голд. Тот самый, который постоянно работал с Фуксом. На сей раз советская разведка послала его к другому своему агенту. Им оказался Дэвид Грингласс — не слишком разбирающийся в атомных проблемах техник, зато работавший в сверхсекретном Лос-Аламосе. Один и тот же связник никогда не должен знать двоих источников информации, лишь одного! Когда Фукс и Голд были арестованы, Гарри Голд признал на судебном процессе, что он вступал в контакт и с Дэвидом Гринглассом. А уж тот, в свою очередь, указал на родственников — сестру Этель и ее мужа Джулиуса. Цепочка вывела на Розенбергов, и тесный круг замкнулся. Американской Фемиде хватило решимости усадить супругов на электрический стул во многом благодаря одному этому свидетельству, благоразумно не афишируя подвигов в расшифровке советских кодов.

Но риторический вопрос: были агентами, не были? — задается и поныне. Я не хочу и не собираюсь оскорблять память павших. Единственных, насколько мне известно, советских агентов, закончивших жизнь на плахе и не выдавших никого из товарищей. Но сколько же доказательств заставляют (еще раз отдав дань глубочайшего уважения Розенбергам) признать: да, были. Поклон им в пояс, в ноги, куда угодно. Убежденные коммунисты и антифашисты. Идеологические соратники и несгибаемые бойцы, они оставались верными стране, в которой никогда не были и ради которой отдали жизнь до последнего вздоха. Ни один сотрудник Службы внешней разведки не поддержит этого моего «да» не то что полуутвердительным кивком, но даже и пожатием плеч.

Или я ошибаюсь, и нашим детям-внукам придется все-таки подождать до 2020 года? Что ж, хорошо бы дожить. Хорошо бы!

Впрочем, неожиданно для меня в этой книге появились еще два действующих лица. Один из них — наш легендарный разведчик полковник Александр Феклисов. Считается, что именно он, резидент в Вашингтоне, предотвратил атомную войну между СССР и США, став в жутчайшие дни кубинского кризиса посредником на тайных заочных переговорах между Хрущевым и Кеннеди.

Вдруг выяснилось, что именно Феклисов опекал в свое время в Штатах и Розенбергов. Его признание о работе с ними прозвучало неприятным громом для многих. В том числе и для друга этой семейной пары американца Джоэла Барра, он же Йозеф Берг. Известный ученый, благополучно сбежавший в эпоху маккартизма из США и принявший советское подданство, прочитал в газете мое интервью с Феклисовым и тут же прислал мне приглашение приехать в Питер. Барр-Берг полностью отрицал связь Розенбергов, а заодно и свою, с советской разведкой. Хотя давайте обо всем по порядку.

«ДЕЛО РОЗЕНБЕРГОВ» НЕ ЗАКРЫТО

Герой России, полковник Службы внешней разведки Александр ФЕКЛИСОВ свидетельствует: американец Джулиус Розенберг действительно был советским агентом, но к атомным секретам отношения не имел. Казнив супругов Розенбергов на электрическом стуле, американская разведка попыталась хоть так рассчитаться с русскими за свой жесточайший провал в битве двух суперспецслужб.

— Мировая премьера фильма Эй-Би-Си «Дело Розенбергов закончено» с Александром Семеновичем Феклисовым в главной роли, показанная по всем телеканалам, в том числе и по нашим, вроде бы должна была расставить все точки в этой трагической истории.

— Но не расставила. Потому и позвонил вам — читал ваши публикации на эту тему. Хочу рассказать всю правду. В фильме же — разрозненные куски, небольшая часть того, что было мною сказано и отснято за три-четыре дня в Нью-Йорке.

— Но вы же сами дали согласие сниматься.

— Конечно! Мучился я все эти годы. Боль меня гложет, вина перед Розенбергами — понимаете? Их казнили в 1953 году, я знал правду — и сказать не мог. В СВР не принято, просто нельзя говорить о тех, кто с нами работал. А разговоры о съемках они вели с 1992-го. С Толей Яцковым — разведчиком, другом, Героем Советского Союза, но он умер. Мне сейчас 83 года — сколько осталось? Да, нарушил наши правила, чтоб о Джулиусе и Этель Розенбергах узнали. Бог и разведка меня должны простить. Я думаю, с годами меня оправдают и, главное, оправдают супругов Розенбергов.

— Как шли съемки фильма?

— Быстро. Они все делают быстро. Их стиль — резво, напористо. Только не глубоко. Немного в стиле Хичкока. Старались навести ужас, поиграть на нервах — пять раз показывали пустой электростул. Получилось несколько навязчиво.

— Какие важные моменты из вашего интервью не были включены в фильм?

— Дело Розенбергов многие в США считают процессом века. В качестве свидетелей обвинения намеревались пригласить более сотни известных ученых во главе с самим Робертом Оппенгеймером — хотели привлечь светил, которые создавали первую атомную бомбу. Но ни единого видного атомщика на суде не было. Или ученые отказались, или судьи не были уверены, что научные знаменитости дадут нужные показания. Суд шел под улюлюканье маккартистов, с нарушением многих статей закона. Ведь к смертной казни приговариваются только шпионы, работающие в пользу врага во время войны. В США в военные годы арестовывались многие группы шпионов, которые взрывали американские корабли — гибли американские солдаты. Однако ни один из арестованных казнен не был.

— Александр Семенович, но из фильма ясно, что вы работали с Розенбергами.

— С Джулиусом Розенбергом. С его женой Этель, клянусь вам, не то что не был знаком, даже в глаза не видел ни разу. Этель Розенберг вообще на нас не работала. Возможно, была в курсе деятельности Джулиуса. Но что ей — доносить на мужа? В наших оперативных сводках сохранилась переписка. Центр: сообщите данные по жене Розенберга. Сообщаем: домашняя хозяйка, больна, нигде не работает. Мы к ней ни единого подхода. И американцы это знали.

— Но каким же образом?

— К тому времени уже шла их операция «Венона» — велась расшифровка телеграмм советской разведки. И в американских документах значилось: в ответ на запрос о жене Розенберга резидентура ответила: к работе не привлекалась.

— Все-гаки вернемся к началу всей этой истории. Правда ли, что в Штаты в 1941 голу за несколько месяцев до войны вас направил сам Молотов?

— Меня направляла разведка. А Молотов был министром иностранных дел и встречался с отъезжающими. И со мною, стажером-капитаном, министр обстоятельно побеседовал.

— Тогда давайте сразу к Розенбергу. Не очень понятно, кто же его завербовал.

— Джулиус попал в поле зрения одного из наших разведчиков, Чугунова, занимавшегося политической разведкой. У того был американский источник, который и вывел на Розенберга: есть симпатизирующий Советскому Союзу человек. Доложили нашему резиденту в США Василию Михайловичу Зарубину. Джулиус был инженером на заводе, выпускавшем радиоэлектронику для военных целей. И Зарубин решил: это — техника, отдайте группе научно-технической разведки Квасникова. Чугунов с источником организовали встречу с Розенбергом. И с Джулиусом начал общаться Семен Маркович Семенов. Умница был, отличный разведчик и инженер, закончил Массачусетский университет, работал в Амторге.

— И когда все это было?

— В 1942-м. Но в 1943 году Семенова замучила американская «наружка», и Центр решил отозвать его в Москву. Ситуация была такая, что ему пришлось просто бросить агентуру и уехать. И через месяц восстановить связь с Розенбергом было поручено мне.

— Вы работали в консульстве?

— Стажером. Мне дали фото Джулиуса, его адрес, и я пошел.

— Прямо домой?

— Прямо. А что оставалось? Выбрал воскресный день где-то около часа дня — больше шансов, что он у себя. Позвонил по домофону. Когда удостоверился, что разговариваю с Джулиусом, представился: «Я — друг Генри, хотел бы зайти к вам на пару минут». Под этим именем он знал Семенова. Поднялся на девятый этаж. Розенберг стоит на лестничной клетке — симпатичный моложавый брюнет с усиками. Я объяснил, что Генри уехал и попросил меня восстановить с ним контакт. Розенберг моментально все понял, извинился: «Не могу пригласить в квартиру, там у меня знакомая пара». Спускаясь по лестнице, мы обо всем договорились.

— Вы с ним потом часто встречались?

— Раз 40–50.

— Значит, сведений передавал он немало.

— Много. И делал это бескорыстно.

— Александр Семенович, но это никак не совпадает с теми разоблачениями, которые недавно обнародовали американцы. По их расшифровкам агент «Либерал» получал деньги, фотоаппарат «Лейку»…

— Да дайте я вам про эту «Лейку» расскажу. Я ему на 41-й улице сам покупал. Это был уже 1944 год. Пришел туда, а продавец мне: «Выбор небольшой. Вчера ФБР закупило целую партию». Передал ему фотоаппарат и инструкцию на папиросной бумаге.

— А как все-таки с деньгами?

— Первые годы он наотрез отказывался принимать вознаграждение. Потом мы стали изредка давать ему небольшие суммы — ну встретиться с друзьями, поехать на такси, изучить для нас возможный источник, угостить кого-то. Выходило долларов по 25–30.

— Гроши.

— Вы знаете, как мы жили? Я 95 долларов получал. Из них 35 — в фонд Красной армии. Потом пришла телеграмма — платить в фонд поменьше, чтоб получше питаться. У меня рубашки износились — одевать уже неприлично. Я обо всем Джулиусу рассказывал честно. У меня принцип такой — быть правдивым. Человек всегда догадывается, когда с ним неискренни. А у Джулиуса были искренность и огромное желание помогать нам в борьбе с Гитлером.

— О приборе для опознания самолетов «свой — чужой», который он передал, вы рассказали в фильме. Что еще добыл Джулиус Розенберг для советской разведки?

— Случилась у нас в 1944 году целая рождественская история. 24 декабря мы встречались в кафетерии. Я нес ему подарок — часы «Омега», жене — сумочку, сыну Майклу, у них тогда был один ребенок, Роберт еще не родился, — какую-то игрушку. Видел, как заходил в кафе Джулиус. Он всегда был исключительно точен и уже приучен выявлять, идет ли кто-нибудь за мною: так мы проверялись — не тащим ли хвост. Еще с улицы через стекло я заметил, что Джулиус кладет на широкий подоконник какую-то большую коробку, размером сантиметров 40 на 40 и высотой 12–15.

Я ему о подарке, а он мне: «А у меня подарок для Красной армии. Только очень тяжелый». Посидели, он ушел, я еще раз убедился — за ним никого. Беру сверток и хочу ехать на метро. Тяжелый! Вдруг кто толкнет. Хватаю такси, доставляю сверток в консульство…

— Не томите. Что же там было?

— Совершенно секретный взрыватель. С запасными деталями, лампами… Он потом спас столько жизней наших солдат. А я получил за операцию страшный нагоняй.

— Это почему же?

— Мой начальник Квасников был озадачен: как Джулиус такую вещь мог вынести? Ведь они все на учете. Задержали бы — и коней. Риск страшный. На очередной встрече я ему попенял, посетовал. А он мне: «Александр, друг, я учел все. Выносил под Рождество. Нет такого американца, чтоб этот праздник не отмечал: у всех заботы, как лучше отметить. Так что я тут все продумал. И знаешь, я так ненавижу фашизм. Проклятый Гитлер привязался насмерть к вам, славянам, и к нам, евреям, — за что? И я хочу помочь. Рисковал, вынося эту штуковину, но в десятки раз меньше, чем красноармеец, идущий в атаку.

— Александр Семенович, мне неловко, вы, я вижу, и без того волнуетесь, а я все равно с этим вопросом. Но ведь суд обвинял Розенберга в атомном шпионаже?

— К атомным делам Джулиус отношения не имел.

— Хорошо, но ведь именно брат Этель Розенберг — Дэвил Грингласс передал секретные чертежи из Лос-Аламоса, где американцы делали свою атомную бомбу. С этим вы согласны?

— С чем тут соглашаться? Это был случайный эпизод. Грингласс передал два рисунка — без указания размеров — частей линзы, которые он, как токарь, вытачивал на станке. Американские эксперты-атомщики оценили потом на суде эти чертежики так — «никчемные».

— А как все же вышли на Грингласса?

— Его жена Руфь сообщила Розенбергу, что ее муж призван в армию и служит в каком-то секретном городке. В ноябре 1944-го она поедет к нему на годовщину свадьбы. Джулиус попросил выяснить, что это за объект и что на нем делают. О том, что это атомный проект, Розенберг и не подозревал. Руфь передала просьбу Дэвиду. Потом, возвратившись в Нью-Йорк, Руфь рассказала Джулиусу, что муж приедет домой в отпуск в январе. Тогда-то Грингласс и передал мне эти рисунки.

— А при чем здесь Розенберг?

— Так я вам и объясняю: ни при чем. Джулиус с Гринглассом никогда не работал, честно мне признавшись, что он хоть и инженер, но в атомных делах ничего не понимает и попросил познакомить Грингласса с нашим атомным специалистом. На следующую встречу я привел Анатолия Яцкова. Толя действительно встретился с Гринглассом, но особых плодов то рандеву не принесло. Все же через несколько месяцев было решено, что Руфь переедет поближе к мужу. Поселилась неподалеку от Лос-Аламоса в городке Альбукерк, и резидентура платила за ее квартиру около полу года.

— Как же все-таки американцы застукали Розенберга, если он здесь ни при чем?

— Так он и был фигурой посторонней. Руфь передала, что надо заехать к ним в городок, взять материалы, которые готов передать Дэвид. И так сложилось, что у нас не было связника. Центр приказал: посылайте Голда. Это наш агент, который был на связи с ценнейшим источником — немецким физиком Фуксом из атомной лаборатории. Поездка Голда к Гринглассу не дала ничего.

— Зачем было рисковать, если Грингласс уже показал себя беспомощным?

— Руфь настаивала: муж передаст вам нечто важное. Что он мог передать? Трудился токарем, обтачивал детали, в атомных делах — ноль. Голд зашел к ним домой: его попросили заглянуть попозже, ибо сообщение еще не готово. Представляете, что это было за сообщение? Он заглянул, заплатил Руфь за ее жилье 500 долларов — немалые тогда деньги — и привез Яцкову ничего не значащую невнятицу.

— Существует много версий относительно того, кто выдал Розенбергов. Какова ваша?

— У меня не версия. Американцы очень хотели поймать русских разведчиков. Но в 1947–1948 годах вся наша агентура в США была законсервирована. Все началось с предательства Голда, которого ФБР перевербовало в 1948 году. Он вывел на Фукса и Грингласса. Фукс о Розенбергах, естественно, ничего не знал, а Грингласс с женой под давлением ФБР показали на своего родственника — Джулиуса Розенберга. За это Гринглассу было обещано если не помилование, то малый срок, а Руфь, которая, собственно, и вовлекла мужа во все это дело, и пальцем не тронули.

— Александр Семенович, тогда непонятно, почему осудили Розенбергов.

— Четко и коротко ответил в свое время на ваш вопрос ныне покойный академик Сахаров: «Казнь Розенбергов — это реванш, месть за Клауса Фукса, который в годы войны и после передавал важную информацию по атомной бомбе советской разведке в США и Англии». Сахаров имел доступ к этим сведениям и хорошо знал: от Джулиуса Розенберга никаких материалов по атомной бомбе не поступало. Посадили на электрический стул человека, который по сути предъявленного обвинения невиновен. Его жена — просто безвинная жертва. Но в Америке — маккартизм. Коммунистов пытались запугать, морально уничтожить. Да и антисемитизма хватало. Показательная казнь. Больше двух миллионов демонстрантов протестовали. За смягчение приговора выступали гениальный Альберт Эйнштейн, знаменитые ученые-атомщики Джордж Кистяковски, Харольд Юри. Папа Римский просил смягчить наказание. За это же молили 10 кардиналов католической церкви и 24 тысячи священнослужителей США. Но в фильме об этом — ни слова, ни кадра. Зато в конце — выступления президента США Эйзенхауэра и директора ФБР Эдгара Гувера, которые оправдывают жестокий приговор. А ведь на самом деле Гувер написал меморандум президенту: рекомендовал не приговаривать Этель Розенберг к смертной казни. У ФБР против нее ничего не было.

По-моему, гибель Розенбергов — это, говоря современным языком, заказное убийство. Заказчик — президент Гарри Трумэн, а палачом стал судья Ирвинг Кауфман.

Спасибо, что выслушали и, надеюсь, поняли: дело Розенбергов остается открытым. Я ухожу от вас спокойным.

ЧУЖОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ

История Джоэла Барра остается одной из неразрешенных загадок ушедшего столетия. И даже я, которому он поверил и которого признал, так и не решусь твердо сказать, кто же он был на самом деле. Знаменитый российский ученый? Советский атомный шпион? Талантливый музыкант? Великий мистификатор? Да, последнее уж точно бесспорно. В его именах легко и запутаться. В Америке он известен как Джоэл Барр. Чехи знали его как Джона Мора, англичанина из южноафриканского Йоханнесбурга, затем как Йозефа Берга. В Питере ученого, лауреата Государственной премии СССР и члена Российской технологической академии с почтением именовали Йозефом Вениаминовичем Бергом и считали чехом по национальности. Но во время своих частых в последние годы наездов в США он снова превращался в Джоэла Барра. А в сугубо «шпионской» литературе приводится кодовая кличка, якобы присвоенная ему нашей разведкой — «Мэтр». Он был гражданином России и американским подданным. Ближайшим другом и единомышленником Джулиуса и Этель Розенбергов. Еще немного, и этот человек, которому было далеко за 80, мог бы унести свои тайны с собой. Но мы не раз и не два встречались с Барром в Петербурге. Он успел рассказать мне многое, но, увы, не все. Теперь Барра больше нет.

РОЗЕНБЕРГИ — ШПИОНЫ? ЕРУНДА!

— Йозеф Вениаминович, вы были знакомы с Розенбергами?

— Были знакомы… Мы учились с Джулиусом в одном классе в Бруклине. Дружили. Вместе вступили в Лигу молодых коммунистов. А потом состояли и в одной ячейке компартии США.

— И вы работали с ними на советскую разведку?

— Вы что, шутите? Розенберги, насколько знаю, не были никакими шпионами. А я — Тем более. Никогда! Кто вам наболтал всю эту чушь?

— Но я читал…

— Чушь!

— Видел фильм…

— Ерунда! Давайте разбираться, уж если вы заехали ко мне на квартиру.

КВАРТИРА ТОВАРИЩА БЕРГА

Да, апартаменты меня сразили. Хотя талантливый человек имеет, наверное, право на эксцентричность? И даже на такую, когда из двух выделенных новой родиной малогабаритных квартир сотворена одна. В ней все прежние стены снесены собственными руками, и все комнаты превращены в здоровенный салон. Низенькая мебель выпилена по эскизам хозяина из тонких кусков дерева. Столы и все прочее — формы округлой, без единого острого уголка, однако очертаний престранных. Будто капли воды растеклись по зале, застыли, да еще украсились необычными, то ярчайшими, то темными, но с каким тонким вкусом подобранными цветами. Впечатление, будто забрался в век под номером XXII. Если бы не современные сегодняшние компьютеры в уголке и не громаднейший старинный рояль.

— На нем играл еще Чайковский, — заявляет Берг.

Остается только верить или не верить. Как и всему тому, что здесь сказано и что находится в доме, этому тоже нет ни подтверждений, ни аналогов. Следует ведомая Бергом экскурсия в туалет. Тоже хозяйская, своими руками вылепленная гордость.

Ванная — квадратная, размерами с маленький бассейн. Зато в комнатушке нет самого, извините, главного — унитаза.

— Это комната будущего. Человек с мозгом, вершина творчества Вселенной и он сидит на толчке, как собака, — вешает Берг. — Смотрите, что я изобрел.

Действительно, вместо привычного туалета — удобное кресло. Прямо к нему ловко приставлен столик с зеркалом. Можно работать, а кресло в случае острой нужды незаметно открывается и…

— Я когда вхожу к кому-нибудь в туалет и вижу унитаз, мне становится плохо. Ну представьте, что на нем в традиционной позе устроилась Мэрилин Монро. К середине XXI века ничего похожего не будет. Мои машины, компьютеры — они же не ходят в туалет. Они выделяют тепло, получают энергию — и все. Вот и на кухне тоже…

Йозеф Вениаминович терпеть не может запахов. И чтобы изгнать их из дома, сконструировал оригинальную вытяжку. И еще он не любит замороженных продуктов. Поэтому изобрел и запатентовал самый простой датчик в мире, который поддерживает последние десять лет температуру в холодильнике на уровне пяти градусов выше нуля. Это одно из его 250 (!) запатентованных изобретений.

А при чем здесь все-таки Розенберги? Возможно, при том, что из-за них (или благодаря им?) Джоэл Барр превратился в Йозефа Берга и перебрался сюда, в Питер, по маршруту Нью-Йорк — Голландия — Париж — Прага — Ленинград.

ПОДОЗРЕВАТЬ — СОВСЕМ НЕ ЗНАЧИТ ДОКАЗАТЬ

Бергу за 80, но до планки «старик» и «старость» он еще не добрался. Реакция и движения — быстры, фигура — поджара, а круглая лысина бывает и у совсем молодых. По-русски говорит неплохо, однако со знакомым мне бруклинским акцентом. Английский, несмотря на почти полвека вне Штатов, хорош, хотя и звучит в нем тот же характерно-неистребимый бруклинский говорок.

Он оптимист и принимает в этой жизни все, кроме одного. Последние полвека ФБР подозревает Джоэла Барра в сотрудничестве с Розенбергами и с советской разведкой.

Откуда такая напасть? Напомню одну из выдаваемых ФБР версий. Еще до ареста Розенбергов в 1950 году, американцы якобы — или не якобы — расшифровали русские секретные коды. Благодаря и этому тоже они вышли на инженера Розенберга, который будто бы значился в радиоперехватах под кодовыми именами «Либерал» и «Либе». А вслед за ним на Барра и на всю завербованную Розенбергом группу чуть не в 18 человек.

В смехе Барра-Берга мне не слышится фальшивых нот:

— ФБР никогда и ничего не смогло доказать. Если и сделали декодирование, то так и не определили, о ком идет речь. Все это оказалось пшиком. Они просто искусственно подставляли имена — чистые и ни на чем не основанные догадки. Недавно этому была посвящена в Штатах целая конференция, и ни на один вопрос «как и почему?» они не сумели дать ответа. Во время суда над Джулиусом и Этель в 1951 году этих доказательств тоже не было представлено.

— И сегодня это объясняется тем, что нельзя было лаже намекнуть о расшифровке советских колов?

— Чушь собачья! Бездарный адвокат Розенбергов и тот в этом случае немедленно доказал бы, что Джулиус никакой не «Либерал» или кто там еще. Лаже американский прокурор отказался возбудить против меня уголовное дело, объявив фэбээровские штучки «недостаточным основанием». Я был другом СССР, остаюсь коммунистом, но записать меня в шпионы…

В СЛАДКОЙ АМЕРИКЕ ЛЕВЫМ БЫТЬ НЕСЛАДКО

А зачем вообще американцам коммунизм? Сыто, спокойно и при чем здесь коммунисты с их уходящими за горизонт идеалами? Но у Йозефа Вениаминовича иные воспоминания об Америке. Первое детское, оно же совсем не детское, — это газетные фотографии бизнесменов, выбрасывающихся из окон небоскребов во времена Великой депрессии 1929 года. И второе, тоже щемящее. Отец, бежавший в Штаты из России где-то в 1905-м, никак не мог прокормить семью. За квартиру платить было нечем, и однажды вечером приехала полиция и выбросила все их вещи на улицу. Голодали, есть хотелось днем и ночью. И Бен, Беня, Бенджамин, отец Джоэла Барра, соглашался на любую работу ради куска хлеба для детей. В память об отце сын и придумал себе отчество. Бенджаминович звучало бы по-русски, согласитесь, как-то странно, а вот Вениаминович — вполне.

Джоэл ухитрился здорово сдать экзамены и прорваться в бесплатный нью-йоркский Сити-колледж. Там четыре года они и учились бок о бок с Джулиусом Розенбергом.

— Мы были товарищами. Он — настоящий, сложившийся коммунист. Был готов умереть за идеал. Что и пришлось впоследствии совершить. Весь или почти весь наш класс боролся за социализм. А за что еще бороться, когда твоя страна — в великой депрессии. Я мечтал, чтобы в СССР написали книгу про американскую «Молодую гвардию». Но поздно уже.

— И после колледжа вы регулярно встречались с Розенбергом?

— Мы два года работали вместе…

Дружба не прерывалась, и когда судьба развела по разным лабораториям. Цементом сплачивала единая идеология. Они верили в Сталина и социализм с неистовством фанатиков. Вот кто-то из единомышленников вернулся из СССР разочарованным и пустил слух о каких-то мнимых репрессиях, лагерях. Договорился до того, будто дядюшка Джо расстреливал не врагов народа, а честных коммунистов. Таких клеветников Джулиус, Джоэл и сотоварищи с позором гнали из партрядов.

И еще тогда, до Второй мировой, зародилась страстная мечта. Вот бы поехать, увидеть своими глазами и помочь первой в мире социалистической стране. Их партийная ячейка инженеров оставалась крепкой. Верховодил Джулиус Розенберг. Перечитавший все и вся от Маркса до Сталина, он как никто другой мог втолковать, почему капитализм неизбежно падет под натиском коммунизма.

Но вот на работе дела у Джулиуса двигались как-то не слишком. Попытался, было, создать свою компанию — откуда только взялись вдруг деньги? — и моментально разорился. Он был признанным лидером ячейки, однако в лабораториях, где велись серьезные исследования, связанные с военной промышленностью, Розенберг как-то не блистал-не выделялся. Да он никогда и не претендовал на роль выдающегося инженера. Оставался сугубо рядовым работником без особого полета творческой мысли. И до капиталистической ли было обыденности, когда все мысли устремлялись в светлое комбудущее. Похоже, собственная карьера не волновала. Жена Этель часто болела и потому не работала, а он и не пытался лезть из кожи, чтобы выхватить лишний кусок, обеспечить. Ведь главным в жизни оставалась Идея, желание помочь Советам. А когда Гитлер развязал войну, бросился уничтожать коммунистов и евреев, Идея для Джулиуса превратилась во всепоглощающую.

Иные сотрудники по работе и во время войны смотрели на Розенберга косо. А когда Штаты с помощью англичан и этих русских победили зарвавшихся немцев, к нему стали проявлять открытую неприязнь. В 50-х годах сенатор Маккарти поднял Америку в антикоммунистический поход, и Розенбергу с товарищами пришлось совсем туго.

Если бы коммунистов только лишь избивали на площадях Нью-Йорка. Было гораздо хуже. Их мучили допросами в Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Иных даже арестовывали. Некоторых обвиняли в шпионаже.

Джулиус Розенберг был готов к борьбе. Шел на нее с сознательной радостью праведного мученика, гонимого на эшафот.

А электроинженер Джоэл Барр сомневался: на что ему Америка? Хотя поначалу удача улыбалась Джоэлу во весь рот. Тогда, до войны, о создании компьютеров не помышляли, однако он как-то сразу взялся за вычислительную технику. Хотя и помаялся без работы, но сдал экзамен и нашел место. Потом новое — уже в закрытой лаборатории: создавали службы в области армейских коммуникаций. Затем война и престижнейшая фирма «Вестерн Электрик». Там он занимался созданием секретных радиолокаторов. В Колумбийском университете успел защитить что-то вроде нашей кандидатской, и, естественно, по вычислительной технике. Но после войны подающего надежды ученого все же вышибли со службы.

— За что?

— Началась антикоммунистическая истерия. Я не коммунизм предлагал, а просто хотел организовать инженеров в профсоюз. Ла, раздавал листовки. А потом они пришли ко мне на работу и взяли.

— Кто они? Кто пришел и взял?

— Из их американского КГБ. Вывезли из фирмы, уволили. Я попал в черный список. Работу было уже не найти.

— И только из-за того, что вы — коммунист?

— Мальчик, откуда тебе знать, что такое американский капитализм? Когда тебя уничтожают морально, это еще хуже мордобоя. Ты что, много знаешь про антикоммунизм? Да вы здесь еще как следует при капитализме и не жили. Мой младший брат Артур до сих пор боится получать от меня письма из России. Ты знаешь, что это такое — американский патриотизм и как это прослыть в США шпионом? Ничего хуже быть не может.

БЕГИ, ДЖОЭЛ, БЕГИ!

Рассказ от первого лица с редкими вопросами от автора книги

— Я посоветовался с Джулиусом: может, уехать? Всегда же мечтали увидеть, как там, в Европе, и особенно в СССР. Мы к тому времени уже не так дружили. У него семья, дети, он весь в своих идеях. Да и детишки, двое мальчиков, пошли в мать: оба, как и Этель, болели. Джулиус был примерным семьянином. Кормил мальчишек и жену с ложечки. А я любил поболтать, обсудить, что будет через тысячу лет, погулять с девочками. Мы дружили с Альфредом Сарантом из нашей ячейки. Даже квартиру снимали вместе и там здорово погуливали.

А Джулиус ответил мне, как я примерно и ожидал: «Мы — американские коммунисты. И должны вести нашу работу здесь, в США».

— Йозеф Вениаминович, но к 1948 голу вас уже, как бы это сказать, слегка подозревали в шпионаже. ФБР хвасталось, что засекло Джоэла Барра чуть не в 1944-м.

— Опять болтовня! Ничего не было. Но меня давили экономически. Так и говорили: останешься коммунистом, значит, работу искать бесполезно. А я — человек увлекающийся. В 30 лет решил всерьез заняться музыкой. Пианиста из меня получиться уже не могло, композитор же… Болтают о каком-то шпионаже, но я получил паспорт вполне официально. Кто бы мне его выдал, если бы захотели задержать? Злорадствуют: он оставил в квартире все свои вещи. Что, мне надо было тащить мое барахло в Европу? Смотрите, у меня здесь много вещей? (Свидетельствую: железный принцип — минимум вещичек — соблюдался твердо. — Н. Л.) Старший брат Бернард подбросил немного денег, и я отправился в Европу. Да и СССР маячил где-то неподалеку. Хотя в те годы ехать туда американцам запрещалось. Я аккуратно отмечался, видите, какая в Америке свобода, во всех американских посольствах — в Голландии, Швеции, Франции. Нашел учителя музыки и композиции — мировую знаменитость, французского композитора Мэссиана. У меня была своя теория, своя система. Я всегда мыслю системами: каждый человек может научиться играть на фортепьяно — только никаких гамм. Они устарели. И за шесть месяцев в Париже я заиграл.

Наверное, я бы музицировал и дальше, если бы как-то в 1950 году не открыл американскую газету: арестован Розенберг. И мне после этого возвращаться в Америку? Я круглый идиот, что ли? Его обвиняли в коммунизме. Начали арестовывать членов нашей ячейки. Никаких улик — зато террор. У вас он сталинский, у нас — антикоммунистический. Докажите мне, какой хуже. Но американский — хитрее. Там продумали, как найти козу (козла. — Н. Л,) отпущения: вскоре Розенбергов обвиняли уже в шпионаже. Я горжусь своим даром предвидения. Что я говорил Джулиусу? Через два года после моего отъезда Розенберг попал в тюрьму, а я жил в Париже и мог сам решать свою судьбу. И д) маю, что не требовалось большого ума для принятия решения. Ваш близкий друг по партии арестован, чья очередь следующая? Предлоги они найдут любые, обвинения предъявят какие угодно. Ясно, почему я уехал из Парижа и попробовал попасть в соцлагерь? Визу через Францию я получать боялся. Поехал в Швейцарию — все-таки нейтральная страна. Обратился там в чешское посольство. Визу мне дали сразу. И из Швейцарии на поезде — в Чехословакию.

СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА НА ПЯТЬ ЛЕТ — ЗЛАТА ПРАГА

Читатель, тебе все понятно? Или вопросы все-таки остаются? Как бы то ни было, в столице социалистической Чехословакии появился новый житель — инженер Йозеф Вениаминович Берг.

Откуда взялось такое имя?

— Когда приехал в Прагу, естественно, я говорил с какими-то людьми.

— Из их спецслужб или из нашего КГБ?

— Я не знаю, но это были чехи, из их компартии. Они рекомендовали: «Сейчас идет поиск, американцы ищут всех, связанных с Розенбергами. Мы считаем, что было бы разумно сменить свои данные и получить новый паспорт». Мне выдали документы на Берга, и я стал чешским гражданином.

Легко и просто? Легенду, рассказывает Йозеф Вениаминович, он придумал себе сам. Чтобы как-то объяснить знание английского и полную — тогда — невозможность изъясняться на чешском, он выбрал в качестве родины англоязычную и далекую Южную Африку. Местом рождения — Йоханнесбург. А потом со свойственным ему юмором поиграл в слова — «Йохан» превратился в Йозефа, а «бург» — в Берга. Звучало вполне по-чешски. Йозеф Берг оказался моложе исчезнувшего Джоэла Барра на полтора года. Датой собственного рождения Йозеф назначил день рождения своего младшего брата — 7 октября 1917 года. Очень легко запоминается.

В Праге он женился на симпатичной чешке Вере. Пани Бергова узнала от своего южноафриканского мужа, что он родом из Нью-Йорка спустя 20 лет. И весьма обрадовалась: американец — это гораздо лучше, чем южноафриканец. К тому времени у них было уже четверо детей, а жила семья советского конструктора Берга в Ленинграде.

Но это я здорово забегаю вперед. Пять лет Йозеф Берг пробыл в Праге. Ему дали понять, что там даже повеселее, чем в СССР, страшно после войны разрушенном. Как рассказывает мне Йозеф Вениаминович, он выучил чешский, и очень быстро. «А что оставалось, если в Праге не говорили ни на одном другом? Мне же сразу пришлось работать с людьми».

И действительно, поле для общения было огромное. Бергу доверили лабораторию — 25 сотрудников. Тут-то они с ближайшим другом Филиппом Георгиевичем Старосом и развернулись. Старос? Друг? Откуда? Да все оттуда же, из Штатов. Помните товарища по ячейке, соседа по квартире, спутника по развлечениям Альфреда Саранта?

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ФИЛИПП СТАРОС, ОН ЖЕ АЛЬФРЕД САРАНТ, ОН ЖЕ САРАНТОПУЛОС

Как всегда, Джоэл оказался прав. Не зря уговаривал он своего дружка Альфреда бросить ту самую Америку к чертовой матери. Но у того уже появилась семья, двое детей, работа в Корнуэльском университете. И — соседка по дому, в которую он был влюблен.

Джоэл спокойно уехал в Европу, а Саранта затаскали по комиссиям и допросам. Знал ли Розенбергов? Да, даже очень хорошо, ну и что? А как насчет шпионажа в пользу русских? Какие сведения передавали? Никаких? Ладно, тогда подписка о невыезде, а дальше посмотрим…

Ясно, к чему двигалось, вернее, двигали дело. Сарант отпросился в Нью-Йорк, к заболевшей сестричке. А сам рванул в Мексику. Туда тогда бежали многие, подозревавшиеся в причастности к коммунистам, да и к шпионажу тоже. Скрывался в Мексике, к примеру, их общий с Джоэлом друг и товарищ по ячейке Мортен Собэлл. Тот хотел спокойно отсидеться, но чего-то не выдержал, начал делать резкие движения, засветился, — был арестован и препровожден-выдан Штатам. В США его приговорили к 30 годам за шпионаж в пользу русских. Сурово, ибо даже в кодовых расшифровках, которыми так гордится ФБР, Собэлл никак не фигурировал. Он отсидел в тюрьме свои десятилетия и вышел на свободу согбенным стариком. Как и Джоэл, твердил: коммунистом был, шпионом — никогда. Все случившееся — кошмар длиною в жизнь.

А Саранту в Мексике повезло больше. Может, и потому, что отправился он туда вместе с соседкой по дому. У Кэрол — двое детей, у него — тоже. Но они жили друг с другом напропалую. И она пообещала законному супругу, который догадывался, что проводит друга Альфреда только до границы. Ах, эти бедные и веками обманываемые доверчивые мужья. Кэрол исчезла на десятки лет, и выплыла где-то в СССР, превратившись из Кэрол в Анну почему-то Петровну.

— Она плохо и неправильно учила русский и поэтому так его до конца и не освоила, — рассказывает товарищ Берг. — А вот Старос говорил по-русски отлично и выучил его как-то сразу. Он был гений — мой друг Сарант, и не только в электронике.

Сарант, Старос — запутаться немудрено. Я и сам немножко заплутал в биографии Филиппа Георгиевича Староса. По своей необычности она еще как может поспорить с берговской.

Итак, коммунист Сарант, подозреваемый в шпионаже, быстренько добирается до Мексики: они с Кэрол меняют машины, и гонят, гонят до спасительной границы. Есть некоторые свидетельства, будто агенты ФБР терпеливо поджидали его у ворот советского посольства. И Альфред в очередной раз проявил свой знаменитый нюх. Обратился не к Советам, а к их тогдашним друзьям полякам. Они, наверное, и укрыли беглецов, спрятав от фэбээровских глаз на шесть месяцев.

Дальше — мрак, забвение, из которых Сарант с Кэрол успешно выбираются, объявившись в Москве.

— Я уже вовсю трудился в Чехословакии, — усмехается Берг. — Вдруг ко мне приходят и говорят, что сейчас, сегодня надо ехать в Москву. Зачем — не сказали, но я полетел.

— А кто пришел, кто сказал?

— Партийный деятель, наверное, парторг. Я не знаю. Вы думаете, они представляются? Человек приходит и говорит: «Полетели, возьмите вещи». Открывается дверь номера гостиницы «Москва», а там Сарант и его Кэрол. Вы представляете, какая встреча?

— И что дальше?

— Дальше мы все полетели в Чехию и начали работать вместе. Но прежде чем рассказать, чего они в Праге только ненасоздавали-ненаизобретали, обратимся к придуманной кем-то легенде об Альфреде Саранте, преобразившемся уже в Чехословакии в Филиппа Георгиевича Староса.

Есть все основания предполагать, что его отец Сарантопулос перебрался из Греции в Штаты где-то в конце прошлого века. Новое имя выдумали, видимо, спецслужбы, и скорее наши, нежели чехословацкие. По их же легенде Старос родился в Греции, жил — в Канаде. Учитывая происхождение и родной английский язык героя легенды, выглядело все это довольно правдоподобно.

Я думаю, Барра и Саранта требовалось срочно укрыть от любопытных взоров. Впрочем, Барр с этим не согласен. Но им предстояла огромная, на десятилетия, работа в закрытой военной промышленности. Почти 40 лет они вкалывали под чужими именами, совершали открытия и пробивали бреши. Никакие западные разведки не смогли сопоставить факты, ставшие на время несопоставимыми.

Они были готовы к работе на СССР. Кто скажет, помогали ли оба советской разведке? Железное правило не выдавать агентов — бывших и настоящих — по-прежнему соблюдается. А вот в научной деятельности, в практических разработках, я считаю, эта пара успела добиться в США, потом и в СССР, немалого. Вполне могла приблизить в некоторых секретных областях нашу науку к несколько оторвавшейся от нее американской. Возможности двоих ученых были оценены в Москве абсолютно верно.

В Праге Старос и Берг проработали пять лет. Законопослушные сотрудники-чехи не мучили их вопросами. Иностранцы приехали к ним вовсе не для того, чтобы удовлетворять чье-то любопытство. Здесь они создали новейшее вычислительное устройство, которое сегодня можно было бы назвать аналоговым компьютером. Оно определяло координаты чужого самолета, фиксировало локаторами его скорость, делало допуски на ветер…

Потом родилась новая мысль: ведь все это оборудование размером с комнату можно было бы уменьшить в сотни раз. Короче, и не вдаваясь в технические подробности, они еще в начале 50-х осознали, что всякие лампы и только появившиеся тогда полупроводники уступят место микроэлектронике. Слово «компьютеризация» пока не произносилось, идея — уже была.

Чехи восприняли ее далеко не на ура. Да и денег, чтобы проводить исследования гигантского масштаба небольшой стране, не хватило бы. Возникли некоторые разногласия. Их начали в чем-то подозревать — в чем, я так и не понял, а Берг был тут не очень-то склонен к объяснениям.

Им требовался новый простор, поле для работы пошире пражского, и они, как тогда говорилось, обратились с письмом к советскому правительству.

ЗДРАВСТВУЙ, СТРАНА ОГРОМНАЯ!

Им разрешили переехать в СССР. Впрочем, что значит «разрешили» для режима, к которому подходит единственное определение — «тоталитарный»? Судя по всему, готовили, пестовали, а в нужный момент широко раскрыли двери: «Добро пожаловать!»

Берг и Старос не привыкли терять времени нигде и ни в чем. У Филиппа Георгиевича и Кэрол, простите, Анны Петровны, подрастали уже двое детишек, у Йозефа Вениаминовича и его Веры Берговой — пока один, из тех шести, что он воспроизвел на свет Божий.

Сначала наши спецслужбы или, быть может, столпы советской науки полагали, что Старос и Берг продолжат исследования в авиатехнике. Вычислительные устройства для военных самолетов — это прерогатива Министерства авиапромышленности, куда их и приписали. Но тогдашний министр никак не мог поверить, будто на небольшом самолете можно установить целый компьютер размером с комнату. Они говорили о компактности, об уменьшении всех деталей в тысячи раз. Им не верили — просто невозможно.

И тогда их перевезли в Ленинград, дали перейти в Министерство электронной промышленности. Вот где началась настоящая работа.

— Мы не ошиблись с Ленинградом, — Берг за четыре десятка лет превратился чуть ли не в коренного петербуржца. — Хотя решали с переездом из Москвы сюда не мы: так нам предложили. Здесь — Европа, мы чувствовали себя тут комфортнее. Дышалось свободнее.

Невероятно, но за все долгие часы нашей беседы Берг ни разу не пожаловался даже намеком на какие-то ограничения или притеснения со стороны секретных служб. Существовала лишь легенда, по которой и жили с семьями. Они — «чехи», прибывшие в ленинградское конструкторское бюро из Праги. В совершенно закрытом ЛКБ заполнили документы со своими новыми биографиями. Берг опасался, что их посадят на суровый режим: с иностранцами не встречаться, обо всех знакомствах с чужими гражданами докладывать. Так, кстати, обязывали поступать всех сотрудников КБ. Но не их двоих. Даже обязательной в таких случаях подписи под документом о неразглашении государственной тайны с них не потребовали.

«Чехам» доверяли. Я, признаться, так и не понял почему. Может, опекавшие их спецслужбы твердо сознавали: у этой пары нет иного выхода, кроме как честно служить новой державе? И если на работе возникали сложности, споры и преграды, то в частной жизни — почти никогда. Старос с Бергом, иногда прихватив домашних, по воскресеньям обедали в «Астории» — шикарном по прежним и теперешним понятиям ресторане, забитом иностранцами. Это сейчас Йозефу Вениаминовичу положили убогую и поголовно всеобщую нищую российскую пенсию. А тогда они со Старосом зарабатывали по 600–700 рублей в месяц, с премией до 1000! В стране, где средняя зарплата едва дотягивала до 150, это было нечто. Порой в ресторане они встречались и даже общались с начавшими наезжать во вторую советскую столицу американцами. Болтали о том, о сем. КГБ молча не препятствовал. Изредка выступали с докладами на международных конференциях и, конечно, под своими новыми именами. Где вы были, американские спецслужбы? Беглецы постепенно выходили из того, что именовалось тенью.

В ЛКБ все на первых порах разворачивалось трудно, медленно, но тем не менее успешно. Удалось уменьшить потенциометры в сотни раз и сконструировать базу для бортовой вычислительной авиамашины. Потом они совершили первый решительный шаг. Принялись за элементы для будущих аналоговых компьютеров. Взялись за вычислительную технику. И на существовавшей тогда научной базе, еще без микроэлектроники, сотворили управляющую машину с вешим названием — УМ-1. Она могла управлять технологическими процессами на заводах. За разработку первой в стране настольной вычислительной машины им присвоили звание лауреатов Государственной премии СССР.

— И после этого говорят, что американский КГБ нас искал. Изобретение было открытым, использовалось широко, — Берг явно недоволен ФБР и его наветами. — Мою со Старосом фотографию лауреатов опубликовали в середине 60-х на первой странные «Правды». Он — главный конструктор, а я — его зам. Они нас искали…

Но маленькая черная кошечка еще до лауреатства пошла бегать по их лаборатории. Два иностранца, пусть дружественные нам «чехи», чересчур много на себя берут. А какие гребут деньжищи. Просыпалась, брала свое не белая зависть.

В министерстве тоже далеко не все были счастливы. Хотя министр Шокин к своим двум «чехам» поначалу вроде благоволил. Но что они все требуют и требуют. Филипп Георгиевич хоть на приличном русском, а Йозеф Вениаминович вон с каким акцентом. И еще болтают о каких-то чипах. Ну разве это не блажь?

…А МОГЛИ БЫ БЫТЬ И ВПЕРЕДИ ПЛАНЕТЫ ВСЕЙ

Наверняка есть резон поспорить, но ведь действительно могли бы. Парочка-то попалась стоящая. Заглянула в компьютерное будущее. Твердо уразумела: успех — в микровычислительных машинах, то есть, по-теперешнему, в компьютерах. Если бы совнаука чудом двинулась по угаданной «чехами» дорожке. Если бы в министерстве уразумели, а Никиту Хрущева не сняли. Если б им поверили, а не вставляли бы палки в набиравшие обороты колеса. Если бы не все не это, то советская страна могла бы превратиться в первую мировую компьютерную державу.

Так полагает мой собеседник Берг. Но не я: соцсистема не была готова к прорыву. Заглядывать за коммунистический горизонт имели право только официальные идеологи. А так выдающиеся и впередсмотрящие вызывали подозрения. Да и хрущевская оттепель застывала в надвигавшихся брежневских заморозках.

А как прекрасно они пообщались с Никитой Сергеевичем, когда тот нагрянул к ним в Питер. Берг узнал о визите пораньше министра — за три дня до приезда. Предупредил будущий маршал и министр Дмитрий Федорович Устинов, который к ним двоим очень благоволил. Чувствуете, какой удар по начальственному самолюбию непосредственного шефа? И Берг, идеолог научного тандема, уговорил Староса просить недостижимого: создать под Москвой крупнейший центр в области микроэлектроники.

— Что мы теряли? Ничего! Зато могли обеспечить Советскому Союзу превосходство в деле, которое через десять лет оказалось самым главным научным направлением в мире. — Бедняга Берг и сегодня горячится. — В нашем предложении, которое мы вручили Хрущеву, обо всем этом было четко написано. Называлось, правда, по-другому. Вы думаете, я хвастаюсь?

— Что вы, что вы, Йозеф Вениаминович. Я-то искренне верю…

— У меня сохранились копии. А Никита ходил по ЛКБ несколько часов, не вынимая из уха наш подарок — крошечный, с горошину, мини-приемничек. Мы ему понравились, и плевать я хотел, если это звучит нескромно. Идею о центре он воспринял всерьез, и знаете, что сказал нам этот человек с таким здоровым цветом лица, которого я никогда не видел? Он сказал нам на прощанье и вся его свита военных, начальников и министров могла это запросто услышать: «Товарищи Старос и Берг, смотрите на всех этих гавриков — и не верьте им. Они могут вас обмануть. Вот мой помощник Шуйский. Он даст вам телефон. Если что, звоните сразу ему и мне».

И тут завертелось такое… Старос с Бергом лично подбирали кадры. Провели, как говорит Берг на американский манер, множество «интервью» с сотнями людей. Приглашали не по партийной принадлежности, а наиболее способных.

Берг, не чуждый архитекторских замашек, настаивал на возведении небоскреба, даже сделал макет. Конечно, необычно — высотка в подмосковном лесу, зато из одной лаборатории в другую, самую далекую, благодаря уникальной системе лифтов, можно было добраться максимум за пять минут. Но Хрущеву лесной гигант в 50 этажей по душе не пришелся. Выстроили нормальные дома, и дорога от лаборатории до лаборатории растягивается до 35 минут.

Ладно, Бог с ним, с небоскребом. Главное, что постановление вышло с невероятной скоростью — через три месяца, и центр построили по нашим меркам моментально — за два-три года. Первым директором был назначен Филипп Георгиевич Старос, откомандированный из Ленинграда в подмосковный Зеленоград.

И внезапно — откат куда-то в сталинское прошлое. Или в приближавшуюся брежневщину. Почему в начальниках иностранец? Как там у них с идеологической подготовленностью? Словно забыли, что оба «чеха» стали по собственным и не раз высказывавшимся просьбам полноправными гражданами СССР с краснокожими паспортинами. Староса по личному распоряжению Хрущева приняли в КПСС сразу, без обязательного для всех и каждого кандидатского срока. Кроме него такое доверие оказали только Юрию Гагарину. (Берг, едва не матерясь, вспоминает, как вступал в советскую компартию через райком, с рекомендациями и отчетами о кандидатстве.)

Через шесть месяцев Староса от руководства Центром микроэлектроники отстранили. И, как это обычно у нас в Стране Советов делалось, за спиной. К нему приехал только-только назначенный беспомощный директор: «Так уж получилось. Что мне теперь делать?»

Старос был чересчур гениален и потому неуправляем для партийной системы. И несмотря на все на это — наивен. Они с Бергом написали письмо Никите Сергеевичу лично, где по-партийному принципиально докладывали Хрущеву, что его предсказания насчет «гавриков» сбылись, их действительно обманули. Хрущевский помощник твердо пообещал передать послание прямо в руки: «Вот только вернется с отдыха из Крыма — сегодня или завтра утром».

— Утром я пошел за газетой: Хрущев снят. И все. Через два дня вызов в Москву, — морщится Йозеф Вениаминович. — При Сталине нас бы расстреляли, а при Брежневе вызвали на министерскую коллегию. Наш же любимый министр обвинял нас в антигосударственной деятельности. Выпустили решение коллегии на 23 страницах, где выяснилось, что мы понапрасну тратили народные деньги. И странная концовка: не уволить, не наказать, а оставить в Ленинграде. Через несколько лет нас наградили Госпремией. Вам забавно? Вот так мы и жили.

Жить им не стало веселее. По-прежнему Ленинград, но из ЛКБ их перевели на завод «Светлана». Они уже делали первые интегральные схемы на микрокалькуляторах. А на заводе продолжали паять и гордились своими маленькими сопротивлениями. У них на чипе было 5 тысяч транзисторов. А проверявшая Староса комиссия негодовала: такого быть не может! Обман! Это что у вас — американская интегральная схема? Откройте!

Берг еще больше разозлил начальство выступлением на конференции: скоро один завод будет выпускать по миллиону компьютеров в год. Ах, по миллиону? Тогда изготовьте-ка на «Светлане» по 300 штук этих ваших калькуляторов в квартал. Их новое начальство знало, что делало: невыполнение соцплана влекло за собой… Их хотели снять и сняли. Вместо положенных 100 они сдавали в месяц 25–30 калькуляторов.

Берг сориентировался быстрее Староса, поняв, что они должны уйти. Сам написал заявление, попросив перевести из главных инженеров в завлабы. Старос наотрез отказался даже от намека на капитуляцию: или он директор, или… Ему пришлось вскоре уйти самому. И тут он остался верен себе: никаких заявлений по-собственному. Взял и уехал во Владивосток. Берг до сих пор считает это ошибкой. Филипп Георгиевич верил, что за ним потянется человек 100. Уехал всего один — Генрих Романович Фирдман. Ну кто променяет Ленинград на Владик?

Не знаю, как Бергу, а мне вся операция напоминает разгром ячейки товарища Розенберга. Система, ради которой они отдали все, расправлялась с ними беспощадно.

КАК БЕРГА ПОТЯНУЛО В ГОДНОЙ ЛЕС

Берг считает: Старос был гениален во всем, кроме одного. Он не щадил себя. Гордился здоровьем, а сердце-то побаливало. Нервы уже не выдерживали.

Старые разведчики рассказывают: каждая встреча с агентом обходится по напряжению в несколько недель жизни. Не собираюсь копаться в «за» или «против» того, что Сарант-Старос все-таки помогал советской разведке. Выпавших ему испытаний все равно хватило бы на две жизни. А для его короткой их было слишком много. Когда в очередной — то ли в третий, то ли во второй — раз советские академики доблестно накидали ему черных шаров и не допустили в членкоры, Филипп Георгиевич прилетел из своего Дальнего Востока в Москву. Он возглавлял отдел систем искусственного интеллекта, но привить столпам и заправилам нашей науки интеллект человеческий даже ему было не по силам. Он ехал куда-то выяснять отношения, доказывать правоту, и умер от инфаркта прямо в машине.

— Надо было оставаться в Ленинграде — он возглавлял конструкторское бюро с 1959 по 1973 год, и даже став не первыми, а вторыми, мы бы могли столько сделать. — Йозеф Вениаминович лезет за платком: неужели все-таки дрогнул железный Берг? Утирает редкую слезинку? Или просто устал от моих многочасовых расспросов? — Он был гений и, естественно, самый близкий друг в жизни. Мы часто спорили — у Альфреда был трудный характер, у меня, наверное, тоже.

— А что было дальше с семьей Староса?

— Они с Анной Петровной никогда не состояли в официальном браке. Пришлось создать документ, доказывающий, что они были женаты. У них были общие дети здесь, а там, в Штатах, у каждого — свои, они не видели их по 40 лет.

— Сложные судьбы.

— Трагические. Дети обвиняли родителей, что те их бросили. У Кэрол в США — муж, у него — бывшая жена. Родившегося здесь мальчика назвали Колей — Коля Старос. Ну а после смерти Альфреда Анна Петровна снова стала Кэрол. Сейчас она, естественно, в Америке. Нянчит внуков.

— Йозеф Вениаминович, но когда все-таки открылось, что вы со Старосом американцы?

— Лет восемь-десять назад. Молодые кадры из нашего института начали эмигрировать в Америку. И очень интересный физик Кучман прямо-таки вычислил, что Берг — это Барр, а Сарант — Старос. Опубликовал статью в журнале. Тут подоспел распад соцлагеря. Отъезды отсюда пошли косяком, начались звонки из Штатов. Скоро я и сам туда поехал.

— Как же вам дали визу? Ведь вас же искали?

— Вы меня обижаете этим «искали». Визу на Берга запросило мое министерство, и мне ее дали как советскому ученому. Я поехал как глава делегации наших электронщиков. Придумал идею и защитил проект минифаб: это маленький завод размером с комнату. К просьбе о визе приложили копию моей статьи об этом. Доклад в Сан-Франциско слушали 2000 человек.

— И вы делали его на английском?

— На каком же еще? Американцы воспринимают это как должное. Весь мир просто обязан хорошо говорить на английском. После доклада ни у кого даже не возникло вопроса, почему советский ученый безукоризненно говорит на чужом языке. Но я заранее договорился с председательствующим, что если не будет вопросов, то я объясню свои познания сам. И, смеясь, выдал несколько версий. У нас в СССР блестяще обучают языкам. Версия вторая — у меня феноменальный талант, третья — я, как и вы, господа, американец. Все мило посмеялись.

— Но они знали ваше настоя шее имя?

— Это никого не интересовало.

— Йозеф Вениаминович, а вы теперь что — действительно американец?

— Да, у меня двойное гражданство — российское и американское.

— Редчайший случай!

— В моей жизни много необычного. Но тут все оказалось предельно просто. Были такие американские коммунисты, которые где бы за границей ни жили, бежали в посольство США и отказывались от американского подданства. Джоэла Барра среди них не было.

— Так в Штатах вы снова стали Джоэлом Барром?

— Кем же мне быть еще? В Нью-Йорке я собрал кучу документов, которые требуются. Подал свидетельства о рождении и об окончании школы, университетский диплом… Так что было очевидно, что я родился и жил, работал именно в США. И американский паспорт получил в течение двух недель.

— Позвольте вас перебить. А как же ваши коммунистические убеждения?

— А они при мне. Я от них отказываться не собираюсь. Другое дело, что социализмом заправляли эти гаврики, эти бюрократы. Я даже свой партбилет сохранил. Вы за эти несколько дней наших встреч заметили, что у меня дар предвидения? Так вот, социалистические идеи все равно восторжествуют.

— И партвзносы вы тоже платите?

— Нет. Кому платить?

— Тогда еще вопрос: а ФБР как ко всему этому относится?

— Главный американский прокурор сказал, что «у нас против него ничего нет».

— Вы никогда даже не общались с советскими разведчиками?

— Никогда. Я был коммунистом. И сейчас тоже верю, что у человечества нет иного выхода.

— А дело Розенбергов вас больше не касается?

— Вот это дело меня как раз и волнует.

ДЕЛО РОЗЕНБЕРГА ОСТАЕТСЯ ДЕЛОМ БЕРГА

И снова монолог

— Я был другом Розенберга. Это чистая правда. Какие-то люди записали меня в шпионы. Хорошо, что против меня ни у кого и нигде нет никаких улик. Никто не спрашивал, что знаю о Розенбергах я. Но бывшие сотрудники спецслужб твердят, будто они шпионы. И потому главная цель у меня в жизни — их реабилитация. Я восстановлю правду и доброе имя Розенбергов, и мое тоже. У меня веские аргументы.

Попробуем вникнуть в психологию коммуниста Розенберга. Мне это, по понятным соображениям, проще, чем другим. Вот его арестовывают. Приговаривают к смерти. Казнить грозят как раз в годовщину его с Этель свадьбы. Пусть он убежденный коммунист. Но никакая самая благородная идея не может быть дороже человеческой жизни. Разве идея сравнима с такой окончательной жертвой, да еще когда у тебя двое маленьких сыновей? Я бы в этих исключительных обстоятельствах сознался: да, действительно шпион. Все было сделано, чтобы выжать из него это признание. Телефон до последней секунды стоял прямо у электрического стула. Он не сделал этого, ибо ему нечего было сказать.

Ладно, кто-то допускает, будто они шпионили. Зачем говорить об этом, когда их двое ребят живы и поселились не так далеко от Нью-Йорка? И я сказал детям Розенбергов: я не верю, что ваши отец и мать были шпионами. Они спрашивали, говорил ли Джулиус мне, своему другу, о своих секретах, просил ли помочь в чем-то подобном? И я отвечал: никогда. Ничего похожего я за ним не знаю.

Долгие годы я молчал. Теперь, когда снова начались какие-то разговоры, собираюсь выступить открыто. Думаю создать Фонд реабилитации Розенбергов. Здесь, в России. Но главное — там. Еще жив Дэвид Грингласс — брат Этель Розенберг. К счастью, сегодня хотя бы ее полная невиновность уже доказана. И я хочу получить документ от Грингласса, что он дал показания против Джулиуса под давлением ФБР. Точно известно: ему грозили, обещали посадить не только его, но и жену Руфь, а у них были маленькие дети.

Грингласс раскаялся в содеянном. Спасая жену и своих малышей, помог отправить на смерть сестру с мужем. Мне рассказывали, что после их гибели он чуть не свихнулся. Отсидел срок, был выпушен на свободу. И от стыда, что выдал невинных, обратился к властям с просьбой сменить фамилию. Те пошли навстречу. Может, пожалели Дэвида или боялись, что кто-то из нью-йоркских друзей Розенбергов попытается за них отомстить. Таковых, конечно же, не нашлось. Я бы, например, никогда не стал мстить запуганному подонку. А вот отыскать его мечтаю. Навел справки и знаю теперь не только новую фамилию Дэвида, но и его адрес. Говорят, он мучается угрызениями совести. Что ж, он дожил до дня, когда пришла пора выложить всю правду о том грязном расследовании. И моя задача помочь ему сделать это.

Мой фонд реабилитирует не только Розенбергов. У них был беспомощный защитник. Любой нормальный американский юрист спас бы их от электрического стула. Я отыщу того юриста, который за день до казни обнаружил колоссальнейшую ошибку в ведении этого процесса. Если не его самого, то хотя бы документы. Он тогда обзвонил всех членов Верховного суда США, за свой счет предложил собрать их всех в Нью-Йорке. Судьи были в отпуске. Но адвокат четко, логично доказал, что обвиняют Розенбергов по одной статье, а казнят — по другой. Американским законом не предусмотрена смертная казнь за шпионскую деятельность. Розенбергов обвиняли в шпионаже, а казнили за измену.

КУДА ПРИВЕЛИ ВСЕХ СТЕЖКИ-ДОРОЖКИ?

Вот почти и все о Джоэле Барре — Йозефе Вениаминовиче Берге. Как же сложилась его жизнь? По крайней мере, он жил, как хотел, и давайте обойдемся без всяких моралите. Перевалить при тяготах и изломах через 80 — уже достижение для жителя затурканной нашей России. Он сам почти ни о чем не жалеет и на прощанье даже внушал мне, что все равно плановое хозяйство когда-нибудь, да одолеет хаотичное капиталистическое. У меня не возникло желания ввязываться в политдискуссию. Свидетелями окончательного разрешения затянувшегося идеологического спора нам с Джо, позволю себе напоследок назвать его именно так, к сожалению, не стать.

В Америке он отыскал родственников. Почти все оказались на месте и живы, относительно здоровы. Старшему брату в тот момент было 86, младшему, как уже говорили, стукнуло 80. В порядке и сестра Ирис.

С женой Верой он развелся, и она с четырьмя их детьми отправилась в Прагу. Там ей, сохранившей невероятную фамилию Бергова, и сейчас нескучно, хотя двое детишек-музыкантов благополучно сбежали из еще тогда социалистической Чехословакии в те же Соединенные Штаты. Двое детей родились в Ленинграде уже от гражданского брака. Одна дочка осталась с отцом в Петербурге. Другая — догадайтесь где? Правильно, получила в Штатах американское гражданство. А Джо-Йозеф по-прежнему совершал свои открытия в городе Петербурге. Верил, что его минифаб принесет на склоне лет миллионы и совсем не рублей. И постоянно музицировал. В гостеприимный дом далеко не в центре раз в месяц приезжали друзья и друзья друзей. В широченном и светлейшем музыкальном салоне звучала классика. Джо сдружился с импресарио Валерием Павловичем Жуковым, и тот приглашал молодых и подающих надежды выступить на публике — понимающей и дружелюбной. Здесь играл молодой пианист Дмитрий Барбашин, 12-летний скрипач Илья Козлов из лицея при консерватории Петербурга. Джо Барр мечтал вывезти их в турне по США. Между прочим, сам он ездил туда дважды в год.

Удивляюсь себе и Барру, но мы как-то сошлись. Он позванивал мне в Москву, сообщая о грандиозных прожектах и предстоящих визитах в США. Я вместе с журналистами из телепрограммы «Совершенно секретно» снял фильм о великом мистификаторе. Вместе со съемочной группой Артема Боровика мы ухитрились сделать 52-минутную картину за полтора дня. В свои далеко за 80 Барр трудился с нами по 10 часов в сутки. Поднимался на свой высокий этаж, обгоняя нас, предпочитавших лифт. Была зима, а Йозеф Вениаминович бегал по двору в тоненьком тренировочном, почему-то сжав кулаки. Прокатил нас на старушке «Волге», ловко запарковав ее в узенький гараж. Мне показалось, что и с прекрасным женским полом товарищ Берг сохранил отношения отнюдь не платонические. Он источал оптимизм не по возрасту и демонстрировал непонятно как сохранившееся здоровье.

Мы поругались с ним лишь один раз. Я, признаться, предполагаю, что общался со мною Берг по одной главной причине. Ему не с кем было говорить по-английски, и в наших беседах он все время прихвастывал: «Слышите? Несмотря на все эти годы здесь, я говорю без акцента». У меня же хватило ума заметить: «Джо, прононс у вас типично бруклинский». Берг-Барр обвинил меня в антисемитизме и дулся пару-тройку часов. Я извинился, хотя что есть, то есть. Барр говорил на всех языках, которые знал, со страшным еврейским акцентом. В Одессе его бы сразу признали за своего.

Однажды на музыкальных посиделках у Барра мне показали на симпатичного темноволосого парня. Тихонько прошептали: «Это — сын Альфреда Саранта. Почти все его уехали, а он — почему-то остался». Скромно одетый, немногословный, застенчивый — в беседу с ним вступать было как-то не совсем ловко. До чего же зависимы от нас дети-кровинушки. Мы ведем свою жизнь, сражаемся за свои идеалы, нечто отстаиваем, а отвечать и расплачиваться приходится им. Сын Саранта не производил впечатление человека, хорошо вписавшегося в нашу непонятную и россиянам жизнь. Дай Бог, если ошибаюсь.

Итак, мы странным образом подружились с Йозефом Вениаминовичем и даже договорились, что, когда придет время и он созреет для полновесных признаний, выпустим с ним большую и честную книгу. Напишу откровенно: у меня создалось впечатление, что, живя в Штатах, помогал он Советам не только участием в розенберговской комячейке. Однажды мне показалось, будто час истинных откровений пробил. Барр позвонил мне домой из Москвы, сказав, что моя взяла и настала пора встретиться. Через день-другой пообещал появиться в моей московской квартире, дотошно записав адрес. Но исчез, так и не позвонив.

Я немного осерчал на старика. Неделю позлился, а потом набрал его петербургский номер. Знакомая мне приятная молодая женщина, жившая в квартире Берга, сообщила скорбную весть. Йозеф Вениаминович скончался б московской больнице от внезапной простуды. Как же трудно обмануть годы. Это не то что обманывать других и себя.

Так что я был, наверное, одним из последних, с кем общался великий мистификатор. Он был не таким, как все. Гении вообще мало похожи на человека с улицы. Барр-Берг успел немало. Жаль, что уже никому не узнать от него всей правды о сделанном. Читатель наверняка заметил, что я встречался с людьми, укравшими атомную бомбу для Советов в последние годы и месяцы их жизни. Сказанное этой ушедшей плеядой и мною записанное — последнее живое, не архивное свидетельство совершенного героями больших тихих «войн».

ПЕРСЕЙ ВСПЛЫЛ В БРИТАНСКИХ ВОДАХ

Моррис Коэн и Владимир Барковский ошиблись в своих утверждениях? Оба уверяли меня, что никто и никогда не узнает, кто же скрывался под кличкой Персей. Именно он передал Леонтине Коэн ценнейшие чертежи из Лос-Аламоса. Считается, будто Персей сообщил важнейшие данные о запуске цепной реакции в атомной бомбе. Он же якобы раскрыл для Курчатова секрет обогащения урана. Венном карьеры стала информация о точной дате первого испытания атомной бомбы.

Есть довольно расхожая версия о том, что именно Коэн и завербовал Персея. Ее мне излагал с некоторыми экивоками и сам Моррис. В 1996 году версия разрушилась, не выдержав проверки временем. Американцы, как я уже писал, все же обнародовали четко доказанное: они во многом расшифровали коды советской разведки. Что Розенберги… В Штатах были уверены: жив еще один из самых главных участников тех событий — доктор Теодор (Тед) Эдвин Холл по кличке Персей.

В 1996 году ему исполнилось 70. Американец, биофизик, муж преподавательницы итальянского и русского языков по имени Джоан и отец троих детей. Жил в Англии неподалеку от Кембриджа, где мирно преподавал биофизику до выхода на пенсию. У него рак желудка и болезнь Паркинсона.

Он не собирался возвращаться на родину, в США, предпочитая оставаться в маленьком английском кирпичном домике. Да и опасно: в годы войны Холл занимался такой деятельностью, по которой срок давности, согласно американским законам, не ограничен.

Почему его считают Персеем, и как он стал им? Был членом Лиги коммунистической молодежи и талантливым студентом. Голова, напичканная знаниями. Мысли о всеобщем равенстве и ненависть к фашизму. Как полагают в Штатах, с агентом НКВД американским журналистом Сержем Курнаковым он познакомился по собственной инициативе. Судя по расшифрованным радиоперехватам, это произошло где-то в 1944-м. Журналист, получив добро из Москвы на вербовку молодого, даже юного ученого из Лос-Аламоса, передал его Джулиусу Розенбергу. А тот, в свою очередь, свел с руководителем «Волонтеров» Моррисом Коэном.

В 18 лет способного парнишку привлекли к работе над атомным проектом. У него и университетского-то диплома еще не было, зато как здорово варили мозги. Теда приметил сам Оппенгеймер. Давал персональные задания и покрывал мелкие грешки. Холл совсем не отличался пунктуальностью, опаздывал на работу. Отказывался носить полувоенную одежду, а на голову напяливал не военную пилотку, как это было принято, а какую-то непонятную ермолку.

Не правда ли, такая небрежность Холла наводит на мысль о том, что ему ничего не стоило перепутать день встречи с Лоной Коэн-Крогер, специально приезжавшей к нему из Нью-Йорка в далекий Альбукерк для того, чтобы забрать папку с чертежами атомной бомбы. Он путал даты встреч и забывал пароли. Но риск, которому юный и беспечный физик подвергал себя и связников, в конце концов оправдывался бесценной информацией, им передаваемой.

Теперь немного о кличках. Персей, Стар, Млад… Под какой из них скрывался Теодор Холл? Действительно, в этих хитросплетениях можно было и запутаться. Судя по всему, Теду присвоили сразу два псевдонима — Персей и Млад. Второе «имя» и объясняло юный возраст. А третий псевдоним — Стар — принадлежал совсем не Холлу. Был у Млада-Персея и свой персональный связник. Дружище по университету Сэвилл — Сэв — Сакс разделял взгляды и убеждения. Он был на несколько месяцев постарше Теда и потому в нью-йоркской резидентуре ему присвоили псевдоним Стар. Сэв-Стар и выехал на первое свидание с Младом в Альбукерк.

Оба при встрече нарушили все правила безопасности, которые только можно было нарушить. У Стара вообще была манера яростно жестикулировать и довольно громко разговаривать с самим собою на улице. Но тем не менее Сэв благополучно доставил в Нью-Йорк двухстраничный, мельчайшим почерком Теда исписанный отчет о критической массе, полученной в лаборатории Лос-Аламоса после первых испытаний. А на вторую встречу с Младом отправилась уже жена Морриса Коэна — Лона. Каким испытаниям и риску подверг ее растеряха Холл, читатель уже знает.

Теперь, когда точки в этом сугубо документальном повествовании потихоньку расставляются, многое становится понятно. Ясно, к примеру, почему Моррис в разговоре со мною называл Персея «мальчиком, парнем, молодым ученым». Понятно, почему был столь осторожен. Ведь знал, видно, старина Крогер, что его подопечный Млад еще жив.

Когда в 1950 году часть кодов американцы с трудом, но все же расшифровали, на молодого биофизика пала первая тень. Через год агенты ФБР допрашивали его по подозрению в шпионаже. Вряд ли Холла не арестовали тогда за нехваткой улик, как пытаются теперь представить дело. Скорее, не хотели вспугнуть остальных шпионов, боялись выдать себя: ведь советские разведкоды по-прежнему действовали. Как, впрочем, и советские агенты. А Персей на допросе держался твердо. Сержа Курнакова, чью фотокарточку ему тыкали под нос фэбээровцы, опознавать отказался дважды.

Наверное, эта твердость и смущала. Ведь Фукс сознался довольно быстро. Розенберги, как и Холл, все отрицали, однако улик против них было побольше, чем против молодого гения. На стул усадили их, второстепенных действующих лиц, а один из главных героев этого шпионского дела века отделался относительно легко. ФБР взяло его под надзор. Думается, что к тому времени и связи с советской разведкой были заморожены, да и оперативной ценности Холл для россиян уже не представлял. Это косвенно подтверждается и высказываниями Барковского. Ученый действительно переехал в другой город: трудился в Чикагском университете.

Да и контакты с советскими разведчиками и их агентами прекратились. Когда в августе 1949 года стало ясно, что у русских появилась своя атомная бомба, Тед-Млад посчитал, что его миссия исчерпана. Если дать ей краткий и жесткий итог, то можно считать, что переданные Холлом сведения позволили Советам сразу перейти к созданию бомбы на заводах, перескочив через мучительно долго проходившую американцами стадию экспериментального производства. Вот что сделал для нас юный Теодор Холл, призванный к концу войны в армию США и дослужившийся там до звания сержанта.

А с 1962 года началась новая жизнь. Вместе с семьей и тремя детишками Тед Холл, сохранивший американское гражданство, переезжает в Великобританию. В Кевиндишской лаборатории Кембриджа ему удается сделать несколько выдающихся открытий в области биофизики. Но кто в наше время слышал о великих ученых? Назовите мне хотя бы еще одного, если он только не лауреат Нобелевской премии.

Мирное существование Холла было нарушено все после того же обнародования расшифровок. Зачастили корреспонденты. Посыпались просьбы об интервью. А он болел, отказывался, соглашался на встречи лишь при условии, что его не будут расспрашивать о годах в Лос-Аламосе. Он долгое время так ничего и не говорил журналистам. Мягкий и страшно больной человек, доживающий свои дни в тишайшей провинции. Хотя из некоторых фраз кое-какой вывод все же напрашивался. Он ненавидел ядерную гонку и осуждал не только президента Трумэна, но и Рейгана, пытавшегося, по словам Холла, загнать русских в угол своей программой «звездных войн». Они с женой были членами движения за ядерное разоружение.

Короче, он был тем, кем он был: нашим агентом Персеем и Младом. И молчал, не давая повода усомниться в его преданности собственным идеалам.

Лишь незадолго до смерти в 1998 году Теодор Холл нарушил обет молчания. Да, возможно, в 19 лет он был слишком молод и самонадеян. Не знал многого и не слышал о сталинских репрессиях. Однако измены не совершал. Разве в годы войны СССР и США не были союзниками, боровшимися против общего врага? Да и послевоенные события подтвердили, что не будь у двух стран ядерного паритета, дело могло бы закончиться атомной войной. «Если я помог избежать этого сценария, то соглашусь принять обвинения в предательстве интересов моей страны».

Есть и другая немаловажная деталь, которую решусь обнародовать и я. Параллельно со мною темой советской атомной разведки заинтересовался и еще один настойчивый автор. Уж не помню, какую газету или агентство представлял в России американский журналист Джозеф Олбрайт. Работал он у нас в Москве в паре со своей спутницей Маршией Кунстелл. Она — приятная моложавая и улыбчивая дама, легко находящая общий язык со всеми. Он же — довольно суровый и совсем не молодой человек, скромно одетый, замкнутый, донельзя серьезный. После почти каждой моей публикации на меня тем или иным Макаром выходила эта необычная парочка. Особенно заинтересовало мистера Олбрайта мое длиннющее интервью с Коэном-Крогером. Последовали просьбы передать и фото, и полный, записанный на магнитофон, текст четырехчасовой беседы. А, может, и свести с самим Питером-Моррисом.

Признаться, журналистской солидарности я здесь не проявил. Уж очень деликатна была тема. Многое в ней, как уже говорил, все равно не досказано, написать кое о чем никогда не решусь, чтобы не подставить неизвестных (пока?) благородных людей, бомбу для нас добывавших. Надеюсь, Олбрайт и Кунстелл обиды на меня не таят. В одной из статей, опубликованной в большой российской газете, утверждалось, будто Олбрайт взялся за расследование всей этой запутанной темы, именно прочитав мою беседу с Коэном. Если так, то должен заметить, что в своей с Кунстелл книге «Взрыв бомбы: тайная история неизвестного шпионского заговора против американских атомных секретов» авторы все же сумели добраться до Теодора Холла.

Шли мы с Олбрайтом разными стежками-дорожками. Я старался встречаться с непосредственными участниками тех событий. Он, на мой взгляд, больше полагался на с годами рассекречиваемые документы. Что ж, у каждого свой взгляд и свой путь.

Замечу с легким смешком, что однажды Джозеф Олбрайт мне все же «отомстил». Фамилия Олбрайт ни о чем не напоминает и ни на что не наталкивает? Нет, это не совпадение. Многолетний госсекретарь США Мадлен Олбрайт — супруга мистера Джозефа. Правда, бывшая. И когда я вместе с коллегами попытался было выйти на собрата по перу Олбрайта с естественной просьбой рассказать хоть что-нибудь о супруге, то получил через общих знакомых его решительно-вежливый отказ.

НАУКА ОТ КИМА ФИЛБИ

Среди тех немногих великих наших разведчиков, которых можно было бы смело поставить в один неширокий ряд с Абелем-Фишером, и англичанин Ким Филби. В этой книге уже приводилась версия: возможно, как раз Фишер и завербовал молоденького выпускника Кембриджа. Однажды мне довелось повстречаться с одним из тех, кто гордо считает себя учеником Филби.

Впрочем, знакомы с ним мы были довольно давно. Мы изредка встречались, вращаясь в обшей московской круговерти, затем подолгу не виделись. Вдруг он сам, видимо, разыскав телефон, позвонил мне:

— Видел по телевидению «Тему» о разведке. И согласен с вашим выступлением: таким, как Ким Филби и Рудольф Абель, надо присваивать звание Героя. Пусть сейчас, завтра, если опоздали сделать это при их жизни.

— А почему вас это так заинтересовало? — удивился я.

И после долгой паузы услышал:

— Ким Филби учил меня азам разведки…

Мы встретились, и мой собеседник был достаточно откровенен. По понятным причинам имени старшего офицера Службы внешней разведки, пусть и ушедшего в отставку, называть не буду.

— Давайте начнем с понятного и очевидного. Где проходили занятия с Филби?

— Как правило, на одной и той же квартире в центре Москвы. На Тверской, тогда улица Горького.

— И что это была за учеба? Практические задания, теория?

— В этих занятиях была своя система. Заранее объявлялась тема, и мы к ней готовились. Естественно, начиналось с теории. Давалась общая картина. Ну и обязательный элемент — практические занятия. То, что сейчас называется «ролевые игры». Кто-то из нас выполнял роль дипломата или журналиста, или коммерсанта. А Филби соответственно выступал как сотрудник британского МИДа или спецслужбы…

— Как часто проходили такие встречи?

— Я бы предпочел называть их серьезными занятиями. Раз в неделю, с сентября по май — июнь, обычно в среду — четверг, с трех до шести. Задания были разные — познакомиться, понравиться, получить информацию, убедить…

— И сколько ваших коллег представали прел светлы очи Филби?

— Был строго фиксированный курс. В тот год нас было четверо.

— Извините, вы тогда учились в академии или в какой-нибудь спецшколе?

— Нет, все мы уже окончили то, что сейчас называют Академией внешней разведки, и были сотрудниками «английского отдела» — старшие лейтенанты, капитаны. Знаете, осталось у меня яркое и чисто профессиональное впечатление о Филби. Однажды я случайно увидел, как шел он по улице. Походка, манера себя вести, проверяться. Для меня было ясно: он контролирует улицу, полный ее хозяин, «хвост» обнаружит сразу, обзор полный. Это, видимо, было у него уже в крови.

— А Филби рассказывал вам о своих удачах или неудачах?

— Такого, конечно, не было. Скорее, делился впечатлениями. А конкретная его работа «там» оставалась табу…

— Много холит легенд о том, будто Филби был не прочь пригубить рюмку.

— Это легенды. Чисто символически стояла как атрибут бутылка коньяка «Варцихи».

— Вы лаже марку помните?

— Да. Это был любимый коньяк Филби. Стоил он тогда 13 рублей. Я его покупал. А вообще все было очень скромно. Украшение стола — чай с сухарями.

— А жена Филби, Руфина Ивановна, вам что-нибудь готовила?

— Чай и все прочее готовили содержатели этой конспиративной квартиры. А с Руфиной Ивановной я даже не знаком. Шли занятия, и потом мы все записывали. Делал я это очень тщательно. И записи становились учебным пособием для коллег — сотрудников «английского отдела», да и других, наверное, тоже.

— Как обращались к Филби, на «вы»?

— Мы ни разу не перешли на русский. Только по-английски. А там «ты» и «вы» едино. Однажды Филби поведал нам о забавном эпизоде в России: его везли в машине, и он увидел вывеску: «Ресторан». А Ким прочитал по-английски: «Пектопан». По-русски Филби практически не говорил. Какие-то отдельные слова.

— Не сужало ли это круг общения? Тогда на английском изъяснялись немногие.

— В нашем кругу говорили все, хотя, конечно, круг общения оставался узок. Но Филби был погружен в язык и культуру западного мира. Получал свежие британские газеты. Родственники присылали книги. Англия осталась частью его жизни — он с ней не расставался.

— А чувствовалось, что некоторые наши советские дела ему претят?

— Филби не раз иронизировал по поводу каких-то сторон советской жизни. Но все это — в интеллигентной, изящной форме.

— И не боялся, что вы донесете, настучите?

— Нет. Во внешней разведке стучать не принято. Не та специальность. В круг обязанностей это не входило. Все-таки мы считались и считали себя элитой, «белой костью». Да и относились мы, зеленые ребята, к Филби как к настоящему мастеру.

— Вы были учеником Филби. Пригодились ли его уроки на практике?

— Надеюсь, пригодились. Школа общения со знатоком в своем деле много значит. А мне уроки Филби особенно помогли за рубежом, в работе с иностранцами. Важны не только знание или незнание языка, но и неуловимые нюансы. Учитель щедро прививал нужные навыки, деликатно поправлял манеру общения. Учил понимать собеседника, внимательнее его слушать, конкретнее формулировать собственные вопросы. У нас надо чувствовать, с кем и как беседовать. И постепенно подводить к тому, что в конце концов интересует, а иногда сразу переходить к сути дела. Задачи тут разные: не отпугнуть, понравиться, заинтересовать на первом этапе. А когда уже познакомились, заставить, вернее, подвигнуть человека на сотрудничество «с представителем Советского Союза».

— Если бы я попросил вас назвать какие-то отличительные качества Филби…

— Он был исключительно волевым. Редкий ум. Великолепные манеры. Хорошая память. Но для всех его учеников Филби оставался предметом восхищения, а не объектом анализа. Портрета его, как принято в нашей профессии, мы не составляли, поскольку были просто им очарованы.

— Но в книге Филби и о Филби «Я шел своим путем» мне довелось наткнуться на любопытные характеристики, которые он давал вам — ученикам. Они исключительно доброжелательны, однако подчас и суровы. Кое-кому Филби просто предрекал неудачу.

— Как раз в том случае, где учитель был по-настоящему суров с одним из нас, его предвидение сбылось. Мой бывший коллега сорвался, и не на какой-то подстроенной чужой спецслужбой передряге. Дал волю эмоциям и вынужден был покинуть страну. Это лишний раз доказывает прозорливость Филби. А к тому, что преподаватель будет давать оценки, я, как и все мы, относился спокойно. Я также нормально воспринимал и воспринимаю сейчас возможность подслушивания и прослушивания всех моих разговоров.

— За рубежом — их спецслужбами?

— И нашими дома — тоже. Нам многое дозволено и доверено. И государство имело право наблюдать за нами.

— И, полагаете, наблюдало?

— Обязательно. Более того, устраивались всяческие проверочные ситуации. Когда решался вопрос: брать — не брать в разведку, — эти ситуации создавались весьма искусно, вовлекали в сложнейшие перипетии, где мы должны были реагировать соответствующим образом. Проверки необходимы. Это не стукачество, не доносительство, а часть профессии.

— Как сложилась ваша судьба после уроков Филби?

— Я, скажем так, попал в политическую сферу, работал за границей — несколько долгосрочек. Дослуживался до определенного звания.

— Что же принесла эта работа?

— Главное — интерес, понимание многих проблем. Ты выполняешь обязанности по собственному прикрытию, например вкалываешь в посольстве-торгпредстве. Плюс делаешь еще гораздо больше для разведки. Я бы не рискнул заявить, что это занятие для публики со средними мозгами и слабой физической подготовкой. У нас было так: если дипломат — трудись в дипломатических рамках, журналист — в журналистских… Встреч за углом, излишней конспирации избегали. Только вот интенсивность труда — страшнейшая. Контактов — больше. Психологическая устойчивость — тверже. Вот что требовалось.

— Ну а почему вы ушли из разведки?

— Сложный вопрос. Трудно объяснить… не уверен, поймете ли. Ушел я на заре перестройки. Оценка результатов работы тогда стала чересчур формальной. Велась, на мой взгляд, по не совсем верным показателям. Какие-то чисто количественные данные. Проценты, как на производстве, или «голы, очки, секунды», что, по-моему, неправильно. Стало скучно. Пошла бездушная система. Многие работали или вхолостую, или на показуху. Будни в разведке становились все менее интересными — она тогда отставала от новой реальности. Да и захотелось пожить одной жизнью. Две — тяготили и меня, и семью.

— Семья догадывалась?

— Знала. И поддержала в решении. Я мечтал заняться большим делом.

— Навыки, приобретенные во внешней разведке, судя по всему, помогли эти большие дела свершить. Пост вы сейчас занимаете немалый.

— Образование мы получали великолепное. Естественно, помогает. Нам было как бы дозволено быть впереди других. Мы еще тогда читали книги, о которых многие узнали только недавно, а о некоторых и сейчас не слышали. Они значились под грифом «Совершенно секретно». Молоденький лейтенант, если хотел, мог приобрести массу знаний. Одно общение с Филби чего стоило…

— Говорят, из КГБ не уходят. Все равно ведь остаются прежние связи. Как и обязательства.

— Тут я должен повторить прописную истину: внешняя разведка — не КГБ. Отставка, и с тех пор ни единого контакта. Хотя и у нас, и на Западе действительно бытует мнение, будто из разведки не уходят. Это — заблуждение. Я ушел сам.

— Но ведь многие люди из вашего бывшего ведомства, наверное, сегодня на должностях высоких. Может, общение с ними было бы и полезно? Разве вы не чувствуете себя птенцами одного гнезда?

— Боюсь, что нет. Особой, уж какой-то доверительной дружбы, как мне кажется, в той моей профессии быть не могло: конкуренция слишком остра. Каждый, это точно, первым делом работает на страну. Но и на себя тоже. В такой сверхконкурентной среде друзей не бывает, разве что приятели. Есть симпатии, как и антипатии. Но какого-то братства, на которое вы намекаете с непонятной для меня наивностью, естественно, нет. Да и ваше предположение, будто многие занимают ответственные посты, неверно.

— И к вам, человеку, взмывшему высоко, не приходят старые приятели из той жизни: «Помоги, подскажи»?

— Люди у нас гордые. Если отставник оказался без средств к существованию, просить ничего не станет. Будет искать новые возможности самореализации и, думаю, найдет.

— Сейчас в разведке перемены, наверное, значительные?

— Чисто умозрительно могу предположить, что да. Но полагаю, что, как и раньше, во внешней разведке трудится элита.

— Вы давали подписку о неразглашении тайны?

— Ее дают все, когда приходят. А второй раз брать подписку бессмысленно. Самый большой секрет — это кадровый состав.

— Многих ли бывших коллег знаете в лицо?

— Постарался сразу же их забыть. Хотя, конечно, кое-кого знаю. Не уверен, в разведке ли они еще.

— Не жалеете о времени, которое провели в той жизни?

— Жалеть о чем-либо вообще глупо, поскольку бесполезно. И о чем, собственно? Я за этим туда и шел: увидеть тайные пружины, которые движут многим. Попутешествовал вволю. Но я сам делал выбор: пришел и ушел. А что не вышло из меня профессионала уровня Кима Филби… Такие, как он, рождаются нечасто.

ШИФРОВАЛЬЩИК БЕГАЛ МАРАФОНЫ

Люди разведки уверены, что именно благодаря Алену Турингу союзники и советские войска выиграли несколько решающих битв Второй мировой войны. Талантливый английский математик сумел расшифровать код «Энигма», который использовали немцы. А пишу о Туринге в этой книге еще и потому, что лишь недавно были рассекречены некоторые документы из архивов британской разведки. И наводят они на любопытную догадку или, если хотите, предположение. Существует определенная вероятность, что Алена Туринга мог использовать, возможно, на каком-то этапе даже завербовать Ким Филби. Интересная прослеживается связка: Абель — Филби — Туринг. Впрочем, прямых доказательств этого нет, пока нет. Одни предположения…

За давностью лет трудно установить, кто же изобрел шифровальную машину «Энигма». По идее приоритет должен быть у немцев, использовавших тайный код «Энигма» с 30-х годов и до самого конца Второй мировой. Но говорят, будто авторство принадлежит некоему голландцу.

Французы, поляки, англичане долгие годы бились над расшифровкой кода. Иногда казалось, что они близки к успеху. То перевербованные германские агенты передавали союзникам кое-какие ключи к расшифровке. То не до конца уничтоженные машины «Энигма» оказывались в руках советских дешифровальщиков, как это случилось, когда 300-тысячная армия Паулюса попала в сталинградский котел. Тогда чудилось, что не хватало самого малого, совсем чуть-чуть, чтобы полностью разгадать секрет шифра. Нашим даже удалось прочитать несколько немецких сообщений. Однако полностью проникнуть в тайну кода не получилось. Может, немцы постоянно меняли важные элементы шифра? Словом, советские дешифровальщики в этой битве умов решительного успеха так и не добились.

А между тем в Англии борьба с «Энигмой» принесла свои результаты. Особенно после того, как разгадкой шифра занялся молодой ученый Ален Туринг. Британская разведка МИ-6 не зря еще в начале войны пригласила его в свой центр дешифровки. Там, в Блетчли Парк, неподалеку от Милтон Кейнз, бывший аспирант Кембриджского университета и творил чудеса.

С некоторой натяжкой можно, видимо, считать, что именно уроженец графства Дорсет и стал прародителем современного компьютера. Изобретенный им тогда аппарат именовался «машиной Туринга». Она, созданная Аленом едва ли не в единственном экземпляре, и вступила в успешную схватку с немецкой «Энигмой».

Интересно, что множество идей рождалось у математика во время бега или занятий греблей. Так и концепция «машины Туринга» внезапно пришла ему в голову в конце изнурительного сверхмарафона длиной почти в 55 километров.

Туринг с детства любил бег и опережал на длинных дистанциях спортсменов старше его. В 20-х годах школьнику из Шерборна не было равных в Великобритании среди стайеров его возраста. Алену прочили блестящую карьеру легкоатлета, но Туринг, к счастью, для МИ-6, и нашей разведки тоже, сознательно ушел в науку.

Почему «к счастью»? Да потому что в британской спецслужбе работал тогда Ким Филби — великолепный разведчик Ее Величества и советский агент. Туринг «вскрывал» «Энигму», расшифровывал немецкие послания, и многое из им добытого каким-то невероятным образом попадало к Филби. И верные британские союзники, как правило, скрывавшие от Советов большинство расшифровок, может, не подозревали, что через несколько недель, а иногда и дней плоды творчества Туринга оказывались уже в Москве.

Тут я вступаю на зыбкую почву догадок и недосказанностей. И вряд ли даже рассекречиваемые сейчас архивы — советские и чужие — помогут установить стопроцентную истину. Витают в воздухе какие-то домыслы, будто Туринг сотрудничал с Филби. Конкретных доказательств нет. Хотя вся «кембриджская пятерка» вышла из одного и того же знаменитого университета, где учился и Ален. И как тогда расшифровки Алена попадали к Киму?

Еще одна зыбкая связь. Теперь уже не секрет, что некоторые члены пятерки — Гай Берджесс, Дональд Маклин, Энтони Блант - отдавали дань нетрадиционным методам любви. Особенно активен был здесь Берджесс. Путь к агентурной работе на русских иногда пролегал через его кровать. Совершенное равнодушие к женскому полу демонстрировал и Ален Туринг. Может быть, где-то и пересеклись-скрестились пути интеллектуалов-гуманитариев из «пятерки» с талантливейшим математиком?

И еще об одном, на что раньше частенько ссылались в западной прессе, но, насколько мне известно, почти никогда у нас. Премьер Черчилль и в дни войны не переставал подозревать генералитет Красной, затем Советской Армии в предательстве. Наш печально знаменитый пакт с Германией, заключенный Сталиным с Гитлером, лишь укрепил его веру: в среде высшего советского генералитета есть и предатели, и завербованные немецкой разведкой шпионы. Подозрение для нас оскорбительное. Ла и сколько генералов и лаже маршалов уничтожил Сталин в Богом проклятые голы предвоенных чисток. Кому и как, имевшему хоть малейшие контакты с немцами, с иностранцами удалось чудом уцелеть, выжить? Но все же, все же… Есть документальные свидетельства: несколько работников советского генштаба уже в военную пору были обвинены в шпионаже и казнены как фашистские пособники. Было ли это просто шпиономанией или за разоблачением действительно крылось нечто более серьезное? Следующему поколению историков предстоит здесь, возможно, серьезно поработать.

Англичане, очевидно, и по этой причине, а не только из-за традиционного антикоммунизма, не рискнули напрямую сообщить русским союзникам о расшифровке «Энигмы». Подбрасывали или, как сейчас говорят, «давали утечку информации» иными способами? Филби, доказано двухсотпроцентно, никогда не был двойным агентом. Однако есть вероятность, что британская разведка сознательно организовывала утечку некоторых касавшихся СССР дешифровок, понимая, что в конечном счете они окажутся там, где и должны — в Кремле. Бывало, полуофициально побрасывая Советам важнейшие сведения, британцы нагло врали, будто получили их благодаря захвату мифических немецких шпионов. Довольно часто лондонские материалы отправлялись в Швейцарию, где английский агент-двойник передавал их работавшему там советскому резиденту.

Как бы то ни было, Берлин пал, и многие англичане, трудившиеся в разведке во имя победы, наконец-то получили шанс вернуться к своим основным профессиям. Из центра дешифровки в Блетчли Парк наш герой перебрался в Национальную физическую лабораторию в Теддингтоне, что в западном Лондоне. И тут вдруг в уже не таком и молодом любителе кроссов взыграло спортивное честолюбие. Туринг записался в спортивный клуб, ежедневно накручивал по 30 километров и даже стал участвовать в соревнованиях.

Он был не слишком общителен и разговорчив, этот сверхвыносливый бегун, «взломавший» немецкие шифры. Коллеги по спортклубу дивились его неистощимой энергии и тому скрежету, тем стонам, что издавал дружище Ален в пятый, в десятый раз взбираясь бегом в гору. Он умел терпеть и фанатично любил бег. Никто из коллег легкоатлетов и не подозревал, что рядом с ними наматывает мили один из главных героев тайной войны с Гитлером. Сам же Ален объяснял друзьям, что годы изматывающей интеллектуальной работы настолько источили его мозг, что лишь запредельные физические нагрузки позволяют хоть как-то освободиться от непомерного психологического напряжения.

Неожиданно для многих Ален Туринг выиграл несколько престижных соревнований. Несмотря на возраст, ведь спорт тогда был чисто любительским, его пригласили сначала в сборную Лондона, а потом и Соединенного Королевства. Близилось важнейшее спортивное событие: Лондон готовился к приему первых с 1936 года летних Олимпийских игр. Ален мечтал попасть в сборную. Он был также близок к этому, как наши к расшифровке «Энигмы». Надо было во что бы то ни стало войти в первую тройку на квалификационных отборочных соревнованиях. Ален Туринг финишировал пятым. Впрочем, на Олимпиаде в Лондоне чемпион в марафоне показал время лишь на 11 минут лучше, чем выдающийся математик Туринг в том злосчастном предолимпийском забеге.

Ален тем не менее не забросил марафоны и выступал за родной клуб до 1950 года. В этом не было ничего необычного: друзья признавали своего старшего товарища фанатом бега. Их слегка удивляло иное. Туринг никогда не выказывал никакого интереса к женщинам. Но, находясь в раздевалках рядом с молодыми ребятами, ни разу не выдал собственных сексуальных пристрастий.

Вскоре Ален Туринг перебрался в Манчестер. Там он работал в университете. А в 1952 году его неожиданно арестовали.

В иностранной литературе о тайнах разведки мне не раз попадалась его фамилия. Война, «машина Туринга», дешифровка «Энигмы», даже необычное увлечение бегом в зрелом возрасте — все это так или иначе описывалось. Но где-то в 50-х Туринг будто исчез, как в воду канул. И лишь недавно в солидной английской «Файнэншл Таймс» я натолкнулся на статью Пэт Бутчер о пропавшем герое.

Если верить «ФТ», а почему ей не верить, судьба Туринга сложилась трагически. В 1952-м он попал под суд «за гомосексуальные отношения». В то время они в Великобритании карались сурово. Чтобы избежать тюрьмы, Туринг вынужден был согласиться на лечение гормонами. Считалось, будто это освободит от дурных пристрастий. Однако еще два года он официально находился под наблюдением властей. И Ален не выдержал. Совершил самоубийство.

Он был, как и многие таланты, человеком необычным, своеобразным. И даже из жизни ушел своим собственным, неслыханным способом. Съел яблоко, в которое ввел цианистый калий.

Сейчас на Западе вдруг вспыхнул интерес ко всему, что связано с «Энигмой». Вышел художественный фильм. Не слишком удачный, однако весьма кассовый. В музей, где выставлена дешифровальная машина, повалил народ. И тут как раз и произошло непоправимое: старенькую машину непонятно каким образом украли. Неожиданно выяснилось, что неприметный раньше экспонат оценивается в сотни и сотни тысяч долларов. По мнению некоторых экспертов, даже представляет оперативную ценность. В этой поднявшейся вокруг «Энигмы» суматохе о Туринге было как-то забыто.

Был ли он просто незаурядным математиком, из патриотических соображений сотрудничавшим с британской разведкой? Или помогал кому-то еще? Знакомство с Филби. Своеобразная половая ориентация, как и у нескольких агентов, выпускников его Кембриджа, работавших на русских. Арест — неужели не могли сквозь пальиы посмотреть на гомосексуальные увлечения героя войны? Два года под наблюдением властей. Странная смерть. Тайна Алена Туринга в отличие от шифра «Энигма», видимо, останется неразгаданной.

ИЗ СЕГОДНЯШНЕЙ ЖИЗНИ СПЕЦСЛУЖБ

Конечно же, читатель понял: во многом эта книга-исследование посвящена славной истории разведки. Но рассказ об Абеле, о наших атомных разведчиках был бы неполным, не покажи мы то, какими заботами живет российская разведка сегодня. Как продолжается великое противостояние спецслужб? Какие новые формы приобретает эта борьба на невидимом, но все же фронте?

БЕСШУМНАЯ ВОЙНА

В разведке, возможно, и остается место для вымышленных героев типа киношного Бонда или нашего вполне реального полковника Абеля. Но в цене все больше специалисты иного рода. На Западе их называют «новыми шпионами». Это талантливые дешифровальщики, непонятно каким образом проникающие в тайны электронных и по идее неподдающихся разгадке шифров чужих спецслужб. И хитроумные технари, которые «взламывают» святая святых — компьютеры чужих разведок-соперниц. А сколько секретнейших сведений добывается благодаря прослушивающей аппаратуре и спутникам, способным даже определить цвет мяча на зеленом поле. Конечно, одной из главных задач стала экономическая разведка, где и союзники типа США — Франция не знают к друг другу пощады.

Так, в 1995 году из Парижа были выставлены пятеро агентов ИРУ. Доблестная «пятерка» пыталась выудить секретные экономические сведения у руководителей французской компании «Телеком».

По словам бывшего сотрудника ИРУ Боба Стила, они занимались глупостями. Ведь ветеран из Лэнгли уверен, что 80 процентов всех данных, требующихся для экономической разведки, можно добыть без всяких рискованных вербовок. Надо только внимательно изучать абсолютно все сообщения, передаваемые мировыми агентствами. Присутствовать на крупных международных форумах. Проникать с помощью специально подготовленных электронщиков в банки данных крупнейших предприятий и финансовых группировок. Не чураться общения с университетскими центрами. Стил считает, что в ЦРУ надо вдохнуть новую жизнь. Иначе неизбежны ошибки, недосмотры, недооценки уже имеющегося материала. К грубым промахам своего ведомства его ветеран относит, к примеру, неспособность ЦРУ предсказать и определить время и место испытаний ядерного оружия, проведенных в Индии. Мало того, что не сумели проанализировать результаты съемок со спутников-шпионов, так даже ухитрились пропустить сообщение о грядущих испытаниях в солидном индийском издании. Короче говоря, готовность ЦРУ к работе по-новому Боб Стил оценивает скептически.

А как у нас?

Французский журнал «Эвеньман дю Жеди» нашим спецслужбам комплиментов не раздает. Сравнивая экс-КГБ с качающимся на волнах кораблем, еженедельник просто теряется в догадках. В России такие события и такие перемены, что какие-то оценки давать сложно.

Зато в прошлом советская разведка была во Франции необычно активна и действовала гибко. В нашей же прессе писалось о деле бывшего и ныне покойного министра обороны Шарля Эрню. Считается, что он был завербован дружественной нам тогда румынской «Секуритате» и поставлял СССР секреты через Бухарест и даже болгарских агентов, с которыми встречался.

Впрочем, парижский журнал «Марианн» утверждения о шпионской деятельности Эрню ставит под определенные сомнения. Где-то начиная с 50-х и до 1963 года, тот встречался с болгарином Виноградовым и румыном Ионеску. Кажется, анализировал вместе с ними тогдашнюю политическую ситуацию. Но доказательств, по крайней мере прямых, предательства Эрню пока нет. Разве что попали в руки обвинителей три-четыре донесения бывших агентов «Секуритате» в Париже. Переданы они во французскую контрразведку румынским перебежчиком еще в начале 90-х.

Зато обнаружилась и совсем неожиданная связь Эрню с американцами. Выяснилось, вел он игру и с ними: те же беседы на экономические, политические темы плюс сообщения о своих коллегах по масонской ложе. Значит ли это, что Шарль Эрню был двойным агентом или оказался просто болтуном, которому действительно не место в правительстве? Ускользающую истину и пытались установить в Париже, вызывая на допросы всех, с Эрню по работе связанных. И — не удалось…

КОГО ЗАПИСЫВАТЬ В АГЕНТЫ

Возникает здесь и вопрос чисто нравственный. А считать ли шпионом-предателем-нехорошим человеком некое лицо, которое по роду деятельности посвящено в государственные тайны, но питает искреннюю симпатию к гражданам других стран, раньше клеймившихся как враждебные? Вот, скажем, сотрудник нашей ли, немецкой службы безопасности частенько захаживает на приемы-посиделки в чужое иностранное посольство. Или один из руководителей администрации Клинтона — Ельцина находится на дружеской ноге со своим зарубежным коллегой. Как расценивать такое в наше время всеобщего международного сближения? Не только же о женах или футболе говорят эти обремененные грузом всяческих секретов люди.

Новые времена заставляют задуматься и над новыми критериями оценок.

Или вот еще тема для размышления. В 90-е годы довелось познакомиться мне с Жаном Зиглэром, депутатом, писателем и интереснейшим собеседником. Не зря Зиглэра именуют самым известным швейцарцем в мире. А пишет он о своей маленькой стране столько… И раскрывает иногда дела темные, которые явно не прибавляют славы этой райской республике. Вышла у него очередная книга-разоблачение — «Швейцария, золото и мертвые». В ней — о деятельности швейцарских банков в 1940–1945 годы. И отнюдь не всем откровения автора пришлись по душе. Так записывать ли Зиглэра в предатели или относиться как к человеку благороднейшему?

А если возвратиться во Францию, где во времена сравнительно недавних югославских событий был арестован боевой офицер Пьер Бюнель: он предупредил сербов о намерениях НАТО. Предал ли он родину, не воюющую с Югославией? Да и стратегических интересов в Косово у французов тоже не просматривается. Но ведь комендант Бюнель давал присягу, носил военную форму, был посвящен в военные секреты.

Не правда ли, наметившееся было глобальное потепление, так и не перешедшее в мировую оттепель, подбрасывает нам немало новых проблем?

НАШИ УСПЕХИ — ПОД ГРИФОМ «СЕКРЕТНО»

Руководители Службы внешней разведки России в силу своего положения не слишком склонны к общению с прессой. И занимавший этот пост Евгений Максимович Примаков, и сменивший его Вячеслав Иванович Трубников (он возглавлял разведку с 1995 по май 2000 года) интервью дают раз в год, обычно в канун своего праздника — Дня работника Службы внешней разведки. Мне удалось встречаться с главными разведчиками страны несколько раз. Обычно они проходили в святая святых СВР — в ее штаб-квартире в Подмосковье, в кабинете директора.

Бывало, такие встречи плавно переходили в поздний вечерний ужин. Должен с сожалением заметить: откровенности собеседникам это не прибавляло. Но все же, все же…

Итак, мой собеседник, экс-директор разведки генерал-полковник Вячеслав Иванович Трубников.

— Вячеслав Иванович, на мой взгляд, до недавних пор дела в стране шли не так удачно, как того бы хотелось. Создается ощущение, что ваша Служба, ваш лес (как вы называете свою штаб-квартиру), это, может быть, организованный, управляемый островок в разбушевавшемся океане, который не особенно поддается какому-то контролю и управлению.

— Что ж, судить — вам. Мы — государственная структура, насчитывающая уже восемь десятилетий, прошедшая через очень многие годы испытаний и сохранившая традиции, преданность Отчизне, профессионализм. Благодаря усилиям и тех людей, которые здесь работают, и дальновидности руководства страны, мы оказались в ситуации, когда наша работа достаточно востребована, когда у нас есть четкое направление. Когда о нас проявляют заботу…

— Я отчетливо понимаю, что разговор наш идет на грани «можно — нельзя», но не могли бы вы хотя бы упомянуть о неких уже не подлежащих томлению пол грифом «Секретно» успешных операциях СВР?

— Давайте останемся на второй части выражения «можно — нельзя». Я уверен, что ни одна разведка в мире не станет распространяться о своих секретных операциях. Тем более что некоторые из них никогда не будут рассекречены.

Об операциях, которые не «томятся» под грифом секретности, широкая общественность может узнать из многотомного труда «Очерки истории российской внешней разведки».

— Вячеслав Иванович, не кажется ли вам, что теперь работа директора СВР в значительной мере превращается и в работу политика?

— Нет. Я не считаю, что это работа политика, хотя кое-какие элементы действительно есть. Задача — докладывать информацию для принятия политических решений. Но сами мы в политику не лезем. И в начале каждого месяца с удивлением обнаруживаю себя в списке якобы влиятельных политиков. Я себя к таковым не отношу. Нет, я — профессионал в другой области.

— Но все же могу предположить, что и без соприкосновения с высокими политическими сферами не обходится. Идет, к примеру, совещание мировой «восьмерки». Вы же даете информацию, рекомендации. Прислушиваются ли к ним руководители страны?

— Да, у нас бывает информация, временами она сопровождается рекомендациями, основанными на тех данных, что у нас есть, и того, как видят их эксперты, руководство СВР. Все это, безусловно, учитывается высшим руководством России.

— Сведения ваши поступают из многих источников?

— Конечно. Но мы-то живем на информации от источников зарубежных. Потому она и не может быть исчерпывающей. Однако в отличие от МИДа мы сосредотачиваем наше внимание на подводных камнях. Стараемся упредить угрозы российской национальной безопасности, которые может повлечь тот или иной шаг, тот или иной вариант действий. И уж политическому руководству выбирать, каким же образом тут поступать.

— И какие-то конкретные примеры вашей помощи привести можно?

— Это вопрос уже не ко мне. К тем, кто нашими рекомендациями пользуется.

— Вы, как и ваши предшественники, тоже обосновались здесь, поблизости от места работы?

— Да, живу тут практически безвыездно. Рабочий день — с утра и до позднего вечера. Вот мы сейчас с вами общаемся, ужинаем, но, возможно, потом предстоит еще несколько часов работы.

— Удается при таком ритме выкраивать часы для себя, для встреч с друзьями?

— У меня хорошие товарищи по Институту международных отношений — из той группы, в которой мы учились. Находим возможности и время.

— А когда вы закончили МГИМО?

— В 1967 году.

— У вас есть самый близкий, самый преданный друг?

— Жена Наталья Дмитриевна. И по жизни, и я бы даже сказал, и по нашему делу. И сейчас, и когда бывал в загранкомандировках, Наташа меня всегда поддерживает. Даже в чисто рабочих делах. Мы закончили один и тот же институт, оба индологи — так что интересы сходятся.

— Жена во время ваших заграничных командировок знала, чем вы занимаетесь?

— Конечно.

— И оказывала какую-то помощь?

— Временами очень заметную.

— Не только моральную?

— Профессиональную тоже. Жена работала на радио, в издательстве «Прогресс». У нее английский, хинди, маратхи. Она стажировалась в Индии. Я же в первой командировке в Индии работал под журналистским прикрытием. И Наташа была самым объективным критиком моих опусов, которые я оттуда посылал в АПН. Помогала мне с переводами. Тогда мы с женой и моим покойным ныне сыном, он во втором классе учился, проделали некороткий путь от Бомбея до Дели на нашей сломанной «Волге». Я за рулем — а они, временами, эту машину толкали. Во многом, очень во многом помогает мне жена.

— Вы заговорили о журналистском прикрытии. Наверное, у вас были агенты — они трудились на вас, на нашу страну. Что вы испытываете по отношению к людям, которые, помогая нам, попали в ловушки, оказались в тюрьмах? Это чувство жалости, благодарности, невысказанной вины?

— Если бы тот же самый Эймс или любой другой агент провалился по моей вине — я бы себя чувствовал очень виноватым. Если бы вина за провал лежала на моем работнике — тоже чувствовал бы виноватым себя. Понимаете, здесь есть две стороны одного процесса. Зачастую человеческие слабости наших помощников становятся причиной их провала.

— Но это — одна сторона.

— А сторона вторая — когда такое происходит из-за предательства нашего бывшего работника. И тогда я испытываю негодование и возмущение. Всегда хочется найти возможность нашему агенту помочь. У меня никогда мысль о помощи им из головы не выходит. Все время об этом думаю.

— А мысль может претвориться в конкретное дело?

— Это гипотеза. Зависит от множества обстоятельств.

— Но вы не исключаете возможности, что кого-то из ваших осужденных агентов сможете обменять, как обменяли легендарного теперь Абеля на залетевшего к нам Пауэрса?

— Здесь нам должны помочь наши коллеги из ФСБ. Если им доведется разоблачить какого-то очень сильного агента иностранной разведки, речь может пойти и о подобном обмене.

— Я знаю, что этот мой вопрос вас не чересчур обрадует. Не секрет, что в последние годы в разных странах арестовано несколько человек, которых там, на Западе, считают вашими агентами. Понятно, сработала их контрразведка. Но не исключаете ли вы такую возможность, что эти люди были выданы, подставлены, если хотите, преданы теми, кто сидит сейчас в этом огромном здании или где-то от него неподалеку?

— Если бы я это исключал, то у нас не было бы подразделения, которое занимается вопросами собственной безопасности. Раз оно существует — значит, эта гипотеза не исключается. Любые несчастные случаи в разведке становятся предметом тщательного анализа. Иногда этот анализ может занимать годы. Но он все равно имеет место быть. Хотя лучший способ разоблачить «кротов» (на языке разведчиков — предателей. — Н. Л.) — вербовка сотрудников специальных спецслужб чужой страны. Они смогут пусть не назвать, не показать пальцем, но обратить внимание, обозначить предмет утечки информации. И вот это уже является, как и в любой другой спецслужбе, изначальным этапом по поиску «крота». Я смотрю на ваш вопрос сугубо профессионально, не драматизирую его. Не исключаю вашу версию. Хотелось бы, чтобы эта версия оставалась просто версией. Но работа по поиску «кротов» у нас идет непрерывно.

— Подразделение, о котором вы говорили, существует и теперь?

— При СВР, но и ФСБ нам помогает. Ведь у ФСБ право оперативно-розыскной деятельности на территории России. Мы же этим правом можем пользоваться довольно ограниченно.

Позволю заметить, что разведка — это очень специфический вид деятельности, на которую оказывает влияние целый ряд факторов, в том числе лежащих вне сферы ее досягаемости. Риск в нашем деле присутствует всегда. Главное — свести его до минимума. Нам за рубежом противостоят очень сильные контрразведывательные органы, они тоже нацелены на достижение результатов.

Мы в СВР придаем первостепенное значение обеспечению безопасности разведывательной работы и лиц, оказывающих нам содействие. Делаем все возможное для того, чтобы исключить любые неожиданности.

— Вячеслав Иванович, в 50-е голы при разведке был отдел «В». В его жесточайшие функции входило и физическое уничтожение перебежчиков, неугодных. Рассказывают, что его сотрудники именовались «чистильщиками». А сейчас в недрах СВР осталось нечто подобное?

— Вопрос, очевидно, навеян книгой Судоплатова «Разведка и Кремль». Со всей ответственностью могу сказать, что СВР никогда не занималась и не занимается этим. По делам всех изменников и предателей работает Главная военная прокуратура.

— А вот бывший сотрудник Службы вашей — генерал Калугин — сейчас читает лекции в США и получил там постоянный вил на жительство. И что же, остается верить, что автор нескольких шумных книг и бывший депутат будет честно хранить гостайну? Где гарантия, что он случайно или не совсем случайно не «подставит» свою бывшую Службу?

— Поведение бывшего генерала КГБ Калугина заслуживает сожаления. Хранить секреты, ставшие ему известными по службе, — это дело его совести, офицерской чести и долга. Давать за него какие-либо гарантии мы, естественно, не можем. Но если он пойдет на это, то будет отвечать по всей строгости наших законов.

В свое время Калугин действительно возглавлял в бывшем Первом управлении подразделение, «основной задачей которого являлась организация за рубежом противодействия устремлениям иностранных спецслужб в отношении загранучреждений и граждан нашей страны».

— Интересно, а как с такими Калугиными обстоит в США? Есть ли какие-то аналоги тому, что бывшие секретоносители и тайнодержатели устраиваются на высокие хлеба в страны, с которыми их держава еще недавно вовсю соперничала?

— Может быть, такие случаи и есть, однако нам они не известны.

— Если снова вернуться к теме секретов и секретоносителей. Как вы относитесь к тому, что книжные прилавки завалены мемуарной литературой бывших сотрудников вашей Службы? Нет ли определенной опасности, что наружу выплывут факты, огласке до поры до времени не подлежащие?

— В последние годы мы стремимся к тому, чтобы российская общественность имела правдивое представление, в рамках, конечно, допустимого, о том, чем занимается СВР. Приветствуем книги и публикации наших заслуженных разведчиков — ветеранов, которые были свидетелями или непосредственными участниками крупных и важных международных событий.

Более того, мы оказываем им помощь архивными материалами, консультациями… Главными критериями при этом являются правдивость, неразглашение сведений, сохраняющих и сегодня закрытый характер, соблюдение интересов Службы и определенная скромность в отражении своей роли в этих событиях.

Как вы понимаете, при таком подходе возможность раскрытия не подлежащих огласке фактов практически исключается. Хотя и имеются отдельные случаи нарушения бывшими сотрудниками Службы профессиональной этики в такого рода публикациях.

— В Великобритании не только контрразведка МИ-5, но и внешняя разведка МИ-6 вступают в борьбу с организованной преступностью, специализирующейся на проталкивании в Великобританию нелегальных иммигрантов и крупных партий наркотиков. А ваша, вернее наша, СВР принимает какие-либо шаги в этом направлении?

— В последние годы борьба с международным терроризмом, организованной преступностью, наркобизнесом стала одним из важных направлений нашей деятельности. Мы подходим к этим явлениям как к транснациональным проблемам, затрагивающим безопасность практически всех стран. Проводим работу как самостоятельно, так и во взаимодействии с другими специальными и правоохранительными органами нашей страны. Одновременно борьба с этими видами преступности — одна из сфер нашего сотрудничества со спецслужбами государств ближнего и дальнего зарубежья.

Наша задача — получать за рубежом достоверную информацию о планах и намерениях преступных группировок и отдельных лиц и своевременно доводить ее до руководства соответствующих правоохранительных органов России. А уж они-то и принимают адекватные меры по пресечению преступлений. Сообщать о конкретных результатах этой работы — их прерогатива.

— Что если перейти к более легким, личным вопросам? Какой напиток вы предпочитаете?

— Наш российский, традиционный. Но в ограниченных дозах.

— И еще о сугубо личном. Вы можете, например, взять, забыть на неделю о разведке, агентах, сводках и махнуть на Канары, в Париж? Есть ли, иными словами, в этой жизни нечто такое, что вы бы хотели совершить, но не можете из-за специфики работы?

— Поддерживая контакты с руководителями спецслужб целого ряда государств, я, естественно, по служебным делам посещаю многие страны, в том числе и экзотические. Однако не для отдыха, а для решения конкретных вопросов.

Должен сказать, что у сотрудников СВР хорошие возможности для отдыха в Подмосковье, на Черноморском побережье, в других живописных местах России. Мы с удовольствием ими пользуемся.

Но даже во время отпуска отвлечься полностью от дел и забот Службы не удается, как бы я этого ни хотел. Разведка — это не профессия, а образ жизни.

ОГЛАШЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

В сферу деятельности первого заместителя директора Службы внешней разведки Алексея Анатольевича Щербакова входят вопросы самые разные. В том числе и сугубо специфические.

— Действительно, у экономической разведки — своя специфика. Она прослеживается в работе ведущих спецслужб мира. Достаточно посмотреть, как союзники по НАТО ведут друг против друга экономическую разведку, применяя все более совершенные и все менее уязвимые разведывательные технологии. Причина понятна — глубинные экономические интересы, стремление к геополитическому доминированию.

Однако, на мой взгляд, вы несколько преувеличиваете специфику экономической разведки. Мы применяем весь арсенал других, как мы говорим, линий разведдеятельности. А главное же то, что экономическая разведка не может существовать в отрыве от высших политических интересов государства. Понятен наш подход?

— А кто на вас — у вас — работает? Ведь тут, как мне кажется, должны быть использованы не только чисто оперативные работники, но и аналитические умы. Каким образом вы подбираете кадры?

— В основном в вузах. Я и сам часто встречаюсь со студентами. Очень люблю выступать в моем родном МВТУ — хорошо принимают, да и мне приятно. Изумительные ребята в МИФИ-«сливки» нашей технически ориентированной молодежи. И в других институтах мы рассказываем о себе, отвечаем на десятки вопросов типа «как к вам прийти?»

— И каков ответ?

— Мы за то, чтобы к нам приходили. Ставка — именно на молодежь. Раньше предпочтение отдавали СВР: поработал — и заграница. Сейчас иная пора. Взял паспорт и поезжай. Поэтому сама новая жизнь в определенной степени провела селекцию. К нам приходят блестящие ребята — не за долларом, не за франком, а за интересом, идеей. И не только технари, но и экономисты, юристы, само собой разумеется, международники. Но доля людей с высшим техническим образованием растет. Приглядываемся и к специалистам с опытом практической работы. Мы даем им политическую, оперативную, финансово-экономическую, контрразведывательную подготовку. Иногда неожиданно хорошие резервы приносит ротация кадров — привлекаем сотрудников из других подразделений СВР.

— Неужели нет ничего, что было бы присуще только экономической разведке?

— Есть, конечно. К примеру, можно выделить такое направление, как проникновение в зарубежные автоматизированные информационные системы.

— Хотелось, чтобы вы конкретно, а не слишком уж обтекаемо, рассказали о каких-либо операциях, проведенных в России ли, за рубежом по защите нашей экономической безопасности.

— И мне, пожалуй, хотелось бы, но не могу. Разведывательная информация, получаемая нами от наших зарубежных источников, не подлежит легализации даже в ходе судебных разбирательств и исполнения судебных решений. А уж обнародовать ее в печати… В этом смысле разведка надежно защищена законом. За каждой из проведенных акций по получению сведений стоит безопасность наших источников, других связей, людей, которые нам доверяют. Контрразведке чужой страны порой достаточно лишь нескольких косвенных намеков, чтобы выявить наших помощников, не то что названий организаций, дат и других сведений. Об успешных операциях разведки становится иногда известно годы и даже десятилетия спустя. В мировой практике это так принято.

— И все же без конкретики не обойтись.

— Ну, хорошо. В последние годы довольно распространены попытки вывоза из страны валютных средств и их размещения на офшорных счетах. Многие руководители российских структур стали регулярно получать предложения от различных бизнесменов нигерийского происхождения о выгодном сотрудничестве в финансовой сфере. Ссылаясь на существующие в Нигерии ограничения на проведение валютных операций, бизнесмены напрямую предлагали провести прокрутку якобы имеющихся у них свободных средств через счета российских фирм и поделиться прибылью. После получения требуемых банковских реквизитов при помощи поддельных документов снимались реальные деньги, которые затем бесследно пропадали где-то на просторах солнечной Африки. Это своего рода фальшивые нигерийские авизо. Раскрытие этой в общем-то нехитрой схемы, рассчитанной на недобросовестных коммерсантов, и предание ее гласности в российской прессе помогло многим бизнесменам избежать значительных валютных потерь.

Одна из зарубежных фирм, зарегистрированная не где-то, а в США, обратилась в органы государственной власти России с предложением разместить возможно имеющиеся «свободные» государственные средства в неком западном банке под выгодные проценты. При этом сделка якобы гарантировалась одним из солидных банков США. Юридическое лицо, решившее воспользоваться этой услугой, должно было предоставить права распоряжения средствами на депозите посреднику и авансом оплатить услуги.

Однако Службой было выявлено, что посредническая зарубежная фирма формально использует адрес одного из подразделений реально существующего в США банка, но не ведущего тем не менее непосредственно банковско-депозитных операций. Фактически речь шла о сговоре посредника с банковским чиновником, который за вознаграждение сообщил заведомо ложную информацию о надежности и респектабельности посредника, введя в заблуждение потенциальных инвесторов. На самом же деле средства российского учреждения, депонированные таким образом, исчезли бы, растворившись в длинной цепочке переводов через офшорные счета. Сам же посредник планировал в случае успешной операции скрыться.

— Ваша сфера интересов такова, что наверняка приходится работать в контакте с ведущими министерствами. Допустим, ваши замечательные сотрудники достали-похитили-перекупили-скопировали чужие новинки, чертежи, образцы. Но как внедрять их в нашу только-только поднимающуюся с колен промышленность? Ведь даже некогда грозный ВПК полеживал на боку.

— Спасибо за эпитет «замечательные». Не согласен, что наша промышленность стоит на коленях. Отечественные разработки ничуть не хуже западных, а в ряде случаев и превосходят их. Особенно это касается оборонно-промышленного комплекса. Другое дело, что не всегда хватает финансовых средств, чтобы реализовать идеи российских ученых и конструкторов.

Я не преувеличиваю возможности нашей промышленности. Имеющиеся данные позволяют утверждать, что промышленным шпионажем (то, о чем вы спрашиваете) сегодня все больше занимаются именно западные страны. Это и Соединенные Штаты, и страны Западной Европы, и ряд стран Востока. И стремятся получить именно то, что недоработано у них самих. А теперь к началу вашего вопроса. Да, мы тесно контактируем с российскими министерствами и ведомствами, причем не только с ведущими. С некоторыми из них у нас соглашения о сотрудничестве. Формы — участие в межведомственных совещаниях и специальных правительственных комиссиях, экспертные опенки законопроектов, участие в семинарах и конференциях, регулярное предоставление ведомствам интересующей их информации.

— Вы знаете, насколько эффективно используется ваша информация?

— По закону о внешней разведке Служба передает информацию высшему политическому руководству страны. И уже за ним принятие решений с учетом нашей информации. От СВР требуется точная, подчеркну особо, беспристрастная разведывательная информация. У нас есть достаточно квалифицированные специалисты, умеющие анализировать и, что труднее, синтезировать разноплановые данные. К примеру, приближение финансовых потрясений августа 1998 года мы прогнозировали еще в феврале — марте и предоставляли соответствующие выкладки. Аналитическая информация СВР нередко закладывается в решения директивных органов по бюджетообразующим отраслям отечественной экономики — ТЭК, ВПК, финансово-кредитная сфера… В поле нашего зрения находится и комплекс отношений России с международными организациями, в том числе финансового и экономического профиля. Конечно, военнотехническое сотрудничество — здесь, наверное, без нас было бы тяжело обойтись. Что еще? Ну, сырье, металлы, драгоценные металлы, энергоносители. Мы никогда не работали и не собираемся работать на частные фирмы или частные организации. Тут мы очень щепетильны. Да, насколько мне известно, наша информация является востребованной.

— Вы использовали термин «синтезировать разноплановые данные». Что сие обозначает?

— Попробую объяснить. Дело в том, что сегодня огромное количество информации является открытой. И мы ее обрабатываем, изучаем. Небольшая добавка туда информации закрытой ставит иногда все совершенно по-другому, действует как катализатор и дает очень интересные результаты. Так поступают и американцы, и даже гораздо менее мощные разведки, все больше и больше внимания уделяя открытой информации.

— Если возвратиться к зарубежью. Времена добровольцев, помогавших советской державе из чистой идеологии, канули в Лету. Идут ли иностранцы на сотрудничество? И, догадываюсь, платить помощникам надо столько… Оправдываются ли вложения, возвращаются ли затраченные средства?

— По данным промышленности оправдываются, и многократно. Обязательно замечу, что есть и идейная база для работы с российской разведкой. С 1992–1993 годов она видоизменилась и существует сегодня реально. Так как находятся люди, которые хотят помогать России, которые любят нашу страну. Чувства, конечно, отличаются от тех, что были в советские времена, тут совершенно другая подоплека.

— Какая же? Материальная?

— Очевидно, что в некоторых случаях делается больший акцент на материальную сторону. Тогда, в начале 90-х, мы тревожились: останется ли только это? Но появилась прослойка, группа лиц, которая сотрудничает с нами на определенной основе. Это касается особенно стран Африки, Азии, арабских государств. Потому что есть там люди, которые справедливо считают: сложившаяся монополярность чревата определенной угрозой для всего мира. Он не должен подавляться американцами. То есть возникла трансформированная идеологическая база. И с нами стали работать. Я бы назвал это патриотизмом.

— Что ж, понятно. Но все же некоторым вашим агентам, типа того же американца и экс-работника ЦРУ Олдрича Эйма, приходилось платить деньги немалые.

— Знаете, само понятие «бедная разведка» — нонсенс. Разведка должна быть мошной. Тогда с ней работают. Инвалидная, недокормленная разведка — это бред. ИРУ — богатейшая организация. Французская разведка очень богата. Если мы хотим иметь полнокровную разведку, мы не можем быть нищими, и руководство страны это понимает. Чтобы успешно работать, мы должны выглядеть солидно. Человек, собирающийся с разведкой сотрудничать, хочет быть уверенным: это должна быть организация, которая имеет возможность его спасти, оказать какую-то протекцию, в том числе и финансовую.

— Алексей Анатольевич, ну а свои, российские разведчики, получают какие-то официальные награды?

— Четко скажу: да. И процесс этот, к счастью, непрерывный. Выходим с предложениями о награждении не только по праздникам. Есть прекрасные результаты и по тем направлениям, которые связаны с новыми технологиями, изобретениями. Наградами, в том числе высокими, мы не обижены.

— И званием Героя России?

— Нет, Героев пока нет, а есть самые почетные ордена, медали.

— А кому их вручают? Работающим здесь, в зарубежье?

— Работа, где люди горят, как мы говорим, — она вся делается там. Я оперативник до мозга костей, поэтому так считаю. Естественно, подавляющее количество наград — тем, кто трудится за рубежом. Но и своих сотрудников, которые занимаются аналитической работой, причем на прекрасном уровне, тоже забывать не можем. В принципе мы полагаем: с точки зрения аналитики, мало кто в разведслужбах может с нами сравниться.

— Вопрос деликатный: используете ли вы нелегалов?

— Нелегальная разведка как вид деятельности, конечно, остается. Она работает по всем направлениям.

— Если брать сферу вашей деятельности, то, наверное, вы концентрируете силы в хорошо развитых капиталистических странах?

— Когда вы говорите о моих сферах, то, как понимаю, имеете в виду экономическое и научно-техническое направления. Есть и другие вопросы — политические. Их действительно надо решать в тех местах, где определяется и делается политика.

— То есть развивающиеся государства вас не очень интересуют?

— Тут надо сказать, что той тотальной разведки, которой занимался в свое время КГБ, уже нет и смысла никакого она не имеет. Но пребывать в какой-то стране и, как мы говорим, «работать по ней» — это еще не означает действовать против нее. Это уже детали, механика оперативной работы. Находясь в стране третьего мира, можно заниматься совершенно другими вопросами. Условно говоря, неверно считать, будто человек, посланный в США, работает там на 100 процентов, а в Перу — на 20. Это совсем неправильно. Бывает, что и наоборот. Здесь секрета нет, эта идеология стала обшей для всех разведок. Допустим, американцы, находясь в том же Перу, работают против нас. Правда, и здесь, у нас дома, им стало, конечно, вольготно.

— Это почему же? У российской контрразведки теперь меньше людей?

— Может, и меньше, но не это главное. ФСБ делает все, от нее зависящее. ЦРУ работает здесь постоянно и очень планомерно. Возможностей сегодня для этого больше.

— У них прибавилось сотрудников?

— Возьмите то количество организаций с американским капиталом, которые находятся, например, в Москве. Любая организация теоретически может быть использована для прикрытия сотрудников. Численность дипломатического же персонала лимитирована соглашениями между нами и США — существуют квоты.

— Но тем не менее сейчас в США много говорят об усилении активности российских разведслужб. Имеют ли эти разговоры какие-то основания?

— В США такие разговоры, как показывает мой опыт, возникают постоянно. Мне кажется, что главная цель этих кампаний — выбить побольше денег из Конгресса и вести более активную разведку против России. Другого объяснения у меня нет. А что касается усиления активности, то российская Служба внешней разведки всегда работала активно, целеустремленно, с полным напряжением сил. Поэтому говорить о периодах какого-то спада или подъема не приходится. Главная наша задача — своевременно выявить внешние угрозы национальным интересам и безопасности России и информировать о них руководство страны. Ясно, что эта работа должна вестись постоянно.

Можно сказать, что за последние годы спектр этих внешних угроз значительно расширился. Это обусловлено целым рядом внешних и хорошо известных внутренних факторов. Соответственно возросли востребованность и значение информации разведки.

И еще одна причина разговоров об усилении активности наших спецслужб. Они всегда звучат громче в периоды охлаждения двусторонних отношений, появления определенных проблем. ЦРУ, повторюсь, тоже работает по России активно и без пауз.

КОМУ ЗДЕСЬ ТАЙН НА $30 ТЫСЯЧ?

Имени моего собеседника называть не имею права. Скажу только, что он старший офицер, работает в штаб-квартире Службы внешней разведки в Ясеневе. Наша беседа была откровенной, и я задавал ему житейские вопросы, ответы на которые не найти ни в одном интервью высокопоставленных мастеров шпионажа.

— Как рассказывал мне один из ваших коллег, раньше несли пакеты с чертежами субмарин и оставляли их в прихожей нашего консульства в Нью-Йорке. Но теперь, видимо, желающих поделиться с Россией секретами днем с огнем не найдешь?

— Очередей, конечно же, никогда не было и не будет. Случай с консульством — хрестоматия. Действительно, во время войны некто регулярно подкидывал конверты с секретной информацией в советское генконсульство. Что объяснимо: верили в нашу общую победу над фашизмом, помогали ее приблизить, а вот открываться, вступать в личный контакт с русской разведкой желания, по понятным причинам, не возникало. Закончилась война, и эти бесплатные подарки прекратились.

— Вы так и не узнали, кто же их преподносил?

— Нет. Да наши предшественники, по-моему, к этому не очень и стремились. Приходил в генконсульство человек, оставлял у дежурного пакет и молча уходил. Что до «добровольцев», то они пока не перевелись.

— Чему же эти люди симпатизируют?

— Скажем так: каким-то своим представлениям о России. Есть такая категория людей и сейчас. Они приходят сами. Другое дело, что их немного. Заглядывает и иной народен. Открыто говорит, что согласен работать за высокое материальное вознаграждение. Некоторые даже торгуются: если хорошо заплатите, будем давать информацию поценнее.

— А поимка Эймса? Или последние суды над Николсоном, Питтсом — они не отрезвили?

— Никаких комментариев по поводу Николсона и Питтса. Но работа наша ведется сегодня на реальной материальной основе. В мире знают, что мы хорошо платим. Возьмем, скажем, дело Эймса. Ведь он получил полтора миллиона долларов за помощь.

— Два, как писала американская пресса, и, что еще важнее, пожизненное заключение без права на последующее смягчение приговора.

— Огромные цифры «гонораров», которые тиражируют газеты, некоторых наводят на мысль: почему бы и мне не попытаться? А народ, стремящийся быстро и крупно заработать, о последствиях задумывается лишь изредка. Иногда людей чуть не за руки держишь. Потому что как появляются деньги, так ему сразу надо и дом, и машину немыслимую, и жену-транжиру обеспечить.

— Это типично американская торопливость? Или англичане тоже падки?

— Да все человечество одинаково. Поэтому в любой стране нам приходится агентов сильно ограничивать. Получать — получай, но не бросайся же так деньгами. Они тебе пригодятся, когда на пенсию уйдешь. Тогда пожалуйста.

— Правда ли, что Эймс и засыпался на этих безумных тратах?

— Это байки. Я в них не очень-то верю. Насколько мне известно, идею о непомерных тратах сам Эймс полностью отвергает. «Загляните на стоянку машин около ПРУ — там таких автомобилей, как у меня, полно. Посмотрите, в каких домах живут сотрудники. Мой ничуть не хуже и не лучше». Эймс уверен, что траты не причина. Видимо, подозревает, что где-то его предали, где-то сам наследил.

— Как вы считаете, Эймс — самая крупная фигура из работавших на нас американцев?

— Из того, что мы имели в ЦРУ, пожалуй.

— Если вернуться в суровую действительность, как еще привлекаете помощников?

— Хитростью можно. Например, сказать, что мы строим капитализм, у нас не слишком получается, трудно, помогите будущей капиталистической стране. Потом, учтите, для некоторых идеи социализма не умерли.

— Это для кого же?

— Вокруг определенных партий, хотя многие левые изменились, всегда существует актив. Люди исповедуют свои идеалы, к ним тянутся. А бывают совсем странные случаи. Приходит человек и открытым текстом сообщает: попал в тяжелую финансовую ситуацию. Даю сведений на 30 тысяч долларов, а через полгода все возвращаю.

— Ну, уж если на 30 тысяч продал, то он ваш на всю жизнь?

— Совсем не обязательно. Встречаемся, договариваемся, сколько он нам за эти 30 тысяч должен дать. Попадаются индивиды, мечтающие насолить своему непосредственному начальству, передавая информацию именно нам. Некоторые приходят из чисто авантюристических соображений. Хотят самовыразиться именно таким необычным способом. Да при передаче секретных сведений может быть все, что только угодно. Не только психологические или материальные моменты. Мы, например, знакомы с человеком какое-то время, прониклись взаимной симпатией, никакой вербовки не было, но сошлись характерами, душа в душу — и он начинает работать. Я не уверен, что вы поймете.

— Все же попытаюсь.

— Искусство разведчика в том и заключается, чтобы пробудить в человеке мотив для сотрудничества. Укрепить, развить его, договориться. Очень непростая цепь непредсказуемых событий. Тем более что приходится иметь дело с гражданином из другого мира, продуктом совсем иного воспитания. У него свои ценности. Как его повернуть в нашу сторону? Страшно нелегко, но тем интереснее.

— Но это же опасно: а если арест, высылка?

— Когда я работаю под дипломатической крышей, то рискую лишь тем, что меня вышибут из страны. Больше ничем. Но сама борьба с неизвестным — это для разведчика увлекательнейший процесс: познание новых людей, характеров, планов, намерений, суждений. Чем ваш потенциальный союзник дышит? Что его волнует и против чего он восстает? Что нравится, а что вызывает протест? Это все — предмет изучения. А результаты исследования в конечном итоге определяют наш к нему подход — с чем подойти, что предложить и попросить.

— И все же у вас нет впечатления, что многие, с вами сотрудничающие, быстро попадают под колпак? И за рубежом, и здесь, в России, постоянно происходят какие-то утечки, кого-то сдают перебежчики, невозвращенцы…

— Мы всегда находились под колпаком. И сейчас под ним же. Наша задача — из-под этого колпака выползти, и чтоб американцы не видели, что мы делаем. Поверьте, удается. Но, к великому сожалению, в стране нашей образовался обширнейший вербовочный контингент для иностранных разведок. Есть предатели, которые торгуют секретами из чисто вражеских соображений — в пику своим обидчикам, мстя кому-то. Есть и люди, которым надо кормить семьи, а торговать нечем, кроме того, что лежит на столе: бедолаги идут на крайности. Вот две категории, они и становятся добычей для иностранных разведок.

— В ваших словах слышится сочувствие.

— Какое сочувствие? Но среда для вербовки стала более благоприятной. Некоторые бедствуют. Среди них довольно крупные инженеры, ученые. И они подчас сами ищут контакта с их разведкой.

— Есть еще одна теория: якобы провалы наших агентов и разведчиков за рубежом, особенно в Штатах и Англии, связаны с фантастическими дешифровальными машинами-компьютерами. Им якобы по силам быстро испробовать чуть не миллиарды вариантов и выдать расшифровку.

— Здесь слишком много дилетантизма. Данных о том, что они кого-то взяли, расшифровав наши коды, у меня нет.

— А когда бежали ваши сотрудники-шифровальщики?

— Не совсем наши — военные из ГРУ. Попала к ним и обгоревшая кодовая книжка — финны передали.

— У Службы внешней разведки и ГРУ разные коды?

— Конечно. Совершенно разные. И терминология, и направления работы. Но мы целиком сменили все шифровальные системы на — я бы сказал — непробиваемые. Но вы правы в одном: идет борьба разведок. Такая же, как битва между броней и снарядом. И сражение это — вечное.

РАЗВЕДКИ СОШЛИСЬ В РУКОПАШНОЙ

В последние годы между разведками разных стран развернулась настоящая битва. Особенно усердствуют в ней наши экс-союзники по Варшавскому блоку. О причинах размышляет знаменитый советский разведчик генерал-майор Борис Александрович Соломатин.

Он проработал в советской внешней разведке 37 лет, из них почти 22 года за границей. Был резидентом в Дели, Риме. Возглавлял резидентуры в двух важнейших для КГБ точках — в Нью-Йорке и Вашингтоне. Бывший заместитель начальника первого Главного управления КГБ СССР, предтечи Службы внешней разведки. Вышел в отставку в 1988 году.

— Борис Александрович, как вы относитесь к тому, что в последнее время на Запале появились архивы и документы типа тех, что вывез полковник Митрохин? (Для читателей напомним: сотрудник из КГБ сбежал на Запад в начале 90-х. Сумел заранее вывезти переписанные от руки документы из архивов. Объявив их секретными и подлинными, издал в Англии в 1999-м под названием «Архивы Мирохина». — Н. А.)

— Во-первых, он был не полковником, а майором. Человек ущербный, обиженный семейной и служебной жизнью, Митрохин пошел на предательство, пытаясь солидно заработать у новых хозяев. Интересы клиента и хозяев совпали, и появился предлог для очередной антироссийской кампании. Во-первых, это не архив в обычном понимании, а отрывочные рукописные выписки из каких-то якобы документов советской разведки. Достоверность их, разумеется, должна вызывать большие сомнения. Я не удивлюсь, если завтра появятся другие подобные «архивы».

— Почему вы не удивитесь?

— Возникло целое новое направление в проведении активных тайных мероприятий спецслужбами. Заполучив тем или иным путем подборку бумаг, похожих на секретные документы, западные спецслужбы могут убирать из них те, публикация которых не в их интересах. И одновременно вставлять умело подготовленные фальшивки и выдавать их на весь мир вместе с другими бумагами. Если раньше использовались фальсификаты отдельных документов, то теперь производство их поставлено на поток — публикуются целые «архивы».

— В захваченных не западными немцами, а именно американцами архивах бывшей восточногерманской разведки значится чуть ли не несколько десятков тысяч агентов. Какова, на ваш взгляд, судьба этих списков?

— Давно известно, что западные разведки активно работают друг против друга и взаимоотношения между ними далеко не безоблачные. Пример — давняя грызня между американцами и немцами по поводу архивов Штази, которые захватило ЦРУ и долгие годы отказывалось передать их немцам. Недавно списки агентуры вроде бы вернули. Но тут главное не то, что вернули, а кто в этих списках. Нет сомнений, что списки были американцами тщательно изучены. На это, видимо, время и потребовалось. Имена потенциально ценных для них агентов изъяты из этих переданных списков для того, чтобы иметь возможность попытаться перевербовать этих людей для работы на ЦРУ, используя шантаж, угрозу разоблачения. В списках остался один «мусор»: те, кто по разным причинам не представляет оперативного интереса ни для американских, ни для немецких спецслужб.

— Как вы оцениваете шпионский скандал, разыгранный в Польше? Объявить сразу девятерых российских дипломате персона нон грата… Шаг довольно неожиданный. Ла и в Чехии, если судить по сообщениям чешской прессы, тоже поднялся некий шум. Пишут, будто из 104 сотрудников посольства России в Праге 63 занимаются шпионской деятельностью. Одного дипломата из Чехии выслали. И вроде бы отыскались там некие «архивы Гавела», содержащие, в частности, «документы» о подрывной деятельности КГБ в Италии.

— Что для нас здесь нового? Почему в этих государствах пошли на такой шаг именно сейчас, тоже ясно. Идет непростой процесс вхождения этих стран в конкретные структуры НАТО, нужны натовские дотации на обеспечение перевооружения. И некоторые деятели в Чехии, Польше хотят показать, что они «более святы, чем папа римский»: мы — полностью с Западом, и вот наш вклад. И вся логика. Кроме того, видимо, Западу через поляков хотелось выяснить, какова будет реакция нового руководства России: даст оно слабинку или нет. Наш ответ ими получен: девять польских сотрудников отправились в Варшаву. Причем для них это не только ответ, но и урок.

— Но откуда же такие цифры: из 104 российских дипломатов в Чехии 63 — разведчики?

— Я отношусь к этому абсолютно спокойно. Чем фантастичнее цифры, используемые для компрометации, тем прочнее западают они в людские головы. Берутся с потолка и выбрасываются на всеобщее обозрение. Иногда делается ссылка на какое-то более или менее известное лицо. Теперь, как правило, обходятся и без ссылок. Как для профессионала ничего особенно неожиданного для меня здесь нет. В конце концов, американцы десятилетиями твердили, будто половина или даже большее число всех наших дипломатов за границей — это разведчики. Причем, как правило, даже не пытаясь доказать это на конкретных фактах.

Однако вернемся к архивам. Есть одна характерная деталь. Все эти вытащенные сегодня «архивы», «документы» относятся в основном к временам «холодной войны». Появилась на Западе вся эта стряпня лет десять назад. «Архивы Митрохина» провалялись вдалеке с 1992 года и, нате вам, запушены только теперь. Не хочу казаться ни консервативно мыслящим человеком, ни апологетом старого, но я считаю это важной частью широкой антироссийской кампании, которая сегодня развернута Западом по всем направлениям: политическому, экономическому, военному, информационному. И вся эта кампания подпитывается, конечно, с помощью спецслужб, через имеющиеся в их распоряжении средства и возможности.

Мне лично представляется, что всем этим деятелям, руководящим работой по вытягиванию на свет Божий таких «архивов», надо бы призадуматься: а не появятся ли в ответ и в России архивные документы, содержание которых прозвучало бы и погромче, и поубедительней всяческих списков майора Митрохина?

— Что вы имеете в виду?

— Пытаюсь намекнуть: руководители некоторых западных спецслужб должны помнить, что они слишком уязвимы. Что у нас есть факты, документы, которые в достаточной степени могут показать миру крайне неблаговидную деятельность их служб и сегодня. Не хотелось бы возвращаться в «холодную войну», но, возможно, настанет момент, когда нам придется ответить.

— Вы возглавляли резидентуру в Риме, когда было совершено покушение на Папу Римского. Оно имело огромный международный резонанс. Были попытки вовлечь в это дело и Москву, обвиняя тогдашних союзников — болгар в организации покушения. Как бы вы это прокомментировали?

— Да, действительно такие попытки были. Причем это преподносилось как доказательство причастности СССР к международному терроризму вообще. За все 40 лет «холодной войны», несмотря на отчаянные усилия западных спецслужб, ни один факт нашей моральной или материальной поддержки международного терроризма не был доказан. И что интересно, сами западные спецслужбы имеют полное и реальное представление о том, что ни прямо, ни косвенно к террористическим организациям мы никакого отношения не имели и не имеем.

Вот вам крайне показательный факт. В 1981 году после покушения на президента Рейгана тогдашний директор ЦРУ Кейси создал группу из аналитиков своего ведомства и независимых экспертов, которой предстояло дать ответ на вопрос: действительно ли СССР вовлечен в международный терроризм, поддерживает ли его? И после анализа всей информации группа пришла к выводу, что никаких доказательств не существует. Справку послали в Белый дом, где она была засекречена и благополучно полеживает в сейфе. Мы узнали о ней из американских материалов годы спустя. Но вот 13 мая 1981 года известный уголовник и террорист Агджа стреляет в папу, и тут же американский президент заявляет по телевидению: покушение — дело рук мирового коммунизма, который руководит международным терроризмом. Вот вам, пожалуйста, затравка. Сразу же подключаются спецслужбы. У них задача доказать, что это действительно так. О нашей причастности твердят, вдалбливают в сознание, и в умах простых людей невольно складывается впечатление, что, быть может, и вправду дыма без огня не бывает. Обвиняют болгар, нас, и оправдаться сложно прежде всего потому, что обвинение — фантастическое, ложь — неимоверная.

— Организатором того покушения называли болгарина Антонова. Наверняка ваша служба поддерживала связи с болгарской. Попытка связать все это в единый узел очевидна.

— С болгарами мы контакт поддерживали точно так же, как, скажем, американцы со своими союзниками по НАТО, в том числе и по линии разведки. Но наши контакты с болгарами не касались покушения на папу, ибо они не имели к нему в действительности никакого отношения. И длительный процесс следствия и суда в конце концов не пришел к выводу о виновности Антонова. Будучи более или менее объективным, итальянский суд вынужден был признать: доказательств причастности Антонова, то есть спецслужб Болгарии, а отсюда и наших, нет. Болгарина отпустили за отсутствием достаточных доказательств его вины, и дело фактически развалилось. ИРУ, наряду со сбором секретной информации, определяет важнейшим направлением своей работы проведение тайных операций. И официально этого не скрывает. Всю возню вокруг покушения на Папу Римского можно считать одной из крупных и, к нашему сожалению, довольно успешных тайных операций ИРУ. В умах миллионов католиков она оставила след. Дело Антонова не закрывается специально, чтобы тема не поостыла, не погасла. «Холодная война» вроде бы закончилась, но подобные акции западных спецслужб заставляют сегодня усомниться в этом.

— А что это все-таки за «архивы Гавела», публикации о которых появились в западной прессе, да и у нас?

— Эти «архивы» — еще один наглядный пример того, как западные спецслужбы пытаются создавать громкие дела и как эти дела затем лопаются подобно мыльным пузырям. Недавно появилась вторая часть так называемых «архивов Гавела». Сегодняшние чешские спецслужбы сообщили в специальной подборке «документов» итальянским коллегам о том, что и как они вместе с КГБ якобы делали во время «холодной войны» в Италии, каковы были планы подрывной деятельности КГБ и в Италии, и в Ватикане… В этих «архивах» утверждалось, что в квартире кардинала Казароли, отвечавшего за восточную политику Ватикана, была установлена чешская прослушивающая аппаратура. А сделали это завербованные КГБ племянник самого кардинала и его жена — чешка по национальности. Комментируя эти сведения, Ватикан несколько лет тому назад официально опроверг факт нахождения аппаратуры в его помещениях. Больше того, у кардинала не оказалось племянника, а у того, следовательно, и жены чешки, которой приписывалась закладка аппаратуры.

В 1984–1991 годах военной разведкой и контрразведкой Италии руководил адмирал Мартини. Он также официально опроверг инсинуации, содержавшиеся в «архивах».

И если же разговор получился у нас откровенный, то я сам, без ваших вопросов, затрону еще одну тему, вызывающую у меня, по меньшей мере, удивление, если не возмущение.

— В устах человека спокойного и уравновешенного это звучит как-то уж очень эмоционально.

— Вы знаете, мне непонятно, почему некоторые наши СМИ, скорее всего, в погоне за сенсацией, с такой готовностью заглатывают информационные наживки, подготовленные западными спецслужбами. В иных публикациях не просматриваются даже попытки сохранить объективность. В одной из наших газет был опубликован материал, в котором автор с заметным удовольствием добросовестно переписывает все то, что было запушено в иностранную печать чужими спецслужбами о неких конкретных «планах подрывной деятельности КГБ в Италии» в период «холодной войны». Возникает вопрос: почему бы автору, сохраняя объективность, наряду с этой информацией здесь же не сообщить читателю, что изложенные в материале сведения официально, в печати, опровергнуты еще несколько лет назад солидными итальянскими источниками?

СЕКРЕТЫ ИХ СЕКРЕТНЫХ СЛУЖБ

Француз Пьер Марион занимал должность генерального директора Секретной службы (ДЖСЕ). С мсье Марионом мы встречались в Париже, где я больше пяти лет проработал собственным корреспондентом крупной российской газеты.

Мы виделись несколько раз — сначала где-то в кафе и в бюро Ассоциации иностранных журналистов, аккредитованных во Франции. Потом я пригласил интереснейшего собеседника к себе домой, где старина Марион навалился на традиционные пельмени в исполнении моей жены Лены. Мсье Пьер поражал меня несвойственной для французов стойкостью. Мог выпить за обедом бутылку «Столичной» и остаться абсолютно трезвым. Закалка была еще та, гвардейская.

Мы много болтали о всякой всячине. Марион, опять-таки не в пример своим соотечественникам, прекрасно говорил по-английски и замечал, что с кем, как не с русским корреспондентом, можно хорошенько поупражняться в беседе на нью-йоркском диалекте. Рассказывал о семействе. Частенько менял жен: видимо, во французской разведке за это не слишком карали и личных дел на собраниях не рассматривали. Супругами пару раз становились американки, и господин Марион шутя жаловался, что они были хороши лишь тем, что рожали ему детишек-французов. Мариону было уже за 60 с большим, когда он (в очередной раз) соединил свою судьбу с американкой — лет на 30 моложе его. К досаде экс-разведчика, бывшая манекенщица никак не могла принести ему нового поколения французских детишек, и Марион полушутя жаловался, что девочка для него слишком стара — лишь в два раза его моложе.

Мсье Пьер здорово развеселил меня сразу же после августовского путча 1991 года. Я приехал в Париж из отпуска числа 23 августа и был моментально приглашен Марионом в шикарный ресторан, где с моим собеседником почтительно здоровались все, начиная от хозяина и кончая девчушками-уборщиками.

— Что же наделала ваша внешняя разведка, — сокрушался он. — Шебаршину (тогдашнему ее шефу. — Н. А.) надо было тут же дистанцироваться от Крючкова, выделить себя в независимую службу и не принимать на себя всех незаслуженных обвинений, которые на него обязательно посыплются.

Марион как в воду глядел: предугадал на 100 процентов дальнейшее развитие событий. И Служба российской внешней разведки выделилась в самостоятельную. Не с благословения ли бывшего начальника ДЖСЕ?

Но шутки шутками, а собеседник Марион был преинтереснейший. На вопросы отвечал решительно, непроизвольно перескакивая с французского на английский и обратно.

— Мсье Марион, о секретных службах всегда и во все эпохи холило немало разговоров. В коктейле легенд, домыслов, слухов любые компоненты — от ореола таинственной славы до полного развенчания.

— Это потому, что рассказывающие или пишущие о разведке почти ничего о ней обычно не знают.

— А некоторые считают, что скоро и узнавать будет нечего. Сближение, потепление, распад Варшавского Договора…

— Вы совершенно точно заблуждаетесь. О роспуске ДЖСЕ, ИРУ… нет и речи. Я бы сказал, происходит именно обратное. Секретные службы важны всегда, а сегодня они даже важнее обычного. В годы конфронтации, неясно-запутанных отношений основная роль на международной арене доверяется военным и дипломатам. А в период потеплений разведывательные службы как раз превращаются в принципиальных актеров. Потому что во времена детанта именно на них возлагается задача оказывать определенное влияние на зарубежные государства, где они работают. К КГБ это не относится: организация и раньше имела влияние в Европе, Франции, других странах.

— Не совсем пойму, какое значение вы вкладываете в слово «влияние»?

— Термин, обозначающий политическое, экономическое и прочее воздействие. Между разными странами существует столкновение интересов. Везде, за что ни возьмись, — в идеологии, в военной, экономической, торговой, культурной областях. И всегда возникает необходимость оказать давление, чтобы решить проблему в свою пользу. В пределах какого-то одного государства оно реально и применяется чаше остальных средств. Ведь в каждой державе действуют различные виды оппозиций: непосредственно между людьми, политическими направлениями, противоположными денежными интересами… И в любом государстве озадачены схожей проблемой. Кто будет им управлять? Кому в нем доминировать? Тут для секретных служб гораздо эффективнее влиять на эту страну не извне, а изнутри.

— Но каким же образом?

— Собирая и направляя в нужную ей сторону усилия разнообразнейших элементов. Под их вроде бы естественным нажимом страна предпринимает определенные действия на международной арене. Понятно, что чужие секретные службы в этом активнейше участвуют.

— Приведите пример для наглядности.

— Да они раскиданы по всей европейской истории, включая российскую, с XV века. Петр Великий, Екатерина не обходились без шпионов, снабжавших их сведениями и старавшихся повлиять на королевские дворы тех стран, к которым были приписаны. И придворные под таким незаметным нажимом иногда принимали нужные для неведомых им заказчиков решения. Франция с Англией действовали точно так же. Англичане к тому же подкупали влиятельных людей на континенте. И те в требовавшийся момент навязывали решения, выгодные британской короне. Или в этом веке, когда мир вдруг уразумел, что за драгоценность нефть, интересы Англии взялась представлять разведка. Проникала во дворы арабских шейхов, добывала сведения, но, главное, манипулировала вершителями судеб этих маленьких монархий. Во многом благодаря этим манипуляциям ближневосточная нефть и досталась англичанам.

— А не найдется ли образна из жизни сегодняшней?

— Он воспринимается как шокирующий, зато красноречив. Сейчас разнообразные лобби, понятно, и военные, тоже влияют на политику. Конечно, секретные службы с военными лобби связаны. И благодаря такому воздействию Саддам Хусейн добился в 70 — середине 80-х принятия в западных странах нескольких выгодных для себя решений. Сначала некоторые предпринимавшиеся против него акции были осуждены Сообществом. Его же шаги, наоборот, если не поощрялись, то замалчивались. Он получил от Запада определенное количество оружия. Объяснение несложное: в ряде государств, не исключая Францию, трудились проиракские лобби, которыми манипулировали секретные службы Саддама. Все делалось осторожно, концы спрятаны и прикрыты. И тогда как генеральный директор ДЖСЕ я был весьма обеспокоен: общественное мнение и даже высокие руководители всю глубину подобного влияния представляли слабо. Хотя сеть, раскинутая в нужных местах, и позволяет иногда добиться результатов, значение которых равносильно выигранной войне. Только война у разведки тихая, без громких столкновений. Объединение разведданных с формами влияния создает оружие исключительной мощности.

Хотите, отвергайте эту мою гипотезу, но три других довода об усилении роли разведки в эпоху разоружения уж, пожалуйста, примите. Если и происходит политическая разрядка, то конкуренция в промышленности, технологии от этого никак не угасает. Тут разведка имеет шанс принести своей стране неоценимую пользу. У нее в распоряжении специальные средства, которыми никакие промышленники не располагают.

Третья причина — не прекращающийся никогда терроризм. Смешно надеяться, будто с потеплением его угроза уменьшается. Да посмотрите, что происходит сейчас в государствах Средиземноморья. Какие противоречия и насколько несхожий образ жизни у стран богатых и нищенствующих. Имею в виду не только Алжир, но и некоторые южные государства. Но вот отпор террористическим актам обязана давать не бессильная в этой борьбе полиция, а конечно, разведка. Ведь террористы совершают преступления не уголовные — ясно, что политические.

И, наконец, последняя, четвертая причина. В период детанта всем соперникам и союзникам, в процесс вовлеченным, необходимо иметь сведения о главных участниках. Что намереваются предпринять премьеры и президенты? Кто они, люди, от которых зависит ход истории? Позволят ли ситуация, здоровье, окружение оставаться наверху, или их уже поджимает иная команда? Западу, например, полезно заполучить данные о завтрашней программе вашей внешней политики; Россия не прочь ознакомиться с намерениями американского президента и его людей. Анализ полученных данных позволит разведке представить свои четкие выводы.

— Мсье Марион, вы действительно серьезно считаете, будто обстановка у нас дома поддается анализу? Мы сами без всяких ваших агентурных сетей настолько запутались, что уже и не знаем, чего же хотим. А вы пытаетесь предугадывать, прогнозировать. Поддается ли анализу хаос?

— Я бы рискнул заявить, что сейчас прогнозы выстраивать легче, чем раньше. Анализ вашей ситуации, не обижайтесь, прост. В экономике положение тяжелейшее, глубоко затронувшее почти всех граждан. Вторая проблема — мозаичность народов. Я бы сравнил у вас случившееся с Францией 1947 года. Страна была экономически разорвана из-за небезрезультатных усилий нацистской Германии, Советского Союза, французских коммунистов. Морис Торез с товарищами поощрял болезнь экономики и рассчитывал вызвать взрыв, спровоцированный отчаянием. Американцы ситуацию просчитали точно, придя на подмогу с планом Маршалла. Вложили деньги в экономику, чтобы дать той выжить. Запад может проделать похожее для вас. Надо выработать механизм помощи. Следить за тем, чтобы она попадала в нужные руки, за эффективностью, доводить до момента, когда вложенное оборачивается конечным результатом. Контроль — строжайший. Но вот что я вам скажу: у Запада нет выхода, кроме как помогать. Понимаете? Нет выхода! Иначе взрыв. Если даже помощь сразу не приведет к ожидаемым улучшениям, поддерживать надо. Влияние и взаимосвязь России с миром таковы, что российская беда полностью нарушает мировой баланс.

— Мы незаметно перешли к чисто советским темам. Что, если продолжить тему о нашей секретной службе пол названием КГБ? Теперь она распалась на несколько разных структур с различными названиями. В России сейчас немало убежденных в их бесполезности. Говорят, изжила себя, запятнала. Разведчики оправдываются, давая понять, что и благодаря их разведданным, или, по-простому, промышленному шпионажу, советская индустрия в свое время не развалилась — не разрушилась и даже кое в чем добилась лидерства. Что на все это скажете?

— Позволю себе ремарку. Насколько осведомлен, КГБ, помимо разведывательных действий, исполнял раньше и обязанности политической полиции, подавляя и выслеживая диссидентов. Все же западные разведслужбы ставят принципиальной задачей деятельность вне пределов собственной территории. Отрицательные оценки общественным мнением деятельности КГБ я понимаю как обсуждение той, внутренней функции: люди говорили «нет» политической полиции. Прежняя роль КГБ вела к регрессу. Вспомните хотя бы ГУЛАГ. Однако за границей КГБ работал абсолютно идентично нашим секретным службам. Действовал в интересах своей страны всеобъемлюще.

А теперь о роли в получении разведданных промышленного, технологического значения. Сформулирую так: КГБ был здесь эффективен. Сведения в области новейших технологий, электроники, информатики, без всяких сомнений, помогали развитию СССР. Когда я возглавлял ДЖСЕ, разговорился об этом в США с руководителем ПРУ Кейси. Американец был уверен: немало индустриальных новинок из-за шпионажа попадает из Штатов в Советы без обычного опоздания в несколько лет. Это касалось в основном американских достижений в создании вооружений. Добавлю, что, по-моему, у КГБ неплоха и контрразведка. И все же, допустив некоторую утечку информации, КГБ несколько раздул свои успехи в индустриальном шпионаже.

— И в ДЖСЕ к таким приемам тоже прибегают?

— Да. В числе прочих средств дезинформация помогает обеспечивать влияние. Но Франция здесь отстала. В свое время дезинформация была очень умело поставлена в КГБ. Важное место уделяют ей в ЦРУ.

— А бывает, что ложная информация попадает в прессу прямо от секретных служб?

— Если отказаться от эзоповского языка, то отвечу — конечно.

— Значит, секретные службы поддерживают с журналистами своих стран определенные отношения?

— У меня тезис, который, возможно, некоторых обидит. Я рассматриваю прессу серьезным средством проникновения в международные сферы.

— В нашем разговоре постоянно звучит: ЦРУ, ДЖСЕ, КГБ. Кто из них, по-вашему, наиболее эффективен?

— Израильский «Моссад», и без малейших сомнений. Он первый по быстроте реакции и пунктуальной точности. Но не забывайте: поле его деятельности прицельно очерчено. «Моссад» исключительно активен на Ближнем Востоке. Довольно энергичен в некоторых регионах Африки. Относительно предприимчив в странах, именовавшихся «государствами железного занавеса», хотя его деятельность там все-таки не сравнима с ближневосточной. Присутствует он также в Западной Европе. Напротив, мало интересуется Америкой Северной и Центральной, Китаем и значительных действий в этих районах не ведет. «Моссад» особенно эффективен в проведении операций, где военные навыки применяются на практике. За ним без споров и дискуссий ставлю две крупнейшие секретные службы мира — КГБ, под каким бы названием эта служба ни действовала, и ИРУ. Каждую из них можно назвать сообществом различных видов разведок, потому что они стремятся добывать сведения разнообразнейшего характера. В мире равных по численности этим разведкам нет. Не берусь давать точную цифру. Полагаю, минимум 100 тысяч. По моим расчетам, в КГБ сотрудников было больше, чем в ИРУ, даже не считая вашу внутреннюю тайную полицию. И КГБ, и ПРУ представлялись мне в своих государствах двумя независимыми силами. ПРУ стремится к такому положению, не скрывая честолюбивых намерений. Кто из этой пары эффективнее? У американцев более современные технические средства. В ПРУ множество подразделений, и потому его деятельность чрезвычайно разветвлена и разнообразна. В области политических операций преимущество за ПРУ. В промышленно-индустриальном шпионаже сильнее, никаких сомнений, русские.

— Дальше за «Моссадом» и двумя гигантами-спрутами — ваша французская разведка?

— Нелегкий вопрос. Я бы поставил ДЖСЕ, по эффективности, место на седьмое-восьмое. Впереди, вероятно, соседи по Западной Европе, где в секретных службах работают от двух до пяти тысяч человек. В Англии, думаю, сотрудников тысяч пять. В других странах — от двух до четырех.

— Вы не слишком скромничаете? Читая вашу книгу «Миссия невозможного», я поражался глубине вашего проникновения в недра большой советской политики периода застоя. В начале 80-х вы предугадали и смену ориентации, и, увы, наш экономический крах. Даже скандал с семейством Брежнева и то предсказали. Как удалось?

— Горжусь до сих пор тогдашней своей удачей. В октябре 1982 года мы действительно предугадали почти все, что у вас потом случилось. Я писал: «Советский Союз в труднейшем экономическом положении. Оно будет ухудшаться в сельском хозяйстве и в индустрии. Начиная с 1985-го ситуация обострится, и решать ее будет новая команда руководителей с иным мышлением».

— И это все благодаря вашей разведке?

— Благодаря обработке полученных данных и их тщательному анализу. Мне лично многое подсказала фигура Андропова — он не был человеком Брежнева.

— А скандал в брежневском семействе? Ваши люди были рядом с ним или, по крайней мере, близко к семейству?

— Нет. Эти сведения мы получили здесь, в Париже.

— То есть?

— От находившегося тут советского источника.

— Жившего во Франции? Дипломата?

— Давайте без уточнений. Но подтверждения о скандале, который может вспыхнуть, пришли еще из нескольких зон. Наиболее достоверное — из Чехословакии. Проблема в данном случае, как и в остальных, была очевидна. Собрал фрагментарные, частичные сведения, требовалось их обобщить. Когда данные разрознены, они говорят мало что. Однако вы их изучаете с настойчивостью, приближаете одно сведение ко второму, сопоставляете, размышляете — и кое-что вам становится ясно.

— Помимо всего прочего, у меня возникает предположение о солидном досье, которым вы располагаете на нас.

— Необходимо иметь хорошо подготовленные сведения о лицах, способных играть какую-то роль в политике, экономике. В данном случае чаше всего анализируются открытые документы: газеты, журналы, биографические справочники. Так создается досье. В нем история жизни людей — потенциальных руководителей. У вас назначение, а мы в курсе, кого назначили. Раньше досье на СССР хранилось в огромном шкафу. При мне картотека была компьютеризирована.

— Цель всех разведок приблизительно одинакова — сбор данных, информации. Какой из четырех возможных источников тут самый плодоносный? Сведения из печати? От шпионов-нелегалов? От дипломатов и остальных за границу откомандированных? Или лучше всего помогает кооперация разведок стран-союзниц по военным, политическим блокам?

— Вы забыли о пятом источнике — технических средствах. К примеру, спутниках. Есть электронные приспособления, это называется электронной разведкой. И нет из этих пяти частей наиболее и наименее важных. Поймите, получаемое из пяти элементов важно связать воедино. Получается синтез. За ним — анализ. Потом — выводы, каких бы вопросов они ни касались — политических, социальных, экономических. Схематически начало работы можно представить и так. В печати попадается любопытная для нас статья. Но некоторые стороны затронутой темы не ясны. И тогда приступаем к разработке проблемы. Она ведется техническими способами или иными. Или всеми вместе, завершаясь анализом. Я не отдавал предпочтения ни одному из пяти направлений. Просил использовать все средства параллельно, чтобы получить глобальное впечатление.

— Простите, что перескакиваю с темы на тему. Но мне хотелось вернуться к разговору о российских спецслужбах и перейти к событиям, потрясшим их, а заодно и нас. Среди российских чекистов появились свои предатели. Некоторая часть нашей публики рассматривает это переходом на чужую сторону по идейным соображениям. Симпатии некоторых журналистов вызвал полковник КГБ Гордиевский, сбежавший в Лондон и объяснивший работу на Интеллидженс Сервис несогласием с коммунистическими постулатами и неприятием существующего в СССР режима. Как относитесь к подобным поступкам вы? Неспроста спрашиваю именно вас: отношения между генеральным директором ДЖСЕ Марионом и президентом Франции Миттераном не сложились. В итоге — отставка и, естественно, не президента.

— Вы затронули проблему болезненную. Размышлял над ней и до случая с Гордиевским, о котором читал. Отвлечемся от вашего полковника. Разведчик — профессия международная и почти чисто мужская. Еще только вступая на опасный путь, мужчина должен сам раз и навсегда принять окончательное решение. Оно не для какого-то благожелательного или презирающего начальства, и не для президента с премьер-министром, которым все равно, поздно ли, рано ли, но уходить. Решение персональное, лично твое. Кто я в этой стране? Что для меня главнее — интересы отдельной группы, партии, политические идеи? Или я верен своему государству, несмотря на промахи, совершаемые его элитой? Да, ошибки руководителей, иногда их авантюризм меня, например, задевают больно. Я представляю, что правительство может быть слабым, идеология — ничтожной. Но для меня верность собственной стране все равно выше, чем личная политическая привязанность или переход к новым идеям, появившимся под влиянием изменившейся обстановки. Поэтому акт предательства, пусть совершенный благодаря переменам в сознании, должен подвергнуться осуждению в стране, этим предательством затронутой.

— Знаете, раньше в СССР тема КГБ и его пороков была запретной. Потому создавалось впечатление, будто порядок в этой организации, как и в любой иностранной секретной службе, образцовый. Теперь у нас, как и у вас, сор не остается в избе, то бишь доме, и выносится на публичное обсуждение. Только вот печально, что сору оказалось немало.

— Как и в каждой нормальной государственной службе. В том числе секретной. В разведке те же соблазны, то же соперничество между соратниками. Все точно так же, как и в любой другой организации, что в промышленности, что в армии, что в церкви.

— Ну, уж о церкви вы напрасно.

— Провел недавно уик-энд в Биарицце — собор чуть ли не XV века. Служба. Торжественная атмосфера. И святой отец — гомосексуалист, окруженный еще пятнадцатью соратниками-педерастами. Так и в секретной службе: везде и повсюду случаются нарушения и отклонения. Единственное, чего удается избежать в хорошо поставленной секретной службе, это коррупции. Но и ангелочков в разведке нет и появиться не может.

— И даже особое положение, своеобразные задачи не делают разведчиков чище?

— Они такие же, как и все. Им не с чего быть иными.

— А не в философии ли разведки ее истинная беда? Если принять за исходное, что для достижения необходимой твоему государству цели хороши любые методы, то никаких сдерживающих препон на пути разведчика не остается.

— Вы увлеклись, преувеличили. Когда я возглавлял секретные службы, то так не действовал. Единственный раз подавил укоры сознания во время вспышки терроризма: французов убивали прямо на улицах Парижа. Гибли невинные и безнаказанно. Мы отыскали прибежище террористов. И я трижды просил у президента разрешения подавить преступников.

— Как?

— Физически. Считал это уничтожением в целях самозащиты. Закона мы не преступали. Президент трижды отказывал. В том и суть, чтобы деятельность секретных служб не переходила дозволенного. Ведь мне и в голову не приходило отдать приказ о ликвидации самому. Он обязан исходить от не назначенных, вроде меня, на высокий пост, а от нормальным путем избранных. За разведкой должен быть строгий контроль. В Израиле ее действия контролирует парламент, и сурово. Иначе «Моссад» мог бы так разойтись! Приблизительно так же и в других государствах.

Но терроризм — всегда явление чрезвычайное. А если обратиться к проблемам этическим, то они ставят и перед нами проблемы неразрешимые. Ну, например, хорошо ли украсть из портфеля иностранного политического деятеля оставленные в нем документы, снять фотокопию и возвратить на место? Вижу, вы считаете — плохо. А представьте, что снятая фотокопия пошла на благо вашей державе?

— Все равно, грубое нарушение норм повеления.

— Нет. И да. Секретные службы идут на нарушения, когда такая возможность добыть данные — единственная. Дозволяла б жизнь получать все это нормальными методами, профессия бы не появилась. Я не играю словами, а утверждаю: секретные службы поставляют своим государствам данные, обретенные незаконными путями в рамках законов, установленных в этой профессии. Таков статус разведчика.

— Неужели секретные службы, как бы это сказать, приворовывают не только у потенциальных противников, но и у партнеров по блоку? Я правильно понял?

— Ну конечно. Как иначе? Вы совсем не в курсе отношений между западными спецслужбами. Во-первых, конкуренция в погоне за разведданными в областях технологии, индустрии. То же самое и в сфере контршпионажа. Я бы позволил себе определить сложившиеся здесь отношения как враждебные. Зато в борьбе с террористами западные спецслужбы, особенно европейские, работают в интимнейшем согласии, оперативно обмениваясь точнейшими данными. А между этими двумя точками-полюсами есть постоянно меняющаяся зона, где сотрудничество то затухает, то расцветает.

— Следовательно, история французского консула, работающего в США и, как писала ваша и американская пресса, слегка пришпионивавшего в погоне за промышленными новинками, — не выдумка?

— Ну, абсолютно же ясно: Франция шпионит в Штатах, чтобы выведать индустриальные тайны. США делают то же самое у нас. Япония шпионит повсюду, добывая технические секреты, а ей дружно отвечают тем же. И так все. Каждый делает, что может и на что способен.

— Если даже три страны состоят в одном военном блоке типа НАТО?

— Вы, дорогой, не смешивайте разные проблемы. Военно-политическое сотрудничество ничего общего с промышленно-технологической конкуренцией не имеет. Завтра, например, французы вступят в спор с англичанами за право продать свои самолеты Пакистану или Саудовской Аравии. И вы думаете, спор будет происходить гладко? Да, мы союзники по НАТО, но конкуренты в индустрии. И пока конкуренция в мире не запрещена, и они, и мы взаимно используем набор средств для добычи разведданных.

— Представим, что французская ДЖСЕ собрала урожай секретов такого рола в Японии. И какому сектору промышленности она их перелает — частному или государственному? За деньги или бесплатно? И кто конкретно примет решение о передаче?

— ДЖСЕ — орган государственный. И добытое секретной службой передает в распоряжение другого государственного органа, отвечающего за индустриальное развитие, скажем, министерства промышленности. Никаких специальных указаний, так поступают все службы. Но только американцы уверяют, будто не сотрудничают со своей индустрией. Лицемерие! Раздобыли сведения и держат в сейфе, не отдавая фирмам? Смешно!

— Мсье Марион, вы извините, и все же, беседуя с вами, невольно убеждаешься: любой попавший в секретную службу обречен на превращение в циника.

— Циника, возможно, чересчур сильно сказано. Я бы смягчил — в скептика. Разговоры, декларации, пожимания рук и объятия с поцелуями — одно. А дела — они иногда совсем другие.

— Признайтесь, бывало, что руководители рангом повыше просили предоставить им данные не на советских и даже не на немцев, а на своих же — на французов?

— Случались запросы. Просили некоторые ответственные политические фигуры. Абсурд, это незаконно.

— Хотели разузнать подробнее о лицах того же круга?

— Их же круга, только уровнем пониже. И обижались моим неизменным: это не наша профессия. АЖСЕ работает за пределами Франции, а не в ней.

— А как относятся в самой Франции к своей разведке?

— Во Франции собственных разведчиков оценивают негативно. В этом большая слабость. Шпион — слово ругательное. Относится не только к настоящему, но и к прошлому. Какое отличие от англичан, которые создали свой образ агента! У нас же, к моему удивлению, чувствуется некоторое покаяние по поводу содержания спецслужб. Общественное мнение, печать склонны изображать сотрудников разведки серыми акулами. В парламенте отношение тоже прохладное. Усугубилось некоторыми обидными неудачами разведки. Более лояльно воспринимают ее промышленники. У них конкуренция, потому разведка нужна. Выведывание секретов на рынке — неотъемлемая часть существования самого рынка.

Но ведь разведка необходима. Она — та служба, которая почти всегда высказывает свои контраргументы. Случается, они не совпадают или даже противоречат утверждениям дипломатов. В результате — несовпадение взглядов и выводов разведчиков и политиков. Жаль, еще в 50-х генерал де Голль совершил ошибку, которая тянется до сих пор. Подчинил разведку министерству обороны. Парадокс: орган, призванный поставлять политические, экономические, промышленные данные, вдруг оказался подчиненным тем, кого интересуют лишь военные сведения.

— А как, решусь на вопрос, строится в общих чертах деятельность французской разведки? У вас есть, например, резиденты, как в «братских» службах?

— Французская секретная служба построена приблизительно схоже с остальными. У нее есть резиденты в странах. Назначаются руководителем службы, только называются не резидентом, а шефом поста. В числе прямых обязанностей — и вербовка источников, и сеть.

— И кто же в сети?

— Или французы, покинувшие родину, или жители этой страны. Источники финансируются в разнообразнейших формах, каких-то постоянных правил нет, как нет и постоянного жалованья. Оплата зависит от уровня проделываемой работы, от степени отдачи… К сожалению, французские секретные службы часто аккредитованы при иностранных спецслужбах. Например, в США при ЦРУ. Это вряд ли дает возможность трудиться в условиях полной секретности.

— А где работается хорошо?

— В Африке, особенно франкоязычной. Там сильные позиции заняты еще со времен генерала де Голля. Центр получает богатые данные для анализа. И, в свою очередь, имеет возможность передавать сигналы, исходящие от французского правительства, главам африканских государств.

— Есть ли в ДЖСЕ какое-либо подразлеление, которое, как «Моссад», призвано проводить операции с применением чисто военных навыков?

— Конечно. Как не только в «Моссаде», но и в других подобных службах. Это своеобразные командос, выполняющие определенные функции. И я сам создал при генеральном директоре орган, координирующий эти операции. Они участвовали в миссиях, где надо было ответить силой на применение силы, что случалось крайне редко. Не часто, но сбрасывали их с парашютом. Обычно же мы пользовались оперативным дивизионом для получения разведданных, которые обычным путем добыть было невозможно. В разгар войны в Камбодже я послал их в самое пекло: нам надо было знать, что там в действительности происходило. Справились. Немножечко схожую операцию осуществили в Польше в конце 1980 — начале 1981-го: они просачивались в страну, где было объявлено особое положение, с фальшивыми документами и давали анализ положения в нескольких городах. Другим подразделениям эти опасные задачи — разведку, контршпионаж, контртерроризм и полувоенные действия — выполнить практически не под силу.

— В такой войне, спорю, не обходилось без потерь?

— Один офицер был убит террористами в Бейруте. Потом там погибли еще трое. Убили нашего офицера и в Чаде.

— Вы не боитесь, что с наступлением новой эры — открытием границ между западноевропейскими странами и полной интеграцией — секретные службы, включая французскую, потеряют независимость?

— Будут гораздо теснее кооперировать, сохраняя самостоятельность. И сотрудничество станет более продуктивным.

Content

Долгополов Николай Михайлович Они украли бомбу для Советов

Николай Михайлович Долгополов Они украли бомбу для Советов

БЕЗ ПРЕДИСЛОВИЯ НЕ ОБОЙТИСЬ

ГЕРОЕВ И ГЕНЕРАЛОВ РАЗВЕДЧИКАМ НЕ ДАВАЛИ

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ПАУЭРСА БЫЛИ НЕЛЕПЫ

ВТОРАЯ ДРЕВНЕЙШАЯ ПРОФЕССИЯ: НЕЛЕГАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ

БАНИОНИС НИЧЕГО НЕ ЗНАЛ, НО ИГРАЛ ПРЕКРАСНО

С ТАКОЙ ДОЧКОЙ МОЖНО СМЕЛО ИДТИ В РАЗВЕДКУ

ДВОЙНИК ГЕРОЯ КГБ ТРУДИЛСЯ ТАМ ЖЕ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ УКРАЛ ДЛЯ НАС БОМБУ

СВЯЗНИК ПОЛКОВНИКА АБЕЛЯ

МЕСЯЦАМИ НА ОСТРИЕ НОЖА

КУРЧАТОВ «РОЖАЛ» БОМБУ, РАЗВЕДКА ПРИНИМАЛА «РОДЫ»

КТО ПОПАДЕТ ПОД КОЛПАК

«ПЯТЕРКА» ИЗ КЕМБРИДЖА ДОБРАЛАСЬ ДО АТОМНЫХ СЕКРЕТОВ ПЕРВОЙ

О ПЕРВОМ ЗАДАНИИ — РАССКАЗ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА

АНГЛИЧАНЕ ШЛИ В ГПУ ДОБРОВОЛЬНО

ТОВАРИЩ ПОЛКОВНИК, ПОЧЕМУ ВАС ВСЕ-ТАКИ НЕ ВЗЯЛИ?

ПРОВАЛ БАРКОВСКОГО

ВОТ ТАКОЙ ПОЛУЧИЛСЯ ФУКС

СЛУЖИЛ ЛИ НИЛЬС БОР СОВЕТСКИМ ШПИОНОМ?

И ВНОВЬ ПОЛКОВНИК АБЕЛЬ И ПЕРСЕЙ

НАГРАДА НАШЛА ГЕРОЕВ ВСЕГО ПОЛВЕКА СПУСТЯ

ПАПАША ВОДОРОДНОЙ БОМБЫ ДУШИ В НЕЙ НЕ ЧАЯЛ

РОЗЕНБЕРГИ: НАШИ ИЛИ НЕ НАШИ?

«ДЕЛО РОЗЕНБЕРГОВ» НЕ ЗАКРЫТО

ЧУЖОЙ СРЕДИ ЧУЖИХ

РОЗЕНБЕРГИ — ШПИОНЫ? ЕРУНДА!

КВАРТИРА ТОВАРИЩА БЕРГА

ПОДОЗРЕВАТЬ — СОВСЕМ НЕ ЗНАЧИТ ДОКАЗАТЬ

В СЛАДКОЙ АМЕРИКЕ ЛЕВЫМ БЫТЬ НЕСЛАДКО

БЕГИ, ДЖОЭЛ, БЕГИ!

СЛЕДУЮЩАЯ ОСТАНОВКА НА ПЯТЬ ЛЕТ — ЗЛАТА ПРАГА

ЗНАКОМЬТЕСЬ: ФИЛИПП СТАРОС, ОН ЖЕ АЛЬФРЕД САРАНТ, ОН ЖЕ САРАНТОПУЛОС

ЗДРАВСТВУЙ, СТРАНА ОГРОМНАЯ!

…А МОГЛИ БЫ БЫТЬ И ВПЕРЕДИ ПЛАНЕТЫ ВСЕЙ

КАК БЕРГА ПОТЯНУЛО В ГОДНОЙ ЛЕС

ДЕЛО РОЗЕНБЕРГА ОСТАЕТСЯ ДЕЛОМ БЕРГА

КУДА ПРИВЕЛИ ВСЕХ СТЕЖКИ-ДОРОЖКИ?

ПЕРСЕЙ ВСПЛЫЛ В БРИТАНСКИХ ВОДАХ

НАУКА ОТ КИМА ФИЛБИ

ШИФРОВАЛЬЩИК БЕГАЛ МАРАФОНЫ

ИЗ СЕГОДНЯШНЕЙ ЖИЗНИ СПЕЦСЛУЖБ

БЕСШУМНАЯ ВОЙНА

КОГО ЗАПИСЫВАТЬ В АГЕНТЫ

НАШИ УСПЕХИ — ПОД ГРИФОМ «СЕКРЕТНО»

ОГЛАШЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

КОМУ ЗДЕСЬ ТАЙН НА $30 ТЫСЯЧ?

РАЗВЕДКИ СОШЛИСЬ В РУКОПАШНОЙ

СЕКРЕТЫ ИХ СЕКРЕТНЫХ СЛУЖБ