Жером Лубри

Убежище

Jérôme Loubry

LES REFUGES

© Calmann-Lévy, 2019

© Болдина Э. А., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Посвящается Лоану

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из темных ветвей».

«О нет, все спокойно в ночной глубине:

То ветлы седые стоят в стороне».

Гете «Лесной царь»[1]

Сентябрь 2019 года

Франсуа Вильмен открыл дверь в аудиторию, предоставленную в его распоряжение факультетом Турского университета, и пригласил студентов занять места за партами.

– Всем добро пожаловать, – начал он, выкладывая свой ноутбук на стол и подключая его к интерактивной доске.

В шерстяном костюме, подчеркивающем стройную фигуру, с благородной лысиной и ухоженной белой бородкой он был похож на шотландского актера. Разумеется, мало кто из присутствующих, в силу своего юного возраста, знал Шона Коннери. Но он поддерживал это сходство с некоторым лукавством, забавляясь их неосведомленностью, как эрудит улыбается при виде допустившего промах всезнайки.

Он подождал, пока все усядутся, затем, дождавшись полного внимания, убавил свет в зале и начал свою лекцию:

– Итак, на втором занятии мы поговорим о деле, появившемся в восьмидесятые годы, которое я назвал «Убежище Сандрины». Как и в прошлый раз, я сначала перечислю факты, а затем мы перейдем к вопросам. Предупреждаю сразу – бесполезно искать информацию в ваших смартфонах или рыться в вашей юной памяти, пытаясь вспомнить об этом деле. О нем не упоминается ни в одном источнике. И в конце лекции вы поймете, почему…

«Займи себя чем-нибудь…

Почитай, к примеру, свой стих…

Так будет легче…

Вот увидишь, завтра, когда учительница тебя вызовет к доске, ты мне скажешь спасибо…

Иди сюда…

Поближе…

Так будет легче…»

Первая веха

Остров

1

1949 год

Валери размахнулась и с силой бросила палку. Она взмыла высоко вверх, бросая вызов серым облакам, после чего упала на песок. Бежевый лабрадор бросился за ней следом, схватил зубами, виляя хвостом от удовольствия, затем повернулся к своей хозяйке, которая медленно шла вдоль пляжа.

– Давай, неси сюда!

Валери наклонилась, похвалила своего питомца и снова бросила палку. Легкий осенний ветерок освежал лицо, неся с собой опьяняющий запах соли и морских водорослей, истрепанных волнами. Сквозь пелену низких облаков пробивался слабый свет только что проснувшегося солнца.

Каждое утро Валери и Гус, ее двухгодовалый пес, гуляли вдоль океана. Этот ритуал не менялся никогда, невзирая на дожди и ветра. Эта ежедневная прогулка не только давала им возможность провести время вместе. Прежде всего она позволяла молодой женщине вдыхать полной грудью свободу, которой она была лишена долгие годы.

Валери на секунду оставила лабрадора и повернулась лицом к морю. Волны нежно ластились к ее ногам.

Она закрыла глаза и прислушалась.

Ничего.

Ничего, кроме шума волн и крика чаек.

Никакого гула немецкого бомбардировщика за облаками.

Никакой тягостной тишины, сопровождающей роковой полет хищного снаряда.

Никакой противовоздушной сирены, призывающей жителей укрыться в своих погребах.

Никакого обреченного шепота людей вокруг, которые, скорчившись в своих импровизированных убежищах, не осмеливаются поднять голову из страха притянуть смертельную вспышку своим измученным от ужаса взглядом.

Валери вздохнула, на ее губах мелькнула улыбка. Она открыла глаза, заметила вдали крошечный силуэт острова, утопающий в морской дымке, затем повернулась к зданиям, стоящим вдоль береговой линии. Ее лицо омрачилось. Пелена боли и воспоминаний покрыла ее лоб морщинами, но она помнила свое обещание – еще час назад повторяла его себе, натягивая куртку, – она не будет плакать. Война оставила после себя разруху. Разбитые стекла, развороченные фасады, изуродованные крыши… «Понадобится время, много времени, чтобы все восстановить», – подумала она, глядя на руины.

Негромкое тявканье выдернуло ее из мыслей в тот момент, когда она ощутила, как к горлу подступает ком. В нескольких метрах от нее Гус улегся на землю и затих, по всей видимости, напуганный большой стаей чаек, на секунду зависшей над пляжем, затем резко спикировавшей вниз неподалеку от него.

Валери подошла к собаке, села на корточки рядом и потрепала ее по голове.

– Мы боимся птичек? – насмешливо прошептала она.

А чаек и впрямь было слишком много. Наблюдая, как они всем скопом взмывают в небо, затем устремляются вниз, она ощутила давно забытый укол любопытства. Обычно эти птицы собирались в небольшие стаи по десять, иногда по двадцать особей, не больше. По крайней мере, в ее воспоминаниях. Но сейчас, она могла бы поклясться, больше сотни чаек наполняли воздух шелестом крыльев и щелканьем клювов.

«Что там могло случиться? – подумала она, поднимаясь. – Ладно, оставайся здесь, если хочешь, трусишка. А я пойду, посмотрю поближе».

Молодая женщина оставила собаку, которая жалобно заскулила, но крик чаек заглушил этот звук. Она направилась в сторону самого большого скопления птиц, расположившегося в пятидесяти метрах от нее, прямо у кромки моря. Валери привычно огляделась вокруг, чтобы убедиться, что ей ничто не угрожает. Эта привычка осталась еще с тревожных времен, когда она шагала одна по улицам своего квартала с продуктовой карточкой в руке, чтобы добыть еды для своей матери и братьев.

Никого не было видно.

Вокруг все оставалось таким же: с одной стороны – молчаливые руины, с другой – море, холодное и безразличное, с виднеющимся вдалеке островом, едва различимым, похожим на крошечный камешек. Пугающие тени, прятавшиеся в закоулках города, развеялись уже давно, с приходом американцев. Взгляды, которые она чувствовала на себе, шагая по улицам, – враждебные или испуганные, в ту пору было сложно их различить, – больше не ложились ей на плечи тяжким грузом, вызывая желание съежиться, чтобы стать незаметнее.

Теперь наконец-то обретенная свобода позволяла ей держаться прямо и гулять по пляжу без опаски. Но молодой женщине еще не удалось до конца избавиться от прежних рефлексов затравленной жертвы.

Валери уже была в десятке метров от скопления чаек.

Внезапно они взмыли вверх, видимо, испугавшись незаметно подошедшего человека. Затем, решив, что их занятие важнее, и, пренебрегая опасностью, они снова шумно спикировали на песок. Едва опустившись на свое таинственное сокровище (Валери успела заметить что-то похожее на ствол дерева), птицы принялись с недовольным клекотом наскакивать друг на друга, угрожающе раскрывая клюв и размахивая широкими крыльями. Глядя на них, можно было подумать, что эта ярость не имеет ничего общего с выживанием, и цель ее – просто смерть. Словно, подражая людям, чайки решили воевать друг с другом, напомнив Валери детей, играющих на улицах в войну в более чем правдоподобной обстановке.

«Кажется, вслед за людьми птицы тоже сошли с ума!»

Хозяйка Гуса (который по-прежнему лежал на песке, наблюдая за ней испуганным взглядом) застыла на месте, наблюдая за этим странным неистовством. Но внезапно мимолетная картинка уколола Валери ледяной иглой прямо в нижнюю часть позвоночника. По всему телу пробежал озноб, постепенно добравшись до губ, онемевших от ужаса, которому она еще не нашла названия, и они прошептали, до конца не осознавая происходящего: «Это невозможно».

– Это невозможно.

Эта фраза давно потеряла всякий смысл. Понятие невозможности исказилось, искалеченное человеческой природой. Бомбы, сброшенные на мирных жителей. Тела изнасилованных женщин, оставленные солдатами лежать в развалинах. Дети, протягивающие худенькие ручки через прутья вагона…

Ничего невозможного больше не осталось. Война разрушила и смысл слов тоже.

Однако женщина снова повторила эту фразу, не отдавая себе в этом отчета, словно это стало ответной реакцией на любую трагедию.

Брошенная ранее палка лежала у ее ног. Она схватила ее и, дрожа всем телом, сделала несколько шагов вперед. Тут же ее ноздри заполнил жуткий запах, от которого она согнулась пополам, давая возможность желудку исторгнуть свое содержимое. Но после нескольких спазмов наружу вышла только желчь. Когда боль отступила, Валери выпрямилась, вытерла ладонью слезы, выступившие на глазах, и бросила гневный взгляд на армию, расположившуюся перед ней. «Это всего лишь птицы, – повторила она, чтобы придать себе смелости. – Ты сталкивалась с вещами похуже и выжила, так что иди, нужно проверить, что там…»

Размахивая палкой, она со всех ног бросилась к чайкам, стараясь кричать как можно громче.

В ту же секунду шумно захлопали десятки пар крыльев, и птицы дружно взмыли ввысь, направляясь к морю с недовольными криками. Несколько дерзких чаек просто отбежали назад, перебирая своими тонкими лапками, и с любопытством уставились на Валери, стоящую в паре метров от тела, которое теперь открылось ее взору.

– О, боже, – выдохнула она, обнаружив полуобглоданный труп.

У него не хватало руки, а также нижней части ноги. Он лежал, уткнувшись лицом в песок. Длинные липкие волосы, похожие на водоросли, свисали с головы. Полупрозрачная кожа была испещрена многочисленными ранами, без сомнения, оставленными клювами чаек или хищными рыбами.

Молодая женщина медленно отступила назад. Она бросила быстрый взгляд в сторону домов, надеясь увидеть кого-нибудь из людей. Ей очень хотелось позвать на помощь, но она была на это не способна. Ее мозгу с трудом удалось передать ей важную информацию: как можно скорее отойти от этого трупа.

Тем временем краем глаза она заметила быстрое движение справа. Оно шло со стороны неба.

Что-то быстро спускалось к морю.

Затем вновь поднималось.

Валери не испытывала никакого желания поворачивать голову, чтобы понять причину этого зловещего танца. Ей хотелось со всех ног мчаться с этого пляжа, чтобы больше никогда не слышать хриплых криков чаек, призывающих ее посмотреть в ту сторону. Но у нее не было на это сил. И тогда она медленно повернулась к каменистому силуэту острова и сквозь вновь навернувшиеся на глаза слезы посмотрела на птиц.

Скопление чаек разделилось на несколько групп, которые по очереди исполняли один и тот же балет в разных точках. Птицы пикировали в море, чтобы подкрепиться, но их пиршество то и дело прерывал натиск прибоя, трепавшего их добычу.

Таким образом, то скрываясь за волнами, то вновь появляясь в зоне видимости, в сторону пляжа медленно плыли другие останки, терзаемые голодными хищными птицами. Пять, шесть, девять… Десяток тюков из кожи и костей всплыли из холодной воды, все ненормально раздутые от газов, скопившихся в разлагающихся органах, все частично истерзанные хищниками.

– Боже милостивый…

Когда второе тело вынырнуло прямо перед ней (даже не полностью тело, скорее, туловище без ног) и бледное лицо уставилось на нее пустыми глазницами, Валери, сопровождаемая несущимся по пятам Гусом, побежала прочь от пляжа.

А за ее спиной, словно эхо ее безмолвному воплю, десятки голодных клювов разорвали тишину насмешливыми криками.

2

Сандрина Ноябрь 1986 года

«Я вляпалась в дерьмо».

Сандрина с сожалением взглянула на свои кроссовки, наполовину увязшие в смеси грязи и коровьих экскрементов. Она вспомнила, как обувала их сегодня утром, белые, без единого пятнышка. А сейчас, стоя посреди поля, на которое она вышла, не глядя под ноги, она с трудом различала логотип на боку кроссовок.

– Вы понимаете, я даже ничего не слышал. Ничего. Они сделали это ночью.

Сандрина посмотрела на фермера, который в нескольких метрах от нее (и благоразумно обутый в высокие резиновые сапоги) показывал толстым указательным пальцем на стадо коров, виднеющихся за оградой из колючей проволоки.

– Что говорит полиция? – спросила она, фотографируя животных.

– Что это, скорее всего, мальчишки. Что они сделали это ради забавы… Но что мне теперь делать с ярмаркой?

– С ярмаркой?

– Да, ярмарка домашнего скота начнется через восемь дней, – уточнил он с легким акцентом. – Мои коровы молочные. Хоть ярмарка и мясная, я все равно смог бы их продать, дешевле, конечно… Но теперь никто их не захочет. С этой штуковиной на боку… Кто возместит мне ущерб?

«С этой штуковиной на боку…»

Кресты с загнутыми концами.

Небрежно нанесенные краской из баллончика на боку десятка коров.

Фашистская свастика.

Журналистка ощутила жжение в районе запястья, там, где под широким кожаным браслетом скрывались ее шрамы. Она сглотнула, прогоняя этот горький привкус, отравляющий ей память.

– Не знаю, месье Вернст. Может быть, страховка?

– Страховка… Я и десятой части стоимости по ней не получу. Идемте отсюда, тучи собираются, как бы дождь не полил. Надо же, как вы извозились!

Сандрина принялась старательно вытирать кроссовки о траву, пытаясь оставить на ней как можно больше грязи. Она пообещала себе бросить в машину пару резиновых сапог для следующего раза, когда ее снова отправят освещать такую же сенсацию…

«Подумать только, еще три недели назад я бродила по улицам столицы, мечтая получить место журналистки в крупной ежедневной газете…».

Пожилой мужчина (лет шестидесяти, может, больше: было сложно определить возраст по лицу, изнуренному многолетней работой фермера) откупорил бутылку белого вина, достал из холодильника тарелку с колбасой и выставил все на крепкий дубовый стол. В комнате пахло потом и влажной одеждой, из печи доносился легкий запах гари. Сандрина грелась, стоя у огня. От своих кроссовок она избавилась, оставив их стоять на коврике перед входной дверью, словно слишком грязного пса, которому не место в доме.

– Моя статья выйдет завтра, – громко произнесла она, слушая звон посуды, доносящийся с кухни. – Вы подписаны на нашу газету?

– Нет. И у меня нет времени ездить в город.

– Тогда я сама вам ее привезу, – пообещала она. – Надеюсь, моя статья вызовет резонанс.

– Вы в самом деле так думаете? – насмешливо спросил Франк Вернст, который вошел в комнату, держа в руках тарелки, бокалы, буханку хлеба и ножи.

«Конечно же нет. Только не здесь, не в этой глуши», – призналась себе Сандрина.

– Присаживайтесь, держите, это хорошее вино.

Она уселась за стол и приняла бокал, который ей протягивал Вернст. У нее вдруг возникло странное ощущение, что она уже раньше встречала этого мужчину. Но это было невозможно, потому что она приехала в Нормандию всего две недели назад. «Может, я видела его в булочной в городе, или… в мясной лавке», – предположила она, разглядывая тарелку с колбасой и паштетом, стоявшую перед ней.

– Нужно подкрепиться, чтобы голова лучше работала, – произнес Вернст, заметив ее нерешительность.

– Но сейчас всего десять часов утра… – заметила Сандрина.

– Время – понятие непостоянное. Для вас – сейчас всего десять часов. А я уже провел в поле пять часов, и для меня это середина рабочего дня. Самое время перекусить.

Сандрина подчинилась. Она намазала паштетом тонкий ломтик хлеба и сделала глоток вина, не скрывая своего удовольствия. Франк жевал не спеша, церемонно. Он налил себе второй бокал, предложил Сандрине, затем с важным видом поставил бутылку на место.

– Вы знаете, война от нас никуда не ушла. Она по-прежнему здесь, – показал он, постучав указательным пальцем по правому виску. – Этим поганцам совсем не обязательно было мне о ней напоминать, разукрашивая моих коров. Она спит со мной каждую ночь. Нет преданнее спутницы, чем война. Когда вы с ней встречаетесь, это на всю жизнь…

– Мне очень жаль, месье Вернст.

– Знаю, знаю. Нам всем жаль.

– Как… Как вы здесь оказались?

– Очень просто. Меня привела во Францию самая худшая из причин – война. А оставила здесь самая лучшая из причин – любовь.

– Правда?

– Да. За год до окончания войны я влюбился в одну парижанку. Но мы были вынуждены скрывать наши чувства. Сами понимаете, немецкий солдат и француженка… Мы кочевали по стране, а когда вся эта история стерлась из памяти людей, мы решили обосноваться здесь. Это было десять лет назад.

– Вы живете один?

– Да, – ответил он без всяких уточнений.

Сандрина обвела комнату взглядом: старый диван, мебель из темного дерева, картина, потертый ковер, старинные фотографии в рамках. Ни телевизора, ни телефона. Несколько книг довоенной эпохи в самодельном книжном шкафу. Эта ферма словно застыла в неопределенном времени. Подобно солдату, ожидающему прекращения огня, она казалась неподвижной, боязливой, не решаясь двинуться ни вперед, ни назад, отказываясь открыться своей эпохе, музыке, сериалам по выходным, чтению более современной и менее воинственной литературы. Она боялась разрушения, которое пророчили ей эти кресты, нарисованные на коровах.

Десять минут спустя Сандрина поблагодарила Франка и пообещала ему написать выразительную статью, которая никого не оставит равнодушным. Ей хотелось бы добавить еще несколько слов, более личных, о долге памяти, об ужасах войны, об этой запретной любви между немецким военным и обычной француженкой, но у нее не хватило смелости. С одной стороны, потому что она не чувствовала себя вправе затрагивать эти темы, о которых знала лишь из учебников истории. С другой стороны, потому что ее не покидало странное чувство, что она уже где-то видела этого человека. Она не знала, почему, но была уверена, что это чувство неловкости исчезнет только тогда, когда она покинет этот дом.

Закрыв за собой входную дверь, Сандрина наклонилась, чтобы надеть кроссовки. Она на секунду замерла, заметив, что они были вычищены пожилым мужчиной, видимо, когда он находился на кухне. Этот простой знак внимания вызвал у нее улыбку, и ей захотелось вернуться в дом, чтобы поблагодарить его.

Но внезапно другое ощущение «дежа вю» взорвалось в ее сознании, как зерно попкорна в шипящем масле. И эта мысль, несмотря на свою глупость и необоснованность, заставила ее нырнуть в свое «Пежо» 104 прямо с развязанными шнурками.

3

Сандрина Ноябрь 1986 года

Сандрина вернулась в крохотную контору местной газеты, расположенную в центре городка, неподалеку от рыночной площади. Колокольчик на входной двери известил Венсана о ее присутствии. Он поднял голову от печатной машинки, затянулся сигаретой, после чего раздавил ее в пепельнице и поднялся навстречу своей коллеге.

– Ну что, как сенсация? – улыбнулся он, понимая, что, отправляясь в деревню по анонимному звонку, можно было скорее стать жертвой розыгрыша, чем написать статью года.

Сандрина все же решила сначала проверить информацию в жандармерии, прежде чем ехать на место.

– Очень смешно, – вздохнула она, снимая куртку, – по крайней мере, меня угостили завтраком, достойным этого названия! И почистили мою обувь!

Когда он увидел ее входящей в их контору около двух недель назад, с чемоданом в одной руке и листочком с адресом – в другой, Венсан почувствовал, как что-то взорвалось у него внутри. Мощный сейсмический толчок, волны от которого дошли до самого сердца, внезапно поразил этого местного провинциального жителя. Он смог выдавить из себя лишь обрывки фраз, какие-то бессвязные слова, поскольку волны в этот момент добрались и до его мозга. Он улыбнулся (во всяком случае, он надеялся, что улыбнулся, потому что, стоя перед ней с парализованным телом, он не был уверен, что лицевые мышцы отреагировали правильно), затем протянул ей руку и представился, сосредоточившись на том, чтобы не запутаться в собственном имени. Сандрина была тронута неуклюжестью и пунцовым лицом Венсана.

В Париже ее бы никто не встретил с таким энтузиазмом…

С тех пор Венсан не переставал оказывать ей робкие услуги, пытаясь привлечь к себе внимание этой девушки, приехавшей из самого Парижа (экзотическое место для того, кто всю свою жизнь провел в заштатном городке).

Прежде всего, он с удовольствием объяснил ей принципы функционирования газеты (эта тема была быстро исчерпана, поскольку сотрудников было всего двое, он и Пьер, директор), затем рассказал о городке и его жителях. Молодой человек в подробностях описал повседневную жизнь – кого стоит выслушать, с кем лучше избегать общения, где можно вкусно поесть или пропустить по стаканчику…

В его привычной холостяцкой жизни наступили внезапные перемены. По утрам он стал тратить больше времени, собираясь на работу. Стоя перед зеркалом в ванной, журналист по-новому, более тщательно разглядывал себя. Арендуемая им крохотная квартирка над магазином тканей стала свидетелем физического перевоплощения своего хозяина. Перед ней предстал тщательно выбритый и причесанный Венсан, распространяющий вокруг себя аромат незнакомого парфюма. Она увидела, как он поет и улыбается без всяких видимых причин.

Грязная одежда, вот уже много дней валявшаяся на полу бесформенной кучей, нашла дорогу к корзине для белья. Пустые бутылки из-под пива, разбросанные по квартире за тот долгий год, когда Венсан перестал приглашать гостей в свою холостяцкую двушку, исчезли, словно это был мираж. Утюг снова вернулся в строй, пылесос также был выдернут из спячки, чтобы засосать в себя крошки чипсов и табака, когда-то забытые на ковре.

В конторе обновленный Венсан не сводил глаз с Сандрины. Делая вид, что печатает текст на машинке или обдумывает очередную фразу текущей статьи, он украдкой наблюдал за этой внезапно свалившейся на него девушкой, вызвавшей настоящее потрясение в его личной жизни. Этим утром, глядя, как она уезжает на ферму Вернста, он признался себе, что по-прежнему очень мало знает о своей коллеге. Вежливый обмен любезностями, разговоры о пустяках… Он до сих пор не осмелился сделать ей предложение из разряда: «Приходи ко мне в гости, мы будем целоваться и займемся любовью на чистом и удобном ковре…» – об этом он так часто фантазировал вечерами, прежде чем уснуть.

Немногое, что он знал о ней, заключалось в нескольких фразах: родилась в Париже, где сложно найти место журналиста. Единственная дочь в семье. Любит одиночество. Широкий кожаный браслет на левом запястье был способом не забывать (о чем? – на этот вопрос она так толком и не ответила). И да, возможно, однажды вечером она согласится выпить с ним по стаканчику после работы.

Все остальное было результатом его внимательного наблюдения: достаточно высокая, рост примерно метр семьдесят; волосы темные, тонкие, подстриженные под каре; лицо угловатое, пропорциональное; глаза зелено-карие, гипнотические; груди, которые угадывались под излюбленными ею толстыми свитерами, были такими же крепкими и круглыми, как самые красивые яблоки Нормандии. Он заметил также еще кое-что – ее губы. Со своего места он часто видел, как они шевелятся, не издавая ни малейшего звука. Сандрина то и дело произносила безмолвные фразы, словно ее мысли не могли оставаться запертыми в ее голове и старались любой ценой выскользнуть через эти молчаливые, едва заметные движения. И каждый раз (то есть довольно часто) этот чувственный танец губ пробуждал в нем желание приблизиться к ним и поцеловать…

– А еще? – опомнился он, осознав, что уставился на губы Сандрины подобно ребенку, застывшему перед витриной со сладостями.

– А еще на грязном поле щиплют траву коровы со свастикой, нарисованной на их шкурах. Полиция считает, что это сделали мальчишки.

– Зато ты никогда бы не увидела такого в Париже!

Эта фраза, похоже, была его любимой присказкой. Он произносил ее, как только появлялся подходящий повод: предстоящая ярмарка домашнего скота, разбитые сельские дороги, обветшалый вид почтового отделения, грубые манеры местных жителей… Конечной целью его мантры было убедить свою новую коллегу никогда не покидать эти места, а точнее, никогда не уезжать от него.

– Это точно… – согласилась она.

– Сандрина?

«Черт, – подумала Сандрина, – сейчас он это сделает. Он пригласит меня выпить по стаканчику, и у меня не будет повода ему отказать. Почему он не понимает, что я хочу остаться одна? Потому что он не может, идиотка. Он же ничего не знает о тебе. По крайней мере, недостаточно, чтобы о чем-то догадаться». Запястье снова обожгло огнем. Как и при виде фашистской свастики. Она незаметно потерлась им об карман джинсов, словно речь шла о простом укусе комара.

– Да?

– Пьер просил тебя зайти, похоже, там что-то серьезное… – сообщил Венсан.

Пьер был их начальником. Это он связался с ней, чтобы предложить ей место. Один из его друзей, работавших в столице, рассказал ему о Сандрине. Пьер не колебался ни секунды, хорошие журналисты были скорее редкостью в их местах.

«Ты пишешь хорошо, но не для здешней публики…».

Именно это она ожидала услышать, усаживаясь напротив Пьера, мужчины пятидесяти лет с кудрявой шевелюрой и очками в позолоченной оправе, выражение лица которого не сулило ничего хорошего. Сандрина уже представила, как возвращается в Париж и снова бегает по городу в поисках работы, пусть даже внештатным журналистом…

– Как дела, Сандрина? – без предисловий спросил Пьер.

В кабинете витал легкий аромат корицы, происхождение которого она не могла определить.

– Хорошо, спасибо.

– Тебе здесь нравится? – поинтересовался он, доставая из ящика стола тарелку с печеньем. – Я знаю, что это не Париж, но мы – серьезная газета, нас очень ценят в регионе. Обычаи, возможно, кажутся тебе странными, почти примитивными, но такая простота в людях порой успокаивает, особенно когда приезжаешь из крупного города.

– Все в порядке, я уже привыкла к луковым ярмаркам и праздникам Святого Иоанна, – призналась Сандрина, даже если глубоко внутри понимала, что это не так. – Но мне понадобится еще несколько лет, чтобы я могла нарядиться крестьянкой и танцевать вокруг священного огня…

– Не будь в этом так уверена! Ты пропустила празднование в этом году, но поверь мне, зрелище того стоило!

Сандрина представила, как ее шеф скидывает свой твидовый пиджак и водолазку и в одной набедренной повязке присоединяется к веренице фальшивых девственниц.

– Угощайся, – предложил он, протягивая ей тарелку, – попробуй это печенье. Вот уже два месяца моя жена считает, что кондитерское дело – это будущее человечества. Каждый день – новый рецепт. У меня уже глюкоза в крови зашкаливает, мне иногда кажется, что я писаю сахарным сиропом.

– Спасибо, но я уже сегодня отведала местных деликатесов у месье Вернста, может быть, позже.

Пьер поставил тарелку, вздохнул, чтобы придать себе смелости, и посмотрел на молодую женщину.

– Сандрина, я… я не знаю, как начать, это несколько щекотливая тема.

Вот он, момент истины. Тот самый временной разрыв, когда рушится настоящее, отправляя нас в прошлое. Видимо, снова придется переезжать. Покинуть одно место, чтобы укрыться в другом. Опять бежать под серым сводом изменчивого неба. Вновь ощущать обжигающие шрамы на запястье. Рассказывать себе старое стихотворение, чтобы хоть как-то забыться.

– Что-то случилось? – спросила Сандрина, догадываясь о том, что будет дальше, поскольку уже слышала это не раз.

«Ты слишком замкнутая. Эта профессия не для тебя. Тебе следует быть более открытой. Твои коллеги беспокоятся. Работаешь ты хорошо, но…» Отчасти поэтому она так и не смогла прижиться в большом городе. Слишком часто знакомые упрекали ее в том, что она никуда не ходит с ними по вечерам, предпочитая сидеть в одиночестве дома. Некоторые видели в этом пренебрежение. Другие обвиняли ее в социальной дезадаптации или даже в мизантропии. Напрасно она пыталась им объяснить, что ей было гораздо комфортнее провести вечер дома с книгой в руках, чем в шумных барах и ночных клубах, – мало кто это понимал. И тогда Сандрина пришла к выводу, что лучшим вариантом будет уединиться еще больше, даже если для этого придется переехать.

– Ладно, если что, прости мне мою бестактность, – осторожно произнес Пьер. – Сегодня утром мне позвонил нотариус.

– Нотариус?

– Да, несколько недель назад он отправил тебе письмо, и оно к нему вернулось с пометкой «Адресат по указанному адресу не проживает». В итоге ему удалось выяснить, что ты работаешь здесь, и он переслал письмо сюда. Он также позвонил мне с утра, чтобы предупредить, что это срочно.

– О чем идет речь?

– О твоей бабушке.

Сандрина откинулась на спинку стула и задумчиво замолчала.

««Твоя бабушка». Он имеет в виду Сюзанну, бабушку по материнской линии, которую она ни разу в жизни не видела, потому что, как утверждала мать, эта сумасшедшая старуха безвылазно жила на каком-то острове?»

Пьер поднялся, обогнул свой стол и встал рядом с Сандриной, протягивая ей конверт.

– Держи, вот это письмо. Боюсь, там плохие новости. Я оставлю тебя одну, пока ты… ну, ты понимаешь. Я буду рядом, если тебе что-то понадобится.

Сандрина подождала, пока за ним закроется дверь, затем вскрыла конверт.

«Мадам Водрье Сандрина,

С сожалением сообщаю, что мадам Сюзанна Водрье, урожденная Сюзанна Юрто, 10 декабря 1912 г.р., супруга Жана Водрье и мать мадам Моник Водрье, скончалась в возрасте семидесяти трех лет.

Факт смерти был зарегистрирован 27 октября 1986 г. врачом и жандармом, прибывшими на место. Мне было поручено известить вас о произошедшем и выслать свидетельство о смерти на ваше последнее местожительство, известное почтовым службам: 56, улица де Аль, Париж.

Поскольку мое предыдущее письмо вернулось назад, в результате проведенного поиска я информирую вас этим повторным письмом о существовании завещания, собственноручно составленного покойной и переданного в мою нотариальную контору 25 октября 1986 г.

В связи с вышеизложенным прошу вас прибыть по адресу, указанному на бланке письма, чтобы исполнить последнюю волю вашей бабушки, мадам Сюзанны Водрье.

В ожидании вашего визита, прошу принять, мадам, мои искренние соболезнования,

С уважением, Мэтр Жан-Батист Бегено».

Сандрина перечитала письмо еще раз.

Она по-прежнему не испытывала никаких эмоций.

С ее губ сорвалось: «Сегодня умерла мама. А может, вчера – не знаю». Этот роман Альбера Камю был ее любимым. Долгое время, когда друзья критиковали ее одиночество и отвращение к ночной жизни, она чувствовала свою схожесть с Мерсо. Впрочем, очень часто, лежа в своей кровати и перелистывая страницы «Постороннего», она мысленно опровергала все эти упреки. А теперь, когда ей сообщили о смерти члена ее семьи, она, как и Мерсо, оказалась чуждой печали, которую должна была испытывать. И все же некоторое чувство вины побудило ее порыться в памяти, чтобы хоть что-нибудь вспомнить об этой родственнице. Но ничего не получалось. Никакого образа этой Сюзанны не всплывало в ее голове. Единственный раз, когда она заговорила с матерью на эту тему, ее любопытство было отметено простыми фразами, в равной степени поразительными и категоричными.

– Эта сумасбродка предпочла остаться на своем острове и не захотела знакомиться с тобой, своей единственной внучкой. Ты ее никогда не видела, и поверь мне, никогда не увидишь.

Конец дискуссии, конец истории.

Существование этой Сюзанны было таким образом стерто из коллективной памяти, удалено с генеалогического дерева, а ее имя – изъято из семейного лексикона. Иными словами, она стала запретной темой, о которой Сандрина до этого дня даже не вспоминала.

– Черт! – выдохнула журналистка.

Она перечитала письмо в третий раз, словно пытаясь убедить себя, что оно было адресовано именно ей, что не вышло ошибки с адресатом. Но нет, ее мать действительно звали Моник.

«Ну и плевать», – решила она, выходя из кабинета. Пьер поджидал ее прямо за дверью. Пальцы Венсана перестали терзать пишущую машинку в ту самую секунду, когда она появилась в комнате.

– Ничего серьезного, – произнесла она.

– Однако нотариус мне показался достаточно… озабоченным, – возразил Пьер.

– Я… я ее никогда не знала… И вообще, никому не дозволено так врываться в жизнь людей, особенно если ты умер!

Сандрина не отдавала себе отчета, но ее голос приобрел другой, почти детский оттенок. Ее руки слегка дрожали, когда она подняла письмо вверх, чтобы подчеркнуть свой протест. В глазах стояли слезы.

– Думаю, тебе нужно туда поехать. Возьми неделю отпуска.

– Но… мне хватит и пары дней, – пробормотала она. – Нужно будет просто забрать вещи незнакомки, вот и все.

– В какой-то момент благодаря этой «незнакомке» ты появилась на свет, Сандрина, – возразил Пьер. – Остальное неважно. Я не знаю, что у вас там произошло, но поверь, в тебе есть и ее частичка, этого ты не можешь отрицать. Некоторые цивилизации были убеждены, что в момент смерти кого-то из стариков их потомки теряли частицу себя. И не только в плане генеалогии или памяти, но и физически. И что атомы, доставшиеся им от родителей и присутствующие в их теле, тоже умирали, вызывая органическую скорбь. Они утверждали, что именно поэтому во время траура ощущается такая усталость.

– Я не думаю, что…

– Неделю! – повторил ее шеф. – Ничего из ряда вон выходящего на сельскохозяйственной ярмарке не случится. Может, разрисуют опять мальчишки корову или свинью… Справимся без тебя. Отправляйся на этот остров, улаживай свои дела и возвращайся к нам в отличной форме, это все, о чем я тебя прошу.

4

И тогда ребенок принялся рассказывать стихотворение.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Сначала нерешительно.

«Ездок запоздалый, с ним сын молодой.»

Затем все более уверенно.

«К отцу, весь издрогнув, малютка приник;»

Чтобы убежать, ускользнуть.

«Обняв, его держит и греет старик».

Чтобы спрятаться далеко на острове.

5

Сюзанна 1949 год

– Вот он, подходит!

Сюзанна увидела катер, медленно приближающийся к причалу. Он еще немного потанцевал на волнах, затем его корпус насыщенного зеленого цвета пришвартовался, раскачиваясь влево и вправо, словно пьяный моряк. Шумно работающий мотор кашлянул, изрыгнув черный густой дым, и затих.

Кто-то сжал ее руку: это была Франсуаза, тоже воспитательница, как и она.

Сюзанна посмотрела на ее разрумянившееся от ледяного ветра лицо. Шерстяной капюшон прикрывал ее голову, но несколько светлых прядей выбились из-под него и струились вдоль висков. Сегодня она нанесла макияж. Это был особый день. Садовник Морис тоже был здесь, прямой, как штык. И Клод – врач, всегда такой загадочный со своим моноклем, а также Симон – мастер на все руки. Остальной персонал был уже на месте, проверяя последние детали.

Они все были убеждены, что действуют на благо Вселенной. Именно такими словами директор, стоящий сейчас ближе всех к катеру, в костюме, несмотря на холод, описал их работу здесь, на этом острове. «Работать на благо Вселенной». Все невольно улыбнулись, услышав эту фразу. Она могла показаться преувеличенной, напыщенной и пафосной. Но таила в себе столько надежды!

Мужчины подхватили канаты и обмотали их вокруг причальных тумб. Деревянные сходни осторожно опустились на причал. Директор подался навстречу катеру, осознавая важность момента. Он ждал этого мгновения – они все его ждали – несколько недель. Он уже знал всех гостей, поскольку встречался с ними на континенте, но Сюзанна ощущала его нервозность по тому, как он затягивался сигаретой. Ему не о чем было тревожиться. Лагерь был полностью готов. На три месяца дети смогут забыть о взрывах. О лишениях. О страхе. О запахе разлагающихся тел. Они смогут здесь полностью восстановиться.

«На благо Вселенной. Он прав, так и есть».

Первая голова показалась над трюмом. За ней – вторая. Быстро образовавшаяся вереница детей спустилась на причал.

Сюзанна их пересчитала.

Десять.

Прибыли все.

Она уже знала их по именам, хоть и никогда не видела. Их карточки раздали персоналу за неделю до их прибытия, чтобы не терять драгоценного времени. Директор продумал все.

И вот он уже обнимает первого воспитанника. Сегодня никто не будет этим обделен.

Тем временем дети начали свое шествие по острову. Они приближались к Сюзанне, уткнувшись взглядом в землю. Ее улыбка не нашла никакого отклика на их лицах. Но она на них не обижалась. Война научила их смотреть только под ноги и не доверять улыбкам взрослых. Но Сюзанна надеялась, что это пройдет.

Все тронулись в путь. Персонал, дети, директор во главе цепочки. Шагая, он не переставал говорить. Его слова звучали уверенно и ободряюще. Они свернули на тропинку, ведущую в лес. Дети хранили молчание. Но одна фраза заставила их вскинуть головы.

– Как только мы прибудем на место, нас сразу угостят горячим шоколадом!

Сюзанна увидела удивление, мелькнувшее в их глазах. Их губы уже были не так плотно сжаты. Теперь они смотрели на директора, ожидая продолжения. Некоторые из них еще никогда не пробовали горячего шоколада. Но это простое слово давало им ощущение безопасности, особенно когда парнишка постарше, Фабьен, спросил:

– Взаправду?

– Да, Фабьен, взаправду! Давайте поторопимся, пока наш дорогой повар не выпил все сам!

– Спасибо, месье!

– Необязательно меня благодарить, никто из вас не должен этого делать. Вы здесь – мои гости. Война окончена, дети, теперь вы можете перестать взрослеть слишком быстро.

Через десять минут ходьбы они вышли из небольшого леса. Перед ними показались бетонные стены бывшего бункера. Некоторые ребята воодушевились, увидев спортивную площадку, сооруженную Симоном. Он подстриг газон очень коротко, смастерил пару ворот из старых деревянных столбов, взятых с причала. Ему даже удалось закрепить баскетбольную корзину на мачте, привезенной с континента. Но самым прекрасным творением, конечно, был сад, созданный Морисом. Он посадил в нем все, что только было можно: овощи, фруктовые деревья, пряные травы… Было чем угодить повару Виктору. И чем кормить кур и свиней, мирно гуляющих по загону неподалеку. Директор все предусмотрел. Молочные коровы, несколько ослов для прогулок по острову. Сюзанна улыбнулась при мысли, что кто-то из детей увидит этих животных впервые в жизни.

Когда они приблизились к первому строению, их окутал сладкий аромат горячего шоколада.

«Скоро ребята увидят свои комнаты, – радостно подумала воспитательница, – и будут дуть на чашки с горячим шоколадом, постепенно возвращаясь в детство…»

«На благо Вселенной».

6

Сандрина Ноябрь 1986 года

Сандрина вышла из здания вокзала в половине третьего дня и взяла такси, чтобы добраться до центра города.

Она еще долго сомневалась, прежде чем отправиться в путь. Ее бабушка ни разу не удосужилась связаться со своей единственной внучкой, поинтересоваться, как она живет, отправить ей поздравительную открытку или просто позвонить. Почему Сандрина должна была туда ехать? Что она надеялась найти на этом острове? Мать наверняка запретила бы ей эту поездку, молодая женщина была в этом уверена. Она попыталась бы ее разубедить, без устали повторяя, что прошлое нужно забыть. Но сама она была не способна последовать этому совету. У матери так и не хватило сил преодолеть гнев и отвращение, которые она испытывала к отцу Сандрины. Поэтому, какой смысл ее слушать?

Сандрина понимала, что эта поездка на остров будет последней возможностью узнать чуть больше о Сюзанне и написать в эпитафии на ее могиле что-нибудь еще, кроме слова «сумасбродка». И потом, Пьер настоятельно просил ее поехать. Он велел ей не являться в контору раньше, чем через неделю…

Серое небо равнодушно смотрело, как она бродит по улицам, а чайки провожали ее насмешливыми криками. Океан ровно гудел фоновым шумом, прячась за какофонией гула машин и обрывков разговоров. Периодически раздавалось хлопанье тросов об мачты, когда порывы ветра надували паруса прогулочных яхт. Сандрина буквально наслаждалась всеми этими звуками. С тех пор, как она переехала в тихий городок, ей не хватало шума. Не людей, а именно шума. Привыкшая к столичной суматохе, она еще никогда не бывала в месте, где интервал между проездом двух машин исчислялся бы не в секундах, а в десятках минут. Направляясь пешком в контору, она могла никого не встретить на пути, и не слышала других звуков, кроме своего дыхания. Поэтому прогулка по центру Вилле-сюр-Мер подарила ей ощущение комфорта, словно весь этот шум ее успокаивал.

После десяти минут блужданий Сандрина решила спросить дорогу. Проходившая мимо женщина показала ей на улицу, тянущуюся вдоль береговой линии, неподалеку от небольшого порта.

Несколько секунд спустя молодая женщина уже открывала дверь нотариальной конторы.

– Мадемуазель Водрье!

Жан-Батист Бегено оказался пухлым коротышкой с редкой растительностью на голове. Он пригласил ее пройти в свой кабинет с таким важным видом, словно ответственность за все прошедшие и будущие войны лежала на его плечах. Сандрина приняла его соболезнования, заметила легкое косоглазие, на которое она постаралась (тщетно) не обращать внимания, затем прошла вслед за ним в кабинет. Внутри было чисто и пахло скипидаром. Широкий книжный шкаф, заполненный тщательно выровненными папками, занимал целую стену напротив окна, выходящего на океан. На столе не было ничего лишнего. Ни семейных фотографий, ни чашки с остывшим кофе, ни разбросанных документов. Единственным, что выбивалось из общей картины, было огромное зеленое растение, стоявшее в углу прямо на полу, словно человек, который его принес, так и не смог определиться, что с ним делать. Сандрина испытала неприятное ощущение, что посетила выставочный образец дома.

– Присаживайтесь, прошу вас! Благодарю, что проделали такой путь, мадемуазель Водрье. Я не задержу вас надолго. Две-три подписи, и все, – успокоил он ее, доставая из ящика стола коричневую папку.

Кожаное кресло нотариуса поскрипывало в такт его движениям. Он положил документы перед собой, в последний раз проверил их содержание, сопровождая чтение одобрительным бормотанием, затем подвинул их Сандрине.

– Поставьте подпись здесь и здесь, этого будет достаточно. Не торопитесь, прочтите все строчки. Они все на своих местах! – пошутил он.

Его приглушенный смех раздавался еще несколько секунд, прежде чем окончательно стихнуть. «Разумно дозированный, чтобы не казаться неуместным в подобных обстоятельствах, – подумала Сандрина. – Наверняка тренировался перед зеркалом, хотя мне это больше напоминает невзорвавшийся фейерверк, чем искренний и ободряющий смех».

Сандрина быстро пробежала глазами завещание и расписалась в указанных местах. Ей не хотелось здесь задерживаться, к тому же информации было не так много. Личные вещи, которые нужно было забрать из дома усопшей, немного денег на счете в банке, без уточнения суммы. Вот и все.

– Что дальше? – спросила она, отодвигая от себя документы.

– Ваш катер отходит через полчаса, – предупредил ее нотариус. – Эта бумага вам понадобится.

– Что это?

– Разрешение на въезд. Остров, на который вы отправляетесь, с 1971 года является природным заповедником для морских птиц и закрыт для посетителей.

– Вы хотите сказать, что он… безлюдный? – встревожилась Сандрина.

Бродить среди скал в компании одних лишь птиц… Это больше напоминало хичкоковский кошмар, чем благоговейный визит к усопшей родственнице. Она вдруг подумала, что одинокая жизнь, постоянно сопровождаемая шумом прибоя и щелканьем сотен птичьих клювов, отчасти объясняла безумие ее бабушки.

– Нет, не настолько, – успокоил ее нотариус. – Горстка жителей там еще живет. Ваша бабушка была их частью. Они обосновались на острове через несколько лет после окончания войны. Владелец острова решил их не выселять. Эти люди имеют право там жить, но никто другой туда не допускается. Кроме случаев… связанных со смертью. Когда нужно забрать вещи покойного и отдать ему последний долг.

Сандрина заметила легкое волнение в голосе мэтра Беге-но. Отведя взгляд в сторону, чтобы не встретиться с его косоглазием, она заметила, что единственные настенные часы, присутствующие в кабинете, остановились. Их стрелки показывали 20 часов 37 минут, тогда как сейчас должно было быть около половины четвертого. К тому же, маятник больше не производил никаких движений. Молодая женщина не знала почему, но эти часы, застывшие во времени, вызвали у нее сильное чувство дискомфорта. Она удивилась, что нотариус, поддерживавший в помещении идеальный порядок, мог мириться с таким серьезным упущением. Ей вспомнились слова фермера, сказанные накануне: «Время – понятие непостоянное».

– Ваши часы стоят, – не смогла промолчать она.

– О да, вы правы, я даже не заметил. Все время забываю их завести. Итак, – продолжил Бегено профессиональным тоном, – вам следует показать это разрешение на въезд хозяину катера. Без этого вы не сможете подняться на борт. Если судно подвергнут досмотру, у капитана будут серьезные проблемы.

– Что… что меня ждет на этом острове?

– К сожалению, я не могу вам сказать точно, чем владела ваша бабушка, она не описала этого в завещании. К тому же, дом ей не принадлежал, она его снимала. Думаю, речь идет в основном о личных вещах, может, старых фотографиях, украшениях или что-то в этом роде…

Нотариус развернул лист бумаги, на котором черным фломастером был нарисован незатейливый план местности. Остров имел форму груши. В его нижней части был изображен причал, выдающийся в океан. Чуть выше пространство занимали два десятка маленьких квадратиков, по всей видимости, дома. Единственная существующая дорога шла от причала и вскоре раздваивалась: левая ее часть вела в сторону домов, а правая направлялась к лесу, после чего полностью исчезала. Бабушкин дом, обозначенный крестиком, и хозяйственная постройка в виде прямоугольника были единственным жильем в этой части острова, прямо перед тем, как дорога уходила в лес.

– Довольно лаконично, согласен, но этого должно хватить, – признал нотариус. – Остров не такой большой, всего тридцать гектаров, но с довольно сложным рельефом, особенно в северной части. Будьте осторожны, если захотите там прогуляться.

– Это она дала вам план? – спросила Сандрина.

– Да, я видел ее всего один раз, за два дня до ее кончины, когда она принесла мне свое завещание.

– И как она выглядела?

– В каком смысле?

– Она казалась нормальной, я имею в виду, с головой у нее все было в порядке?

– Мадемуазель, если бы я хоть на секунду засомневался в ее здравом рассудке, я никогда бы не принял ее завещание. Я бы тотчас попросил ее представить мне медицинскую справку о состоянии психического здоровья. В нашей профессии свои правила. В моем кабинете могут находиться неточные часы, но сомневаться в неточности моей работы недопустимо.

– Я не хотела ставить под сомнение ваш профессионализм, прошу меня простить, просто…

– Ваш катер вас ждет, мадемуазель Водрье, – отрезал он, поднимаясь с кресла. – Других сегодня не будет.

Нотариус проводил ее до выхода и показал катер, на котором ей предстояло плыть, – судно длиной в десяток метров, выкрашенное в изумрудный цвет, который давно потускнел от солнечных лучей, дождей и ветров.

– Путь займет не больше часа, – успокоил он ее, – море сегодня спокойное. До скорой встречи, мадемуазель Водрье, обязательно зайдите ко мне по возвращении!

7

Сандрина Ноябрь 1986 года

Когда Сандрина вышла на улицу после беседы с мэтром Бегено, ей показалось, что прошло уже много часов, а она и не заметила. Небо потемнело, и умирающий солнечный свет вызвал в ней ощущение окончания дня, тогда как она прекрасно помнила, что вошла в нотариальную контору около 15 часов.

«Что за черт, ведь беседа заняла от силы час…»

Создавалось впечатление, что невидимая пелена опустилась на каждый предмет, сделав тусклыми естественные краски, как если бы кто-то наверху убавил уровень яркости Вселенной.

Молодая женщина направилась в сторону причала, к катеру, на который ей указал нотариус. Полная решимости как можно скорее вернуться с этого острова, она уже представляла, как избавится от всех вещей, принадлежавших ее бабушке, – на континент она не повезет ничего. Она раздаст все что только можно местным жителям, организовав визиты, во время которых каждый сможет выбрать то, что ему по душе. Сандрина ни на секунду не сомневалась, что эта идея поможет ей освободить дом в короткие сроки и позволит завтра же после обеда снова сесть на катер и вернуться к нормальной жизни.

Подходя к судну, она заметила двух мужчин, загружавших мешки и коробки на палубу. Один из них, тот, что был моложе, увидев ее, замер на месте.

– Вы что-то ищете?

Его глаза были темными. Сандрина не смогла не отметить его мускулистые руки. Ей показалось, что она уловила промелькнувшее чувство вины в его настойчивом взгляде, словно она застала его за мелкой кражей.

– Вы ведь плывете на остров? – неуверенно спросила она.

– Да, так и есть.

– Нотариус сказал, чтобы я вам отдала вот это, – пояснила она, протягивая свой пропуск.

Молодой человек поставил на землю деревянный ящик, который держал в руках, и внимательно прочел документ. Внезапно его взгляд изменился. Карие глаза подобрели, смягчились. Сандрина сначала подумала, что произошло недоразумение, что мэтр Бегено ошибся и этот катер под названием «Лазарус», которое было выведено на корпусе белой краской, вовсе не плыл в нужном направлении. Но моряк вернул ей документ и смущенно улыбнулся.

– Вы внучка Сюзанны?

– Да.

– Мне очень жаль, примите мои искренние соболезнования. Сюзанна мне нравилась. Она была хорошим человеком… – произнес он, опустив глаза.

– Спасибо… я ее плохо знала… Меня зовут Сандрина, – представилась она, протягивая ему руку.

– О, я – Поль, мы с Симоном регулярно курсируем между островом и континентом. Как только все загрузим, сразу отправимся. Симон находится в рулевой рубке, – сообщил молодой человек, показывая на носовую часть катера, – это ему вы должны предъявить ваш пропуск. Не обращайте внимания на его повадки старого медведя, это моряк, настоящий морской волк. Поднимайтесь на борт и устраивайтесь, я скоро закончу.

Сандрина прошла по сходням на судно и направилась к крохотной рулевой рубке.

То, как Поль расхваливал ее бабушку, показалось ей странным. «Может, это просто из вежливости, наверняка он не знал о ее безумии и полном отсутствии интереса к своей семье…»

– Чем могу помочь?

Перед ней внезапно вырос мощный силуэт в фуражке. Мужчина лет шестидесяти ждал ее ответа, нахмурив кустистые брови. Он распространял вокруг себя запах машинного масла и только что выкуренного табака. Он был таким огромным, что Сандрине пришлось задрать голову, чтобы взглянуть на него. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы оправиться от испуга, и все это время Симон стоял неподвижно, сжав губы, а его руки, казалось, были готовы бросить незваную гостью за борт, если ее ответ его не устроит.

– Я… я… – пробормотала Сандрина.

– Все в порядке, Симон, – со смехом произнес Поль, показавшись на палубе. – Это внучка Сюзанны! Расслабься.

Симон протянул руку, не выходя из своего образа старого морского волка. Сандрина отдала ему пропуск.

– Мои соболезнования, – проворчал он, убирая бумагу в задний карман своего джинсового комбинезона. – У вас только этот чемодан? – заметил он, недоуменно подняв брови.

– Да, а почему вы…

– Вы ведь не из этих треклятых журналисток, которые то и дело норовят проникнуть на остров? – спросил он, подступая ближе. – В последний раз, когда одна из них попыталась это провернуть, я сделал вид, что поверил ей, а когда мы прошли полпути, я просто вышвырнул ее в море.

Его твердый голос в сочетании с пристальным взглядом вызвали дрожь у Сандрины. Было ли ему известно, что она действительно журналистка, даже если ее профессия никак не связана с причиной ее присутствия на борту? Должна ли она была это уточнить?

– Ладно, я шучу, девушка, – признался он с довольной улыбкой, продемонстрировав отсутствие переднего зуба, – нотариус нас предупредил. Не волнуйтесь, мы скоро отправимся. Поль! Пошевеливайся! Я хочу прибыть на место до темноты! Вы можете устроиться на палубе, там есть деревянные скамьи. Сейчас тепло, не замерзнете. Если вас будет тошнить, не наклоняйтесь слишком сильно через борт, мне не хотелось бы лишний раз глушить мотор. Кстати, наденьте спасательный жилет, это обязательно.

Сандрина устроилась на задней части палубы и натянула жилет.

Тем временем Поль загрузил последние ящики, развязал узлы швартового каната, убрал сходни внутрь судна и исчез в рулевой рубке, чтобы помочь Симону отчалить.

«Лазарус» нехотя тронулся с места, словно не желая покидать причал. Затем после нескольких крепких слов, произнесенных Симоном, его корпус медленно и нерешительно скользнул прочь от причала, будто наполненный безотчетным страхом.

8

Сандрина Ноябрь 1986 года

– Все в порядке?

На море было легкое волнение, «Лазарус» бодро двигался вперед. Поль только что вышел из рулевой рубки. Сандрина сидела прямо на полу, прислонившись спиной к большому мешку, содержимое которого ей было неизвестно. Ее желудок на удивление держался молодцом, но она все же избегала смотреть в сторону раскачивающегося горизонта.

– Вы только не подумайте, – произнес молодой человек, повысив голос, чтобы перекрыть гул мотора, – если бы вы упали в воду, Симон первым бы бросился вас спасать.

– Не искушайте меня, – улыбнулась она.

– Вы не замерзли?

– Нет, вы очень любезны, спасибо. Поль, я могу вам задать один вопрос?

– Да, конечно.

– Когда я подошла к вашему катеру, почему вы решили уточнить, что моя бабушка была хорошим человеком? – спросила Сандрина.

Этот вопрос не давал ей покоя с того самого момента, как она поднялась на борт «Лазаруса». Она ни на секунду не сомневалась в искренности Поля. И это беспокоило ее больше всего. Судя по всему, это были не просто вежливые фразы в связи с недавней кончиной Сюзанны. Сандрина была уверена, что они шли от сердца, и он мог бы точно так же произнести их при жизни ее бабушки.

«Хороший человек…»

Это никак не вязалось со сложившимся у нее представлением о той, кто отказался от своей семьи ради жизни на острове.

– Потому что она им была, – подтвердил Поль, присаживаясь рядом с ней. – Я начал работать на острове, когда мне было шестнадцать лет. Сейчас мне двадцать восемь. С самого моего приезда Сюзанна принимала меня очень радушно. Остальные были более сдержанными и заговаривали со мной, только когда нужно было передать заказ. А она мне даже призналась, что была счастлива встретить кого-то «из внешнего мира».

– Передать вам заказ?

– Да, мы с Симоном исполняем роль снабженцев. Мы совершаем регулярные рейсы между островом и континентом, чтобы обеспечивать жителей всем необходимым: медикаментами, продуктами… Мы также производим различные работы. Например, крышу починить или предохранитель поменять. Мы в некотором роде мастера на все руки!

– У вас, должно быть, очень много работы!

– Гораздо меньше, чем вначале. На острове осталось всего пятеро жителей… Простите, четверо.

– Только четверо? – удивилась Сандрина. – На целом острове?

– Да. Большую часть времени там живут Морис, Виктор, Клод и Франсуаза. Вы знаете, остров не очень большой. Пешком его можно обойти за один день. Раз в два месяца приезжает команда ученых, чтобы провести учет и идентификацию гнездящихся на острове птиц. Это вносит некоторое оживление и побуждает Виктора растопить кухонные печи в ресторане при местной гостинице. В остальное время там живут только старожилы.

– Но что они делают на этом острове?

– Они… доживают свой век, в некотором роде. Когда владелец острова решил сделать его природным заповедником, он не стал их выселять, позволив им оставаться на острове до самой смерти. Это благородное решение, поскольку остров не может получить статус полноценного природного заповедника, пока там живет хоть один человек. А до тех пор ученые довольствуются тем, что готовят оборудование и описывают местную фауну.

– Но почему они захотели остаться? – удивилась Сандрина, стараясь не выдать своего разочарования.

Этот вопрос был адресован не только Полю, но также бабушке, которая ни разу не захотела навестить свою внучку.

– Я не знаю…

Поль немного помолчал, затем заинтригованно наклонился к ней.

– Сандрина, – тихо произнес он, – вы что, совсем ничего не знаете об этом острове?

– Нет, – ответила она.

Ей хотелось добавить, что она знает немногим больше о той, к кому направлялась в первый и последний раз. Но ей почему-то было стыдно в этом признаться.

– Ладно, – продолжил он, выпрямляясь, – в таком случае я готов вам дать короткую историческую справку об этом месте. Но при одном условии…

– Каком?

– Вы поужинаете со мной сегодня вечером в ресторане.

– Разве он открыт?

– Представьте себе горстку людей, живущих на острове. Что им нужно для того, чтобы не сойти с ума от одиночества?

– Место, где они могли бы встречаться. И где можно выпить, – ответила она, забавляясь этим очевидным фактом.

– Вот именно! И когда приезжают ученые, поверьте мне, они тоже не против собраться в уютном местечке, чтобы пропустить по стаканчику! Виктор, местный повар, открывает ресторан каждый день. Обычно он не разжигает кухонные печи, просто наливает всем пива… Но всякий раз, когда мы приезжаем, нас ждет только что приготовленное блюдо. Мне кажется, это придает смысл его жизни и заставляет подниматься с постели каждое утро…

– Что ж, отлично, – с удовольствием согласилась молодая женщина, – уютное местечко, хорошее пиво, немного народу… Звучит заманчиво! Вы официально назначаетесь моим личным гидом. Я вас слушаю!

– Хорошо, – начал Поль, устраиваясь поближе к Сандрине. – Начнем со времен Второй мировой войны. Во время оккупации это место служило форпостом немецкого военного флота. Они построили там бункер, а также дома для проживания личного состава. В период освобождения всех эвакуировали, остров опустел. Французское государство решило его продать, как и большинство небольших островов, использовавшихся немцами, – нужны были средства для восстановления страны. Вот тогда и появился нынешний владелец острова. Кажется, он уже тогда собирался вернуть этому месту изначальный природный облик. Однако он не стал сносить немецкие постройки, поскольку по прибытии на остров ему пришла в голову другая идея: организовать детский лагерь.

– Детский лагерь? – удивилась Сандрина, поднимая воротник пальто.

– Именно так, лагерь для детей войны. Он был открыт в конце лета 1949 года. Не слишком удаленный от континента, а значит, от семей, но на достаточном расстоянии, чтобы забыть о страданиях и лишениях. Для этого проекта нужно было набрать персонал: повара, врачей, воспитательниц, садовника… Вот так нынешние обитатели острова туда и попали.

– Вы хотите сказать, что моя бабушка работала в этом лагере?

– Совершенно верно.

Сандрина быстро произвела мысленный подсчет. Согласно нотариальному документу ее бабушка родилась в 1912 году, значит, ей было тридцать семь лет, когда открылся лагерь. Что касается матери Сандрины, то ей как раз исполнилось двадцать, когда Сюзанна впервые ступила на этот остров.

– Значит, поэтому она не могла покинуть остров все эти годы, – поняла Сандрина. – А вовсе не потому, что…

– Все не так просто, – поморщившись, перебил ее Поль.

– Как это?

– Лагерь оставался открытым недолго.

– Почему?

– В конце октября того же 1949 года случилась ужасная трагедия. Был спланирован выезд на континент. Дело в том, что у персонала вызвало беспокойство внезапно возникшее уныние среди детей. И когда врачи пришли к заключению, что с физическим здоровьем это никак не связано, просто они скучают по своим родным, директор решил, что воспитанникам пойдет на пользу один день, проведенный в кругу семьи. Он решил дать детям возможность зарядиться любовью, так необходимой в их возрасте, а родителям – оценить физическое здоровье своих отпрысков. Поскольку лагерь предлагал не только удаление от руин и хаотичного восстановления страны, а также регулярное и разнообразное питание, обстановку, способствующую исцелению психологических травм, связанных с войной. Ребята могли заниматься спортом, прогуливаться верхом, открывать для себя фауну и флору острова, спать в нормальных постелях, слушать радио в теплых комнатах… У них даже был учебный класс. Короче, остров давал каждому ребенку шанс возобновить свое детство с того самого момента, когда фашисты его грубо прервали. Тем временем родители могли спокойно восстанавливать свое жилье, ожидая, пока закончатся трехмесячные каникулы на острове. Но вылазка на континент прошла не так, как планировалось. Не успело судно отплыть от берега, как произошла авария – оно затонуло в ледяных водах, унеся с собой детей, которые в большинстве своем не умели плавать.

– Какой ужас!

– Ни один из них не выжил. Взрослым удалось добраться до берега. Некоторые в порыве отчаяния тут же вернулись в воду, чтобы попытаться их спасти, но все было напрасно. Течение уже слишком далеко унесло маленькие тела.

Сандрина некоторое время хранила молчание. Она представляла, как дети барахтаются в холодном море, в том самом, по которому она сейчас плыла. Тридцать семь лет отделяло ее от этой катастрофы, но ей казалось, что она слышит их звонкие голоса, молящие о помощи. Она также подумала об отчаянии, которое должна была испытывать ее бабушка. Такое может кого угодно свести с ума…

– Мне кажется, местные жители не хотят покидать остров в память об этих детях. Они редко говорят об этом, но достаточно встретить их взгляд, чтобы понять, что они до сих пор носят в себе груз этой трагедии.

– Что было потом?

– Владелец принял решение закрыть лагерь. Он вернулся жить на континент, его больше здесь не видели. Но он продолжает перечислять деньги оставшимся жителям и ежемесячно выплачивает нам с Симоном зарплату, чтобы мы могли заботиться о последних свидетелях той эпохи. Я всегда имел дело только с его нотариусом, мэтром Бегено, по поводу моего контракта и прочих административных процедур…

– Вы были там? – внезапно спросила Сандрина.

– Когда?

– Когда они нашли Сюзанну?

– Нет. Я живу на континенте. Я узнал об этом, только когда приехал.

– Кто ее обнаружил? – спросила молодая женщина, опустив взгляд.

– Наверняка один из них. Вы читали заключение Клода, врача, живущего на острове?

– Да, остановка сердца. Что они обычно делают в таких случаях?

– Ждут, когда родные, получив известие, дадут им необходимые указания. Кто-то хочет забрать тело, но большинство покойных завещали, чтобы их захоронили на местном кладбище.

– Там даже есть кладбище? – удивилась она.

– Да, – с сожалением произнес молодой человек, – с символичными детскими могилами…

– Поль, хватит болтать, пора причаливать!

«Лазарус» замедлил ход, но Сандрина с Полем, увлеченные своей беседой, этого не заметили. Однако оба подскочили, услышав голос Симона.

– Пойду в рулевую рубку, – сообщил Поль, в то время как молодая женщина смотрела на медленно приближающийся остров.

Она заметила деревянный причал и вспомнила о плане, который показал ей нотариус. Тогда она повернула голову влево и увидела крыши домов, проглядывающие среди скал и приморских сосен. С правой стороны от причала Сандрина обнаружила густой лес, который, судя по рисунку, соседствовал с жилищем ее бабушки. С этого расстояния общая картина показалась ей крошечной и нелепой, как миниатюра реальности. Но по мере приближения остров демонстрировал свои истинные размеры. Его обрывистые скалистые берега, темные и блестящие, становились все выше, словно под воздействием безмолвного движения тектонических пластов. Лесные деревья, казалось, тоже стали толще и еще больше вытянулись к грозным облакам. Море, в свою очередь, пробудилось. До сих пор спокойное и безмятежное, оно вдруг заволновалось, словно терзаемое внутренними водоворотами, делая маневры Симона более неуверенными и заставив Сандрину вцепиться в леерное ограждение.

– Течения вокруг острова сильные и своенравные! – крикнул капитан «Лазаруса». – Но вы не бойтесь, скоро все закончится!

Сандрина вдруг подумала, до какой степени, должно быть, были повреждены детские тела и насколько им было трудно избежать многочисленных скал, торчащих из воды.

Десять минут спустя катер пришвартовался. Сандрина с облегчением сошла по сходням на остров. Несколько секунд она стояла неподвижно, вдыхая полной грудью насыщенный йодом воздух, стараясь унять легкое чувство дискомфорта в области желудка. Узкий песчаный берег, который моряки называют «кладбищем волн», простирался перед ее взором. Его песок был серым, не имеющим ничего общего со светлым и радушным тихоокеанским побережьем. Гирлянды водорослей покрывали его поверхность, словно пестрые лохмотья лавкрафтовского монстра.

«Черт возьми, бабушка, ты не могла умереть где-нибудь на Сейшелах…»

На губах Поля играла насмешливая улыбка, когда он подошел к ней. Он, похоже, не испытывал никакого недомогания, но в отличие от Сандрины его походка казалась менее уверенной на земле, чем на море.

– Встречаемся в ресторане, – бросил он, загружая в тележку деревянный ящик, который он только что вынес с катера.

– Я… Хорошо, только мне нужно сначала зайти в дом Сюзанны, оставить вещи.

– Не сегодня вечером, Сандрина, скоро совсем стемнеет, и поверьте мне, ночевать возле леса – не самая хорошая идея, когда ты находишься на острове. Посвятите этот вечер вашей недели знакомству с местными жителями! Они будут счастливы с вами встретиться и рассказать вам о Сюзанне. В гостинице для вас найдется комната, если только вы не предпочитаете оказаться в одиночестве в незнакомом доме в двух шагах от заколдованного леса…

– Заколдованного? Мне давно не десять лет и… Подождите, что вы сказали? Как это – неделя? Что вы имеете в…

– Ну да, это наш рабочий цикл. Мы остаемся здесь на неделю, чиним все, что нужно починить, затем снова уезжаем на неделю на континент.

– Простите? Вы хотите сказать, что я застряла на этом острове на целую неделю?

– Именно так. Этот нотариус ни на что не годен, раз не в состоянии объяснить все правильно… – пробормотал Поль.

– Но я не могу оставаться здесь так долго! Проклятие!

– Послушайте, мне нужно все разгрузить, на это уйдет максимум пара часов. Встретимся в ресторане, и не волнуйтесь, здесь время бежит быстро.

Поль снова отправился на катер. Сандрина не верила своим ушам. Провести в изоляции неделю на этом крошечном острове! Да, Пьер ей как раз говорил про неделю, но она никак не думала, что застрянет здесь на все это время. Она мысленно перебрала содержимое своего чемодана – ей было с чем продержаться, но она никак не могла на это решиться. «Завтра или максимум через пару дней я попрошу Симона отвезти меня обратно, я оплачу проезд, если понадобится, но я не могу оставаться на этом острове, я здесь с ума сойду!»

Она медленно начала подниматься по грунтовой дороге, не замечая первых капель дождя, упавших с неба.

9

Сюзанна 1949 год

Если бы кто-то спросил у Сюзанны, что является синонимом детства, она бы ответила «восхищение».

Поскольку именно это она читала в глазах детей.

Когда они гуськом подошли к бывшему бункеру, она испугалась, что сейчас все исчезнет, что ребята испытают страх при виде этого бетонного сооружения, не имеющего ничего общего с детской беззаботностью. Она опасалась, что они забудут про аромат горячего шоколада, который ощущался все сильнее, и снова поддадутся сомнениям, как это бывало по ночам, когда в полумраке хрупких жилищ они замечали страх в глазах своих родителей. И в некотором смысле это произошло. Едва уловимо, но все же вполне ощутимо.

Сначала дети замедлили шаг, увидев основное здание лагеря. Вряд ли они когда-то встречались с подобным, но наверняка не раз слышали об этом. Так же, как о лагерях смерти, концентрационных лагерях, Дахау, Освенциме, – этими новыми словами пестрели разговоры взрослых с момента освобождения. Родители произносили их со скорбными лицами, не имевшими ничего общего с улыбками, появлявшимися при упоминании о радуге или о Рождестве.

Затем детские взгляды невольно поднялись вверх, чтобы изучить окрестности. Они пытались найти причины для сомнений, оправдать присутствие этих бетонных стен, стоящих нетронутыми, словно они не имели никакого отношения к только что закончившейся войне или были готовы к началу следующей.

Наконец – Сюзанне понадобилось несколько секунд, чтобы это заметить, – их цепочка сомкнулась. Дети встали плотнее друг к другу, словно стремясь защититься от опасности, которую они еще не идентифицировали.

Почувствовав их волнение, директор взял слово, встав между ними и бункером.

– Вы правы, – произнес он спокойным и уверенным голосом, – это немецкая постройка. Довольно невзрачная, правда? Но поверьте мне, если бы они узнали, что мы с ней сделали, им бы это точно не понравилось! Идемте за мной, вы сейчас все увидите…

Вот так просто. Всего несколько слов.

Дети продолжили свое шествие гуськом и вскоре приблизились к главному входу. Шедшая рядом девушка, Луиза, крепко сжала руку Сюзанны, когда весь маленький отряд вошел внутрь здания, даже стены которого, казалось, были пропитаны ароматом шоколада. Широкий сырой коридор закончился неожиданно просторным залом. Франсуаза в очередной раз подумала, что эти гнусные немцы знали толк в строительстве. Ей захотелось плюнуть на пол, чтобы проклясть их, но в последний момент она сдержалась, подумав, что это будет плохим примером для детей.

Внутри все изменилось до неузнаваемости.

Вместо боевого снаряжения, серых стен и мишеней для стрельбы появился длинный обеденный стол, потолок над которым украшало небо, залитое солнцем. На всех четырех стенах огромного зала вместо бледного цемента красовались яркие жизнерадостные пейзажи. Цветущий луг, гигантская радуга, море с приветствующими вас рыбами и гора, населенная животными всех видов. Дети не удержались от восторженных вскриков. Они подошли к рисункам, чтобы потрогать их, убедиться, что все это не сон, прикрывающий обманчивую реальность. Именно в этот момент появился повар Виктор, словно фокусник, вышедший на сцену. На его лице сияла широкая улыбка, которая тоже казалась нарисованной, настолько сильно она озаряла его лицо, он толкал перед собой тележку, уставленную чашками горячего шоколада.

– Сказано – сделано! – воскликнул директор, жестом приглашая ребят отведать угощение.

Маленькая группа рассредоточилась без всякой опаски, и скоро у каждого в руках была чашка шоколада. За этим последовала благоговейная тишина. Затем медленно губы, испачканные коричневой пенкой, округлились, чтобы в конечном итоге растянуться в улыбке.

Когда все допили свои напитки, директор повел детей в другой коридор, где виднелись многочисленные двери, все приоткрытые.

– Вот ваши комнаты. На дверях написаны ваши имена. Можете устраиваться не торопясь, мы не будем вам мешать. Затем, когда вы закончите, мы снова встретимся в общем зале, чтобы познакомить вас с программой ваших каникул. Отныне это ваши комнаты, вы можете обустроить их на свой вкус, к примеру, передвинуть мебель, если вам не нравится, как она стоит. Для всех желающих через час будет снова подан горячий шоколад. В конце коридора есть часы. Итак, увидимся позже!

Постепенно дети разошлись по своим комнатам. Из коридора были слышны их восхищенные возгласы и смех, поскольку вместо старого цемента здесь тоже их ждали веселые рисунки. Разукрашенные клоуны, цветущие луга, хороводы детей, держащихся за руки, их имена, написанные большими разноцветными буквами…

Сюзанна почувствовала, как по щеке стекает слеза. «Хорошо, что я не накрасилась, как Франсуаза», – с улыбкой подумала она.

Затем она отвернулась и оставила детей наедине с их восхищением.

10

Сандрина Ноябрь 1986 года

Сандрина быстро добралась до поселка. Она с удивлением насчитала двадцать домов. Ей казалось, их будет меньше, но она вспомнила рассказ Поля о присутствии нацистов, о бывшем персонале лагеря и о группе ученых, регулярно бывающих на острове. Прочные постройки из твердого камня, все однотипные, с прямыми строгими линиями, – эти дома больше напоминали надгробные памятники, чем уютные жилища.

Молодая женщина направилась к самому внушительному из них, единственному двухэтажному зданию с освещенными окнами, рассудив, что это и есть гостиница. Оттуда доносился соблазнительный аромат жареного мяса, из трубы к небу поднимался густой дым. Сандрина толкнула дверь, лицо обдало приятной теплой волной, развеявшей легкий озноб, вызванный моросящим дождем.

В печи потрескивали поленья, рядом выстроился десяток пустых столов и стульев. В глубине зала виднелась длинная лестница, исчезающая на втором этаже. У ее основания примостилась маленькая конторка, обозначающая границу между служебными помещениями и территорией, предназначенной для публики. Сандрина с чемоданом в руке направилась по многочисленным коврам, устилающим полы, к этому заменителю ресепшена. Она заметила бар с пивными кранами, а также музыкальный автомат – включенный, но хранящий молчание.

– Черт возьми! Теперь я понимаю, почему именно здесь сосредоточен центр местной жизни! – прошептала она, уже предвкушая, как выпьет свежего пива, сидя у огня под звуки классического джаза.

Она позвонила в колокольчик, стоявший на столе, и прислушалась. Ответ не заставил себя ждать. За дверью раздался мужской голос, и несколько секунд спустя она оказалась лицом к лицу с Виктором. Она сразу определила, что это он. Среднего роста, с крупными глазами, придающими ему выражение постоянного удивления. Он направился к ней, и Сандрина заметила, что он слегка хромает.

– Сандрина, я счастлив наконец с вами познакомиться! Конечно, я бы предпочел сделать это при других обстоятельствах, но Клод заверил нас, что Сюзанна не страдала, – пояснил он, вытирая руки об свой длинный фартук.

К великому удивлению Сандрины, повар обогнул конторку, чтобы заключить ее в объятия.

– Примите мои соболезнования. Могу лишь разделить вашу боль, вашу бабушку здесь очень любили, – шепнул он ей на ухо.

Молодая женщина подождала, пока Виктор ее отпустит, чтобы в свою очередь улыбнуться ему. Она не знала, что ответить на его слова, поэтому ограничилась простым «спасибо».

– У меня готова комната для вас, – продолжил Виктор. – Нотариус предупредил меня о вашем приезде. Но сначала садитесь за стол, после дороги всегда хочется пить. Не желаете пива?

– С удовольствием! – обрадовалась Сандрина.

– Вы уже познакомились с Симоном и Полем?

– Да, мы немного поболтали, по крайней мере с Полем, – уточнила она.

– А… Симон… Он выглядит не очень дружелюбным, – улыбнулся повар, скользнув за барную стойку, – но он хороший человек.

Виктор включил пивной кран и наполнил две широкие кружки, наблюдая, как его гостья прохаживается по комнате.

– Воспоминания о прошлом, – поморщился он, увидев, что она склонилась над фотографиями в деревянных рамках, висевшими на соседней стене.

Внучка Сюзанны восхищенно рассматривала снимки. Большинство из них были черно-белыми и запечатлели жизнь на острове в течение первых лет. На одной фотографии десять человек, словно футбольная команда, гордо позировали на фоне огромного бункера. Она узнала Виктора по его одежде повара, но засомневалась насчет Симона. Высокий рост соответствовал, но улыбка, озарявшая лицо молодого человека, резко контрастировала с выражением лица моряка, которого она не так давно видела. Сандрина поискала свою бабушку, но, не имея достаточной информации, она колебалась между двумя женщинами, одна из которой была невысокой, с накрашенным лицом, а другая – более стройной, с взглядом, избегающим объектива. К тому же, среднее качество снимков не облегчало ей задачу…

Многие фотографии изображали этих же людей в разных ситуациях: работающими в саду, сидящими за столом в зале с разноцветными стенами, играющими в баскетбол, курящими на утесе на фоне простирающегося до самого горизонта моря… «Даже сам остров как будто сияет», – подумала она, разглядывая несколько цветных снимков, отпечатанных, судя по всему, с пленки «Кодахром». У нее создалось впечатление, что с течением лет трагедия в детском лагере сделала более блеклой саму природу острова. В ту пору дома жителей утопали в цветах, море казалось более синим, а небо было не таким угрожающе-серым, какое сейчас нависало над островом.

Но вовсе не этот цветовой диссонанс вызвал у нее наибольшее чувство дискомфорта.

Переместившись правее, она обнаружила другую коллекцию снимков – посвященных детям. История, рассказанная Полем, внезапно отозвалась в ней, как таинственная сказка, навеянная ветром. Воспитанники тоже позировали перед бункером. Они все, похоже, были одного возраста, и робкие улыбки освещали их лица. Их запечатлели во время различных занятий. Некоторые ехали верхом, другие собирали фрукты или играли в мяч. Незаметно для себя Сандрина дошла до последнего снимка. Дети сидели спиной к объективу перед доской, на которой были написаны упражнения по математике. На одной из стен висела карта Франции, виднелись также круглые часы и вешалка для одежды.

Учебный класс.

После этого снимка – больше никаких следов жизни детей. Ни одной фотографии. Эта гнетущая пустота соответствовала внезапности их смерти. Сандрина вдруг ощутила холод, словно до сих пор находилась на улице под ледяным моросящим дождем.

– Держите, вам станет лучше, – произнес Виктор, протягивая ей пиво.

Он дружески положил ей руку на плечо.

– Судя по тому, как вас расстроили снимки, вы знаете историю этих детей.

– Да, Поль рассказал мне ее во время поездки. Это ужасно.

– Это была огромная утрата, имевшая множество последствий. Ну, не будем об этом. Садитесь, грейтесь, остальные скоро подойдут.

Сандрина устроилась за ближайшим к огню столиком, прямо под снимками.

– Остальные?

– Да, я знаю, по крайней мере, одну персону, которой не терпится вас обнять: это Франсуаза! Они были неразлучны с вашей бабушкой! Это та, которая с макияжем…

– Значит, вторая – моя бабушка?

– Да… Сюзанна.

– Я не думала, что она такая красивая.

– Красивая, умная и очень добрая. Нам ее так не хватает, – вздохнул Виктор, неподвижно застыв перед фотографией.

– Почему вы до сих пор остаетесь на острове? Почему не возвращаетесь на континент? – спросила Сандрина, делая глоток пива.

– Потому что все мы тут пленники, милая девушка. Только поэтому, – ответил Виктор, не сводя глаз со снимков.

Она подождала продолжения, разъясняющего эти загадочные слова, но мужчина больше не проронил ни слова. Впервые за все время с момента их встречи он не улыбался и казался отсутствующим, словно его сознание, покинув тело, сосредоточилось в другом месте, в совершенно другой эпохе.

– Как это… пленники? – все же решилась спросить Сандрина.

– О… прошу прощения, я несу вздор, – произнес он, возвращаясь к жизни, – просто ваше присутствие напомнило мне о Сюзанне и… Простите, меня, старика, иногда заносит… Отдыхайте, я пойду приготовлю ужин. Поль ест за четверых, и вам тоже не мешало бы подкрепиться. Я вас оставлю, до скорой встречи.

Он бесшумными шагами направился в сторону кухни, слегка прихрамывая.

Сандрина в тишине допила пиво. Через окна ресторанного зала она наблюдала, как густеют сумерки. Ветер, дующий с моря, трепал ветви сосен, и если прислушаться, можно было услышать его заунывную песню. Темнота все больше окутывала пейзаж. Блестящие скалы превратились в угрожающие тени, похожие на солдат, неподвижно застывших в ожидании штурма. Поль дал ей ценный совет. Она представила себя в незнакомом доме своей бабушки среди мебели и воспоминаний призрака. «Не забывая о заколдованном лесе», – насмешливо подумала она, вспомнив слова молодого снабженца.

В эту секунду дверь гостиницы распахнулась. На пороге появилась пожилая женщина, ежась от ветра, который тут же ворвался внутрь, принеся с собой капли дождя, забрызгавшие ковер у входа.

Поставив свой зонтик, она бросила быстрый взгляд в сторону Сандрины, после чего направилась к музыкальному автомату. Порывшись в кармане куртки, она постучала по клавишам, наклонилась и опустила монету в щель автомата. В ту же секунду комнату наполнили звуки пианино, и первые слова песни межвоенных лет украсили атмосферу ресторана.

Говори со мной о любви,

Ну скажи мне ласковое слово,

Очень нежные речи твои

Мое сердце слушать готово.

Сандрина почувствовала, как сжалось ее сердце.

Эта песня…

Ею овладело странное чувство.

Ощущение опасности, источник которой она не могла определить, пробудило в ней когда-то уже испытанное чувство тревоги, но ей не удавалось вспомнить, где и когда это было. Она пристально смотрела на незнакомку, приближавшуюся к ее столику, в то время как неприятные мурашки исполняли дикий танец по всему ее телу. В тот момент, когда пожилая женщина открыла рот, густо намазанный блестящей помадой, Сандрина вспомнила, когда она уже испытывала точно такое же чувство – это было во время отъезда с фермы, где коров разрисовали фашистскими крестами, когда она заметила на крыльце свои тщательно вычищенные кроссовки…

Шепот сладкий и вкрадчивый твой

Одурманил меня до дрожи,

Несмотря ни на что, ты мой,

Я хочу тебе верить все же.

Говори со мной о любви…

Ну скажи мне ласковое слово.

– Здравствуй, дитя мое, – произнесла Франсуаза, убирая с лица седую прядь волос, – я так рада с тобой познакомиться… Мне столько нужно тебе рассказать…

11

Сюзанна 1949 год

– Франсуаза!

– Я всего лишь пробую соус!

– У тебя хотя бы руки чистые? – возмущенно спросил Виктор, помешивая содержимое кастрюли.

Франсуаза заговорщицки подмигнула Сюзанне. Та стояла за кухонным столом и с улыбкой чистила морковь, стараясь не запачкать свою блузку.

– Мой дорогой Виктор, – жеманно произнесла Франсуаза, приближаясь к повару, – такие умелые руки должны заниматься другими вещами, а не ощипывать птицу или готовить горячий шоколад… Война окончена, единственный, кому сейчас можно стоять по стойке смирно, это…

– Франсуаза! – притворно смутилась Сюзанна, прыснув со смеху, как школьница.

– А что? Если он не хочет меня поцеловать, пусть хотя бы поцелует мою помаду, для начала хватит…

– Ступайте отсюда, дайте мне спокойно работать, скоро у детей закончится урок, а еда сама собой не приготовится…

– До скорого! – бросила Франсуаза, беря свою коллегу под руку.

– Мне кажется, я ему нравлюсь, – прошептала она, выходя из кухни.

Прошла неделя с момента приезда воспитанников. Работники заняли свои места в тщательно организованной директором структуре лагеря. В качестве старшей воспитательницы (статус больше почетный, чем реальный) Сюзанна жила ближе всех к лагерю, в доме, построенном прямо у выхода из леса, который вел к бункеру. Остальная часть персонала разместилась в домах, расположенных чуть дальше, на западе острова. Гостиница, построенная во время войны, чтобы принимать излишки личного состава, использовалась персоналом в том же качестве. Так, вечерами, после работы они могли свободно выпить там по кружке пива. Ночью дежурила вторая команда, преимущественно состовшая из няни и врачей, которые помогали детям справиться с кошмарами, лихорадками или внезапными головными болями. Работники двух команд виделись редко, только на летучках, когда сменяли друг друга.

Франсуаза с Сюзанной направились к комнатам детей, чтобы проверить, что в каждой из них наведен порядок и заправлена кровать. Это было частью правил – следить за тем, чтобы дети поддерживали в порядке свое жилище. «Долгое время они не могли себе этого позволить, так как большинство из них жили в трущобах. Мы должны сделать так, чтобы они вели себя как дети своих родителей, а не как дети войны. Им следует снова научиться дисциплине, вставать в определенное время, посещать занятия, мыть руки перед едой… А также вновь наслаждаться свободой, как обычные беззаботные дети. В этом им помогут спорт, работа в саду, постройка шалашей или просто право на безделье. Мы оставляем за ними выбор проводить свое время так, как им хочется. Роскошь, о которой они успели забыть», – уточнил директор.

– У тебя есть дети, Сюзанна?

– Да, дочь. Она вышла замуж и решила уехать из родных мест. С тех пор у меня нет от нее новостей. Не говори, пожалуйста, никому об этом, а то мне придется покинуть остров. А у тебя есть дети?

– У меня? Ну что ты… Я не в состоянии никого воспитать достойно…

– Однако ты прекрасно справляешься с воспитанниками.

– Может, как-нибудь и сподоблюсь… Когда Виктор решится, – пошутила она.

– А во время войны?

Франсуаза знала, что о ней говорят в городе. Именно поэтому она решила покинуть континент и укрыться на этом острове. Эта работа была для нее лучшим способом спрятаться от слухов. И хотя она знала Сюзанну всего десять дней, ей с самого начала стало понятно, что этой женщине можно доверять. Возможно, потому что во время войны Франсуаза не могла довериться никому. Каждое слово, каждый жест следовало тщательно продумывать, чтобы не вызывать подозрений. «Доверие сродни любви, – подумала она, – никто не может жить в неопределенности».

– Я спала с немцами, – призналась она, чувствуя огромное облегчение.

Когда у нее шептались об этом за спиной, она испытывала еще большее чувство вины. Но признавшись в этом без опаски, назвав вещи своими именами, она ощутила, как боль, которая казалась ей вечной, оставила ее. Сюзанна замерла и внимательно посмотрела на свою коллегу.

– И сколько их было?

– Четверо или пятеро, – пробормотала Франсуаза, опустив взгляд.

– Бог мой… Ты знаешь, что делали с такими женщинами?

– Да. Я переехала задолго до освобождения. Если бы я осталась в своем квартале, мне бы тоже побрили голову наголо… Но знаешь, не все они были исчадиями ада, – попыталась она оправдаться. – И потом, нужно было как-то выживать.

– Я знаю… Знаю…

– А ты никогда не…

– Нет, – выдохнула Сюзанна, – никогда. Мой муж погиб в первый же год войны. Я почувствовала себя одинокой, понимаешь, без плеча, на которое можно опереться. Но у меня была дочь…

– А я была совсем одна, Сюзи, и никого рядом, – уточнила Франсуаза. – Вообще никого…

Ее макияж и внезапная печаль сделали ее похожей на грустного клоуна.

– Все это осталось позади, – заверила ее подруга, ободряюще улыбнувшись. – Жизнь продолжается.

Постепенно они проверили все комнаты. Обе воспитательницы не заметили ничего особенного, только одеяла чаще всего были брошены в спешке, а не тщательно застелены.

Но в последней комнате Сюзанна обнаружила нечто новое.

Она не стала ничего говорить своей коллеге, но эта незначительная деталь занимала ее голову весь день. В комнате Фабьена, восьмилетнего мальчика, на стене был сделан рисунок, прямо над сияющей радугой. Мужчина (Сюзанна предположила, что это мужчина, поскольку на голове, нарисованной коричневым мелом, не было волос) стоял на двух длинных ногах в виде палок. Тело и руки тоже были изображены с помощью таких же черточек, напоминая скелет, используемый в игре в виселицу. Ее внимание привлекли два слова, написанные рядом с рисунком: Der Erlkpnig.

Сюзанна узнала язык, но не могла понять смысла написанного. Она знала всего несколько немецких слов, которые были ей необходимы в повседневной жизни во время оккупации, не больше.

Она вышла из комнаты, оставив там этот рисунок, который, в конце концов, мог быть просто детскими каракулями, без всякого тайного смысла. Как сказал директор неделю назад, дети могли распоряжаться своим личным пространством по своему усмотрению, в пределах разумного, конечно. Поэтому рисунок никак не нарушал более чем мягкие правила детского лагеря…

Остаток дня прошел в обычном режиме.

После обеда работники лагеря вместе с детьми посвятили время физической активности. Симон со своей неизменной улыбкой повел группу из четырех ребятишек прогуляться верхом по острову. Прогулка продлилась больше двух часов.

Клод в качестве медика осмотрел всех детей, как он это делал в конце каждой недели. Он пообщался с ними, провел стандартные процедуры обследования и обработал несколько пустячных болячек, таких как порезы или ссадины на коленках. Он с удовольствием отметил, что все дети прекрасно себя чувствуют как физически, так и морально. Многие набрали несколько килограммов, далеко не лишних, и все чувствовали себя на этом острове счастливыми и в полной безопасности.

К 17 часам Виктор приготовил очередную порцию горячего шоколада, и ребята побросали свои мячи, деревянные автоматы и велосипеды так стремительно, словно они загорелись у них в руках. Затем под присмотром двух воспитательниц дети играли в настольные игры, раскрашивали картинки… Сюзанна и Франсуаза радовались семейной атмосфере, которая быстро установилась в бывшем бункере. День приезда детей, так же, как их сомнения, казался сейчас такими далеким.

– Время – понятие непостоянное, – прошептала Сюзанна, наблюдая за ребятами, которые больше не боялись бегать и смеяться в этом немецком сооружении, где когда-то планировалось столько преступлений.

Она на секунду погрузилась в свой собственный бункер, в свою болезненную историю. Неделя, проведенная на острове, стерла воспоминания о войне, заменив их давно забытыми красками. Это убежище затуманило ее память, показав ей другую реальность, не пересекающуюся с ужасом, наводнившим ее душу во время оккупации. В этой реальности немецкие танки растворились в пространстве, уступив место силуэтам, бегающим за мячиком. Сигнал противовоздушной тревоги умолк, позволив чистым и радостным голосам наполнить тишину. Пристальный взгляд недоверчивых солдат закрыла разноцветная радуга.

В этом месте, прочно закрепленном в реальности, но словно вышедшем из сна, она надеялась, что лагерь также исцелит и ее. Являлась ли она частью блага Вселенной или все это было лишь иллюзией?

Сюзанна подумала о дочери, своей другой реальности.

Та познала любовь в объятиях солдата за несколько дней до официального окончания войны. Сюзанна не решилась признаться Франсуазе, что этот солдат был членом вермахта, так же, как бывшие любовники ее подруги. Ей было очень трудно принять эту новость. Дочь клялась, что он был не такой, как те, кто просто использовал ситуацию, население, что он был совсем другим. Но Сюзанна в это не верила. Расставание было внезапным и безмолвным. Письмо, оставленное на кухонном столе, опустевшая комната.

Любовь, покинутая ради утопии.

Иногда с юга Франции приходили письма. Ее дочь Моника описывала свою жизнь, свои планы. Ее почерк стал размашистым, как у решительной молодой женщины. Ее муж («значит, она вышла замуж, не известив меня») хотел иметь ребенка. Моника надеялась, что это счастье случится следующим летом.

Сюзанна отвечала ей сдержанно. Она считала, что ее строгий родительский тон поможет дочери избавиться от детских иллюзий. В итоге она написала Монике, что ей очень тяжело читать ее письма, что она ее любит, но никогда не сможет обнять мужчину, который мог убить ее мужа, если бы получил приказ. «То есть твоего отца, у которого ты сидела на коленях и который говорил тебе, что звезды светят на небе только для того, чтобы озарять твою улыбку».

Она несколько месяцев ждала ответа и порой признавалась себе в глубине души, что, возможно, немного перегнула палку…

Но разлуки питаются временем и молчанием.

Они пожирают наши сожаления и переваривают их до тех пор, пока те становятся едва различимыми.

Так больше не было отправлено ни одного письма.

С опозданием в несколько лет жертвами войны стали еще два человека.

12

Сандрина Ноябрь 1986 года

Говори со мной о любви,

Ну скажи мне ласковое слово…

Сандрина внимательно слушала, как Франсуаза описывает ее бабушку.

Пожилая женщина говорила о ее доброте, внимательности, всегда приветливых словах в общении – как с детьми, так и с взрослыми. Она вспомнила о том первом дне, когда они стояли у причала в ожидании приезда воспитанников. Затем рассказала о том, как они любили проводить здесь вечера после рабочего дня в лагере, как смеялись, пили шнапс и бросали рюмки в стену в качестве последнего проклятия в адрес фашистов.

– Это была ее любимая песня, – пояснила Франсуаза, качнув головой в сторону музыкального автомата.

– Правда?

– Да. У нее дома был граммофон, и каждое утро, когда я заходила за ней, чтобы вместе пойти на работу, я еще с улицы слышала голос Люсьен Буайе.

– У нее был здесь поклонник? – спросила Сандрина.

– Нет, насколько я знаю. Твой дед был единственным мужчиной, о котором она мне рассказывала.

– А у вас?

– Мне нравился Виктор… Можешь себе представить, он даже ни разу не соизволил меня поцеловать! Поэтому я переключилась на Симона! – призналась она, пожав плечами.

– На Симона? Снабженца? – удивилась Сандрина, вспоминая встречу со старым морским волком.

– В то время он был местным мастером. Руки у него были золотые, – подчеркнула она, подмигнув.

– Вы знали, что у нее была дочь?

– Конечно, это не было секретом.

– Она рассказывала вам обо мне? – отважилась спросить молодая женщина.

– Как могло быть иначе, деточка? Она догадывалась, что ты красивая и умная. Ей очень хотелось с тобой познакомиться… Но порой жизнь бывает сложной, а мы не всегда принимаем правильные решения.

– Она могла бы мне написать, – возразила Сандрина.

– Я знаю, что с этим сложно смириться… Но Сюзанна любила тебя, не сомневайся. Она просто не могла уехать с острова… ни связаться с тобой.

– Господи, но почему?

– Потому что боялась, – прошептала Франсуаза, словно упоминала о чем-то запретном.

– Боялась?

– Да. Ты никогда не сможешь испытать такого страха, – подтвердила она неожиданно серьезным тоном. – И этот страх, как она мне потом призналась, впервые появился, когда мы проверяли комнаты детей. Ты знаешь, твоя бабушка не была болтливой, наверное, из-за войны. Она никогда ничего не говорила просто так, именно поэтому я сразу прониклась к ней доверием.

– Но чего она боялась?

– Лесного царя.

Услышав эти слова, Сандрина начала сомневаться в психическом здоровье Франсуазы. Она обратила внимание, что пожилая женщина то и дело бросала по сторонам настороженные взгляды, словно опасалась, что ее услышат, хотя кроме них двоих в зале ресторана никого не было. К тому же на ее лице словно застыло выражение вечного восхищения – приподнятые брови, широкая улыбка, высокие скулы напоминали обличье клоуна.

– Мы все здесь словно закованы в цепи, – продолжила Франсуаза. – Каждый из нас боится, даже если никто не решается в этом признаться. Потому что на этом острове живет существо, которое можно увидеть только в кошмарах. Но оно абсолютно реальное. Оно наблюдает за нами днем и ночью. Оно не дает нам уехать.

«М-да, разговор заходит в тупик», – подумала Сандрина, делая вид, что внимательно слушает собеседницу.

– Я не совсем понимаю, – произнесла она, чувствуя себя неловко и вспомнив, как совсем недавно Виктор употребил слово «пленники».

– Люди прячутся за словом «безумие», когда не могут или не хотят замечать странную реальность. Не допускай такой ошибки. Твоя бабушка никогда не была сумасшедшей, дитя мое, она просто раньше всех все поняла, поэтому он ее убил. Не задерживайся на этом острове, деточка. Иначе ты никогда не сможешь отсюда уехать…

– Что вы хотите сказать?

В тот момент, когда бывшая коллега Сюзанны наклонилась к ней, чтобы объяснить, дверь в гостиницу резко распахнулась. В проеме показался Поль, держа в руках мешки с провизией.

– Виктор, мне нужна помощь! – громко позвал он.

Бывший повар лагеря появился мгновенно, словно прятался на задворках зала, подобно актеру, поджидающему реплику для своего выхода на сцену.

– Иду, иду… Привет, Франсуаза! – бросил он, проходя мимо столика, за которым сидели женщины.

– Привет, красавчик, – ответила она, даже не взглянув в его сторону. – Мне нужно идти, Сандрина, была очень рада с тобой познакомиться.

Судя по всему, вторжение Поля испортило ей настроение. Лицо ее замкнулось, она встала, со вздохом кусая губы (что оставило след помады на верхних зубах).

– Подождите, – остановила ее Сандрина, – вы хотели мне объяснить…

– Я не могу этого делать здесь, приходи ко мне завтра после обеда. Мой дом стоит ближе всех к побережью. Там мы сможем поговорить спокойно.

– Но…

– Ты не должна оставаться на этом острове, Сандрина.

Затем она развернулась, направилась к музыкальному автомату и покинула ресторан, не добавив ни слова. Через несколько секунд после того, как за ней закрылась дверь, тишину зала вновь наполнили слова песни.

Говори со мной о любви,

Ну скажи мне ласковое слово…

«Боже мой, что это за место? – подумала Сандрина, размышляя над этой невероятной историей. – Что имела в виду эта женщина?» Внезапно ей захотелось как можно скорее убраться отсюда. Она не знала, почему, но тревожный звоночек звенел в самой глубине души с тех пор, как она поднялась на борт «Лазаруса». Это странное смутное ощущение только усиливалось с каждой новой встречей.

Симон. Виктор. Франсуаза.

В данный момент никто из жителей острова не внушал ей доверия. Каждый по-своему посеял в ней сомнения, подпитывающие это странное ощущение. Единственным человеком, который избежал подобной оценки, был Поль. Но что конкретно она о нем знала? Он жил на континенте, каждые две недели ездил на остров, чтобы снабжать продуктами местных жителей и удовлетворять их потребности. Приятный парень, ну и что?

– Можно?

Поль появился, как внезапная материализация мыслей Сандрины. Она неловко ему улыбнулась, заметила, что он держит в руках две кружки пива, и попыталась скрыть свое волнение, заправив прядь волос за ухо.

– Да… Да, конечно!

– С вами все в порядке? У вас встревоженный вид.

– Да, все… Все в порядке, – пробормотала она в то время, как он подвинул в ее сторону одну из кружек.

– Простите, вы ведь приехали сюда из-за смерти Сюзанны… – извинился парень.

– Дело не в этом, – призналась Сандрина.

– А в чем тогда?

– Я немного пообщалась с Франсуазой…

– Понятно… Мне нужно было вас предупредить, – произнес Поль.

– О чем?

– Франсуаза немного… Скажем так, у нее не все в порядке с головой. Видимо, изоляция наложила свой отпечаток… И потом, Клод считает, что смерть вашей бабушки потрясла ее гораздо больше, чем кажется. Они были очень дружны.

– Да, она мне это сказала… и пригласила прийти к ней завтра после обеда, чтобы поговорить.

– Отличная идея! Ей будет полезно выговориться. Вот видите, я же говорил, что вам будет, чем заняться! К тому же завтра утром я пойду вместе с вами в дом Сюзанны. У меня есть запасные ключи от всех домов.

– Спасибо, Поль!

– Пожалуйста!

– Послушайте, мы единственные молодые люди на этом острове, может, уже перейдем на «ты»?

– Хорошо, Сандрина, надеюсь, ты проголодалась?

– Да, а почему ты спрашиваешь?

Он кивнул в сторону кухонной двери, и она увидела Виктора, направляющегося к ним с кастрюлей, полной рагу.

– Налегайте, молодежь! И чтобы не осталось ни крошки!

В этот вечер они были единственными клиентами гостиницы. Присутствие Поля было ей приятно. Они говорили обо всем и ни о чем, и Сандрина даже забыла о причине своего приезда на остров. Молодой человек рассказывал ей о своей жизни на континенте, об ощущении, что занимается не своим делом; он объяснил, что планирует поработать еще пару-тройку лет (он постеснялся уточнить – до тех пор, пока не умрет последний житель острова), а затем хочет открыть свое туристическое агентство.

– Морские прогулки, – с улыбкой пояснил он, – вдоль всего побережья. Летом туристов много, они все садятся на одни и те же большие суда, на которых не зайдешь в самые живописные уголки. Я хорошо знаю этот район. Здесь действительно есть очень красивые места.

Обыденность этого разговора приободрила Сандрину, но усталость и алкоголь сделали свое дело. Она извинилась перед Полем, поблагодарила его за прекрасный вечер, затем подошла к Виктору, который с тряпкой в руках протирал кружки за стойкой бара.

– Спасибо большое за ужин, мне кажется, я давно так вкусно не ела!

– На здоровье! Идемте со мной.

Пожилой мужчина направился к ресепшен, взял ключ и протянул его Сандрине:

– Вот комфортабельная комната для вас, окна выходят на океан.

– Еще раз спасибо! Завтра мне нужно будет связаться с моим начальством, сказать, что я нормально добралась. Я смогу воспользоваться вашим телефоном?

– Вы знаете, у меня уже давно нет телефона. Недалеко от причала есть телефонная будка. Эта наша единственная связь с внешним миром.

– О… В таком случае, я схожу туда утром. Доброй ночи, Виктор.

Поднимаясь по лестнице со своим багажом, Сандрина услышала какое-то движение в ресторане. Наверное, Поль тоже отправился спать. Но как только она вставила ключ в замочную скважину, до нее донеслись потрескивающие звуки виниловой пластинки…

Говори со мной о любви,

Ну скажи мне ласковое слово…

13

Сюзанна 1949 год

Спустя три дня после обнаружения загадочного рисунка Сюзанна заметила еще два таких же в разных комнатах, с той же надписью снизу. Она решила, что пришло время пролить свет на эту тайну и поговорить с Фабьеном, парнишкой, который очень редко выражал свои мысли. Она воспользовалась тем, что дети собрались в общем зале в ожидании горячего шоколада, и отвела его в сторонку.

– Фабьен?

– Да, мадам?

– Ты можешь мне объяснить, что ты нарисовал в своей комнате, на стене над радугой?

Мальчик опустил глаза, кусая губы. Сюзанне нередко доводилось наблюдать подобную реакцию во время войны, когда солдаты приказывали прохожим показать документы, а дети ждали, пока родители выполнят приказ. У нее сжалось сердце. Она поняла, что ее тон был слишком резок, а невидимые глазу раны открывались при малейшей оплошности. Молодая женщина присела напротив Фабьена и улыбнулась ему.

– Не волнуйся, ты не сделал ничего плохого. Ты можешь рисовать на стенах комнаты сколько угодно, я не буду тебя за это ругать. Просто я нашла еще два рисунка в комнатах Жюли и Пьера. Это ты сделал?

– Да, мадам Сюзи.

– Вы так играете?

– Нет.

– Что означает «Erlkpnig»?

– «Erlkeung», – повторил Фабьен, чтобы исправить ее произношение. – Лесной царь.

– А кто этот Лесной царь? – мягко спросила она.

– Злодей. Отец мне часто рассказывал эту сказку. Все здешние ребята ее знают.

– Что-то вроде страшилки?

– Угу, – подтвердил Фабьен.

– Вам нечего больше бояться, – заверила Сюзанна мальчика. – Все монстры ушли, они вернулись в Германию, и я уверена, что этот самый «Эр… как его там» последовал за ними. А в чем заключается его злодейство? Знаешь, когда рассказываешь о своих страхах, они исчезают. Я, к примеру, когда была маленькой, боялась спать по ночам. И тогда я закрывала глаза, и монстры пропадали!

– Нет, – вдруг прошептал мальчик, пристально глядя на нее. – Нельзя закрывать глаза! Ни в коем случае!

– Правда? А почему? – спросила Сюзанна, взволнованная его поведением.

– Потому что когда закрываешь глаза, он идет нас искать. Так он сделал со мной, Пьером и Жюли. Он заставил нас закрыть глаза – и мы попались.

– Послушай, Фабьен, это просто твое воображение…

Она надеялась, что эти слова успокоят ребенка, который начал выглядеть возбужденно. Он потирал руки, словно ему было холодно, тогда как до сих пор просто стоял неподвижно, с немного потерянным взглядом. В тот момент, когда он поднял голову, она увидела темные круги у него под глазами. Сюзанна сдержалась, чтобы не продолжить его расспрашивать. Ей не следовало на него давить. Нужно было убедить его, что теперь он в безопасности, что больше ни один солдат или монстр не сможет ворваться в его комнату, выкрикивая оглушительные приказы.

Однако Фабьен продолжил сам:

– Нет, мадам Сюзи, он приходит каждый вечер, поэтому я и сделал рисунки на стенах, чтобы напомнить ему, что он уже приходил и теперь должен оставить нас в покое.

Последние слова были произнесены дрожащим голосом. Сюзанна различила в нем реальный страх, очень сильный, который поразил ее до такой степени, что она больше не смогла ничего добавить. Она смотрела, как мальчик усталой походкой идет к большому столу. Неподалеку от него сидели его друзья, которые, судя по его словам, тоже испытывали кошмары, связанные с этим «Erlkpnig», о существовании которого Сюзанна до сих пор даже не подозревала.

«Вероятно, солдаты специально распространяли эту историю во время войны, чтобы напугать детей, – рассудила она. – Ведь лучший способ закрепить свое превосходство – травмировать психику населения с самого раннего возраста».

Ведь Сюзанна, как и любой взрослый человек, прекрасно знала – страхи с возрастом никуда не уходят. Они просто становятся хитрее, заставляя на время о себе позабыть.

– Как дела, Сюзанна?

Перед ней стоял Клод, местный врач. Слишком занятая наблюдением за Фабьеном, она заметила его присутствие только когда он заговорил. Как обычно, он был одет в элегантный костюм и носил монокль, придававший ему аристократический вид. Небольшая лысина не только его не портила, но и прибавляла ему достоинства. Его ровный череп прекрасно смотрелся и без волос, придавая ему даже некоторый шарм, к которому Сандрина не была полностью равнодушна.

– О, Клод, вы меня напугали!

– Не знаю, как мне к этому относиться, – со смехом ответил он.

– Нет… Это не то чтобы… Короче, я в порядке, как вы?

– Лучше не бывает! Директор доволен здоровьем детей, а значит, и нашей работой в целом! Вы знаете, их организм был лишен питательных веществ, необходимых для надлежащего развития. Еще два-три года в таких условиях, и большинство из них продемонстрировали бы необратимую задержку в физическом и психологическом развитии… Такой дефицит невозможно быстро восполнить. Жизнь в стране еще не нормализовалась, если можно так выразиться, и питаться полноценно непросто.

– Совершенно верно.

Сюзанна сомневалась, что у доктора были какие-то сложности с заполнением своего холодильника. Во всяком случае, по сравнению с ней. Насколько она знала, во время войны он возглавлял военный госпиталь. Место завидное, поскольку оно было востребовано и поддержано обоими правительствами. Наверняка он лечил солдат с обеих сторон. Спасительный нейтралитет в этот тревожный период.

– Но благодаря нашей общей работе, – продолжил он, – эти дети снова прибавляют в весе и заряжаются энергией! Хоть я и считаю, что мы даем им слишком много горячего шоколада, но, в конце концов, для них этот напиток безусловно имеет вкус счастья!

– Доктор?

– Да, Сюзанна?

– Мне все же кажется, что некоторые из них выглядят усталыми.

– Серьезно?

– Да. Хорошо ли они спят?

– Судя по отчетам ночной смены, с этой стороны нет никаких проблем, – заверил ее врач. – О ком конкретно вы говорите?

– Жюли, Фабьен и Пьер. Мне кажется, они плохо выглядят.

Их плечи действительно были более сутулыми, чем у других воспитанников, а голова казалась слишком тяжелой, чтобы держаться прямо. Но самое главное, их лица казались более бледными, чем обычно, и выглядели такими же холодными, как бетонные стены бункера.

– Скорее всего, это от избытка физической активности, – предположил врач. – В этом возрасте дети бегают до изнеможения. Они еще не знают границ своих возможностей. Это здоровая усталость. Но во время следующего обследования я непременно все проверю, не беспокойтесь.

– Спасибо, Клод.

– Пожалуйста. Выпьем сегодня вечером по пиву? – предложил он, удаляясь.

– Как я могу оставить Франсуазу одну в окружении мужчин и алкоголя? Это было бы безответственно с моей стороны, – с улыбкой ответила Сюзанна.

14

Сандрина Ноябрь 1986 года

Сандрина собрала чемодан и спустилась на ресепшен. Накануне они с Полем условились встретиться в десять часов утра у дома ее бабушки. Сейчас было около девяти. У нее было достаточно времени, чтобы не спеша добраться до жилища Сюзанны. В гостинице не наблюдалось никаких признаков жизни. Освещение в ресторане было выключено, предоставив слабому утреннему свету, пробивающемуся через шторы, сопровождать посетителей. Молодая женщина прошла мимо музыкального автомата, бросив на него неприязненный взгляд.

«Говори со мной о любви…»

– Что за чушь! – сердито произнесла она.

Сандрина позвонила в колокольчик на ресепшене, но никто не появился. Возможно, Виктор еще спал…

Она оставила записку на видном месте, после чего вышла из гостиницы.

Дождь прекратился. Сначала она заметила это, подняв голову к неприятному серому небу. Затем ей показалось, что остров как-то изменился. Ни по своему строению, ни по размерам, просто… он стал более блеклым. Разнообразные оттенки природы, обычно такие пленительные, сейчас казались какими-то вялыми. Они как будто погрузились в вечный сон либо выцвели под воздействием этого низкого серого неба, которое нависало над островом, будто хотело вдавить его еще глубже. Сандрина подумала о фотографиях, висевших на стене гостиницы. У нее возникло ощущение, что время идет, развернувшись в обратную сторону, и снимки последних лет с яркими вульгарными красками словно вынудили остров померкнуть. Море и волны, окаймленные пеной, рокотали вдали, похожие на непроницаемое чернильное пространство. Несколько деревьев, встретившихся ей на пути, были голыми – их темные ветви, напоминающие поднятые руки обугленного тела, болезненно тянулись к небу. Сандрина содрогнулась при виде этой картины. Этот пейзаж конца света вселял в нее чувство тревоги. Не хватало только взрывов снарядов, автоматных очередей, потоков крови и дымовой завесы, чтобы ощутить себя в декорациях военного фильма. Или в кошмаре ветерана.

Она снова испытала непреодолимое желание как можно скорее покинуть этот остров.

Сандрина решительным шагом направилась к дому бабушки. Она шла по единственной дороге, которая чуть дальше уходила в лес. Судя по плану, выданному нотариусу, идти ей предстояло недолго.

По мере того как она шагала, ее нервы успокаивались, словно под анестезирующим действием морского ветра и окружающей ее тишины. Она подняла взгляд к облакам, в поисках многочисленных птиц, которые должны были населять этот остров, но не заметила ни одной. Небо было таким же пустынным, как и поле, по которому она шла. После десяти минут ходьбы она подошла к дому, выглядевшему так же, как и все дома в поселке.

Поль ждал ее, сидя на крыльце, и поднялся, чтобы открыть ей калитку.

– Как дела, Сандрина? Хорошо спала?

– Как младенец, – солгала она.

Ночь была тяжелой. Помимо сомнительного качества матраса молодая женщина несколько раз просыпалась от странного звука, доносившегося снаружи. Сначала ей показалось, что это хаотичные стоны ветра, пробивающегося сквозь скалы. Затем, прислушавшись, она поняла, что это рычит какое-то испуганное животное.

– На этом острове есть кошки? – спросила она.

– А, эти пресловутые дикие кошки, – вздохнул Поль. – Они здесь были. Насколько мне известно, этих животных когда-то сюда завезли, но они начали слишком быстро размножаться. Пришлось их отстреливать, поскольку они стали угрожать различным группам морских птиц, таких как серебристые чайки или обыкновенные гаги. Кошки разрушали их гнезда. Местные жители говорят, что иногда слышат их вой, особенно по ночам, но я ничего такого не замечал. Может, и осталось где-то чудом уцелевшее одинокое животное.

– Значит, Сюзанна жила здесь?

– Да.

– Странно, – заметила Сандрина, обойдя дом справа и обнаружив за ним частично высохшее болото, – нотариус упоминал, что с этой стороны дома должна быть хозяйственная постройка…

– Ее никогда здесь не было, во всяком случае, с тех пор, как я приезжаю на остров.

Молодая женщина в последний раз взглянула на план, затем сложила его и убрала в задний карман джинсов. Поль достал связку ключей, поискал нужный и быстро открыл дверь. Оказавшись внутри, не сговариваясь, молодые люди распахнули все окна, чтобы впустить свежий воздух. Сандрина не знала, поможет ли ей это изгнать многочисленных призраков, укрывшихся в этом доме, но, по крайней мере, затхлый запах выветрился быстро.

Строение состояло из гостиной, маленькой кухни, ванной с туалетом и двух крошечных спален. В одной из них еще можно было различить на стенах следы от двухъярусных кроватей, которые, по всей видимости, использовались солдатами Третьего рейха. Вдвоем они обошли все комнаты, испытывая чувство неловкости от того, что вторглись в интимную жизнь покойной. Поль вскоре вышел покурить на крыльцо, чтобы дать возможность Сандрине спокойно собраться с мыслями. Но молодая женщина напрасно рылась в ящиках, открывала шкафы и тумбочки, – ничто не напоминало ей о Сюзанне. У нее возникло ощущение, что она бродит по выставочному образцу дома, холодному и бездушному, похожему на контору мэтра Бегено.

– Какого черта я здесь делаю? – в сердцах бросила она, направляясь к Полю.

– Все в порядке?

– Да… То есть нет. Мне нечего делать в этом месте, – произнесла она, еле сдерживая слезы. – Я не знала эту Сюзанну, доброту и улыбчивость которой мне все так расхваливают. Я думала, что, попав в этот дом, я смогу сократить душевную дистанцию между нами, но… Я ничего не чувствую. Лучше будет, если я как можно скорее вернусь на континент, к своей прежней жизни.

– Понимаю, – согласился Поль, выпустив струю дыма. – Не нужно на себя сердиться, порой наша жизнь бывает просто… неподходящей.

– Неподходящей?

– Ну да, она не подходит некоторым людям.

Сандрина села на ступеньки и задумалась над его словами. Она вспомнила о годах, проведенных в Париже, во время которых так часто сомневалась в своей пользе на этой земле. Но ей никогда не приходило в голову поменять роли местами и признать столицу или свою собственную жизнь неподходящей для себя.

Отклонением от нормы она всегда считала себя саму.

– Забавно, у тебя просто дар меня успокаивать, – улыбнулась она, глядя на горизонт.

– Серьезно?

– Да, всякий раз, когда мне кажется, что почва уходит у меня из-под ног, тебе достаточно сказать всего пару слов, чтобы придать мне бодрости. Теперь я лучше понимаю, почему ты нравился моей бабушке. Но боюсь, мы недолго пробудем вместе. Я планирую сегодня уехать.

– В таком случае тебе не понравится то, что я сейчас скажу…

– Почему?

– Симон покинул остров вчера вечером, – пояснил Поль. – Поскольку сейчас нет серьезных работ, требующих его присутствия, он вернулся на континент, и «Лазарус» прибудет сюда только на следующей неделе.

– Нет…

– Сейчас моя очередь присматривать здесь за всем, поэтому я остался дежурить до его приезда.

– Какой ужас! Скажи, что ты пошутил!

– Мне очень жаль. Мы работаем в таком режиме, когда на острове спокойно.

– Мне потребуется много пива, чтобы продержаться, – предупредила Сандрина, – и пообещай не оставлять меня одну.

– Заметано! А теперь пойдем, я покажу тебе одно место. У меня с собой есть вино и бутерброды, которые Виктор приготовил мне с утра. По крайне мере, до обеда голодная смерть нам не грозит!

– А куда мы пойдем?

– В детский лагерь, по другую сторону леса.

15

Сандрина Ноябрь 1986 года

Поль и Сандрина шли вдоль обрыва по дороге, ведущей к восточной части острова. Внизу, в нескольких метрах от них, ревущее море с маниакальной настойчивостью обрушивалось на скалы, вынуждая молодых людей повышать голос, чтобы услышать друг друга. Силуэты деревьев, маячащие впереди, становились все ближе, словно солдаты, осторожно выдвигающиеся на заминированное поле.

– Тебе не кажется, что пейзаж как-то изменился? – заметила молодая женщина.

– Как это?

– Как будто все первозданные краски исчезли, а на смену им пришли оттенки серого цвета. Словно кто-то раскрасил землю простым карандашом…

– Ты знаешь, здесь солнце редко проглядывает сквозь облака. Однако трава по-прежнему зеленая, а небо вне всяких сомнений голубое. Я думаю, это отсутствие яркого света создает у тебя такое ощущение. Ты просто к этому не привыкла.

Сандрина поняла, что Поль прав, когда они вошли в лес. Все стало еще более блеклым. Слабые лучи солнца, пробившись сквозь облачность, теряли остатки яркости, поглощенные многочисленными темными ветвями. Напрасно она повторяла себе, что сейчас только утро, ей никак не удавалось избавиться от ощущения, что день близится к концу, и опускаются сумерки.

– Ты часто ходишь в этот лагерь?

– Я не в первый раз туда направляюсь, но еще ни разу не заходил внутрь. Но ключи у меня есть на случай, если потребуется выполнить какие-нибудь работы.

– Почему же ты решил сделать это именно сейчас?

– Ради тебя, Сандрина. Чтобы поднять тебе настроение и показать место, где работала Сюзанна. Чтобы доказать тебе, что твоя бабушка не была ни безумной, ни бесполезной.

После двадцатиминутной ходьбы по лесу Сандрина с облегчением вышла на широкий луг, где не было ни одного дерева. Она тут же заметила бетонную крышу бункера и поразилась его размерам. Она представляла себе что-то более скромное, как те строения, о которых упоминалось в учебниках истории. Журналистка знала, что существуют и более внушительные сооружения, как, например, недостроенный бункер Эперлек в Па-деКале, но она никак не ожидала увидеть нечто подобное на таком маленьком острове.

– Вот это да! – воскликнула она.

– Впечатляет, правда? Насколько мне известно, этот бункер был предназначен для обстрела побережья ракетами. Немцы не успели его использовать, война вовремя закончилась.

Они миновали пространство, которое когда-то, судя по всему, было зоной для отдыха. Баскетбольная корзина, с годами покрывшаяся ржавчиной, служила насестом для неподвижных птиц. Эти остатки спортивной инсталляции были больше похожи на виселицу, чем на развлекательную конструкцию. Металлический круг клонился к земле, напоминая скорбную фигуру, оплакивающую могилу под своими ногами. Сорняки густо покрывали землю, заполонив спортивную площадку, от которой когда-то звонко отскакивал мяч.

Поль обратил внимание Сандрины на другое место. Сначала она решила, что видит импровизированное кладбище. Толстые деревянные палки хаотично поднимались к небу то прямо, то криво, словно кресты, сооруженные из веток. Но она быстро поняла, что это бывший огород. Сухие искривленные корни вылезли из земли и застыли подобно неподвижным змеям. Подпорки больше не поддерживали кусты томатов, но судя по многочисленным ограждениям грядок, виднеющимся на поверхности, можно было догадаться о плодородии и размерах сада.

– Этот огород создал Морис, – уточнил Поль. – Судя по его рассказам, он мог прокормить целый лагерь. Он до сих пор хвастается, что выращивал лучшие фрукты и овощи во всей Нормандии. Если бы он не был слишком стар для того, чтобы наклоняться и рыхлить землю, я уверен, что он приходил бы сюда каждое утро, чтобы поддерживать в порядке этот участок земли!

– Все это было заброшено после того, как затонул катер?

– Да. Они все стали избегать этого места, как чумы. На следующий день после трагедии эта железная дверь была окончательно заперта, и никто из жителей острова ни разу не выразил желания ее открыть.

– У меня от этого места мурашки бегут по коже, – призналась Сандрина.

– Нужно представлять, каким оно было в свои лучшие времена. Смех детей, яркий фруктовый сад, звук мяча, отскакивающего от земли. Здесь были даже животные, настоящая маленькая ферма! Ты видела снимки в гостинице?

– Да, все.

– Значит, ты можешь себе представить, каким был этот лагерь. Эти картинки и нужно держать в голове. А теперь идем, посмотрим, что там внутри.

Перед ними возвышался бетонный фасад бункера. Железная дверь внушительных размеров преграждала им путь. Поль достал из рюкзака связку ключей и вставил самый большой ключ в замочную скважину. Звук щелкнувшего механизма удивил молодого человека, который предполагал, что он давно пришел в негодность. Они услышали, как язычок замка отозвался с другой стороны двери, затем звук постепенно затих, в то время как они пытались толкнуть дверь внутрь. Молодые люди предприняли несколько попыток, наваливаясь на дверь всем своим весом, разбегаясь, чтобы ударить ногой… В конечном итоге, дверь поддалась и частично открылась, освободив проход, достаточный для того, чтобы два «археолога» протиснулись в здание.

Их встретили сырость и темнота. Бетонные стены, долгое время подвергавшиеся низким температурам, вернули им пронзительный холод. Поль достал из рюкзака два фонарика и протянул один Сандрине. Они медленно двинулись по коридору, освещая каждый кусочек пространства своими яркими лучами.

– Этот коридор просто огромен! – поразилась Сандрина.

– Полагаю, он был задуман, чтобы принимать воинские части и их снаряжение.

– Я могла бы написать статью об этом месте! – воскликнула Сандрина, воодушевившись таинственным видом сооружения.

– Что, прости?

– Ах, да, ты же не в курсе… Я – журналистка, то есть… Я здесь не поэтому, но это моя профессия там, на континенте.

– Журналистка? И ты рассчитываешь написать статью об острове и лагере?

– Ну да, а почему бы и нет? Я застряла здесь на целую неделю, надо этим воспользоваться!

– Это невозможно.

– Почему это?

– Потому что никто тебе не поверит…

Они прошли еще несколько метров в полумраке, прежде чем попали в просторное помещение, свет в которое проникал через многочисленные амбразуры, проделанные в стенах.

– Такое ощущение… Такое ощущение, что дети только что ушли отсюда…

Сандрина прошептала это, обнаружив длинный стол, стоящий в центре зала. Она подошла ближе, не решаясь коснуться стаканов, приборов и тарелок, по-прежнему стоящих на столе, покрытых пылью и паутиной, целиком поглощенная этими предметами, присутствие которых болезненно подчеркивало отсутствие тех, кто ими пользовался. В памяти промелькнули детские лица, которые она видела на фотографиях в гостинице. Она представила их здесь, сидящими за этим столом, услышала их смех, увидела улыбки. Представила, как они пьют, едят, разговаривают друг с другом в окружении доброжелательного персонала. Глухой звук выдернул Сандрину из оцепенения. Поль уже ушел немного вперед, в соседнюю комнату.

– Ничего страшного! Просто старая кастрюля и моя неловкость! – успокоил он ее. – Черт возьми, эта кухня просто необъятная!

Молодая женщина бросила последний взгляд на большой стол, затем направилась в другой коридор, расположенный напротив того, по которому они пришли. Она снова включила фонарик и осветила эту бетонную кишку. По обеим сторонам она увидела двери, все они были открыты. Сандрина насчитала их десять штук. Подойдя к первой двери, она поняла, для чего служила эта часть бункера – здесь было спальное помещение. Молодая женщина растрогалась при виде маленьких кроватей. Она грустно улыбнулась, заметив на некоторых из них плюшевые игрушки, которые по-прежнему ждали своих хозяев. Спальни были все однотипные: кровать, шкаф, узкая застекленная амбразура, стены с цветными рисунками, напоминающие останки забытого святилища. В отличие от бесцветных и размытых оттенков острова нарисованные радуги и море сохранили свою яркость, словно краски этих стен высосали их из природы. Сандрина обошла все спальное помещение, и всякий раз, выходя из очередной комнаты, она ощущала, как тоскливо сжимается ее сердце. Она быстро добралась до конца коридора и остановилась перед металлической дверью. Молодая женщина повернула ручку, но механизм не сработал.

– Теперь и у меня от этого места мороз по коже пробирает, – признался Поль, приближаясь к Сандрине. – От этой двери у меня нет ключа. Здесь другой замок.

– Только представь, здесь спали дети, – прошептала Сандрина, – это самое грустное место на свете, которое я знаю.

– А я-то надеялся поднять тебе настроение, – удрученно произнес молодой человек. – Мне надо было хорошенько подумать, прежде чем…

– Нет, все в порядке. Я уверена, что Сюзанна сделала все возможное, чтобы украсить жизнь своих подопечных. Ты видел рисунки на стенах?

– Да.

– Дети засыпали под радугами, – с легкой улыбкой произнесла она. – А ты заметил маленького человечка, нарисованного в каждой комнате? Наверное, это что-то вроде ловца снов. Я уверена, им здесь хорошо спалось…

– Я тоже так думаю, – улыбнувшись, подтвердил Поль.

Не сказав больше ни слова, они направились обратно к большому залу. Прежде чем выйти из коридора, Сандрина обернулась в последний раз, словно хотела отдать последнюю дань памяти погибшим детям.

Именно в этот момент она их заметила.

Там, в глубине коридора.

Прямо над закрытой металлической дверью.

Старые часы.

Молодая женщина направила на них луч своего фонарика.

Защитное стекло было разбито.

Неподвижные стрелки показывали 20 часов 37 минут.

16

Сюзанна 1949 год

Во время занятий по садоводству, через три дня после того, как Сюзанна озвучила свои подозрения доктору, она окончательно убедилась, что дети страдают от какой-то неизвестной болезни. Воздух был свежим, легкий ветер, насыщенный солью, пробирался сквозь фруктовые деревья и тяжело нагруженные подпорки для кустов. В то время как Морис старательно объяснял детям, как важно соблюдать расстояние между растениями, и расписывал пользу пряных трав, воспитательница незаметно наблюдала за поведением ребят.

Жюли, Фабьен и Пьер пропалывали сорняки на участке, предназначенном для посадки салата-латука. За все утро они не обмолвились друг с другом ни словом, работая тяпкой с низко опущенной головой. Их замедленные движения и бледные лица подтвердили опасения Сюзанны. Затем она сосредоточила свое внимание на Мари, которая тоже показалась ей уставшей. Девочка обрывала пасынки с помидорного куста. Ее лицо осунулось, кожа была поразительно бледной. Чуть поодаль Жюль тайком клевал малину, которую должен был просто собрать. От удовольствия у него и блестели глаза, но Сюзанна сразу заметила под ними темные круги, к тому же мальчик слишком часто моргал. Он выглядел так, словно только что проснулся.

– Морис?

– Да?

– Я оставлю вас ненадолго, мне нужно пойти проверить, все ли готово к обеду.

– Нет проблем, идите, я прослежу за ними. Эй, Жюль, ты так всю малину съешь!

Сюзанна поднялась, отряхнула свой фартук от остатков земли и вернулась в бункер. Она прошла через большой зал (аромат жареной курицы и тушеных овощей пробудил ее аппетит) и направилась к спальному помещению. Сначала она вошла в комнату Мари. Ей потребовалось всего несколько секунд, чтобы найти рисунок, который она искала, – человечек шел по поверхности бирюзового моря, словно мессия. Надпись была сделана прямо под волнами, втиснутая между двумя большими рыбами:

Der Erlkpnig.

Затем она отправилась в комнату Жюля. Половину стены покрывали густые деревья, изображенные в округлой манере, что придавало им большее сходство с гигантскими грибами, чем с соснами и кипарисами местного леса. На одном из них она обнаружила нарисованного темным мелом Лесного царя, ухватившегося за ветку.

– Что тут происходит? – прошептала она в тишине спальни, словно этот вопрос был адресован толстым стенам бункера.

Во время всего обеда Сюзанна наблюдала за детьми. Она не заметила никаких видимых признаков усталости у остальных пяти ребятишек, но не знала, надолго ли это. Возможно, Лесной царь навестит их уже этой ночью, пробравшись в их кошмары? Кто из них явится завтра с осунувшимся лицом и заторможенными движениями?

После обеда Сюзанна решила поделиться своим беспокойством с директором. К тому же он всегда призывал свой персонал обращаться к нему в случае необходимости. Он оборудовал себе кабинет в помещении рядом с кухней, где, по его словам, немецкими солдатами было замучено много французов. Дверь в кабинет всегда была открыта, и Виктор не без гордости утверждал, что этому главным образом способствует вкусный аромат его блюд.

Сюзанна постучала в металлическую дверь. Директор пригласил ее войти, предложил сесть на стул напротив него. Он внимательно выслушал ее, положив ногу на ногу, с сигарой во рту. Этот мужчина внушил ей доверие с их первой встречи, когда она пришла к нему с объявлением в руке и предложила свои услуги. Ее дочь испарилась со своим немецким солдатом полгода назад. Следы этой разлуки еще читались на ее лице. Ночи, проведенные в слезах. Дни, проведенные в надежде. Затем – смирение и желание куда-нибудь уехать. Пусть даже на остров, если там предлагают стабильное место и достойную оплату.

Это предложение означало передышку в ее внутренней войне.

– Цель данного детского лагеря – смягчить последствия войны, – объяснил он ей тогда. – Мы начнем с десятка ребят. Если эксперимент будет успешным, мы продолжим и увеличим количество мест. Я встречался со многими семьями. Всех просто покорил наш проект.

– Почему именно дети?

– Потому что дети – это самое ценное, что у нас есть, – с энтузиазмом ответил он. – Они одновременно являются нашим будущим и нашим прошлым. Все равновесие и благо Вселенной зависит от их счастья, а это счастье нацисты попытались уничтожить. Эти девочки и мальчики избежали гибели, их родители тоже, но они пока не могут уделить должного внимания своим детям. Мы в некотором роде являемся транзитным вариантом.

Затем директор улыбнулся Сюзанне, и она подписала свой контракт.

– Значит, вы утверждаете, что они выглядят уставшими? – удивился он, выпуская струю дыма в потолок.

– Да, половина группы явно страдает хронической усталостью.

– Это Клод диагностировал?

– Нет, это только результат моих личных наблюдений, – призналась Сюзанна.

– Вы думаете, это связано с физической активностью? С питанием?

– Я не знаю.

Директор долго о чем-то размышлял, наморщив лоб.

– Возможно… Возможно мы немного поторопились и не приняли в расчет психологический аспект, так надолго разлучив их с семьями.

– Вы считаете…

– Я считаю, что вы правильно поступили, что пришли ко мне, Сюзанна. Я безмерно рад, что нанял вас на работу, дети вас обожают, они называют вас тетя Сюзи!

– Спасибо, господин директор. Что вы намерены делать?

– Две вещи, – заверил он, вставая со стула. – Прежде всего попрошу Клода проверить состояние здоровья каждого ребенка. После этого мы сделаем необходимые выводы. Если нужно, мы уменьшим физическую нагрузку и попросим Виктора разработать меню, более богатое витаминами. Затем, и я считаю, что проблема именно в этом, я приготовлю детям сюрприз, чтобы смягчить их тоску по родным. Но, простите, я бы пока предпочел держать это в секрете. Поверьте, скоро вы увидите радостные улыбки!

Энтузиазм директора успокоил Сюзанну. Она убедила себя, что Лесной царь – всего лишь персонаж детской сказки, обычный монстр, являющийся воспитанникам в кошмарах, чтобы потревожить их сон. Она не стала упоминать о рисунках на стенах спален, опасаясь, что директору это не понравится. К тому же эта деталь теперь казалась ей незначительной.

Два дня спустя таинственный сюрприз прибыл со стороны моря, привезенный с континента Симоном. Директор попросил всех собраться в общем зале. Дети и персонал заняли свои места, сгорая от нетерпения скорее увидеть, что прячет Симон в большой коробке, стоящей перед ним.

– Здравствуйте, дети.

– Здравствуйте, господин директор, – хором ответили они.

– Вот уже две недели, как мы находимся на этом острове. Это одновременно мало и очень много, когда находишься в разлуке с близкими. Ваши родители отправили вас сюда по одной простой причине – потому что они вас любят. Ваши семьи с нетерпением готовятся к вашему возвращению, но эта разлука необходима с практической точки зрения – им нужно время, чтобы привести в порядок все что нужно и как следует восстановить ваши дома. Я узнал от персонала, что некоторые из вас чувствуют себя уставшими. Тревожиться не о чем, я бы сам испытывал нечто подобное, если бы мне пришлось уехать далеко от тех, кого я люблю. Поэтому я решил – и это первый сюрприз дня – что через две недели мы все отправимся на континент, чтобы каждый из вас провел немного времени со своей семьей.

Крики радости тут же заполнили большой зал. Улыбки прогнали усталость. Дети смотрели друг на друга, словно хотели получить подтверждение тому, что они только что услышали. И каждое лицо передавало соседу такое же выражение счастья, как идеальное отражение невидимого зеркала.

Сюзанна почувствовала, как ее охватывает радостное волнение. Этот мужчина, похоже, нашел прекрасное решение для благополучия детей.

– Но есть еще и второй сюрприз, – театрально продолжил директор. – Сейчас я буду приглашать каждого из вас по очереди, чтобы вручить его вам. Затем, если у вас будут вопросы, задавайте их Симону. Этот здоровяк скрывает в себе много тайн, ведь именно он придумал этот сюрприз, – пояснил директор, подмигнув Симону. – И последнее уточнение – этот подарок принадлежит вам, вы заберете его с собой, когда покинете остров через два месяца. Итак, первой я приглашаю подойти сюда… Мари!

Девочка широко раскрыла глаза от удивления. Она встала, одновременно нерешительная и возбужденная, и подошла к директору.

– Симон, прошу!

Симон наклонился к коробке и осторожно открыл ее. Он опустил свои крепкие руки внутрь и достал оттуда спящего котенка.

– Держи, Мари, это тебе. Можешь назвать его как хочешь. Он спит, потому что ветеринар дал ему снотворного, чтобы он не испугался в дороге. Но скоро он проснется, и когда он откроет глазки, ему будут нужны ласка и утешение.

Мари прижала котенка к груди. В этот момент для нее больше ничего не существовало.

Ни мужчин в униформе с изогнутыми крестами.

Ни тревоги на лице матери во время похода в магазин за едой.

Ни странных звуков, прилетающих с неба и сотрясающих землю по ночам.

Ни «Der Erlkpnig».

Только мурлыканье и мягкость черно-белой шерстки наполняли Вселенную.

– Пьер.

– Фабьен.

– Жюли.

– Сандра.

…

Постепенно все воспитанники предстали перед Симоном с радостными лицами. Их счастье быстро стало заразительным. Члены персонала подходили к детям, радовались вместе с ними, когда котята просыпались, издавая недоуменное мяуканье. Новые жители острова получили самые нелепые имена: Бубенчик, Маятник, Мяу, Сосиска, Носок… затем директор предложил детям отправиться в свои спальни, чтобы спокойно познакомиться со своими котятами.

– Теперь только успевай убирать мочу, – вздохнула Франсуаза.

– Каждый ребенок отвечает за свое животное, – возразил Виктор. – Фекалий это тоже касается. Директор ясно выразился по этому поводу. Ребятишкам это пойдет на пользу.

– Мой сладкий Виктор, может, у тебя припрятан маленький сюрприз и для меня? – кокетливо спросила Франсуаза.

– Мне некогда, нужно прочистить дымоход в гостинице, – ухмыльнувшись, произнес он, выходя из большого зала с пустой коробкой под мышкой.

– Франсуаза, перестань изводить мужчин этого острова! – притворно рассердилась Сюзанна.

– А что? Я тоже хочу домашнего питомца!

– Знаешь, о чем я подумала?

– Нет. О докторе?

– Вот еще… – возмутилась Сюзанна, невольно покраснев. – Вовсе нет!

– О чем тогда?

– Я подумала, какие лица будут у ночной смены, когда они заступят на дежурство сегодня вечером!

17

Сандрина Ноябрь 1986 года

Поль и Сандрина молчали, сидя на скалистом утесе лицом к морю.

Они устроились здесь, чтобы перекусить и избавиться от неприятного чувства, которое они испытали в бункере несколько минут назад.

– Как ты? – спросил молодой человек, протягивая Сандрине бокал вина.

– Нормально, просто… я не перестаю думать об этих детях. Я так и вижу, как они барахтаются в ледяной воде. Представляю их испуганные взгляды. Слышу, как угасает их дыхание…

– Я не должен был…

– Перестань извиняться, Поль. Ты же не знал, что мы найдем внутри.

Низкие серые облака, похожие на темные грозные дирижабли, тянулись над водой. Молодая женщина смотрела, как медленно они плывут, словно не решаясь приблизиться к острову.

– Это у тебя… украшение? – спросил Поль, проглатывая последний кусок своего бутерброда, больше для того, чтобы сменить тему, чем из любопытства.

Сандрина не сразу поняла, о чем он, и посмотрела на него, недоуменно нахмурив брови.

– Кожаный браслет на твоем запястье. Я ни разу не видел такого у девушки.

– А, да, в некотором роде, – увильнула она от ответа.

Шрам тут же дал о себе знать, словно к нему прижали раскаленный металл.

Она ощутила, как жар терзает ее кожу.

«Подумай о чем-то другом, отвлекись от боли, уйми ее…»

– Это память о матери, – солгала она, одернув рукав куртки, чтобы его не было видно.

– Вы близки?

– Были.

– Я просто чемпион по бестактности…

– Ничего страшного. Что ж, хватит на сегодня неприятных эмоций! Пойдем, проведаем Франсуазу, иначе ее макияж не простит нам такого долгого ожидания!

Они сложили остатки провизии в рюкзак, посмеялись, обнаружив, что выпили всю бутылку вина, и направились в сторону поселка. Когда они подошли к лесной опушке с искривленными деревьями, Сандрину охватило легкое оцепенение, видимо, от выпитого вина. Свет стал приглушенным, как и все звуки, и ей пришлось бороться с сонливостью, чтобы сосредоточиться на ходьбе и не споткнуться об корни, скрытые в полумраке.

Ей показалось, что она слышит детский плач.

Ей показалось, что она слышит кошачье мяуканье.

Ей показалось, что она слышит женский голос, призывающий ее говорить о любви снова и снова.

В сознании промелькнуло мимолетное ощущение, что она находится одна, но уже не среди хилых деревьев, а в сером бетонированном помещении с единственной закрытой дверью.

Возможно, у нее начались проблемы с головой?

Может, ее настигла та же болезнь, что была у ее бабушки, болезнь, которую Франсуаза не советовала называть безумием?

На самом ли деле краски вокруг нее померкли?

– Мне кажется, я выпила слишком много вина, – произнесла она, когда деревья стали расти реже, чтобы уступить место каменистому лугу, поросшему травой.

Справа от них показался дом Сюзанны.

– А где находится телефонная будка? – спросила молодая женщина, когда они проходили мимо причала, осиротевшего без «Лазаруса».

– Чуть выше, за одним из домов. Ее не так просто найти.

– Мне нужно будет позвонить моему работодателю, чтобы успокоить его, – сказала она. – И предложить написать статью, может, даже в формате путевых заметок…

– Ты уверена, что хочешь написать об этом месте?

– Здесь достаточно тайн, чтобы заинтересовать любого читателя. Не все же мне про коров писать…

– Вон там дом Франсуазы, – показал Поль и вдруг резко остановился.

– Что случилось? – спросила его Сандрина.

Поль не знал. Но он заметил Клода, местного доктора, который поспешно вошел внутрь дома. Дверь осталась открытой, оттуда вышел Морис, сгорбившийся от многолетней работы с землей. Когда бывший садовник увидел молодых людей, он побежал им навстречу.

– Что случилось, Морис? Тебе не следует так бегать, это вредно для…

Старик был в нескольких метрах от них, но Сандрина уже слышала его прерывистое хриплое дыхание. Она также смогла прочесть испуг на его лице.

– Скорее! Там кое-что произошло!

Франсуаза лежала на полу мертвая. Ее макияж вульгарно подчеркивал бледность кожи, словно эти кричащие краски насмехались над трупом, который они покрывали. Клод стоял на коленях с висящим на шее стетоскопом. Дрожащей рукой он навсегда закрыл веки Франсуазы, затем перекрестился; его жест тут же повторили Поль, Виктор и Морис, стоявшие сзади.

– Остановка сердца, – сообщил он.

За этим последовала долгая тишина, во время которой каждый погрузился в свои мысли. Сандрина смотрела на них, не решаясь нарушить их молчание. Она догадывалась, какой вопрос сейчас задает себе каждый житель острова: когда наступит его очередь? В какой момент старость заберет его, чтобы встретиться с Сюзанной и Франсуазой?

Молодая женщина посмотрела на тело Франсуазы. Ей вспомнились последние фразы, которыми она обменялась с бывшей подругой своей бабушки. «Мы все здесь словно закованы в цепи. Каждый из нас боится, даже если никто не решается в этом признаться. Потому что на этом острове живет существо, которое можно увидеть только в кошмарах. Но оно абсолютно реальное. Оно наблюдает за нами днем и ночью. Оно не дает нам уехать».

Сандрина заметила одну деталь, которая не сразу бросилась ей в глаза: шея Франсуазы была повернута под странным углом, словно ее голова пыталась отделиться от тела, вытянувшись как можно дальше.

– Клод, – нерешительно позвала она, – ее шея…

– Да, – кивнул он, приближаясь к ней. – Должно быть, она ударилась затылком, когда падала. Я думаю, она стояла на этом самом месте, когда случился приступ. Впрочем, на углу стола есть следы крови и волос. Она не смогла удержать равновесие и ударилась со всего размаха.

– Какие наши действия? – спросила Сандрина.

– Нужно связаться с континентом. Предупредить Симона, чтобы он привез жандарма.

– Я займусь этим, – предложил Виктор, стараясь не разрыдаться.

Затем он вышел из дома Франсуазы, опустив голову, больше не в силах сдерживать слезы.

– Нам лучше уйти отсюда, – произнес Клод, надевая свой потрепанный твидовый пиджак. – Сейчас мы больше не можем для нее ничего сделать, пусть покоится с миром.

– Я бы не отказался выпить стаканчик, – отозвался Морис, вытирая слезы.

Гримаса боли исказила его лицо, и так отмеченное годами тяжелого труда. Он смахнул толстой рукой слезу, словно отогнал надоедливую мошку, жестом, в котором смешивались гнев и отчаяние. Сандрина подумала, что этому старику потребуется выпить далеко не один стаканчик.

– Идемте в гостиницу, – шепнул Поль, потянув его за руку.

Пока они шли, никто не решался заговорить. Сандрина, несмотря на хлеставший в лицо холодный ветер и легкую мигрень от выпитого вина, с возросшим вниманием рассматривала пейзаж. Она заметила низкие каменные стены, деревья, которые клонились к земле, словно хотели в ней спрятаться и вернуться к исходному состоянию семян, высокие травы, неумело танцующие под порывами ветра… Молодая женщина начала свыкаться с местными красками и вынуждена была признать, что это место обладает определенным шармом, контрастируя с ярким освещением многолюдной столицы. Эта суровая красота напомнила ей когда-то прочитанную книгу «Грозовой перевал». Она также вспомнила, что читала где-то, что иногда ветер может сводить с ума. Что древние люди сравнивали его с потусторонними голосами и что эта идея постепенно превратилась в уверенность, побуждая ее сторонников бродить по равнинам, чтобы успокоить блуждающие души. Возможно, один из этих голосов она услышала вчера в своей комнате? Был ли это дикий кот, которого никто не смог поймать, или просто ветер? Или это безумие Франсуазы добралось до нее в тот вечер сквозь деревья леса? Возможно, она пыталась поведать ей о причинах своего страха?

«Идиотка, – убеждала себя Сандрина, – разве ты не видишь, что этот остров и тебя хочет пленить? Разве ты не понимаешь, что он пытается тебя удержать? Ты забыла слова Франсуазы?»

«Ты не должна оставаться на этом острове, Сандрина…»

Траурная процессия добралась до гостиницы и разместилась за столиком. Поль налил всем по бокалу виски, оставил бутылку на столе, чтобы каждый мог добавить себе еще, и присоединился к остальным.

– Бедная Франсуаза… – вздохнул Клод, ослабив галстук.

– Мир ее праху, – добавил Морис, опустошив свой бокал.

– У нее есть семья, нужно кого-то предупредить? – спросила Сандрина.

– Нет, – ответил садовник, – у нас ни у кого нет семей. Единственная, у кого она была, это твоя бабушка. Но она скрывала это от директора.

– Почему?

– Потому что это было одним из условий работы на острове. Директору были нужны работники, которые не бросили бы все через несколько недель, потому что истосковались по своим близким. Сюзанна сказала ему, что у нее был только муж, который погиб в начале войны.

Сандрина размышляла над словами, которые только что услышала. Было ли это причиной молчания бабушки в течение всех этих лет? Может, она боялась, что директор узнает о ее тайне? Молодая женщина была убеждена, что от нее многое скрывают, начиная с того самого момента, как она поднялась на борт «Лазаруса». Каждый житель острова что-то недоговаривал, изъясняясь фразами, составленными из таких же блеклых и размытых слов, как цвета вокруг. Ей придется разворошить этот муравейник. И пусть эти старики увидят в этом проявление невоспитанности и неуважения, Сандрине надоели все эти намеки, недомолвки, это обожествление острова и его секретов. Ей нужны были ответы на таинственные заявления Франсуазы и Виктора. Ей было необходимо понять, почему жители острова испытывают страх.

В тот момент, когда она уже собралась задать свои вопросы, дверь гостиницы с грохотом распахнулась, и перед ними появился Виктор, бледный, как привидение.

– Те… те… телефонная будка, – пробормотал он, – разбита!

– Как это – разбита? – удивился Поль.

– Уничтожена, полностью уничтожена. У нас больше нет связи с внешним миром…

И тогда Сандрина прочла на лицах жителей острова первобытный, почти детский страх людей, понимающих, что они обречены…

18

Сюзанна 1949 год

С тех пор в лагере установилась почти монашеская атмосфера.

Дети большую часть времени оставались в своих комнатах или в общем зале, занимаясь со своими котятами, позабыв об играх в мяч и прогулках верхом… Клод отметил улучшение в их состоянии, но все же рекомендовал ежедневные прогулки вдоль побережья хотя бы в течение часа, чтобы немного проветриться.

Со своей стороны, Сюзанна больше не замечала у своих воспитанников никаких дополнительных признаков усталости с того самого дня, как у них появились питомцы. Она также испытала облегчение, не обнаружив в комнатах новых рисунков Erlkpnig. В конечном итоге она решила, что это был просто сложный период, связанный, как правильно понял директор, с потребностью в любви и слишком долгой разлукой с семьями.

Таким образом, «работа на благо Вселенной» продолжилась, с некоторым уменьшением физической активности, и улыбки снова засияли на детских лицах, как в первые дни. Котята, судя по всему, тоже привыкли к своему новому месту жительства. Теперь можно было частенько увидеть, как они осваивают пространство с трогательным любопытством, порой вызывая приглушенные ругательства Виктора, когда он обнаруживал их на пороге своей кухни. Но в конце концов он тоже расчувствовался, как и остальные члены персонала. Теперь перед запретной дверью стояли маленькие миски с горячим шоколадом. Это, похоже, удовлетворило Бубенчика, Конфетку, Снежка и прочих, поскольку все они в дальнейшем просто мяукали под дверью, требуя свою порцию угощения, и больше не пытались пробраться на кухню.

Инцидент произошел в среду, за три дня до намеченной поездки на континент.

Пронзительный крик раздался в коридоре спального помещения.

Одинокий крик.

Аномалия среди сонного затишья.

Как хлопнувшая дверь в заброшенном доме.

Франсуаза и Сюзанна, убиравшиеся в общем зале, тут же бросились в коридор, чтобы понять, откуда доносится этот леденящий душу крик. Они увидели Эмили, девятилетнюю девочку, которая стояла перед своей комнатой, закрыв руками лицо.

– Эмили, это ты кричала? Что случилось?

– Фабьен… убил Хохотуна…

– Что он сделал?

Сюзанна вошла в комнату и обнаружила там Фабьена. Он сидел на кровати Эмили, свесив ноги. На полу лежало безжизненное тело котенка.

– Франсуаза, уведи Эмили на кухню. Дай ей горячего шоколада, я пока поговорю с Фабьеном.

Молодая женщина кивнула, обняла девочку за плечи, пытаясь ее успокоить:

– Пойдем со мной, принцесса, все уладится…

Мальчик сидел молча, уставившись в невидимую точку на стене. Сюзанна села рядом с ним и с грустью взглянула на неподвижного котенка.

– Фабьен, это правда, что ты убил котенка Эмили? Зачем? – прошептала она.

Она не ждала никакого ответа. Фабьен наверняка уже осознал, что совершил нечто ужасное и сожалел об этом, ему просто было стыдно выразить свои чувства. Но к ее великому удивлению, мальчик показал пальцем на рисунки в комнате. Сюзанна проследила за его пальцем и увидела лучезарный зеленый луг, покрытый пестрыми цветами. Маргаритки, гиацинты, азалии – весь калейдоскоп веселых красок. В центре луга она заметила Лесного царя, отвратительного и прямого как палка, похожего на огородное пугало. Накануне, когда она проверяла все спальни, его здесь не было, в этом она могла поклясться.

– Это единственный способ от него избавиться… – произнес Фабьен. – Нужно убить всех котов…

– Избавиться… от кошмаров? Ты говоришь, нужно убить котят, чтобы избавиться от кошмаров?

– Это не кошмары, ОН реальный. Я убил Крокета два дня назад, и ОН больше ко мне не приходил. Ударом по затылку. Мой кот не страдал. Мне отец показывал, как надо делать, когда браконьерствовал.

– Ты убил своего котенка? Но, Фабьен…

– Я не хотел, чтобы ОН причинил вред Эмили, – пояснил мальчик, вставая с кровати, чтобы оказаться напротив Сюзанны.

Его взгляд был лихорадочным, прожилки в опухших глазах, казалось, вот-вот лопнут. «Боже мой, сколько же этот парень не спал», – подумала Сюзанна со сжавшимся сердцем.

– Я очень люблю Эмили, – продолжил он, не замечая слез, текущих по щекам, – и когда я увидел ее сегодня утром, то понял, что она не спала… Тогда я нарисовал ЕГО на лугу, чтобы ОН это заметил и оставил ее в покое.

– Но…

– Я знаю, что вы мне не верите, – сказал Фабьен. – Только те, кто ЕГО видел, могут меня понять.

– Почему именно Хохотун и Крокет?

Мальчик схватил руки воспитательницы и посмотрел ей прямо в глаза, словно пытался проникнуть в самую глубину души.

– Нужно убить всех котов, – четко произнес он, – только так Erlkpnig оставит нас в покое.

– Налей мне еще.

– Сюзи, ты уверена, что… – возразил Виктор.

– Да, уверена, – подтвердила она.

Повар снова наполнил рюмку водкой, затем убрал бутылку. Они оба стояли, прислонившись к кухонному столу. Позади них гудела печь с выпекающимся хлебом, распространяя умиротворяющий аромат. Десятью минутами раньше Сюзанна ворвалась на кухню и потребовала ей срочно что-нибудь налить.

– Что случилось? Ты бледная как полотно.

– Два котенка мертвы, – сообщила она.

– Что?

– Хохотун и Крокет. Их убил Фабьен.

– Убил? Но зачем ему это понадобилось? – удивился повар.

– Он утверждает, что по ночам к ним приходит монстр, чтобы причинить им вред.

– Ничего не понимаю, – признался он, – может, следует сообщить об этом Клоду… или директору.

– Клод в курсе, Фабьен сейчас в его кабинете, он дал ему успокоительного, чтобы тот поспал. Ты ничего необычного не замечал в детях в последнее время?

Виктор внимательно посмотрел на Сюзанну. Он давно заметил перепады в настроении детей, но решил, что это его фантазии, о которых не стоит сообщать другим членам персонала.

– С тех пор, как появились котята, – нет, – ответил он, наполовину убежденный собственными словами.

– А до того?

«До того… – подумал Виктор. – До того, как я заметил, что ребята с меньшим энтузиазмом набрасываются на горячий шоколад? До того, как их улыбки увяли, как цветы без солнца? До того, как я убедил себя, что все это плод моего воображения?»

– Ну, – согласился повар, – они действительно показались мне немного «потухшими». Некоторые были очень бледными. Они стали меньше есть, я заметил это, когда убирал посуду после еды.

Сюзанна долго размышляла, прежде чем снова заговорить. Она вспомнила день прибытия детей. Их мрачные лица, избегающие взгляды, физически ощутимый страх, когда они шли по лесу, направляясь в место, о котором ничего не знали. Потом на их лицах расцвели улыбки. А теперь дети, казалось, совершают обратный путь. Словно время внезапно съежилось. Словно Лесной царь тянул их за собой, а они не могли сопротивляться.

– Виктор, ты знаешь, кто такой Лесной царь?

– Никогда не слышал о таком!

Сюзанна решила незаметно опросить всех ребят, в спальне которых был нарисован Erlkpnig. Она не хотела беспокоить директора, пока сама все не выяснит. Воспитательница находила разные предлоги, чтобы остаться на несколько минут наедине со своими воспитанниками. Постепенно, один за другим, они рассказывали ей одни и те же факты: кошмары, усталость, рисунки. Больше всего удивило Сюзанну, что все дети знали легенду о Лесном царе. Они утверждали, что именно это существо навещало их во время сна. Появилась также другая деталь, когда она попросила их рассказать о своих кошмарах. Они сбивчиво описали присутствие часов, летающих по воздуху, словно воздушный змей, увлекаемый ветром.

Когда Сюзанна отправилась к Франсуазе, чтобы узнать новости об Эмили, ее подруга сидела на улице, наблюдая за детьми, играющими со своими котятами в специальном манеже, сооруженном Морисом. Речь шла ни больше ни меньше о гигантском курятнике, огороженном сеткой, в центре которого возвышалось крепкое дерево: на него пытались взобраться котята, подбадриваемые своими хозяевами.

– Как она?

– Средне. Я пообещала ей, что Симон привезет ей котенка. Зачем он это сделал? – спросила Франсуаза.

– Не знаю, – солгала Сюзанна, взяв сигарету, которую протянула ей коллега.

– Сюзанна?

– Да?

– Что происходит?

– Ты о чем?

– Я не знаю, у меня просто ощущение, что… все идет не так, как надо. Дети изменились, я это тоже заметила. Ну да, возможно, это связано с изоляцией. Но я чувствую, что здесь что-то другое.

– Ты помнишь свой трудовой контракт?

– Конечно, Сюзи.

– Ты читала его, прежде чем подписать?

– Разумеется! – воскликнула Франсуаза. – Предложение было слишком хорошим, чтобы не вызвать подозрений.

– Тебе ничего не показалось… странным?

– Кроме того, что у нас не должно быть семей?

– Это и еще…

– И еще обещание не покидать остров без разрешения директора даже в случае закрытия лагеря?

– Многовато обещаний для простого места, не так ли? – намекнула Сюзанна.

– Для очень хорошо оплачиваемого места, – подчеркнула ее подруга, – на жилье тратиться не надо, продуктов и алкоголя в избытке, прошлое больше не следует по пятам… Но ты права, обещаний многовато…

– А ночной персонал?

– А что с ним не так?

– Мы его никогда не видим, только когда сменяем друг друга. Нам ничего о них неизвестно, – заметила Сюзанна.

– Неудивительно! Мы работаем, они отдыхают. Они работают, мы отдыхаем. Сложно выпить вместе по стаканчику и завести разговор… – отозвалась ее коллега.

– Два врача, – задумчиво произнесла Сюзи. – Два врача на тот период, когда дети спят, тогда как днем дежурит только один Клод.

– Да, верно. Но там спит директор, может, он страдает какой-нибудь болезнью, требующей постоянного наблюдения.

– Ты знаешь, кто такой Лесной царь? – оборвала ее Сюзанна, выпуская струю дыма.

– Из стихотворения Гете? Конечно! Я… Гм… Я была знакома с немцем, музыкантом… Он обожал этот стих.

– О чем там речь?

– В общих чертах, об одном зловредном существе, которое живет в лесу и убивает детей, проходящих мимо. Почему ты спрашиваешь, ты кого-то встретила в лесу сегодня утром? – пошутила Франсуаза, раздавив свой окурок об камень. Но серьезное лицо подруги заставило ее позабыть о шутках.

– Сюзанна, что происходит? Ты можешь мне все рассказать, ты же знаешь.

– Не знаю, Франсуаза, но мне страшно.

19

Сандрина Ноябрь 1986 года

– Ну что ж, у нас не осталось выбора…

Все молча согласились.

Сандрина непонимающе уставилась на них. Как они могут быть такими спокойными? И что означает эта фраза?

Виктор встал, подошел к бару и принялся готовить напитки, как будто кто-то ему сделал заказ. Сандрина попыталась найти ответ в глазах Поля, но он упорно смотрел в стол.

– Что значит – не осталось выбора? – наконец спросила она у Клода.

– Очень многое, дражайшая.

– Что, в конце концов, происходит? Нам необходимо найти способ связаться с континентом! Черт, вы только представьте, если у Виктора случится сердечный приступ, или у кого-нибудь из вас! Вам нужно покинуть этот остров, нам всем нужно его покинуть, и плевать, если фантомы детей вам этого не простят! Мы должны уехать!

Сандрина была на грани истерики. Она решила, что наступило время рассказать о ее вчерашнем разговоре с Франсуазой.

– Чего вы все боитесь? Вчера Франсуаза сказала мне, что вы боитесь какого-то существа… Лесного царя, кажется… Она мне также сообщила, что он убил Сюзанну. А если… если на этом острове есть убийца? Если речь идет об убийствах?!

Все посмотрели на нее, как на ненормальную, со смесью нездорового любопытства и страха в глубине глаз.

– Это самоубийства, – заявил Морис, до сих пор хранивший молчание.

– Да, самоубийства, просто… самоубийства, – подтвердил врач.

Трое мужчин кивнули, словно суд присяжных, одобряющий приговор. С одинаковой уверенностью, с одинаковым облегчением.

– Я… я не понимаю…

– Видите ли, – продолжил он мягким голосом, – этот остров необычный. Он – наше убежище, залог нашей безопасности. И как любое убежище, если в нем прячется слишком много народу, оно становится бесполезным. Это шаткое равновесие, допускаю, но это так. И мы должны его оберегать.

– Вы хотите сказать, что вы всех убили, чтобы… оставаться в безопасности?

– Нет, не так. Мы никого не убивали. Франсуаза и Сюзанна покончили с собой… чтобы ты была в безопасности, чтобы ты могла покинуть этот остров и обрести свободу.

– Что? Да вы чокнулись! Чтобы я обрела свободу? О чем вы говорите?

Громкий свист, донесшийся со стороны кофемашины, заставил Сандрину вздрогнуть от неожиданности. Она бросила гневный взгляд на Виктора, который продолжал готовить напитки, стоя за барной стойкой. Клод терпеливо подождал, когда свист закончится, после чего продолжил:

– Вы не заметили ничего странного с момента вашего прибытия на вокзал и до сегодняшнего дня?

– Вы шутите? Ничего странного? ВЫ странный! Поль странный! Черт возьми! Здесь все странное! Даже краски пейзажа куда-то исчезли! – выкрикнула она.

– Успокойтесь, только так вы сможете отсюда выбраться. Вспомните, у мэтра Бегено… – подбодрил ее Клод умиротворяющим голосом.

– У нотариуса? Что я должна была заметить? Его косоглазие? Чистоту в его конторе? Неработающие часы?

– Какое время они показывали?

– Что?

– Часы, – уточнил Клод, – их стрелки…

Сандрина вспомнила свою встречу с нотариусом. Необходимость рыться в прошлом, чтобы припомнить такие ничтожные подробности, выводила ее из себя. «Если это шутка, чертовы дегенераты, вы мне дорого за это заплатите! Статья, которую я напишу, мигом отправит вас в ближайшую психушку…»

– На них было 8 часов 37 минут! – вспомнила она. – И что?

– Нет, 20 часов 37 минут, – поправил врач. – Это время вам ни о чем не говорит?

Молодая женщина невольно задумалась над вопросом и с ужасом обнаружила связь с другим своим недавним воспоминанием.

– В бункере, – прошептала она, – часы над запертой дверью… На них тоже было 20 часов 37 минут… Что все это…

Внезапно Сандрина замерла.

В ее памяти только что ярко вспыхнула еще одна деталь.

Были еще одни часы…

Она встала со стула, до конца не осознавая своих действий, словно невидимые нити управляли ее движениями, словно она превратилась в марионетку судьбы, от которой больше не могла убежать. Клод, Морис и Поль смотрели на нее, не шевелясь. Под их молчаливыми взглядами она подошла к стене и принялась лихорадочно рассматривать висящие на ней фотографии.

Вот он.

Снимок классной комнаты.

Дети сидят спиной к объективу.

Карта Франции на стене…

… и часы…

20 часов 37 минут.

Сандрину охватила дрожь. Ее нервы начали сдавать. Она сжала кулаки так крепко, что ногти впились в ладони, и сильно зажмурилась. Шрамы, спрятанные под кожаным браслетом, тут же загорелись огнем.

Виктор присоединился к остальным, держа в руках поднос с чашками горячего шоколада. Он сел, протянул каждому по чашке и подлил виски Сандрине.

– Что происходит в 20 часов 37 минут? – спросила она, повернувшись к четверым мужчинам.

– Идите сюда, дитя мое, мы вам все объясним.

20

Сюзанна 1949 год

События ускорились два дня спустя.

Сюзанна больше не могла спать. Всякий раз, когда она пыталась заснуть, ей казалось, что она слышит заунывный гортанный звук, доносящийся из леса всего в нескольких шагах от дома. Чаще всего она вставала, усаживалась в гостиной и включала граммофон. Она ставила свою любимую пластинку и пела вместе с Люсьен Буайе, периодически приподнимая шторы, чтобы осмотреть окрестности.

«Говори со мной о любви…»

Но к ее пению всегда примешивались слезы.

Слезы сожаления и страха.

Зачем она согласилась на эту работу? Почему оставила надежду когда-нибудь снова увидеть свою дочь? Теперь она была уверена, что ничего ее не ждет на этом острове, кроме безумия.

Безумие станет логическим концом ее изоляции.

Столь же неизбежное, как грохочущая вдалеке и неумолимо приближающаяся гроза.

Столь же невозмутимое и полное решимости, как немецкие бомбардировщики в чернильном небе парижских ночей.

Но Сюзанна выжила в этой войне. Она прошла через столько испытаний и не собиралась сейчас сдаваться.

После разговора с детьми воспитательница долго размышляла. Она была уверена, что часы, которые воспитанники видели в своих кошмарах, были часами, висевшими в глубине коридора их спального помещения. Вторые часы бункера находились на кухне.

К тому же никто из дневной смены не знал, что скрывается за запертой дверью. Директор запретил всем членам персонала туда заходить под предлогом того, что эта часть сооружения может представлять опасность для жизни.

Сюзанна не знала, что она там обнаружит.

Но она была уверена, что за этой дверью находятся ответы на большинство ее вопросов.

И что эти ответы помогут избавить детей от страха как перед Лесным царем, так и перед летающими часами.

– Ты хочешь, чтобы я сделала что?

Франсуаза не собиралась кричать, но когда она услышала, о чем ее просит подруга, ей не удалось сдержать своего изумления. Обе женщины шли вдоль утеса и курили, воспользовавшись утренней передышкой.

– Всего несколько минут, пока я зайду в его кабинет и возьму ключ.

– Но, Сюзанна, ты не думаешь, что это… опасно? Ты можешь потерять место из-за каких-то детских кошмаров!

Мощная волна хлестнула по скалам, и брызги долетели до женщин, которые даже не заметили соленых капель на своей коже.

– Послушай, я знаю, что это сложно понять, но Виктор, как и все мы, заметил перемены в детях. А то, что сделал Фабьен, говорит о его ненормальном состоянии, и еще…

– Что еще? – встревожилась Франсуаза, затягиваясь сигаретой.

– Рисунки. Я проверила сегодня утром. Теперь они есть во всех комнатах. Визит был нанесен всем детям.

– А если все это просто недоразумение? Ну, я не знаю… Может, просто дежурный заходит по ночам в спальни детей, чтобы проверить, как они спят, или выключить оставленный свет…

– Может! Но я должна все проверить. Это займет всего десять минут. Я беру ключ, открываю дверь, смотрю, что там, и кладу его на место. Десять минут, – заверила ее Сюзанна.

– Во время которых я должна отвлечь директора…

– Именно.

– Надеюсь, ты не имеешь в виду…

– Нет, бог мой, нет! Отвлеки его иначе, я не знаю, скажи ему… Скажи ему, что видела чей-то силуэт в лесу, мужчину, который смотрел на тебя, когда ты курила. Это достаточно серьезно, чтобы он сдвинулся с места.

– Но, Сюзи…

– Прошу тебя! После этого я оставлю тебя в покое со своими историями о кошмарах.

– Почему ты не хочешь подождать, пока он пойдет к детям на урок, у тебя будет больше часа… – предложила Франсуаза без особой уверенности, настолько решимость ее подруги исключала все другие возможности.

– Он всегда закрывает дверь, когда надолго уходит из кабинета. Нужно, чтобы он покинул его поспешно, не раздумывая, – аргументировала свои доводы Сюзанна.

– Предупреждаю, если мы потеряем работу, ты вернешься домой вплавь!

Женщины договорились привести свой план в действие после обеда. Больше они об этом не разговаривали, занимаясь своими повседневными делами в тишине, наполненной страхами и вопросами.

Около половины третьего директор спокойно курил сигару в своем кабинете, улаживая последние формальности, связанные с выездом на континент. Внезапно раздавшийся с кухни крик заставил его вскочить со стула. Не успел он выйти из кабинета, как туда ворвалась Франсуаза и замерла перед ним.

– Там кто-то есть! На острове! Я его видела! У него ружье!

– Что?

– Идемте скорее!

– Вы уверены? Никто не имеет права здесь швартоваться…

– Я его видела! Боже мой, я так перепугалась…

Франсуаза, несомненно, упустила свое призвание – ее актерский талант не позволил ни на секунду усомниться в сказанном. Директор не стал закрывать дверь кабинета и даже не взял свою сигару, которая лежала в пепельнице, напоминая дымящиеся руины только что обстрелянной вражеской позиции. Не успели они покинуть кабинет, как Сюзанна скользнула внутрь, чтобы взять ключ.

Она быстрым шагом прошла по коридору спального помещения. Дети высунули головы из своих комнат и смотрели на нее с любопытством, но также, Сюзанна была в этом уверена, с благодарностью. Затем, когда она подошла к двери, все высыпали в коридор и встали за ее спиной, словно желая ее подбодрить.

Сюзанна вставила огромный ключ в замочную скважину.

Через секунду она уже проникла в запретную зону, пытаясь на ощупь найти выключатель и справиться с приступом тошноты, вызванным сильным запахом хлорки, царящим внутри. Ее правая рука наткнулась на рычаг, который она подняла. В ту же секунду неоновые лампы, расположенные вдоль коридора, недовольно застрекотали, чтобы в конечном итоге озарить помещение бледным светом. Молодая женщина прошла до конца туннеля и вышла в комнату, такую же широкую и просторную, как общий зал. Только здесь не было никаких веселых рисунков, покрывающих серые стены. И никакого гостеприимного стола в центре. Только три кровати на колесиках.

– Больничные койки, – произнесла Сюзанна.

Она обошла помещение, рассмотрела медицинские принадлежности, аккуратно разложенные в металлических шкафах. Шприцы, капельницы, контейнеры с кровью в большом холодильнике, упаковки бинтов, различные порошки и пилюли, стерилизатор, морфий, электрокардиограф…

Воспитательница подошла к странному электрическому аппарату, из которого тянулось множество проводов, похожих на щупальца медузы. Она прочла на металлической пластине спереди: «электроэнцефалограф».

«Боже мой, что все это значит? Что они делают с детьми?».

Сюзанну охватила дрожь. Она отступила назад, понимая, что пора возвращаться.

Нужно срочно покинуть это помещение.

Положить на место ключ.

Она опустила вниз тяжелый рычаг, отвечающий за освещение, и белые занавески, подвешенные между больничными койками, исчезли в темноте, чтобы превратиться в призрачные паруса. Сюзанна закрыла за собой стальную дверь, повернула ключ в замке и обернулась.

Именно в этот момент она увидела его, неподвижно стоящего в конце коридора.

Директора.

Или, точнее, как она теперь догадывалась, Der Erlkpnig.

– Идемте со мной, Сюзанна, нам обоим требуются объяснения.

21

Сандрина Ноябрь 1986 года

– Зачем моя бабушка вызвала меня на этот остров?

– Чтобы ты могла сбежать.

– Это лишено всякого смысла… – рассердилась молодая женщина.

– В данный момент – да. Но скоро ты все поймешь.

– Когда? В 20 часов 37 минут? Сегодня? Завтра? Через год?

– Время – понятие непостоянное, Сандрина.

– Знаю, мне это уже говорили. Значит, Лесной царь существует?

– Да, – подтвердил Клод.

– И дети в лагере его видели так же, как и вы?

– Совершенно верно. Именно поэтому они мертвы, – уточнил Морис.

– Вы отдаете себе отчет, что мы говорим о некоем существе из стихотворения, которое вдруг стало реальным? Вы же доктор, вы должны руководствоваться логикой…

– Называй его как хочешь: Erlkpnig, монстр, дьявол или солдат СС, неважно, как он выглядит. Именно от него хотели убежать дети, а теперь должна спастись ты.

Сандрина почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Мигрень, появившаяся несколько секунд назад, продолжала усиливаться, словно чудовище, питающееся ее непониманием. Напрасно она повторяла себе, что вся эта история – безумие, предостережение Франсуазы беспрестанно крутилось в ее голове: «Люди прячутся за словом «безумие», когда не могут или не хотят замечать странную реальность. Не допускай такой ошибки».

– Ладно… хорошо, допустим, – согласилась она, чтобы попытаться выиграть время. – Как я смогу убежать? «Лазаруса» здесь нет, а Симон наверняка напился в каком-нибудь баре рома и пляшет под моряцкие песни!

– Симон мертв. Остались только мы, – сообщил Клод.

– Как мертв? Что с ним случилось?

– У тебя мало времени, Сандрина. Взгляни на часы, – произнес Виктор.

Она машинально подчинилась. Их слова, на самом деле лишенные смысла, почему-то действовали на нее успокаивающе. Какая-то часть ее их отвергала, другая часть – принимала. Сандрина озвучила вслух время на часах:

– 19 часов 35 минут.

– У тебя чуть больше часа, – уточнил Морис.

– Но как я покину остров, если Симон мертв?

– Ты должна нас оставить, Сандрина, забыть, – слабым голосом произнес Поль. – Как ты забыла Сюзанну. Просто храни в себе наши голоса.

Словно вторя этому совету, включился музыкальный автомат, хотя никто к нему не приближался.

«Говори со мной о любви», – раздались знакомые слова.

«Сюзанна.

Это была ее любимая пластинка.

Почему мне кажется, что я слушала эту пластинку рядом с ней?

Никакой картинки в памяти не всплывает. Только запахи, ощущения.

Аромат свежеиспеченного яблочного пирога…

Прикосновение шершавой руки к моей щеке…

Силуэт, подошедший к граммофону, чтобы поставить пластинку заново…

Разве такое возможно?»

Когда Сандрина снова открыла глаза, на столе лежал металлический ключ. Она не знала, кто из них положил его перед ней. Но в этот момент ее поразил бледный вид четверых мужчин, сидевших напротив.

– Что с вами? Что происходит?

Морис рухнул на пол первым. Его стул издал глухой звук, коснувшись ковра, устилающего пол в зале ресторана.

«Ну скажи мне ласковое слово…»

Затем настала очередь Клода. Прежде чем его голова ударилась об стол, ей показалось, что он улыбнулся ей.

Виктор успел произнести последний совет, прежде чем перестать дышать:

– Поторопись.

– Все в порядке, Сандрина, отпусти нас. Это единственное решение… – с трудом прошептал Поль.

– Я не понимаю…

– Это уединение – не твое убежище, оно – твое страдание. Беги скорее… Забудь нас…

– Поль… Мне так жаль…

– Если встретишь бродячего кота, убей его, Сандрина, это единственный способ навсегда избавиться от Лесного царя…

Голова Поля начала клониться к столу, увлекаемая собственным весом. Сандрина едва успела ее подхватить, чтобы поддержать и осторожно опустить лбом на деревянную поверхность стола.

Она постояла несколько минут, глядя в последний раз на тела бывших жителей острова. Из ее глаз катились слезы. Отравленный горячий шоколад разлился по столу и струйкой стекал на ковер, словно кровь, бегущая из зияющей раны.

Затем, когда музыкальный автомат замолчал, Сандрина схватила ключ, выскочила из гостиницы и бросилась бежать по направлению к бункеру.

22

Сюзанна 1949 год

– Опыты.

Директор бросил это слово без всякой преамбулы, так просто, словно речь шла о безобидных процедурах. Он снова закурил свою сигару, ожидая реакции Сюзанны.

– Опыты? На детях?

– Именно так. Не мы первые это делаем, не мы последние. У немцев была своя программа «Лебенсборн», говорят, американцы тоже планируют этим заняться.

– Вы хотите сказать, что Французское государство поручило вам…

– Нет-нет, не будем заходить так далеко! Хотя я уверен, что интерес к нашим результатам привлечет политиков.

– Но это отвратительно!

– Полноте, – успокоил ее директор, – эти опыты совершенно безболезненны, я же не монстр какой-то! Я просто изучаю их поведение. Собираю данные, проверяю их сердечный ритм в ответ на определенные раздражители. Я использую самое современное оборудование! Вы видели электроэнцефалограф?

– Да.

– Этот аппарат позволяет измерять мозговые волны! Определять количество страха, радости, стресса, усталости! Благодаря этому сокровищу мы можем сделать эмоции предметными, наглядно изобразить их в виде кривых и изучить их!

– Но это неопасно для детей? – встревожилась Сюзанна.

– Никоим образом. В большинстве случаев они спят. Если нам нужно их участие, мы осторожно их будим и объясняем, чего ждем от них. Все включаются в игру без малейшего сопротивления.

– А родители в курсе?

– Разумеется! Они все подписали соглашение, – кивнул директор. – Ваши вопросы вполне правомерны, но вы должны были сразу прийти ко мне, так мы смогли бы избежать этого неприятного недоразумения.

– Почему дети ничего не помнят?

Он внимательно посмотрел на нее, прежде чем ответить. «Эта женщина не отступится, – подумал он, выпуская завиток дыма. – Ни один из моих ответов ее не удовлетворит… Хорошо, что я принял некоторые меры предосторожности…»

– Как я вам уже сказал, они спят, – улыбнулся он, скрывая свое раздражение.

– Они должны просыпаться, когда вы вытаскиваете их из кроватей.

– А вы не так просты, я это всегда знал, поэтому я вас и нанял. Из уважения к вашей работе я открою вам свой секрет – благо Вселенной.

– Благо Вселенной?

– Да, вы не помните эту рекламу? «Шоколад Менье – благо Вселенной!»

– Нет, не припоминаю, – подтвердила Сюзанна.

– Вы знаете, что такое первитин? Это наркотик. Наркотик для солдат. Во время войны Германия снабжала им своих бойцов. И угадайте, каким образом они его получали? Через шоколад. Хитро, правда? Я позволил себе перенять эту концепцию: непосредственно перед отходом ко сну мы предлагаем детям горячий шоколад. Они его обожают, вы это заметили. Врачи добавляют снотворного в молоко и затем раздают напитки.

– Вы… пичкаете их наркотиками?

– Сюзанна, вы перегибаете палку! Дети прекрасно себя чувствуют, уверяю вас, я упомянул об опытах, но речь в большей степени идет об укреплении здоровья, чем о чем-то другом.

– Значит, это вы – Der Erlkpnig.

– Это они меня так называют? Я одновременно польщен и шокирован. Во мне нет ничего от монстра, вы прекрасно это знаете. Ну да, Гете был гениален…

– Я вам не верю.

На этот раз директор не смог скрыть своего раздражения. Он медленно раздавил сигару в пепельнице, взвешивая значимость своих будущих слов.

– Вы помните о контракте, который подписали? – бросил он жестким тоном.

– Да.

– Вы обязались никогда не покидать остров без моего разрешения, а также ничего не рассказывать о функционировании лагеря.

– Я думала, что эта мера направлена на борьбу с возможными конкурентами, а не для того, чтобы умалчивать об опытах, которые я считаю опасными для здоровья детей, – ответила она, полная решимости не покидать этот кабинет, пока директор не пообещает немедленно прекратить все опыты.

– Ваша дочь сообщила вам, что родила девочку?

Сюзанна открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Она смотрела на директора со смесью отвращения и гнева.

– От… Откуда…

– Я человек педантичный и навел обо всех вас справки, чтобы иметь в запасе козыри на случай… неприятностей.

– Вы чудовище!

– К тому же как вы думаете, – невозмутимо продолжил директор, – что скажет полиция, узнав, что бывшая пособница фашистов безнаказанно разгуливает по этому острову? Я имею в виду… горизонтальное пособничество, если вы понимаете, о чем я.

– Франсуаза здесь совершенно ни при чем! – возмутилась воспитательница.

– Это так, но все же очень странно, что она единственная увидела так называемого постороннего именно в тот момент, когда вы проникли в лабораторию…

Сюзанне было трудно дышать. Вопросы роились в ее голове. Он действительно только что ей угрожал? Ее дочь на самом деле родила, не известив ее? Она вдруг отчетливо ощутила себя отрезанной от всего мира. Не только в географическом или физическом плане, но и в эмоциональном.

Говори со мной о любви».

Ей захотелось укрыться у себя дома и разбить граммофон, чтобы никогда больше не слышать этого лживого заклинания. И убежать. Далеко. Как можно дальше от чудовища, сидящего напротив нее.

– Почему именно дети? – все же спросила она, погружаясь еще больше в ужас происходящего.

– Вы так и не поняли? Тот факт, что они используют немецкие слова, называя меня, ни о чем вам не говорит? Это дети смешанных кровей, родившиеся от солдат СС и французских женщин. Мой долг – изучить этих отпрысков и понять, может ли ген разрушения, унаследованный от их отцов, стать проблемой для восстановления нашей нации. Я предлагаю вам сделку.

– Сделку?

– Я обязуюсь прекратить опыты, а вы, со своей стороны, пообещаете мне молчать. Мы собрали достаточно данных, чтобы перейти к фазе исследований.

– А моя дочь?

– В этом случае у нее не будет причин для беспокойства. Опыты прекращаются, вы возвращаетесь к своей работе, Франсуаза сохраняет свои волосы и гордость. Благо Вселенной.

– Вы никогда не позволите мне покинуть это место?

– Ее зовут Сандрина, это красивый и здоровый ребенок. От вас зависит, чтобы так продолжалось и дальше.

Директор подождал, пока Сюзанна выйдет из кабинета, и зажег новую сигару. Разумеется, он ей солгал. Он утаил некоторые аспекты опытов, которые эта не в меру любопытная женщина никогда бы не приняла. Но несмотря на неприкрытую угрозу в своих последних словах, он не был уверен, что она сможет сохранить в секрете содержание их беседы. Что произойдет, если Сюзанна решит заговорить? Слезы, которые текли по ее щекам перед уходом, были слезами возмущения или смирения? Сомнения становились все сильнее. Мог ли он позволить себе так рисковать?

Эта женщина была не единственной проблемой.

Дети.

Это они подняли тревогу.

Своей усталостью.

Своими кошмарами.

Своими воспоминаниями.

Они могут все рассказать родителям.

– Морские свинки безнадежно испорчены, – пробормотал директор сквозь густой дым.

Бесполезны.

Опасны.

– Я должен найти решение.

23

Сандрина Ноябрь 1986 года

Сандрина быстрым шагом пересекла лес, в то время как плотный слой темных облаков медленно опускался вниз и уже касался верхушек самых высоких деревьев.

Дождь жалил ее своими ледяными иглами, но она замедлила шаг только когда достигла последних деревьев. Она остановилась, чтобы перевести дыхание, и подняла свое измученное лицо к мрачному небу. Затем она ускорила шаг и вскоре увидела бетонную крышу бункера.

Проходя через бывшую игровую площадку, Сандрина заметила неподвижный женский силуэт, застывший на краю утеса. Она приложила ладонь козырьком к глазам, чтобы убедиться, что это не камень с обманчивыми контурами. Но первое впечатление оказалось верным: там действительно кто-то неподвижно стоял лицом к морю.

Сандрина осторожно приблизилась. Она попыталась сообщить о своем присутствии, окликнув незнакомку, но ветер усилился и вместе с грохотом волн о скалы делал любую попытку бесполезной.

Молодая женщина хотела положить руку ей на плечо, но передумала, опасаясь, что эффект неожиданности может привести к катастрофе, учитывая, что край обрыва находился всего в каком-то метре от них. Поравнявшись с женщиной, Сандрина взяла немного правее, чтобы приблизиться к ней сбоку.

– Мадам? – крикнула она во все горло сквозь шум ветра и волн.

Больше она ничего не смогла произнести. Ни даже пошевелиться. Она не верила своим глазам, понимая, что этого не может быть.

Тем не менее это была Сюзанна. Она стояла, глядя на океан.

Сандрина, не отрываясь, смотрела на свою бабушку, в то время как та не подавала никаких признаков жизни. Она стояла прямо, с неподвижным взглядом, ее волосы развевались на ветру, как изношенные лохмотья рваного платья.

Сандрина бросила взгляд на океан, чтобы попытаться понять, что привлекло внимание старой женщины, но увидела только беспокойные волны, разрывающие поверхность воды. Она снова перевела взгляд на пепельное лицо Сюзанны, подождала какого-нибудь знака, жеста, который бы оправдал ее пребывание здесь, возле этой женщины, наверняка бывшей лишь плодом ее воображения.

– Мне нужно идти! – в итоге крикнула она. – Ты не существуешь, я не знаю, почему я тебя вижу. Может, я схожу с ума, но у меня больше нет времени думать о тебе… Я должна спрятаться в убежище…

Она развернулась, чтобы броситься внутрь бункера, но в этот момент ее бабушка легким движением подбородка показала в сторону моря.

И тогда Сандрина их увидела.

В ледяной бурной воде.

Катер тонул с головокружительной скоростью, половина корпуса уже скрылась под водой.

Дети барахтались среди волн, стараясь держать голову над водой, выкрикивая слова, которые страх и смерть делали неразборчивыми. Двое взрослых, находившихся на палубе в оранжевых спасательных жилетах, прыгнули в воду и направились прямиком к скалам, игнорируя отчаяние тонущих детей. Подплыв к берегу, они вылезли на горный карниз, откуда выбрались на поверхность острова. Они прошли мимо Сандрины, не видя ее, словно она тоже превратилась в фантом, и исчезли в лесу.

Молодая женщина слышала их всех. Ветер и волны внезапно стихли. Ветки перестали биться друг о друга. Словно сам остров решил в полной мере насладиться зрелищем. Она слышала их крики, становившиеся все более усталыми. Хруст черепов, разбивающихся об острые скалы. Предсмертные хрипы. Шлепанье рук, пытающихся оттолкнуть от себя воду, словно это была плотная материя, из которой можно выбраться. Последние крики, яростные и покорные. Плеск, вызванный их телами, идущими ко дну.

Потом все исчезло.

Не было катера.

Не было детей.

Сюзанна тоже исчезла.

Осталась только Сандрина.

«Значит, вот что произошло… Детей принесли в жертву… Вот он, секрет острова…»

Она упала на грязную землю и ударила по ней обоими кулаками.

– Принесли в жертву ради благополучия острова… этого проклятого острова! – взвыла она, проклиная этот каменный бездушный кусок суши.

Молодая женщина сидела так несколько минут, оплакивая судьбу детей, сжимая от гнева кулаки. Затем она раскрыла правую ладонь. Большой ключ все еще был здесь.

Она собрала последние силы, чтобы добежать до бункера. Прошла по коридору, пересекла большой зал, где когда-то дети были счастливы, снова разрыдалась, когда проходила мимо спален этих маленьких мучеников.

Сандрина дрожала всем телом, поэтому ей понадобилось две попытки, чтобы вставить ключ в замочную скважину. Она не осмелилась посмотреть на часы, висящие прямо над ней.

В итоге ей удалось открыть запретную дверь.

Она вошла в комнату.

Вторая веха

Лесной царь

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой»

Гете «Лесной царь»

1

Ноябрь 1986 года

Телефонный звонок разбудил его в 7 часов 40 минут.

Слишком рано. На два часа раньше его обычного графика.

Дамьен издал ворчание, потянулся, ожидая, пока стихнет звонок. Но едва он затих, как раздался снова, с еще большей настойчивостью.

– Что за черт, – вздохнул инспектор, нехотя поднимаясь, – не дают выспаться в мой законный выходной…

Он прошел в гостиную, обнял взглядом фотографию своей дочери в рамке (единственную, присутствующую в квартире – Мелани гордо стояла у ворот своего коллежа, обутая в новые красные кроссовки с розовыми шнурками) и снял трубку.

– Алло, шеф?

«Черт, – подумал Дамьен, узнав голос своего коллеги, – теперь выспаться точно не удастся…»

– Да, Антуан.

– Шеф, у нас проблема.

– Полагаю, эта проблема достаточно серьезна, чтобы выдергивать меня из кровати в выходной день…

– Думаю, да, – подтвердил Антуан важным тоном.

– Что случилось?

– На пляже была обнаружена молодая женщина.

– Ну и что, наверное, какая-нибудь заблудившаяся девица после бурной ночи… Что еще?

– Она говорит странные вещи.

– Отведите ее в участок и дайте время протрезветь.

– Все не так просто, шеф. Она утверждает, что приплыла с острова. И никаких следов алкоголя в ее организме не обнаружено.

– Как это? – встревожился он, внезапно осознав важность слов Антуана.

– Было бы неплохо, если бы вы приехали, это непросто объяснить по телефону.

– Черт возьми, о чем ты?

– Она… она вся в крови и постоянно повторяет, что были убиты дети.

– В крови?

– Да, вся в крови.

– Где она сейчас?

– В больнице. Она в шоковом состоянии, врач дал ей успокоительного, чтобы она поспала, – пояснил коллега.

– Кто ее нашел? – продолжил полицейский, окончательно проснувшись.

– Мужчина, вышедший на пробежку. Он сейчас в участке, дает показания. Это он вызвал неотложку. Шеф, простите, но я не очень понимаю, что мне со всем этим делать…

– Ок, ты где?

– Еще в больнице.

– Ладно, оставайся там – на случай, если она проснется. И пришли мне по факсу отчет о ее поступлении в неотложку, по возможности скорее. Я еду в участок, побеседую с этим бегуном.

– Шеф?

– Да?

– Простите за испорченный выходной.

Дамьен повесил трубку и на секунду замер возле телефона. Женщина вся в крови? Остров? Убитые дети? Ему с трудом верилось в серьезность этих заявлений. Вилле-сюр-Мер был маленьким городком с населением около двух тысяч жителей, абсолютно лишенным криминальных амбиций. За те три года, что он здесь проработал, единственными значимыми происшествиями были слишком шумные ночные купания и кража почтового ящика. Впрочем, низкие показатели преступности должны были в скором времени привести к закрытию комиссариата для того, чтобы, выражаясь политическим языком, сосредоточить имеющиеся силы на более востребованных участках.

Инспектор быстро принял душ, натянул джинсы и свитер (в конце концов, у него сегодня выходной) и сделал телефонный звонок, чтобы узнать новости о своей дочери. Никакая трагедия не могла изменить этот незыблемый ритуал. В начале каждого месяца он звонил за сотни километров, и на том конце провода ему всегда отвечали незамедлительно, словно этот звонок был одинаково важен для обоих.

– Алло!

– Патрис?

– Привет, Дамьен.

– Есть новости?

– Нет, по-прежнему ничего.

– Ну ладно, может, скоро будут.

Это было все.

Один и тот же диалог, повторяющийся вот уже три года, давно стал чем-то самодостаточным. Фразы, сведенные к необходимому минимуму, вмещали в себя важный смысл, конечную концентрацию надежды и разочарования, выраженную ограниченным количеством слов.

Пятнадцать минут спустя Дамьен парковался у полицейского участка. Он поздоровался с дежурным, который передал ему показания бегуна, и направился в свой кабинет, где его ждал свидетель.

– Спасибо за терпение.

– Пожалуйста. Мой начальник решил, что это шутка, когда я сообщил ему, что нахожусь в полицейском участке. Он не терпит опозданий.

– Мы свяжемся с ним и все объясним, – успокоил его Дамьен, пробегая глазами показания, которые мужчина дал час назад. – Расскажите подробно, как вы обнаружили эту женщину на пляже.

– Как я уже говорил вашему коллеге, я бегаю по утрам каждый понедельник. В основном для того, чтобы вывести излишки, накопленные за выходные. Я был как раз на пляже, заканчивал пробежку, когда увидел ее.

– Почему она привлекла ваше внимание?

– О, знаете, в это время дня в ноябре мало кто прогуливается по пляжу… И потом, мне бросилась в глаза ее походка. Хаотичная, как у очень пьяного человека, который не может идти прямо. Я направился к ней, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, и тогда я увидел, что ее одежда пропитана какой-то темной жидкостью. Я не сразу понял, что это кровь.

– Что вы подумали в этот момент?

– Что она ранена. Я испугался за нее. Вы знаете, мне показалось, будто я попал в фильм ужасов… Черт, забыл название… Помните, где в самом конце молодая женщина идет по дороге в платье, испачканном кровью?

– Нет, не помню, – ответил Дамьен, который был не особым любителем кино.

– Сейчас, погодите… Припоминаю… «Кэрри»!

– Не видел такого. Итак, что вы сделали потом?

– Я спросил ее, не ранена ли она. Но она не смогла даже толком ответить. Твердила какие-то бессмысленные фразы… Про остров, детей, царя леса…

– Царя леса?

– Да, – подтвердил мужчина, – кажется, так она сказала. Я попросил ее не двигаться и побежал в ближайший открывшийся бар. Хозяин разрешил мне позвонить в неотложку. Когда я вернулся, женщина сидела на песке и говорила те же самые слова. Вот и все.

– Вы все правильно сделали.

– С ней… все в порядке?

– Она сейчас под действием успокоительного. Ей нужно отдохнуть, но в любом случае вы ей очень помогли, – заверил его инспектор.

– Боже, никогда бы не подумал, что можно увидеть такое в Вилле-сюр-Мер!

– Я тоже, – вздохнул инспектор.

Он провел остаток утра, просматривая последние заявления об исчезновении людей, которые службы полиции и жандармерии обычно делили между собой. Ни одно не соответствовало описанию, указанному в отчете о поступлении в больницу, который прислал ему по факсу Антуан. После этого он обзвонил психиатрические учреждения, чтобы проверить, не пропадала ли у них пациентка. Но здесь тоже не было никаких зацепок. Ему также не удалось добиться успеха при помощи ежегодного электронного справочника, доступного в Минителе[2]. Когда он ввел имя и фамилию, указанные в больничном документе, – Сандрина Водрье, – на экране появилось с десяток адресов и телефонных номеров, в большинстве своем расположенных в Париже. Он обзвонил всех этих женщин, которые подтвердили свою личность.

Затем он связался с налоговой службой Кана, на случай, если Сандрина Водрье не фигурировала в справочнике. По-прежнему не было никаких следов.

Инспектор также позвонил в отдел морской полиции, чтобы узнать о возможной аварии прошлой ночью, и снова получил отрицательный ответ. В ноябре было мало желающих отправиться в открытое море к островам, невзирая на холод и своенравные течения. Складывалось впечатление, что эта женщина была Венерой Милосской, вышедшей из пены морской.

Лишь к 14 часам наконец, раздался долгожданный звонок из больницы.

Сандрина только что проснулась.

2

– Алло!

– Патрис?

– Привет, Дамьен.

– Есть новости?

– Нет, по-прежнему ничего.

– Ну ладно, может, скоро будут.

Патрис Флерье, комиссар Сент-Аман-Монрона, некоторое время после звонка сидел молча. Каждый звонок его друга и бывшего коллеги оставлял горькое послевкусие несправедливости. Они проработали вместе двенадцать лет, и крепкая дружба завязалась между ними практически сразу. Однако встретив их на улице, вряд ли можно было подумать, что между этими двумя молодыми выпускниками школы полиции может быть что-то общее: Патрис был крепким, коренастым, широкоплечим. Его манера общения была нервной, торопливой и редко давала собеседнику возможность ответить, не услышав, как новые вопросы добавляются к предыдущим. Дамьен прозвал его Буцефалом, по аналогии со знаменитым конем Александра Македонского. Дамьен был, скорее, флегматиком. Его долговязый силуэт, казалось, двигался в замедленном темпе, и это ощущение еще больше усиливалось за счет контраста, когда оба полицейских шли рядом. Он говорил мало, и его фразы, лишенные ненужных слов, чаще всего попадали в цель. Сначала его коллега подумывал прозвать его снайпером. Но это могло бы бросить тень на престиж его собственного прозвища. Поэтому Дамьен в итоге стал Астронавтом, поскольку его движения напоминали Патрису походку человека, идущего по поверхности Луны в состоянии невесомости.

Таким образом, Буцефал и Астронавт укрепляли свою дружбу в столице Буашо и в близлежащих барах в свободное от работы время. Они посещали местные винные ярмарки Сансера, Менету-Салона, Шатомейана для того, чтобы проникнуться местной культурой (всякий раз, когда они ехали на вызов, потерпевший, прежде чем сделать какое-либо заявление, откупоривал бутылочку вина), а также питая тайные надежды познакомиться с местной жительницей, чары которой могли бы опьянить их без единой капли вина.

Вскоре после вступления в должность Дамьен познакомился с Линдой. Буцефал наблюдал за их зарождающейся любовью с гордостью и симпатией. Ведь отчасти благодаря ему они и познакомились. Его энергичные и повторяющиеся мольбы победили робость молодой женщины, которая сделала первый шаг по направлению к мужчине, сидящему в нескольких метрах от нее в кафе на площади Карре.

Два года спустя они поженились под сияющим летним солнцем. Впервые за все время, что Дамьен знал Патриса, которому была доверена роль свидетеля, постоянно сбивался, произнося свою речь. Его слова, казалось, с трудом обретали свободу, словно на них уже висел груз несчастья, о котором в ту минуту никто даже не догадывался. Дамьен отнес это на счет волнения и радости, которую испытал Патрис, увидев округлившийся живот Линды, поскольку ему вскоре предстояло стать крестным.

Мелани появилась на свет несколько месяцев спустя.

Мелани пропала несколько лет спустя.

Зимним вечером, пасмурным и туманным.

По дороге из коллежа, в который она недавно поступила.

Около 18 часов Линда забеспокоилась, увидев, что дочери до сих пор нет. Она обзвонила ее подруг, но никто не видел девочку после уроков. Дамьен в это время был в Париже на недельных курсах повышения квалификации. В 20 часов, не узнав ничего нового, она позвонила Патрису и рассказала о своей тревоге. Тот немедленно отправил патруль прочесывать город, в то время как остальные полицейские опрашивали людей, которые последними разговаривали с девочкой. Дамьен вернулся домой ночью и тут же присоединился к поискам.

Неделю спустя Мелани все еще не была найдена.

В окрестных полях были организованы поиски, в которых большинство населения участвовало добровольно.

Был обследован канал Сент-Аман-Монрона, а также реки Шер и Марманд.

Был проверен участок городских сточных вод, проходящий от каменного моста до бывшего кладбища. Подростки имели обыкновение собираться у его начала, особенно летом, когда температура воды в Марманде позволяла охладить бутылки пива, украденные из родительских гаражей.

Развалины крепости Монрон тоже не принесли ответов.

И тогда, по истечении двух месяцев бесплодных поисков, пробудились рефлексы из наследия прошлых веков, глубоко укоренившиеся в беррийских[3]землях.

Заговорили о колдовстве.

О черной магии.

Об оборотнях.

О мужчинах и женщинах, отдающих себя дьяволу и по ночам облачающихся в белые простыни.

О сатанинских обрядах и крови девственниц.

Об оскверненном кладбище, на месте которого построили центральную городскую площадь Карре, и о его призраках, жаждущих мести.

Ясновидящие, которых было так много в Берри, принялись за работу.

Одна из них направила полицейских к Мер-сюр-Эндр, месту, где находится чертово болото, описанное Жорж Санд. Но полиция не обнаружила там никакого тела. Только стоячую воду и головастиков, удивленных таким вниманием.

В конечном итоге, ни сверхъестественное, ни рациональное не помогли найти Мелани.

Она стала очередной загадкой этого таинственного региона.

Расследование выдохлось, блуждая в извилистых лабиринтах обманчивых показаний, ложных следов и возможных вариантов. Круг поиска расширился до соседних департаментов, впрочем, не выходя за пределы региона. Местная пресса старалась поддержать общественный интерес, регулярно публикуя статьи, где лицо Мелани было напечатано крупным планом. Но листовки о розыске девочке, расклеенные на витринах магазинов в центре города, поблекли, а новостей по-прежнему не было. Дело было закрыто через два года после того, как Мелани в последний раз пересекла порог своего коллежа. Воспоминание о ней исчезло, такое же мимолетное и одинокое, как блуждающий огонек на беррийском кладбище.

Буцефал видел, как его другу Астронавту с каждым днем все больше не хватает воздуха. Он понял, что ему нужно не только вернуться на землю, но и уехать подальше от этих мест, чтобы окончательно не задохнуться. Дамьен попросил перевода, что его жена восприняла как отречение от нее и от памяти их дочери. Он покинул регион, оставив за спиной листовки, еще различимые на стенах домов.

Он приехал один в Вилле-сюр-Мер.

И продолжил надеяться и звонить Патрису.

Но с течением времени его вера превратилась в простой рефлекс, лишенный иллюзий.

Он был убежден, что Мелани мертва, а ее тело спрятано в каком-нибудь недоступном месте. Эта болезненная констатация стала его убежищем от безумия. Он воздвиг вокруг воспоминания о дочери стены обреченности, за пределы которых он выходил лишь для того, чтобы позвонить бывшему коллеге в начале каждого месяца.

Затем он возвращался обратно, чтобы не сойти с ума.

3

Дамьен приехал в больницу, по-прежнему уверенный в том, что эта история не может быть правдой. Только не здесь.

Он вошел в вестибюль, где его тут же встретил Антуан со своим коронным:

– Шеф!

Когда Дамьен спросил его, почему он так к нему обращается, Антуан ответил, что это хорошо звучит, и упомянул о фильме, которого Дамьен не видел, и действие которого разворачивалось в маленьком американском городке, похожем на Вилле. На следующий день «шеф» отправился в видеотеку, чтобы взять напрокат «Челюсти» и проверить истинность этого утверждения. Дамьен был вынужден признать, что это действительно звучит хорошо. С тех пор он позволял своему коллеге использовать это слово, испытывая даже некоторую голливудскую гордость.

– Она в сознании? – спросил Дамьен, следуя за полицейским по направлению к лифтам.

– Да, шеф.

– Ты с ней разговаривал?

– Нет, только на пляже. Психиатр настаивает на встрече с ответственным за расследование.

– Психиатр?

– Да. Она хочет вас видеть, прежде чем вы начнете допрашивать пострадавшую.

– Зачем? – удивился инспектор.

– Она единственная общалась с пострадавшей после того, как врачи провели необходимый осмотр. Они оставались вместе довольно долго, прежде чем пациентке ввели успокоительное. У психиатра, видимо, есть какая-то информация, раз она так хочет с вами встретиться.

Двое мужчин поднялись на третий этаж больницы, где медсестра попросила их подождать, пока подойдет врач.

– Как она выглядит? – поинтересовался Дамьен, глядя в пол.

– Пострадавшая?

– Нет, психиатр. Старая и в очках?

– Скорее, наоборот. Молодая, довольно привлекательная, наверное, пришла сюда сразу после института. Похоже, она не местная, я никогда ее раньше не видел.

У Дамьена в памяти остался образ единственного психиатра, с которым он имел несчастье встретиться. Восковый цвет лица, коротко стриженые неподвижные седые волосы придавали ей вид статуи, которую в срочном порядке достали из запасников музея. Слова так называемого «специалиста» звучали как нечленораздельное бормотание, советы были лишены сочувствия, старые предписания, заученные много лет назад, отдавали скептицизмом и желанием поскорее закончить сеанс.

Пять минут спустя перед ними предстала молодая женщина в белом халате. Дамьен должен быть признать, что его коллега прекрасно ее описал. Светлые волосы, собранные в конский хвост, свежее девичье лицо. Она улыбнулась обоим полицейским и пригласила их следовать за ней.

– Мой кабинет находится там, – показала она на коридор, служивший продолжением приемной. – О, простите, – добавила она, обернувшись и протянув им правую руку, – меня зовут Вероника Бюрель, я работаю психиатром в этой больнице.

Представившись, оба полицейских плюхнулись в кресла и с виноватым видом смотрели, как стройный силуэт мадам («мадемуазель», – подумал Дамьен) Бюрель огибает письменный стол, чтобы, в свою очередь, занять свое место.

– Я хотела с вами поговорить, прежде чем вы отправитесь к мадам Водрье, – сообщила она. – Если, конечно, речь идет о ее настоящем имени.

Ее четкая и быстрая манера изъясняться свидетельствовала о привычке быстро решать проблемы, отсекая лишнее.

– Я смогла пообщаться с ней сегодня утром, после ее поступления, – продолжила она. – Сказать, что ее рассказ показался мне бессвязным, – это ничего не сказать.

– Охотно вам верю, – подтвердил Антуан, который выслушал невероятную историю пострадавшей, когда прибыл на пляж.

– Получается, она лжет, – предположил инспектор.

– Все… все не так просто, инспектор.

«Это никогда не бывает просто», – чуть было не добавил Дамьен, вспомнив, как завершил сеанс со своим психологом, хлопнув дверью ее кабинета и крикнув, что все эти глупости никогда не вернут Мелани.

– У этой молодой женщины имеется множество расстройств, которые связывает нечто общее – травматический опыт. Острый стресс, диссоциативная амнезия, частичная потеря памяти…

– Вы считаете, что эта женщина подверглась агрессии? – сделал вывод Антуан, не дав ей закончить.

– Это действительно мое первое впечатление. Вот результаты анализа крови, найденной на ее одежде, – сообщила психиатр, подвинув документы к мужчинам. – Я только что их получила. Кровь не ее. На ней нет никаких видимых повреждений, кроме порезов с внутренней стороны левого запястья.

– Следы… изнасилования? – запнувшись, произнес Дамьен.

– Обследование было проведено, но результатов у меня пока нет.

– Если нет следов агрессии и изнасилования на данный момент, как вы можете утверждать, что она страдает какими-то расстройствами?

– Посттравматическими стрессовыми расстройствами, если быть точнее, – поправила Вероника. – Эти нарушения легко выявить, инспектор. Мне было достаточно ее выслушать и понаблюдать за ней, чтобы составить их неполный список.

– У меня нет оснований вам не верить, – ответил Дамьен, – но я бы предпочел составить свое собственное мнение, допросив пострадавшую. Если на ней найдена кровь, которая ей не принадлежит, значит, где-то есть раненый человек, и моя первоочередная задача – его найти, поскольку эта молодая женщина находится вне опасности.

– Я вас прекрасно понимаю, но моя первоочередная задача – понять, почему эта молодая женщина помнит только о своей поездке на какой-то загадочный остров. И я серьезно полагаю, что именно здесь кроются ответы на вопросы, которые мы оба себе задаем, поскольку на данный момент у нас нет никакого другого указания на конкретные факты. И вы, как и я, наверняка будете заинтригованы ее рассказом.

Вероника Бюрель выдвинула ящик стола и достала оттуда магнитофон, который поставила на стол перед двумя полицейскими.

– Вы ее записали? – удивился инспектор.

– Совершенно верно, – ответила она, вставляя кассету в аппарат. – С ее разрешения, разумеется. Это распространенная практика в нашей профессии. Иногда детали открываются после нескольких прослушиваний. Я предлагаю вам ознакомиться с записью на этой кассете, а затем мы вернемся к посттравматическим расстройствам. Но прежде я хотела бы уточнить, действительно ли вы являетесь ответственными за это расследование? Поскольку я могу поделиться этой записью только с ними.

Антуан вопросительно взглянул на своего шефа. Будучи инспектором, Дамьен получал приказы непосредственно от комиссара. Последний, услышав утром доклад об этом деле, попросил Дамьена закрыть его как можно скорее. Имя его коллеги не упоминалось в этой иерархической цепочке.

Антуан мгновенно прочел сомнение в глазах своего непосредственного начальника и тут же поднялся. Не было никакой необходимости нарушать процедуру или вызывать недовольство большого босса… К тому же, полицейский покидал кабинет почти с облегчением. Он видел пострадавшую на пляже. Видел кровь на ней, ее отчаяние. Ощущал ее страх, словно какая-то невидимая тень могла выскочить на нее прямо из-под песка. Его миссия состояла в том, чтобы забрать ее и сопроводить в больницу. Но в глубине души у него было только одно желание – укрыться в комиссариате и притвориться, что сегодня самый обычный день, без Кэрри Уайт, без Лесного царя и убитых детей.

Психиатр подождала, пока он покинет кабинет и закроет дверь, после чего нажала на кнопку «воспроизведение».

Дамьен услышал дрожащий тихий голос Сандрины, начинающей свой рассказ.

4

Когда психиатр выключила магнитофон, Дамьен некоторое время сидел молча. Он не сводил глаз с аппарата в надежде получить ответы, словно разумные объяснения могли появиться из него по волшебству, как белый кролик из цилиндра фокусника. Он достаточно хорошо знал район, чтобы понимать, что ни на одном острове не было «детского лагеря», описанного Сандриной.

Были концентрационные лагеря на острове Ориньи, сиротский приют на острове Джерси, но ничего похожего на то, что он услышал, не было. К тому же на местные пляжи никогда не выбрасывало никаких детских тел. Если бы десять трупов однажды всплыли в прибрежных волнах, сведения об этом остались бы в полицейских архивах или в коллективной памяти. А эта легенда о Лесном царе? Что она вообще тут делала? Этот стих проходили в школьной программе. Наверное, Сандрина включила его в свой рассказ, чтобы сделать все еще более сюрреалистичным и чтобы придать мифологический аспект своему безумию.

– Я знаю, о чем вы думаете, – прервала его молчание Вероника. – Вы думаете, что эта женщина сумасшедшая.

– Так и есть, – подтвердил Дамьен, выпрямляясь на стуле, – это единственная гипотеза, которая приходит мне в голову!

– Полагаю, что вы уже обзвонили все психиатрические учреждения, – предположила она с хитринкой в глазах.

– Совершенно верно, – кивнул он.

– И ни одно не сообщило о пропаже или побеге пациентки?

– Ни одно. Но безумие не всегда бывает заперто в четырех стенах, – возразил инспектор, которому совершенно не нравился высокомерный тон этого специалиста. – У вас есть информация, способная помочь расследованию? Поскольку даже если я и считаю это бредом воспаленного мозга, мне все же нужно провести определенные мероприятия, и время поджимает.

– Вы проверили ее личность?

– Разумеется, – не без гордости ответил Дамьен.

– Что насчет аварий?

– Ни одной за несколько недель, – включился он в игру «вопросы-ответы».

– Существование детского лагеря?

– Могу уже точно заверить, что ничего похожего не было.

– Дойдете ли вы до того, что будете изучать стихотворение Гете или слова песни?

В то самое мгновение, когда Вероника Бюрель заговорила о песне, упомянутой на кассете, Дамьен испытал странное ощущение. Он неловко сглотнул в первый раз, затем, поняв, что это может быть неверно истолковано психиатром, сглотнул во второй раз, сделав вид, что это просто безобидный рефлекс. Молодая женщина, сидящая напротив, молча смотрела на него, по-прежнему профессионально сдержанная.

– Разумеется, – ответил Дамьен, поднимаясь. – Благодарю вас, что поделились со мной этой записью. А теперь я должен допросить эту женщину и услышать конкретный ответ на единственный вопрос, который меня интересует: откуда взялась кровь, и я рассчитываю…

– Она вам этого не скажет, – оборвала его психиатр твердым голосом.

– Что, простите?

– Вы можете сколько угодно стоять перед ней со своей уверенностью полицейского и допотопным рационализмом, она не произнесет ни слова. Видите ли, – добавила молодая женщина, в свою очередь, поднимаясь с вызывающим видом, – ее мозг работает как этот магнитофон. Он записал некую историю и будет повторять ее, не давая никаких разъяснений по поводу смысла, реальности или безумности ее содержания. Вам придется слушать одно и то же, снова и снова, как старую заезженную пластинку. Эта женщина получила сильнейшую психологическую травму. Она ни сумасшедшая, ни мифоманка. Если вы хотите узнать, откуда у нее на одежде взялась кровь, вы должны мне доверять.

– Доверять вам! – усмехнулся инспектор, внезапно пожалев, что не надел сегодня костюм, вместо того, чтобы стоять сейчас в джинсах и свитере перед этой воображалой, смеющей давать ему указания.

– Если мое впечатление верно, эта женщина подверглась насилию, и, по всей видимости, со стороны мужчины, – продолжила она, начиная уставать от этого разговора. – Единственный способ заставить ее говорить – это успокоить ее, сделать так, чтобы она почувствовала себя в безопасности. А это вряд ли будет возможно, если к ней обратится мужчина. Вы можете ей напомнить ее мучителя.

– Возможно, она просто играет с нами. Мне нужно задать ей всего один вопрос, а потом вы можете применять свои теории – где находится человек, кровью которого испачкана ее одежда?

– Держите, это копия записи, – сухо произнесла психиатр, протягивая ему пластиковую коробочку и показывая рукой на дверь. – Можете идти к пострадавшей. Если вам потребуется моя помощь, вы знаете, где находится мой кабинет. Удачи.

Дамьен нашел Антуана в коридоре, возле кофемашины. Увидев разъяренное лицо своего начальника, тот не осмелился допить свой кофе и молча направился за ним следом. Они подошли к палате номер тридцать восемь. Врач, проводивший их внутрь, посоветовал разговаривать не слишком долго. Молодая женщина проснулась, но была очень истощена. На данный момент было важно стабилизировать ее состояние, позволив ей как можно больше отдыхать и избегать любых источников стресса. Дамьен успокоил его словами, в которые сам не верил, расписался в журнале и вошел в палату, полный решимости доказать этой зазнайке Веронике, что проблему можно решить и его методами.

Сандрина лежала с открытыми глазами.

Бледность ее кожи и неподвижность тела напомнили ему фламандскую картину из Руанского музея изящных искусств под названием «Женщина на смертном одре».

Холодный ноябрьский свет с трудом проникал сквозь жалюзи, и эта мрачная атмосфера погребальной комнаты моментально остудила энтузиазм инспектора.

Он ожидал увидеть сумасшедшую с перекошенным лицом, всклокоченными волосами и слюнявым ртом, но вместо этого он оказался перед красивой женщиной, хрупкость и уязвимость которой вызывали лишь нежность и доброжелательность. Если на ее коже и была кровь, медсестры убрали все ее следы. Темные волосы струились по плечам женщины, а естественно розовые губы дрогнули в легкой улыбке, когда она заметила присутствие в палате двух мужчин.

Но Дамьен знал, что безумие нередко прячется за маской нормальности.

Он вспомнил, что колдуньи Берри не всегда были старухами с крючковатым носом, встречались среди них и прекрасные незнакомки с обманчивым шармом.

И что в стихотворении Гете, которое его дочь выучила в шестом классе перед самым исчезновением, Лесной царь заманивал к себе детей сладкими обещаниями.

– Мадемуазель Водрье, вы меня слышите?

Кивок головой.

– Я – инспектор Бушар, это мой коллега. Вы не возражаете, если мы зададим вам несколько вопросов?

Второй кивок головой.

– Вы можете рассказать, что с вами произошло?

Сандрина пристально посмотрела на инспектора.

Ее глаза, еще несколько секунд назад наполненные спокойствием, которое Дамьен отнес на счет седативных препаратов, внезапно помрачнели. Зрачки расширились, как при сильном волнении, а руки, до сих пор неподвижно лежащие вдоль тела, сомкнулись, словно сжимая невидимый предмет. Лицо исказилось тревогой, а взгляд, словно корабль, раскачиваемый волнами, принялся блуждать между двумя полицейскими.

– Вы только не волнуйтесь, – поспешно сказал Дамьен, обеспокоенный такой метаморфозой, – мы здесь для того, чтобы вам помочь, вам ничто не угрожает…

Инспектор заметил повязку на ее левом запястье. В отчете о поступлении пациентки говорилось о неровных и глубоких порезах в этом месте. Он увидел красные пятна крови, выступившие на бинтах, свидетельствующие о том, что раны недавно открылись, словно плохо зарубцевавшиеся стигматы от распятия на кресте.

– Не волнуйтесь…

Но было слишком поздно.

Сандрина начала свой рассказ под ошеломленными взглядами Дамьена и Антуана, и они, увлекаемые лихорадочным шквалом слов, завороженные этим лицом, измученным страхом, не осмеливались ее прервать.

5

«Займи себя чем-нибудь…

Почитай, к примеру, свой стих…

Так будет легче…

Вот увидишь, завтра, когда учительница тебя вызовет к доске, ты мне скажешь спасибо…

Иди сюда…

Поближе…

Так будет легче…»

6

На следующее утро Дамьен встал до того, как прозвонил будильник.

Он провел большую часть ночи, снова и снова слушая кассету и записывая все, что казалось ему важным. Фразы, звучавшие на кассете, были полностью идентичны произнесенным в палате, словно заученный рассказ. И ни разу Сандрина не упомянула о том, кому принадлежит кровь на ее одежде.

Затем Дамьен обзвонил районные больницы, чтобы выяснить, не поступал ли к ним человек с тяжелыми травмами, потерявший много крови. Всякий раз ответ был отрицательным.

К трем часам ночи он наконец решил лечь спать, с голосом Сандрины, еще звучащим в его голове, словно нескончаемый ветер, от которого невозможно было укрыться.

Ему снился остров, погруженный в туман; он брел по влажной траве, пропитавшись запахом хлорофилла, касался камней, покрытых липким лишайником, и слышал рычание невидимого зверя сквозь шум прибоя. Широкая полоса леса возникла перед ним, затем исчезла, словно неприятная мысль. И там, одинокая и неподвижная в окружении скал и диких трав, как Ниоба[4], превратившаяся в камень, женщина, покрытая кровью, не шевелясь, смотрела на него. Ее пурпурное платье развевалось под порывами ветра, словно парус корабля-призрака. Сандрина подождала, пока он окажется напротив нее, чтобы прошептать ему свое заклинание потухшим голосом: «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?»

Дамьен проснулся весь в поту, первая фраза стихотворения Гете еще витала в тишине его спальни. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что он находится у себя дома, а не на сырой равнине несуществующего острова. Он выругался, рассердившись на этот кошмар и оставив всякую надежду снова уснуть. Полчаса спустя, когда первые рассветные лучи медленно вырисовывались на горизонте, он уже ехал в сторону полицейского участка.

Инспектор заперся в своем кабинете с чашкой горячего кофе в руке и в течение всего утра делал телефонные звонки, многие из которых остались без ответа.

Однако он выяснил, что никакой нотариальной конторы в районе порта Вилле-сюр-Мер никогда не было, и никакой Бегено не значился в официальном справочнике нотариусов.

Также не нашлось никаких следов Сюзанны Водрье, живой или мертвой.

Он пообщался с разными туристическими агентствами района, в течение часа разговаривал с морским информационным центром Кана, но не нашел никакого острова, похожего на тот, который описывала Сандрина.

Многочисленные порты побережья заверили его, что катер под названием «Лазарус» у них не зарегистрирован.

По мере того, как инспектор проверял возможные зацепки, упомянутые Сандриной, он один за другим раздраженно вычеркивал пункты своего списка, составленного накануне. Вскоре их осталось всего два, и Дамьен выругался, понимая, что невозможно найти человека при помощи одной только довоенной песенки или немецкого стихотворения.

«Этого недостаточно, чтобы просить морскую жандармерию прочесать близлежащие острова в надежде отыскать бывший детский лагерь и гипотетические трупы горстки жителей», – с горечью подумал он.

Ему казалось очевидным, что вся эта история, даже рассказанная с убежденностью, от которой пробирал озноб, была чистой выдумкой.

«Но откуда взялась кровь, черт побери?»

Результаты анализов подтвердили, что речь идет о человеческой крови.

От одного до двух литров, по словам экспертов.

Группа крови не совпадала с группой крови Сандрины.

«Что же на самом деле произошло?»

Дамьен скрепя сердце признал, что дело, с которым он рассчитывал быстро разобраться, на данный момент оказалось тупиком.

Песня и стихотворение.

Он машинально пробормотал слова Люсьен Буайе:

«Говори со мной о любви, ну скажи мне ласковое слово…»

Все знали эту песню. Для целого поколения она была символом возрождения и беспечности страны, вышедшей из одной войны, не подозревая, что совсем скоро начнется другая. Эта песня была частью культурного наследия Франции, коллективного подсознания, запечатленного на грампластинке со скоростью 78 оборотов в минуту. Ее распевали как влюбленные, так и родители, укачивающие своих детей.

Но почему тогда Дамьена не покидало ощущение, что эта деталь не вписывается в общее повествование? Почему этот пережиток прошлого беспокоил его до такой степени, что ему становилось не по себе, как вчера, когда он сидел напротив психиатра?

К 13 часам он окончательно созрел для того, чтобы снова нанести ей визит. «Надо сменить обстановку», – решил он, надевая пиджак. Замкнутое пространство его кабинета не принесло никаких новых ответов, а телефон вряд ли будет звонить в обеденный перерыв. И потом, может ей еще раз удалось поговорить с пострадавшей.

– Инспектор! Какой сюрприз! А я решила, что вы уже раскрыли это дело!

Вероника Бюрель сидела за своим столом, склонившись над документами, и выглядела не очень удивленной его приходу.

– Ладно, оставьте уже ваши сарказмы… – проворчал Дамьен. – Интересно, а с какими психотическими нарушениями связаны сарказмы? Вы проходили терапию, чтобы их выявить?

– Да, это связано с острой аллергической реакцией на людей, убежденных в своей правоте… Вам это знакомо? – улыбнулась она, отрываясь от чтения.

– Немного… Ладно, я пришел сюда не для того, чтобы обсуждать наши с вами недостатки… Мне нужна ваша консультация.

– Из этого я делаю вывод, что ваш допрос не принес вам полного удовлетворения, – ответила она.

– Нет, только ощущение, что я слушаю магнитофонную запись…

– Я вас предупреждала.

– Мадам Бюрель…

– Вероника, – поправила она в знак примирения.

– Хорошо. Вероника, скажите, эта женщина – сумасшедшая?

– В некотором роде. Безумие – понятие относительное. Человек может быть сумасшедшим для вас, а для меня – нет.

– Значит, она не сумасшедшая?

– Лесной царь, убитые дети, жители острова, доведенные до отчаяния и наложившие на себя руки один за другим… Все это имеет какой-то смысл, верите вы в это или нет. Истинное безумие бессмысленно, оно не имеет структуры… Это не тот случай. Моя роль состоит в том, чтобы дать всему этому объяснение, иными словами, используя ваш язык, понять это безумие. Кстати, вы обедали? – спросила она, поднимаясь со стула.

Дамьен осознал, что не только не обедал, но даже не ужинал накануне. Со вчерашнего дня его организм держался только на кофеине. Психиатр расстегнула свой белый халат и повесила его на вешалку возле окна, затем взяла в руки сумку.

– Еще нет.

– Замечательно, я тоже. Я знаю хорошее местечко, где мы можем спокойно поговорить о нашей общей знакомой.

Пять минут спустя они сидели на скамейке больничного парка и ели бутерброды, купленные в кафетерии. Темные тучи заволакивали небо, предвещая неминуемый ливень.

– Мы пришли к согласию по одному пункту, – признала Вероника, откусывая от бутерброда, – история, рассказанная Сандриной, – чистой воды выдумка.

– В моей профессии обычно лгут виновные, – уточнил Дамьен, наблюдая за гуляющими по парку семействами.

У кого-то из них была загипсована рука или нога, у других были какие-то другие патологии без видимых признаков. Один мужчина с усилием толкал инвалидную коляску с сидящей в ней старой женщиной. Другой с грустью склонился над плечом ребенка. Дамьену было сложно понять, кто из них двоих был пациентом, настолько их лица выражали одинаковую боль.

– А в моей – как правило, жертвы. Что вы заметили, когда разговаривали с ней?

Вдалеке завыла сирена «Скорой помощи». Дамьен почтительно подождал, пока машина подъедет, припаркуется возле приемного отделения и ее завывание прекратится. Весь парк, казалось, замер, оповещенный о новой трагедии.

– Она… боялась, очень боялась, – продолжил он. – Ее взгляд, руки, сжатые губы… Она рассказывала свою историю, как твердят заклинание, складывалось впечатление, что она хочет изгнать дьявола.

– А вы когда-нибудь изгоняли дьявола, инспектор?

Дамьен был удивлен, услышав этот вопрос. Некоторое время он смотрел на психиатра, спрашивая себя, что ей может быть известно. В маленький город приезжает полицейский со своим трагическим прошлым, отзвуки которого следуют за ним все эти сотни километров, чтобы оповестить его новое окружение… Такое было вполне возможно.

Он вспомнил о долгих поисках в окрестных лесах.

О водолазах, рыщущих в тине, чтобы поднять на поверхность только разочарование.

О нескончаемых ночах в ожидании спасительного звонка, избавляющего от неизвестности.

О дьяволе, скрытом в тумане, и его зловещем смехе, звучавшем в ушах Дамьена, когда он покидал Берри, так и не отыскав Мелани.

– Нет, не доводилось, – солгал он, сделав глоток содовой.

– Его невозможно изгнать. Сандрина думает, что отдаляется от него всякий раз, когда рассказывает нам о своем прибытии на остров. Но это иллюзия, убежище.

– Убежище?

– Видите ли, вчера я вам говорила о посттравматических расстройствах. Известно ли вам, что когда человек подвергается сильному стрессу, его мозг создает естественный щит?

– Какой стресс вы имеете в виду?

– Самого высокого уровня. Изнасилование, физическая или психологическая агрессия, страх, изоляция… В таких случаях мозг отключает эмоции, чтобы защитить жертву. Это сложный процесс, я опущу технические детали, но мозг способен вырабатывать сильные наркотики, анестезируя эмоции.

– И что это значит?

– Представьте себя в классической ситуации стресса – ваш мозг вырабатывает определенное количество адреналина и кортизола, чтобы адаптировать ваш ответ на ситуацию. В этом нет ничего опасного. Но в случае крайней степени возбуждения это количество может стать смертельным как для мозга, так и для сердца. Вы можете буквально умереть от стресса. И что тогда делает наш мозг, чтобы сохранить нам жизнь?

– Отключается? – предположил Дамьен.

– Он отключает нашу эмоциональную систему, ту, которая впрыскивает в кровь адреналин и кортизол, и анестезирует ее, вырабатывая сильные наркотики – морфий и кетамин. Так жертва терпит издевательства в состоянии измененного сознания, эмоциональной пустоты, которая ее защищает. Это и есть щит, о котором я говорила.

– Но я не вижу связи с Сандриной.

– У нее все симптомы женщины, пережившей экстремальную ситуацию, – заверила его Вероника, повторяя свои вчерашние слова.

– По-прежнему никаких следов изнасилования?

– Согласно полученным утром результатам – нет.

– Значит, вы просто основываетесь на факте, что эта женщина рассказывает нам историю, в которую невозможно поверить?

– Щит, который я вам описала, защищает жертву именно в момент насилия. Это нейробиологический ответ на конкретную стрессовую ситуацию.

– Пока все понятно.

– Но потом, – продолжила она, – когда жертва освобождается от своего агрессора, у нее нередко наблюдаются последствия пережитого стресса, эти пресловутые посттравматические расстройства. Они многочисленны и разнообразны: нервозность, нарушение сна, синдром навязчивых состояний, избегание…

– Я уже теряюсь…

– Простите. Что касается Сандрины, я убеждена, что она страдает такими расстройствами.

– Но… остров? Дети? Лесной царь?

– Позвольте задать вам один вопрос: представьте, что вы хотите забыть часть своего прошлого, полностью стереть его, не оставив при этом «биографического» пробела. Что бы вы сделали, чтобы заполнить эту брешь в вашей памяти?

Дамьен скрыл свое волнение, сделав вид, что задумался. Поскольку не успела Вероника закончить фразу, как в его сознании тут же раздался гортанный смех с резким запахом серы.

«Ну что, недостойный отец, ответь даме, что бы ты сделал, чтобы стереть из памяти свое бегство, забыть, как ты бросил свою дочь, оставив ее танцевать с дьяволом? Но я тебе благодарен, я вдоволь позабавился с ней…»

– Я… я бы его заново выдумал… – тихо произнес Дамьен.

– Совершенно верно. Именно это я называю убежищем: параллельную память, которая заменяет реальность, чтобы жертва перестала страдать; иллюзию, проецируемую мозгом, чтобы его хозяин мог выжить; а также неврологический щит, о котором я вам уже говорила. В общих чертах, это место, где можно укрыться, как одеялом, под которым мы прятались детьми от монстров, реальных или воображаемых.

– Значит, эта история… Она является ее убежищем?

– Именно так я считаю, – подтвердила Вероника. – Поэтому она будет повторять ее до бесконечности, чтобы скрыть то, что она пережила на самом деле. Речь идет о довольно изощренной лжи, которую она сама до конца не осознает и которая продуцируется различными клетками мозга для того, чтобы помочь ей сделать терпимым то, что с ней произошло. Для Сандрины этот остров, Лесной царь, жители, дети… Все это существует. И вполне возможно, что этот выдуманный рассказ подкрепляется реальными деталями, так называемыми вехами, которые напоминают ей, почему ложь является необходимостью.

– Но… как тогда отличить истину от лжи? Как узнать, что на самом деле пережила эта «Сандрина»? – начал терять терпение Дамьен.

– У нас нет выбора, инспектор. Нам тоже придется проникнуть в ее убежище. Это единственный выход.

7

– …Но терапия может длиться недели, месяцы, годы. Единственный способ ускорить ее – успокоить Сандрину, чтобы она больше не испытывала потребности прятаться в своем убежище. А для этого нужно доказать ей, что ее мучитель больше не сможет к ней приблизиться. Вы понимаете, в чем дилемма? Она обладает ответом на все наши вопросы, но даст его только в том случае, если мы откроем ей дверь, чтобы она смогла выйти к нам без опаски.

Дамьен вернулся в комиссариат, чтобы напечатать отчет. Он хотел бы снова встретиться с Сандриной, чтобы задать ей вопросы, которые не давали ему покоя, но она наверняка рассказала бы ему то же самое, что и накануне: дети, остров, Лесной царь…

К тому же Вероника объяснила ему, что отдых представляет собой первый необходимый этап восстановления после глубокой психологической травмы. Даже если на данный момент было неизвестно, что на самом деле пережила Сандрина, Дамьен прекрасно видел крайнюю степень ее истощения. Он вспомнил ее бледную кожу, обессиленные движения… Кем бы ни был этот Лесной царь, от которого сбежала молодая женщина, лишние пара дней в его присутствии наверняка стали бы для нее роковыми.

Он кратко изложил содержание своего разговора с психиатром, приложил ксерокопию результатов анализа крови, копию отчета о поступлении пострадавшей в больницу, а также фотографию Сандрины, сделанную медицинскими службами. Инспектор перечислил, в какие организации он звонил, какие ответы получил, и положил подготовленные документы на стол комиссару, который должен был вернуться завтра из Кана. Он также приложил аудиокассету со свидетельскими показаниями, записанными Вероникой, и представил лицо своего начальника, когда он ознакомится со всей этой информацией. Его первая реакция наверняка будет такой же, как у Дамьена днем раньше – это невозможно. Только не здесь, не в этом маленьком городке. Эта женщина просто безумна.

«Но безумие – понятие относительное», – улыбнулся он, вспоминая слова психиатра.

Вернувшись в свой кабинет, он подготовил текст объявления для установления личности Сандрины.

Если в течение сорока восьми часов никто не заявит о ее исчезновении, он будет вынужден подать объявление в местную прессу и на радио. Он также раздаст листовки городским торговцам и попросит каждого полицейского и жандарма сделать то же самое в своем районе.

«Сандрина Водрье. Кто же ты на самом деле? – подумал Дамьен, ощущая, как его охватывает усталость после сложной ночи. – Что могло тебя вынудить скрываться под чужим именем?»

Раздавшийся телефонный звонок заставил вздрогнуть инспектора, который, сам того не замечая, начал проваливаться в полудрему.

– Инспектор Бушар, – пробормотал он.

– Добрый день, инспектор, меня зовут Шанталь, я работаю в налоговой службе Кана, вы мне вчера звонили.

– Да, конечно. Чем могу быть полезен?

– Вы попросили проверить наличие нескольких налогоплательщиков, и я нашла адрес одного из них.

Дамьен не верил своим ушам. Впервые с момента появления Сандрины у него появилась конкретная зацепка. «Сандрина Водрье, – взмолился он про себя, – пусть это будет Сандрина Водрье, и все наконец разъяснится…»

– О ком идет речь?

– О некоем Франке Вернсте. Диктую его адрес…

Дамьен записал данные, поблагодарил звонившую и пулей вылетел из кабинета.

– Где Антуан? – спросил он дежурного.

– Наверное, курит на улице. Инспектор, когда комиссариат закроют, не могли бы вы поспособствовать моему переводу в…

– Не сейчас! – оборвал его Дамьен, выбегая на улицу.

Франк Вернст.

Фермер, коровы которого были разрисованы фашистскими крестами.

Является ли это одной из вех, о которых говорила Вероника? Дамьен увидел Антуана, прислонившегося к стене с сигаретой в зубах.

– Что случилось, шеф?

– Поехали, расскажу по дороге.

– А куда мы едем? – поинтересовался полицейский, раздавив окурок ногой.

– Изгонять дьявола.

Он даже не подозревал, насколько был прав.

8

Сандрина с трудом проснулась. Одурманенная лекарствами, молодая женщина пыталась понять, что она делает на этой больничной койке. Она вспомнила машину неотложки, женщину, которая с ней разговаривала, а также визит двух мужчин.

Затем постепенно в памяти всплыли другие воспоминания.

Она вспомнила остров.

Неужели ей удалось оттуда сбежать?

Сандрина на секунду закрыла глаза и попыталась сосредоточиться.

Что произошло? Как она попала на этот пляж?

Напрасно она старалась найти хоть какое-то объяснение, ни одно не могло пробиться сквозь завесу амнезии. Она попыталась выпрямиться, но это простое движение далось ей с трудом. Каждая мышца ее тела словно была парализована, и малейшее усилие вызывало невыносимую боль.

Сандрина смотрела в потолок, вспоминая последние события: как они сидели в гостинице, как жители острова начали падать один за другим, как она бежала к детскому лагерю, как увидела бабушку, как тонули дети…

И слова Поля.

При воспоминании о нем она чуть не разрыдалась от бессильной ярости. Почему он ее бросил? Почему не пошел вместе с ней? Сейчас они были бы вместе на континенте, вдали от этого Лесного царя, Сюзанны и всех этих страданий!

Но этому также не было объяснений. Только ощущение пустоты внутри и фраза, произнесенная на прощание: «Если встретишь бродячего кота, убей его, Сандрина, это единственный способ навсегда избавиться от Лесного царя…»

Что он хотел этим сказать?

Она почувствовала, как где-то в глубинах мозга просыпается мигрень, словно первый далекий раскат грома приближающейся грозы. Однако больше всего в это мгновение ее беспокоил мужчина в костюме, который разговаривал с ней накануне. Пока она рассказывала ему и его коллеге в форме полицейского все, что ей пришлось пережить, Сандрина видела беспокойство в его взгляде.

Он ей не поверил, она была в этом убеждена.

Она ни на секунду не сомневалась, что этот мужчина попытается узнать правду.

Что произойдет, если он тоже захочет отправиться на остров?

Неужели он не знает, что его там поджидает Лесной царь?

9

Ферма медленно вырисовывалась на горизонте, в то время как полицейский пикап с большим трудом пробирался по дороге, покрытой широкими рытвинами. Этот подъездной путь из земли и камней больше напоминал неглубокий овраг, зажатый между двумя сельскохозяйственными полями, чем пригодную для проезда дорогу.

Машина ползла вперед, раскачиваясь из стороны в сторону, под равнодушными взглядами коров, пасущихся в загоне рядом с фермой. Когда автомобиль припарковался, и Дамьен с Антуаном вышли из него, на них упали первые капли дождя.

– Повезло, амортизатор цел, – с облегчением вздохнул Антуан, проверив состояние машины. – Вы уверены, что это здесь, шеф?

– Именно этот адрес мне дали, – подтвердил Дамьен, прочитав адрес на почтовом ящике, – и имя верное: Франк Вернст.

– Надеюсь, ему есть что нам рассказать… – выдохнул полицейский, чувствуя, как по лбу стекает тяжелая капля.

– Я тоже, иначе придется все начинать сначала.

Они прошли вперед и поравнялись с основным зданием. Дождь усилился. Запах травы и навоза смешивался с запахом земли. На заднем дворе, покрытом грязью, они обнаружили хлев, сельскохозяйственный инвентарь, внедорожник, фургон для перевозки скота, стог сена под козырьком и несколько гуляющих кур. Дамьен окинул взглядом близлежащие поля в поисках хозяина, но никого не увидел. Легкая дымка поднималась на горизонте, наползая на деревья, словно монстр, решивший немного перекусить.

– Что-то никого не видно, шеф. Думаете, он здесь?

– Не знаю. Во всяком случае, никаких нацистских крестов на коровах не нарисовано, – заметил Дамьен, наблюдая, как животные спокойно щиплют траву возле пруда.

– Еще одна выдуманная деталь! – недовольно воскликнул Антуан.

Он тоже не верил в историю Сандрины. К тому же ему было наплевать, кому принадлежала кровь и существует ли на самом деле Лесной царь. Больше всего его беспокоила странность этой женщины, которую она привезла со своего острова, испортив тем самым атмосферу Вилле-сюр-Мер. Словно невидимый вирус распространился по спокойному приморскому городку, и никто, кроме него, этого не замечал. Бегун, нашедший Сандрину, врачи, психиатр и теперь Дамьен – все были одержимы этой историей. Антуану все это было глубоко безразлично. Он просто хотел, чтобы жизнь снова стала нормальной, и его главной заботой было бы проверять парковочные талоны, а не разбираться в бессмысленных показаниях незнакомки.

– Пойдем заглянем внутрь, там хотя бы сухо.

Они повернули обратно и направились к жилому дому, растянувшемуся метров на шестьдесят. Он был целиком построен из обтесанного камня, его крыша поднималась к небу, словно удлиненная пирамида. Несколько черепичин грозили выпасть из общей конструкции, но в целом строение производило впечатление крепкой и солидной постройки, которая уже вынесла достаточно бурь и ураганов, чтобы простоять еще несколько веков. Дождь разбивался о крышу, хаотично стекал по водостокам, покрытым ржавчиной, затем бомбардировал охровую землю, чтобы снова возродиться в широких лужах.

Дамьен постучал в деревянную дверь. Ответа не последовало. Только движение плохо закрытой двери, которая приоткрылась от простого прикосновения. Антуан бросил на него вопросительный взгляд. В голове Дамьена тут же включился сигнал тревоги. Он поднял руку, чтобы постучать еще раз, но внезапно замер.

– Это что… кровь? – пролепетал Антуан.

Инспектор стоял неподвижно. Он внимательно разглядывал дверной косяк. С потеками крови.

Широкими и четкими.

– Вызывай неотложку, – велел он.

Дамьен подождал, пока Антуан скроется в машине, и толкнул дверь ногой.

– Месье Вернст, вы здесь? Это полиция.

Ответа по-прежнему не было.

Инспектор достал табельное оружие, вынул из кармана пиджака маленький фонарик и пошел вглубь дома по следам крови на полу. Внутри было подозрительно темно и тихо, слышался лишь стук дождя, барабанившего по крыше.

Прихожая вела в широкую гостиную. Дамьен нажал на выключатель, расположенный слева, но свет не зажегся. Он посветил фонариком вокруг себя, выхватывая лучом неподвижные и мрачные силуэты мебели. С потолочных балок свисали многочисленные гирлянды липкой бумаги от мух. Некоторые были усеяны черными трупами, другие, похоже, были подвешены недавно, сумев обмануть лишь несколько особей. Инспектор прошел мимо печи внушительных размеров без признаков жизни, затем, не обращая внимания на резкий незнакомый запах, царящий в этом затхлом помещении, направился в коридор, облицованный выцветшими панелями.

Эта часть дома была полностью погружена в темноту, поскольку здесь не было окон, пропускающих призрачный свет грозового неба.

Дамьен с трудом различил пятна крови на ковре. Тот был довольно грязным, и инспектору пришлось несколько раз наклониться, чтобы убедиться, что он идет по верному следу.

Он осторожно двигался вперед, борясь с отвращением, которое внушал ему этот дом. У него было тягостное ощущение, что он осматривает место, закрытое для жизни, лишенное свежего воздуха и живительного света специально запертыми ставнями, словно замурованный мавзолей какого-нибудь прокаженного. Он чувствовал, как вздымается пыль при каждом его шаге, и поморщился, осветив пожелтевшие и потрескавшиеся от плесени перегородки.

– Черт возьми, в хлеву и то чище, чем в этом бараке! – выругался он, двигаясь дальше.

Коридор вывел его в незамысловатую кухню с запахом протухшего мяса и хлорки, вызвавшего у него приступ тошноты. Он осмотрел комнату, стараясь не обращать внимания на остатки еды в тарелках, стоявших на столе и облепленных мухами, и направился к закрытой двери, расположенной в нише. Здесь тоже были видны следы крови на ручке и на косяке двери. Но его внимание привлек навесной замок с петлями, закрепленными с обеих сторон дверной рамы. Он был открыт и висел на одной петле, словно шимпанзе на ветке.

– Проклятье, этот дом начинает меня пугать…

В этот момент в комнату ворвался Антуан с аварийной лампой в руке.

– Черт бы тебя побрал! Смерти моей хочешь? – возмутился его начальник.

– Простите, шеф, я не хотел вас напугать…

– Надеюсь, ты ничего здесь не трогал? – уточнил Дамьен.

– Нет. Подкрепление скоро прибудет, – сообщил он. – Они не понимают, что мы делаем в этой Богом забытой дыре…

– Отлично. Следы ведут за эту дверь…

– Может, дождемся остальных, шеф?

Дамьен отчасти разделял это мнение. Никогда еще полицейский Вилле-сюр-Мер не оказывался в подобной ситуации. Ни в одном отчете прежде не говорилось о следах крови, подозрительном доме и вызове подкрепления. И еще ни разу за всю свою службу здесь инспектор не доставал свое табельное оружие и не обыскивал помещение, опасаясь, что может найти здесь что-то страшное.

Некоторое время он хранил молчание.

Он вспомнил, как от страха сводило желудок, когда он прочесывал лес в поисках своей дочери. Это пронизывающее и мерзкое ощущение, когда дьявол дышит тебе в затылок… Возможно, тем же гнилостным дыханием пропитан этот дом?

– Там, возможно, есть раненый. Ждать не будем, – решил он, открывая дверь.

Перед их взглядами предстала длинная деревянная лестница.

Инспектор посветил фонариком вниз, но луч не достал до ее подножия.

– Месье Вернст! Мы спускаемся в погреб. Если вы ранены, не двигайтесь, скоро прибудет неотложка!

Тишина.

– Антуан, оставайся здесь, – приказал он, обернувшись, – и жди, пока я тебя позову.

– Шеф, вы уверены, что…

– Ты прикроешь меня сзади.

– Из этого погреба идет странный запах, мы должны…

– Делай, что тебе говорят. Если приедет подкрепление, направишь их сюда.

– Ок, шеф, – нехотя согласился полицейский.

Антуан смотрел, как силуэт его начальника постепенно удаляется, вскоре исчезнув совсем.

– Все в порядке, шеф?

Но Дамьен не ответил.

Он только что спустился в самый низ, достигнув пола погреба.

Запах усилился.

Он не решался поднять свой фонарик, чтобы осветить помещение.

«Точно так же ты боялся осматривать канализацию, дерьмовый ты папаша… Ведь только труп может сделать смерть реальной… Эй, неудачник! Ты не хотел наткнуться на то, что я оставил после себя… А ведь я ее не так сильно подпортил…»

Первое, что он увидел, был матрас. Лежащий прямо на полу.

Сверху было наброшено шерстяное одеяло. Затем он направил луч фонарика правее и обнаружил сидячую ванну из эмалированной стали. Он приблизился на несколько шагов и различил внутри какую-то странную форму, погруженную в темную жидкость.

«О, боже…»

Дамьен понял, что омерзительный запах исходит оттуда. Сначала ему показалось, что это волосы, затем, в продолжение этой мысли, он решил, что это чья-то голова. Дрожащей рукой он осветил поверхность ванны, медленно подходя ближе.

«Нет, это не волосы…»

Ванна была заполнена маленькими трупами.

– Кошки, – поморщившись, прошептал он.

Испытывая отвращение от своей находки, он повернул обратно и уже собирался подняться по лестнице, когда другая деталь поразила его сознание. Картинка длилась всего секунду, быть может, даже меньше. Но когда он отворачивался от ванной, его фонарик мимолетно скользнул по чему-то еще.

Дамьен сильнее сжал свое оружие и медленно обернулся. Деревянная ступенька лестницы, на которой стояла его правая нога, скрипнула, словно призывая его больше не двигаться. Но инспектор отмахнулся от дыхания дьявола и его насмешливого смеха, чтобы снова осветить пол…

«Браво, лузер, ты больше не удираешь сверкая пятками… Быть может, этот отъезд и впрямь позволил тебе отрастить яйца…»

Антуан курил сигареты под ивой, ожидая приезда неотложки, когда услышал в доме какое-то движение. Не успел он подойти к входной двери, как оттуда выскочил Дамьен и наклонился вперед, чтобы освободить содержимое своего желудка.

– Шеф, что случилось?

Его начальник пробормотал несколько слов, пока очередной спазм не скрутил его снова, и второй поток прозрачной желчи не вылился ему под ноги.

– Ты был прав, – с трудом выговорил он, выпрямляясь, – надо было дождаться подкрепления.

10

В последующие часы дождь не прекратился. Он сопровождал прибытие неотложки, а полчаса спустя – двух других полицейских фургонов, вызванных по рации после обнаружения мрачной находки в погребе.

– Нам понадобится не меньше двух дней, чтобы все тут обыскать! – произнес комиссар, окинув взглядом ферму и ее постройки.

Дамьен связался с ним сразу же после того, как пришел в себя. Фурье сократил свое пребывание в Кане и приехал прямиком на ферму, по дороге заехав в участок, чтобы забрать подготовленные для него инспектором документы.

Дородное телосложение комиссара могло обмануть любого, кто встречался с ним в первый раз, – приятный упитанный мужчина, с круглым улыбающимся лицом. Но за его видимым добродушием скрывался буйный нрав, и его вспышки гнева были знакомы всем полицейским. Эта вспыльчивость еще больше усилилась после известия о скором закрытии комиссариата, и его приказы становились все суше и категоричнее.

– Черт возьми, что это за безобразие? Здесь, в нашем департаменте, всего в получасе езды от Вилле? Женщина заговорила? – скороговоркой произнес он, нервно размахивая руками.

– На данный момент у нас есть только версия острова. Вы слушали запись?

– Да, в машине. Вы думаете, что кровь в погребе – та же, что на ее одежде?

– Вполне возможно. Анализ быстро это подтвердит, – уточнил Дамьен.

– Поставьте людей на въезде. Я не хочу, чтобы сюда проникли журналисты под предлогом покупки молока. Проверяйте все машины! И поставьте здесь генераторы, скоро стемнеет!

На заднем дворе развернули полиэтиленовую пленку в качестве тента, чтобы защитить генераторы от дождя. Получив электричество, прожекторы, рассредоточенные по территории фермы, зажглись один за другим, осквернив холодную уединенность дома, ставшего могилой.

Первые прибывшие полицейские получили приказ все сфотографировать, но ничего не трогать. Санитары и дежурный врач дождались указаний комиссара, прежде чем убрать тело в пластиковый мешок и увезти на вскрытие.

– Это было в его заднем кармане, – произнес один из полицейских, протягивая инспектору бумажник.

Дамьен воспользовался носовым платком, чтобы его открыть.

– Франк Вернст, – вздохнул он, развернув водительское удостоверение.

Единственное реальное имя из истории Сандрины. Но этот человек был мертв.

– Ни телевизора, ни телефона. Несколько книг о Второй мировой войне, медали, висящие в рамке, старые газеты двадцатилетней давности… Черт, – констатировал полицейский, – этот дом словно застрял в прошлом… А эта штуковина в погребе… Вообще средневековье…

«Эта штуковина в погребе».

Ванна, до краев наполненная останками животных.

Потрепанный матрас на полу в пятнах крови и других выделений.

Цепь с ржавым железным браслетом на конце.

Труп с проломленным черепом, содержимое которого вывалилось на серый цемент.

Инспектор устало наблюдал за передвижениями полицейских. Все, кто спускался в погреб, поднимались оттуда с потрясенными лицами. Даже комиссару не удалось скрыть свои эмоции, и он несколько минут стоял под дождем, словно пытался смыть из памяти этот кошмар.

Час спустя Дамьен и Антуан получили приказ возвращаться домой и явиться завтра как можно раньше, чтобы подвести итоги. Они покинули ферму, окруженную ореолом искусственного света прожекторов и очевидным недоумением полицейских.

Дамьен молча завел машину, включил дворники в надежде изгнать не только дождь.

– Почему кошки? – спросил Антуан после двадцати минут разглядывания призрачного горизонта в пассажирское окно.

– Понятия не имею, – проворчал Дамьен. – Сандрина упоминает о них в своей истории.

– А Вернст? Ему действительно череп продырявили?

Антуан так и не решился спуститься в погреб. Ему хватило вида шефа, которого вырвало под ивой.

– Смотри.

Инспектор достал полароидную фотографию из кармана пиджака. Перед отъездом он попросил фотографа предоставить ему снимок трупа.

– Вот черт… – выругался Антуан, возвращая ему фотографию.

– Да уж.

– Думаете, это она сделала?

– Пока неизвестно. Но если кровь фермера совпадет со следами, найденными на ее одежде, остается понять, как женщина такого роста и телосложения смогла пробить череп парня, привыкшего к тяжелой работе на ферме. А главное, почему?

Дамьен убрал фотографию на место. Разбитая голова Франка Вернста некоторое время стояла перед глазами обоих мужчин. Глядя на фото, можно было догадаться, какая нужна была сила, чтобы так разворотить черепную коробку, буквально вдавив лобовую кость, словно это был пластилин, полностью деформировав верхнюю часть лица, сдвинув орбитальные кости, чтобы добраться до мозга. Возле тела был найден камень со следами крови, волос и кусочков кожи.

– А потом она шла по полям до самого пляжа? Верится с трудом!

– Есть еще кое-что.

– Что? – спросил Антуан.

– Цепь.

– Цепь?

– Да, прикованная к стене, с металлическим браслетом на конце. И ты так же, как и я, заметил навесной замок на двери в погреб…

– Черт возьми, шеф, о чем вы думаете?

– Возможно, Сандрина не такая уж и сумасшедшая…

На следующее утро Дамьен и Антуан, как и было условлено, встретились в кабинете комиссара в половине девятого утра. Все трое выглядели неважно, поспать удалось немного.

– Кровь совпала, – без предисловий заявил комиссар. – Криминалисты смогут прибыть не раньше завтрашнего дня. У них недокомплект, а какое-то дело исключительной важности, по словам префекта, требует присутствия всего состава. Такое ощущение, что наш комиссариат уже закрыли… Итак, на данный момент мы можем утверждать только одно – эта женщина была на ферме. К тому же мы обнаружили ее кровь внутри металлического браслета на конце цепи. Напрашивается простой вывод: ее там удерживали насильно. Но вывод без признания ничего не стоит. Нужно разговорить пострадавшую.

– Мы уже пытались это сделать, – заметил Дамьен, – она все время рассказывает одно и то же…

– Придется попытаться еще раз! – приказал комиссар, ударив кулаком по столу. – Я не стану вам расписывать все в красках, но наш комиссариат находится под угрозой расформирования, поскольку согласно дебильной статистике и идиотским цифрам признан бесполезным. Если мы распутаем это дело, все может измениться, понимаете?

– Так точно, – тихо произнесли они, прежде чем покинуть кабинет.

Оба мужчины вышли из здания, как делали обычно, когда хотели пообщаться свободно, не опасаясь, что их кто-то услышит или прервет. Вот уже почти три года они знали друг друга. Дамьен сразу же оценил Антуана и полное отсутствие у него амбиций. Благодаря этому полицейский всегда был готов помочь своим коллегам без всякой задней мысли и не преследуя личной выгоды. Редкий случай, особенно в комиссариате, где каждый старался произвести впечатление на босса, чтобы получить как можно лучшее назначение.

– Займись текучкой, – велел Дамьен, закуривая сигарету.

– Что? Я же вам буду нужен… – возразил полицейский.

– Ты мне будешь нужен здесь. Необходимо, чтобы кто-то оставался в участке и разгребал текущие дела. Ты меня заменишь. Если будут новости, я дам знать.

– Хорошо, – согласился Антуан. – Вы думаете, она заговорит?

– Я в этом уверен.

– Правда? Вам было откровение этой ночью? – пошутил он, пытаясь разрядить обстановку.

– Не совсем.

– Почему же вы настроены так оптимистично?

– Потому что думаю, что нашел ключ, который поможет мне проникнуть в ее убежище.

11

Вероника находилась в приемном отделении больницы, когда заметила Дамьена, входящего в вестибюль. По его напряженному и решительному выражению лица она сразу поняла, что произошло что-то важное.

– Инспектор?

– Нам нужно поговорить.

– Даже не поздороваетесь для начала? Что случилось? – спросила она, подписывая документ, который ей протянула медсестра.

– Не здесь. В вашем кабинете?

– Как прикажете!

Вероника закрыла дверь и села напротив Дамьена. Полицейский держал в руке большой конверт, который положил перед ней, не открывая.

– Что это?

– Вы ведь говорили, что лучший способ заставить Сандрину говорить – это ее успокоить?

– Так и есть, если она до сих пор чувствует себя в опасности, она останется запертой в собственной реальности. Чтобы вынудить ее покинуть остров, нужно доказать ей, что она может больше не опасаться Лесного царя.

– Если у меня будет доказательство того, что ее возможный мучитель больше не сможет ей навредить, этого будет достаточно? – спросил он.

– Вы его нашли?

– Возможно, – ушел от ответа Дамьен. – Без заявления пострадавшей мы располагаем только одними «возможно».

– Если этот мужчина – действительно тот, кто причинил ей зло, это вызовет ощутимые перемены. Ее убежище даст трещину и со временем разрушится, поскольку ему больше незачем будет существовать. Но этот процесс может занять несколько дней, недель или даже лет. Если только…

– Если только?

– Если только доказательства неопровержимы. И тогда она гораздо быстрее придет в себя.

– Как думаете, этого будет достаточно?

Дамьен достал из конверта увеличенный фотоснимок трупа и положил его на стол Вероники. На голове пострадавшего был приклеен желтый стикер. Только широкая лужа крови позволяла догадываться о жестокости, скрытой под квадратным листком. Молодая женщина не выказала ни отвращения, ни потрясения. Выражение ее лица осталось нейтральным, профессиональным. Психиатр явно не была новичком, как он решил во время их первой встречи. Она некоторое время изучала фотографию, пытаясь связать этот труп с Сандриной.

– Кто это?

– Франк Вернст.

– Фермер, фигурирующий в начале рассказа? – удивилась психиатр.

– Да. Видимо, одна из так называемых вех в воспоминаниях Сандрины.

– Вы нашли кого-то еще… кто мог бы представлять собой вехи?

– Пока нет. Но мне еще нужно кое-что проверить.

– О боже, – вздохнула Вероника, откидываясь на спинку стула. – Все это не к добру…

– Что вы имеете в виду?

– Время нередко играет важную роль в построении убежища. Его использование может быть как реальным, так и искаженным… Например, в рассказе Сандрины первая указанная дата – 1949 год. Но мы ведь с вами понимаем, что она не может быть знакома с этим периодом, поскольку ей от силы тридцать лет?

– Согласен, – кивнул Дамьен.

– Значит, 1949 год не является реальным моментом. Это искаженное время, цель которого – символизировать долгий период. Сама Сандрина несколько раз повторяет, что время – понятие непостоянное.

– Значит, вы считаете, что…

– Я считаю, что ее удерживали силой не в течение нескольких недель или месяцев, а гораздо дольше, наверняка несколько лет. Иначе ее рассказ не начинался бы с такой далекой даты. И если этот мужчина – человек, от которого она надеется сбежать, тот факт, что он упоминается в самом начале истории, означает, что он был рядом с ней весь этот долгий период…

– Я искал только среди недавно пропавших… – пробормотал Дамьен, поняв свою ошибку.

– Самое время поинтересоваться более ранними исчезновениями.

– Большинство дел со временем закрывается, – сообщил он. – Если Сандрину похитили, к примеру, когда ей было пятнадцать лет, дело могли классифицировать как возможный побег. Отсутствие трупа и подростковый возраст, как правило, склоняют весы в эту сторону.

– Значит, множество детей исчезает, а дела просто закрывают… Чтобы не перегружать систему правосудия, – с сожалением произнесла Вероника.

– Мы можем с ней поговорить?

– Что? Сейчас?

Дамьен достал из конверта другой снимок. На нем был виден матрас, а также цепь, прикрепленная к стене. Не нужно было никаких объяснений, чтобы понять смысл этой сцены.

– Вы были правы. С самого начала. Кровь, обнаруженная внутри металлического кольца, совпадает с кровью Сандрины. И судя по вашим словам, это длилось несколько лет.

– Я… Нужно ее подготовить. Я имею в виду в ее состоянии следует принять меры предосторожности. Вы должны будете подписать соответствующий документ.

– Подпишу, – заверил ее инспектор.

– И вы позволите мне вести разговор, – добавила она.

– Разумеется, вы же психиатр.

– Я подготовлю дозу седативных препаратов, – объяснила Вероника. – Если она выйдет из своей посттравматической амнезии и откроет дверь своего убежища, это может быть очень болезненно для нее, даже разрушительно. Ее реакция, возможно, будет не такой, как вы ожидаете. Плюс к этому поблизости будет медсестра, на случай осложнений, нам не стоит рисковать…

– Я не буду вмешиваться, – пообещал Дамьен. – Я просто хочу, чтобы она знала, что ей больше нечего опасаться. Я составлю список важных пунктов рассказа, которые могут быть полезны следствию.

– Хорошо, вы можете остаться здесь, я постараюсь все быстро организовать.

Вероника вышла из кабинета и вернулась полчаса спустя. Напряжение в ее голосе выдавало тревогу. Она прекрасно понимала, что Сандрина может тяжело отреагировать на психологический шок от возвращения в реальность. Ведь она чувствовала себя в безопасности в своем тщательно воздвигнутом убежище, а через несколько мгновений ее вытащат из этого спокойного места, чтобы поставить перед лицом жестокой и леденящей правды. На самом деле, вновь обретя память, жертва заново переживет все, от чего пыталась укрыться, но теперь ее мозг будет открыт для страданий, от которых он ранее сумел отключиться.

Нужно было действовать осторожно. Лекарственные препараты, конечно, смягчат шок, но она предупредила Дамьена, что при малейшем признаке опасности они будут вынуждены прекратить беседу. Полицейский согласился без возражений, доверяя мнению психиатра. Лечение подобного расстройства могло затянуться на месяцы. Но комиссар выразился довольно ясно. Дамьен очутился между молотом и наковальней – с одной стороны, на терапию требовалось время, с другой стороны, дело могли закрыть в любой момент. Он вручил Веронике список тем, которые следовало затронуть в разговоре: война, Сюзанна, дети, кошки, стихотворение, песня, 20 часов 37 минут, горячий шоколад…

Эти мысли были записаны наспех и показались бы несущественными любому, кто наткнулся бы на эту цепочку слов. Но все это были зацепки, кончики нитей, потянув за которые, можно было распутать клубок.

Ознакомившись со списком, Вероника сообщила ему, что Сандрина проснулась и что ей была введена точно рассчитанная доза седативных препаратов и бета-блокаторов, чтобы смягчить ее биологическую реакцию на стресс. Это состояние измененного сознания должно было снизить риски и уменьшить страдания жертвы.

– Вы поймите, нам просто необходимо оформить ее показания, – оправдывался Дамьен, сопровождая Веронику до палаты Сандрины. – Вовсе не с легким сердцем я прошу вас поторопить пострадавшую.

– Я знаю, – пробормотала она сквозь зубы, – я знаю…

Когда они вошли в палату, там уже находилась медсестра. Она меняла воду в цветах, которые сама собрала в парке. Вероника сообщила ей, что она не может остаться, поскольку речь идет о расследовании и что состояние Сандрины пока не требует ее присутствия. Медсестра кивнула и села в коридоре возле двери, готовая вмешаться в случае необходимости. Психиатр поставила свой магнитофон на стол и улыбнулась Сандрине. Та попыталась улыбнуться в ответ, но ее улыбка вышла менее живой, менее спонтанной, видимо, из-за действия лекарств. Затем она перевела взгляд на Дамьена, который поставил свой стул чуть в стороне. Инспектор не мог расшифровать выражение ее лица. Она смотрела на него, как смотрят на точку на стене, отсутствующим взглядом, когда мозг отдыхает, витая мыслями где-то далеко. Он неловко улыбнулся ей, подумав обо всем, что пришлось пережить этой женщине, и о чем ей теперь придется вспомнить по его вине. Коричневый конверт, который он держал в руках, вдруг показался ему тяжелым, как муки совести.

– Вы хорошо себя чувствуете, Сандрина? – мягко спросила Вероника, коснувшись ее руки.

Слабый кивок головой.

– Если вы не возражаете, мы сейчас с вами пообщаемся, и как в прошлый раз, я запишу наш разговор. Вы согласны?

Достаточно различимое «да» робко сорвалось с ее губ. Вероника включила запись.

– Инспектору Бушару поручено найти того, кто причинил вам вред. Он будет присутствовать при нашей беседе. Вы не возражаете?

Сандрина перевела взгляд на Дамьена. Она несколько секунд его рассматривала, затем улыбнулась ему, словно только что заметила его присутствие.

– Я вас знаю, – заявила она, и ее улыбка стала шире.

– Да, мы с вами вчера разговаривали.

– Нет, еще до этого, – уточнила она.

Ее поблекший взгляд внезапно засветился. Дамьену стало не по себе от этой перемены, причиной которой он стал, сам того не ведая.

– Я… я так не думаю, – осторожно возразил он, осознавая, что любое его слово может изменить ход беседы.

– Значит, я ошиблась, – легко согласилась Сандрина, прежде чем повернуться к психиатру. – Пусть остается, он мне нравится.

Вероника поблагодарила ее, скрыв волнение, которое вызвали в ней последние слова пациентки. Она решила вернуть Сандрину к теме, из-за которой они здесь собрались.

– Я хотела бы поговорить с вами о Лесном царе, – мягко начала она.

– Он убил детей.

– Я знаю, Сандрина, вы уже упоминали об этом. Катер затонул.

– Он утопил их, – добавила молодая женщина, слегка повысив голос, – они были слишком сонные, не могли плыть.

– Этот Лесной царь – мужчина, не так ли?

– Да, очень сильный мужчина.

– Он причинил вам вред?

– На острове он меня не трогал.

– А где он причинил вам вред?

– В бункере… нет, не там, я не помню…

Веронику не удивили сбивчивые ответы молодой женщины. Напротив, тот факт, что Сандрина упомянула о другом месте, которое пока не могла вспомнить, говорил о том, что ее память пытается снова подключиться к реальности.

– Он сильно вам навредил?

– Да, – подтвердила она, опустив взгляд.

– Вы были бы рады узнать, что этого мужчины больше нет?

Сандрина подняла голову и непонимающе уставилась на психиатра. Ее рот приоткрылся, но слов не последовало, лишь слезы потекли по ее щекам. Она прошептала:

– Они зовут меня каждую ночь… Они хотят, чтобы я вытащила их из этой густой воды.

– Дети?

– Да… Я хочу, чтобы они замолчали… хотя бы на одну ночь…

– А… если мы поймаем Лесного царя, – продолжила Вероника, – дети оставят вас в покое?

– Да, именно поэтому они постоянно кричат, потому что он есть, потому что они его боятся…

– Сандрина, что бы вы почувствовали, если бы я доказала вам, что Лесного царя больше нет? – предположила она.

– Облегчение.

– Вы помните месье Вернста?

– Да, я приезжала к нему на ферму, чтобы написать статью о коровах.

– Которых разрисовали?

– Да.

– Что вы ощутили в тот момент, когда покидали эту ферму?

– Страх. Как будто на самом деле я не могла покинуть это место. Словно меня удерживала невидимая нить…

– Но вам удалось уехать?

– Да, и я… отправилась на остров, – произнесла Сандрина после короткого замешательства.

– Вы хотите продолжать этот разговор? – спросила психиатр, заметив легкое изменение в тембре ее голоса.

– Да, я хочу спать спокойно по ночам.

– Инспектор Бушар считает, что нашел Лесного царя. Вы позволите ему показать вам фото?

– Да.

Вероника немного помолчала, пытаясь оценить реальное состояние жертвы. В некоторых случаях пострадавшие больше не желали слышать о своем мучителе и отказывались от любой информации о нем, чтобы им было легче восстанавливаться. Никто не имел права идти против их желания все забыть. Психологическое восстановление пациента всегда стояло на первом месте.

– Замечательно. Сейчас вы посмотрите на этот снимок. Затем, если вы не захотите об этом говорить, я просто попрошу вас ответить на последний вопрос. Беседа на этом закончится, если таково будет ваше желание. Мы сможем поговорить об этом в другой день, вы не обязаны это делать сегодня, вы понимаете?

– Да.

Дамьен с опаской приблизился. Сандрина смотрела на него, не мигая, с легким любопытством в глубине глаз. На данный момент слова психиатра были дозированы и доброжелательны, помогая установить атмосферу доверия. Короткими вопросами она постепенно внушала Сандрине идею, что Лесной царь мог быть пойман. Целью этой техники было подготовить жертву к тому, что она может испытать, увидев снимок.

Вероника предупредила Дамьена, что этот момент будет самым опасным. Что, увидев труп Вернста на фотографии, эмоциональная анестезия, созданная при помощи убежища, может разлететься вдребезги, и в этом случае вся дремлющая боль рискует внезапно пробудиться. Именно по этой причине медсестра терпеливо ждала за дверью со шприцом сильного седативного средства в кармане, готовая вмешаться в любой момент. Но это также означало бы конец беседы и начало долгой и сложной терапии, которую нельзя будет прерывать.

Поэтому инспектор прекрасно понимал, насколько важны следующие минуты. Сандрина неподвижно лежала на своей кровати, и ему вдруг захотелось дать задний ход, выйти из этой палаты и позволить молодой женщине спокойно оправиться от боли, о которой он мог только догадываться. В глубине души он ощущал стыд человека, отправляющего на эшафот не преступника, а жертву. Предстоящее закрытие комиссариата и приказы его начальника показались ему ничтожными по сравнению с этим кротким взглядом и навсегда искалеченной невинностью. Он осторожно достал из конверта снимок и протянул его Веронике. Она положила его на одеяло, прямо перед Сандриной, затем спросила ровным, лишенным эмоций голосом:

– Это Лесной царь, который принес вам столько страданий?

12

Сандрина долго смотрела на фотографию. Она осознала, что плачет, только когда на снимок тяжело упала слеза.

В памяти всплыли смутные воспоминания, такие же мимолетные и едва уловимые, как молнии, пронзающие небо. Ей хотелось закричать, завыть, разорвать в клочья этот листок бумаги, но огромная усталость усыпляла ее гнев. И тогда она просто заплакала, изгоняя из себя возникающие образы при помощи слез, выталкивая их из своего тела, заставляя стекать по щекам. Откуда-то послышались голоса, умоляя их оставить, утверждая, что теперь дети исчезнут в бездне забвения. Поль, Виктор, Морис, Франсуаза, Симон, Клод, Сюзанна…

«Все в порядке, Сандрина. Это единственное решение…

Это уединение – не твое убежище, оно – твое страдание. Беги скорее… Забудь нас…»

На смену им пришли другие слова, тяжелые и угрожающие, прежде чем нехотя исчезнуть:

«Займи себя чем-нибудь…

Почитай, к примеру, свой стих…

Так будет легче…

Вот увидишь, завтра, когда учительница тебя вызовет к доске, ты мне скажешь спасибо…

Иди сюда…

Поближе…

Так будет легче…»

И тогда Сандрина поняла, что пора открыть дверь и покинуть остров.

Она решила рассказать правду, потоком хлынувшую в ее память…

13

Вероника и Дамьен с тревогой наблюдали за ее первой реакцией. Психиатр опасалась, как бы страдание, вызванное воспоминаниями, не спровоцировало бурную реакцию, как по отношению к ним, так и по отношению к самой жертве.

Но, к ее великому удивлению, ничего такого не произошло.

Молодая женщина расплакалась. Она плакала несколько долгих минут. Ее всхлипывания сопровождались очевидной усталостью и болезненным отчаянием. Она приняла руку, протянутую психиатром, затем привлекла Веронику к себе и прижалась к ней. Дамьен сглотнул и с трудом сдержал слезы. Он вспомнил о цепи в стене. О старом, изношенном матрасе. Об отвратительно сером цементе погреба. О запахах плесени и сырости. О тяжелом теле Вернста. И о бескрайних полях, расстилающихся вокруг этого проклятого места.

Он подумал о дьяволе, принявшем облик Лесного царя.

И о многих других его воплощениях.

О древних легендах.

О старых стихотворениях.

О пустых лесах и реках, не принесших ответа.

О комнатах, где больше никто не мечтает.

О букете цветов в знак соболезнования на воротах коллежа.

Список был длинным. Очень длинным.

Женщины молча отстранились друг от друга. Всхлипывания Сандрины затихли, как пламя свечи, лишенное кислорода. Она снова легла в кровать и в последний раз взглянула на снимок.

– Да, это он. Der Erlkpnig.

Вероника тут же отреагировала на это признание. Она уже не была начинающим специалистом, но жизнеспособность человеческого мозга продолжала ее удивлять даже после стольких лет практики. Множество вопросов пока оставались без ответа, но она решила, что нужно дать Сандрине отдохнуть. Несмотря на то, что она перестала плакать, психиатр ни на секунду не сомневалась, что внутри у нее продолжаются глубокие потрясения. Лекарственные препараты не могут действовать бесконечно. Когда женщина придет в себя, осознание смерти ее мучителя наводнит мозг подавленными воспоминаниями. И тогда ей срочно потребуется помощь, чтобы она окончательно не лишилась рассудка…

– Сандрина?

– Да, – тихо прошелестела она.

– Мы вас оставим, вам нужно отдохнуть, – сообщила Вероника. – Сейчас придет медсестра и даст вам лекарство, чтобы вы могли спокойно поспать. Вы проявили огромную храбрость.

– Нет… – прошептала молодая женщина. – Не уходите.

– Я вернусь, как только вы проснетесь, и мы продолжим разговор.

– Нет, останьтесь… Я хочу с этим покончить. Позвольте мне рассказать вам правду, – настаивала Сандрина.

– Вы уверены? Вы очень устали, это может подождать несколько дней…

«Нет, это не может ждать… Теперь я понимаю последние слова жителей острова… «Ты должна нас оставить, забыть нас…»

Именно это я должна сделать – забыть их, оставив на острове. Рассказать свою историю, настоящую, ту, которая скрывается за дверью моего убежища.

Поверит ли мне полицейский, услышав продолжение? Ведь он с самого начала сомневался в правдивости моих слов? Покажется ли ему погреб более реальным, чем бывший нацистский лагерь или тела детей, унесенные течением?

Я покидаю вас, мои друзья. Вы были моей защитой, вы, океан, Сюзанна… Вы все защищали меня от Лесного царя.

Но сейчас пришло время, и я больше не могу прятаться. Я должна рассказать правду.

Даже если это принесет страдания.

Даже если я навсегда вас забуду».

Прошло несколько минут, пока Сандрина снова заговорила. Казалось, в ней происходит внутренняя борьба, которую Вероника и Дамьен не осмеливались прервать. Ее взгляд блуждал по комнате, а губы шептали слова, предназначенные воображаемым персонажам.

Или призракам.

Или лохмотьям себя самой.

Затем внезапно все это прекратилось, и молодая женщина поочередно взглянула на своих собеседников, с замкнутым лицом, хрупким взглядом, блуждая между «здесь» и «там», подбирая нужные фразы.

– Я возвращалась домой, было холодно и темно. Мне было шестнадцать лет…

14

Мне было шестнадцать лет.

Я вышла из лицея. Завтра утром нас ждал опрос на уроке немецкого языка. Моя лучшая подруга Мари поинтересовалась, выучила ли я стихотворение наизусть. Потом она махнула мне рукой и нырнула в школьный автобус, который должен был отвезти ее домой.

В этот день я видела ее в последний раз.

Я продолжила шагать дальше. Я знала маршрут наизусть и могла бы пройти по нему с закрытыми глазами, если бы захотела. Каждый день я шла по одной и той же улице, встречала одних и тех же людей. Франсуазу, булочницу, из магазина которой на весь квартал разносился аромат свежеиспеченного хлеба. Виктора, мясника, в фартуке, усеянном каплями крови, которого я так боялась в детстве. Продавца книг Клода, всегда многословного и дружелюбного, который всегда улыбался мне с искрящимся эрудицией взглядом. Я знала каждого из этих людей. Их привычки. Их маленькие причуды. Их еще дымящиеся сигареты на пороге магазина, когда курение прерывал посетитель, их раздражение из-за плохой погоды, их приветственные фразы, одни и те же из года в год… «Ну что, Сандрина, вперед за знаниями?» «Тебе нужно есть больше мяса, малышка, ты такая бледная!» «Ты только понюхай этот шоколадный хлеб, Сандрина! А как поживает твой ухажер Поль?»

В тот вечер все были в своих магазинах, подбивали счета в конце дня, наводили порядок на полках, когда я прошла мимо мужчины, который стоял, прислонившись к стене. Я не обратила на него внимания, поскольку, памятуя о словах Мари, проверяла, насколько хорошо я знаю стихотворение, чтобы рассказать его без запинки.

Я продолжала шагать по направлению к дому и осознала, что он идет за мной, только тогда, когда свернула в переулок и услышала за спиной шаги. Я хотела обернуться, но не успела. Меня подхватила крепкая рука, и кто-то прижал к моему рту тряпку.

Это все, что я помню о похищении.

Я очнулась в темной комнате, не понимая, где нахожусь. Голова раскалывалась от боли, я ничего не видела вокруг себя. Я попыталась встать и с ужасом обнаружила, что мое левое запястье сковано цепью. Я дернула сильнее, пытаясь освободиться, но ничего не вышло.

И тогда я заплакала. И закричала.

Но никто не откликнулся.

Я успокаивала себя, что полиция меня обязательно найдет.

Что меня скоро отсюда вызволят.

Что это всего лишь дурной сон.

Прошла ночь.

На следующий день я по-прежнему была прикована цепью и лежала на матрасе, запах которого вызывал у меня отвращение. Дневной свет постепенно разгонял темноту. Я поняла, что нахожусь в погребе, поскольку напротив меня возвышалась длинная деревянная лестница.

За крошечным прямоугольным окошком угадывалось небо. Колыхавшиеся травинки закрывали вид, но они были слишком тонкие и росли неравномерно, чтобы помешать пробиться солнцу.

Здесь также была ванна. Я встала. Моя цепь позволила мне дотянуться до крана. Я попила воды. Долгими глотками. С закрытыми глазами. Уверенная, что, когда я их открою, я снова окажусь у себя дома, в своей ванной комнате, и, подняв голову, увижу свое отражение в зеркале.

Но открыв глаза, я увидела лишь серую стену, цементное покрытие которой раскрошилось от времени и влажности, обнажив фундамент.

Меня охватила паника.

Я долго кричала, плакала, умоляла и дергала за эту проклятую цепь, браслет которой обжигал мне запястье.

Затем я сжалась в комочек и принялась ждать.

Когда сгустились сумерки, я услышала, как открылась дверь. В ту же секунду над моей головой раздалось потрескивание лампы, и в помещении стало светло. По лестнице спустился мужчина и остановился передо мной, держа в руках поднос. Он поставил его у подножия лестницы и сел.

– Есть хочешь?

– Отпустите меня!

– Ты не ответила на вопрос.

– Полиция скоро вас поймает! Вы не имеете права!

Тогда мужчина встал и ушел из погреба, игнорируя мои выкрики.

Через некоторое время он спустился снова. Его телосложение, на которое я не обратила внимания в первый раз, произвело на меня впечатление. Он был ненамного выше меня, но в его мускулистом теле угадывалась недюжинная мощь. Под холодным взглядом его голубых глаз я цепенела от страха. Он почесал подбородок огромной рукой, которая могла бы задушить меня простым нажатием. Я никогда еще не видела такого звероподобного мужчины. Неухоженная борода и всклокоченные волосы делали его похожим на хищника, добычей которого была я.

На время своего отсутствия он оставил свет включенным, позволив мне таким образом с вожделением смотреть на бутерброд, до которого я не могла дотянуться.

– Есть хочешь?

– Да.

– Ты не сделаешь никаких глупостей, если я дам тебе поесть?

– Нет.

– Сначала выпей горячего шоколада. Я приготовил его для тебя.

– Хорошо.

Он подошел и протянул мне большую фарфоровую чашку. Она показалась мне очень хрупкой в его крепких пальцах. В верхней части чашки красовалась рекламная надпись: «Шоколад Менье – благо Вселенной». Я смочила губы в теплой жидкости и выпила ее почти залпом. Мне это доставило неимоверное удовольствие. Я ничего не ела целые сутки.

Все вокруг вдруг стало нереальным. Очертания вокруг меня, слова этого мужчины, само мое присутствие в этом погребе…

Он велел мне лечь. Потом я почувствовала его руки на своей одежде. Я хотела его оттолкнуть, но была на это не способна. Мои глаза закрывались, и я ничего не могла с ними поделать. Мне казалось, что я нахожусь под водой и не могу нормально видеть, слышать и двигаться. Потом мне стало холодно. Повернув голову, я увидела, что моя одежда лежит на полу. Я не помнила, чтобы снимала ее с себя. Мужчина приблизился ко мне, и я ощутила его дыхание на своем лице. Я плакала, мне кажется, что плакала.

И тогда он прошептал мне на ухо:

«Займи себя чем-нибудь…

Почитай, к примеру, свой стих…

Так будет легче…

Вот увидишь, завтра, когда учительница тебя вызовет к доске, ты мне скажешь спасибо…

Иди сюда…

Поближе…

Так будет легче…»

И я подчинилась.

«Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?»

Я рассказала себе это стихотворение, спрятавшись в нем. Я представила себя стоящей в классе перед своими товарищами. Мне нужно было стараться, чтобы получить хорошую оценку. Я мысленно повторяла его, в то время как мужчина снимал с себя брюки.

И внезапно меня пронзила невыносимая боль.

15

Прошли недели, потом месяцы.

Ритуал оставался неизменным.

В 20 часов 37 минут он спускался по лестнице.

Я должна была выпить горячего шоколада, потом он ложился на меня и насиловал.

Затем я постепенно выходила из своего оцепенения. Это могло длиться часами. Я долго блуждала между реальностью и воображаемым миром, убеждая себя, что все это не может быть правдой, что я просто брежу, потому что мне не хватает матери и моих друзей…

Но боли были реальными. Слишком реальными, чтобы быть неправдой.

Иногда мой мучитель отсутствовал несколько дней. Я не знала, куда он отправлялся, но прежде чем уехать, он спускал мне поднос с несколькими бутербродами, аккуратно завернутыми в целлофановую бумагу. Он сообщал мне, что не сможет навещать меня некоторое время, что я должна рассчитывать свои съестные припасы и что он привезет мне подарок, если я буду хорошо себя вести…

И всякий раз, когда я смотрела, как он поднимается по лестнице, меня охватывало чувство гнева.

Но злилась я не на него.

А на себя.

Поскольку как только за ним закрывалась дверь, я, как ни странно, начинала испытывать глубокую грусть. Это было сложно признать и принять. Но этот мужчина был единственным живым человеком – пусть и отвратительным – в моем окружении. Я могла слышать только его голос.

В первый раз, когда это произошло, я несколько часов как идиотка не сводила глаз с двери погреба. По идее, я должна была ликовать, пытаться разорвать свою цепь, искать способ сбежать, звать на помощь… Но я просто ждала его возвращения, подобно собачонке, с нетерпением ожидающей своего хозяина, вглядываясь в часы на противоположной стене в надежде, что прошло достаточно времени, чтобы на деревянной лестнице снова послышались шаги.

Я хлестала себя по щекам, царапала, упрекала за эту глупую меланхолию, за это отвратительное чувство пустоты, которое душило меня больше, чем все четыре стены моей тюрьмы. Я обзывала себя шлюхой, умалишенной, идиоткой. Но во время этого лицемерного бунта я продолжала смотреть на часы и молиться, чтобы этот мужчина не бросил меня так же, как это сделал мой отец несколько лет назад, когда я была еще ребенком, просто закрыв за собой дверь нашего дома, чтобы больше никогда не вернуться. Даже не взглянув на меня. Даже ничего не объяснив.

20 часов 37 минут.

В этот вечер на лестнице не раздалось никаких шагов.

Я осталась одна.

Забытая своими близкими, поскольку вокруг моей тюрьмы не было слышно ни одной полицейской сирены. Не удивлюсь, если они даже не заявили о моем исчезновении. Возможно, я это заслужила, в конце концов… Наверное, я не была образцовой маленькой девочкой, о которой мечтала моя мать, и не смогла оправдать надежды своих учителей, которым частенько отвечала с подростковой небрежностью. И теперь я просто получила то, чего заслуживала. Сижу в одиночестве этом погребе, покинутая даже своим мучителем, из-за привычки вечно разочаровывать людей, которые меня знают. А что, если никто даже не занимается моими поисками?

Что, если все забыли обо мне, как о растаявшем снеге?

Первым подарком, который он мне преподнес, была книга о Второй мировой войне. Ее страницы были измяты, обложка повреждена, но я приняла ее как бесценное сокровище. Наконец-то я смогу сбежать, вырваться из этого погреба, и пускай это будут поля сражений, разрушенные города и груды трупов! Я проглотила ее буквально за один день, прерываясь только для того, чтобы сходить в туалет – незамысловатое сооружение, состоящее из простой дыры, проделанной в цементе, и стока в виде обрезанной пластиковой трубы, исчезающей в стене, чтобы выводить экскременты наружу.

Затем были другие книги, которые он привозил из своих поездок: «Посторонний», «Грозовой перевал», сборник стихов Гете (его я получила на свой день рождения), «Путешествие на край ночи»… Каждый раз, когда он покидал меня на несколько дней, он возвращался с книгой.

Однажды вечером, когда он спросил меня, книгу какого автора я бы хотела получить, я решилась озвучить свое желание. Мне понадобилось время, чтобы произнести эту простую просьбу. Но я прекрасно понимала, что, несмотря на то, что он накачивал меня наркотиками для того, чтобы насиловать несколько раз в неделю, он старался сделать мое заточение менее тягостным. На смену простым бутербродам пришли горячие блюда, сначала простые и однообразные, в основном в виде супов, но потом он стал приносить мне готовые блюда с мясом, рыбой… Если время завтраков и обедов могло варьироваться, вечерами он был неизменно пунктуален.

20 часов 37 минут.

Дверь открывалась, и до меня доносился аромат рагу, смешанный с запахом горячего шоколада, про который он никогда не забывал.

Его слова и жесты также стали менее грубыми, менее авторитарными.

Постепенно он ослаблял контроль. Я это понимала и была ему благодарна.

Наверное, он решил, что я в него влюбилась, как при этом пресловутом синдроме, название которого я не могла вспомнить. Я, со своей стороны, разговаривала с ним более мягко, беззлобно, но все же с затаенной угрозой.

Так, в качестве теста я попросила у него нечто необычное – газеты.

Сначала он посмотрел на меня своими голубыми глазами, не сказав ни слова. Я не знала, что означает это молчание – согласие или отказ. Затем он исчез на лестнице, так и не дав мне ответа.

Я потеряла ощущение времени. Я не знала, сколько месяцев нахожусь прикованной к этой стене. Я пыталась вести подсчет, рисуя черточки на цементе при помощи камешка. Сначала я чертила палочку, которую затем перечеркивала десятью другими, по количеству прошедших дней.

Но когда он это заметил, то сразу смыл их водой, упрекнув меня в том, что я ничего не понимаю, и повторяя, что время – понятие непостоянное, что оно может свести с ума… Тогда я продолжила отмечать дни на стене, поменяв тактику, чтобы он ни о чем не догадался. Я рисовала силуэт человечка и говорила ему, что это просто игра, чтобы чем-то себя занять, и что эти человечки – мои воображаемые друзья, количество которых увеличивалось с течением времени.

Две палочки для ног, две палочки для рук и одна – для тела. Пять черточек. Пять дней. И круг для головы. Как погасшее солнце. Солнце, о котором я могла только догадываться по свету, проникающему через крошечное подвальное окошко, но никогда его не видела.

Но опять-таки, когда толпа «воображаемых друзей» выросла до такой степени, что мне приходилось изгибаться, чтобы достать до чистого куска цемента, он решил, что пришло время все стереть. Он чистил стену щеткой под моим остолбеневшим взглядом, пока я пыталась сосчитать количество человечков, исчезающих на глазах.

Я успела насчитать только сотню, прежде чем стена стала такой же пустой и бесполезной, как часы без стрелок.

На следующий день (возможно, в качестве извинения?) я увидела, как он спускается по лестнице с пачкой газет в руках. Я сдержала улыбку, изображая гнев и обиду. Но в глубине души я сгорала от нетерпения скорее наброситься на них и узнать о новостях, происходящих снаружи, расширить это маленькое окошко, чтобы выбраться через него в реальный мир, к которому я уже, по сути, не принадлежала. Он положил их передо мной и ушел, не сказав ни слова. Как только за ним закрылась дверь, я схватила стопку газет и лихорадочно развернула одну из них в поисках даты. Несколько секунд спустя я с яростью швырнула газеты через весь погреб.

Все они датировались 1961 годом.

Старые газеты, пожелтевшие от времени и влажности, возвращающие в прошлое вместо надежды на выживание в настоящем.

У меня случилась настоящая истерика. Я визжала, стучала по стенам, изо всех сил дергала за цепь, мечтая, чтобы мое запястье оторвалось от руки, и проклинала свою глупость. Как я могла подумать, что имею над ним какую-то власть? Как я могла забыть, что для этого мужчины я была всего лишь куском мяса, призванным удовлетворять его похоть, собакой, вечно сидящей на цепи? Прислонившись к свежевымытой стене, я долго рыдала и смотрела на часы, висящие на противоположной стене.

В этот вечер, в 20 часов 37 минут, лампочка на потолке не осветила никакой сцены насилия. Он просто принес мне тарелку и поднялся наверх, даже не взглянув на меня.

И это был последний урок дня – его присутствие тоже могло быть непостоянным.

Из-за моего поведения он потерял ко мне интерес.

Это могло бы стать хорошей новостью. Больше никакого горячего шоколада, лапанья, изнасилования и следующего за этим отвращения, когда я приходила в себя.

Но я также была уверена, что если его безразличие продолжится дальше, я просто стану ему больше не нужна…

Дни шли за днями. Ему больше не приходилось раздвигать мне ноги. Мне казалось, что они сами раскрывались ему навстречу, что этот жест давно превратился в рефлекс. Мой затуманенный мозг продолжал рассказывать стихотворение и без его советов. И постепенно лица моих одноклассников стирались из памяти. Я пыталась сосредоточиться, чтобы мысленно увидеть их черты, но наркотик и время сделали их похожими на плоские тени. Оставшись одна, я ужинала, еще одурманенная, затем долго лежала в ванной, отмываясь. Мне в голову не раз приходили мысли о самоубийстве. Чтобы утопиться, много воды не нужно, я где-то читала об этом. Но у меня не хватало на это смелости. Инстинкт самосохранения? Нет, просто малодушие.

Я знаю, каким вопросом вы задаетесь – когда именно я решила укрыться на острове?

Я к этому уже подхожу.

Чтобы отправиться туда, мне была нужна причина.

Насилие, заточение, одиночество были, конечно, достаточными причинами.

Но со временем, и мне стыдно в этом признаться, я к этому привыкла. Мой первоначальный бунт сменился смирением, словно мой мозг говорил мне: «это не страшно, нужно просто потерпеть, ты выживешь, закрой глаза и читай свой стих». Я чувствовала себя отстраненной от происходящего, и когда он входил в меня, мое сознание отделялось от тела и отправлялось на прогулку в лес, населенный мифологическими существами. Но однажды вечером жестокая реальность грубо напомнила о себе. Как только он начал спускаться по лестнице, я поняла, что с ним что-то не так. Его походка была нетвердой, неуверенной. Когда он склонился надо мной, я поискала глазами чашку с горячим шоколадом, но не увидела ее.

От него разило алкоголем.

Он дал мне пощечину, крикнул, что ни один стих меня не спасет, и вонзился в меня с невероятным исступлением. На этот раз мне не удалось скрыться. Я осталась запертой в своем теле, пока он вертел мною как хотел и проникал туда, куда еще никогда не отваживался. Это был «второй первый вечер». И гораздо более жестокий. После этого я не ела несколько дней. Я обмотала шею цепью, но мне не удалось сжать ее достаточно сильно. Еще никогда я так не боялась момента, когда стрелки часов приближались к проклятым цифрам.

Именно в это время я встретила Сандрину.

И она меня спасла.

16

Сандрину я увидела на двенадцатой странице.

В рубрике «Путевые заметки» старых газет. Я наткнулась на нее случайно, не зная, чем себя занять. Меня тут же привлекла к себе эта личность. Она была самостоятельной и сильной женщиной, выпускницей престижной школы журналистики и ездила по всему миру, описывая свои впечатления.

Сандрина Водрье.

Я сразу же ее полюбила, отчаянно завидуя ей.

Она наслаждалась свободой, которая мне и не снилась. Я окунулась в ее заметки с таким же азартом, как в книги, которые прочла уже по несколько раз. Я раскрыла газеты и вытащила из них все ее статьи, чтобы спрятать их под матрасом на случай, если мой тюремщик во время одного из своих приступов ярости, теперь становившихся все более регулярными, не вознамерится лишить меня чтения.

Благодаря Сандрине я начала мечтать. Этого со мной не случалось уже несколько лет.

Не знаю, повлияла ли эта находка на мое внешнее состояние, но мой палач, похоже, это заметил и по-своему меня похвалил. Видимо, он решил, что я смирилась со своей участью и в конечном итоге поняла, что он не желает мне зла, что просто так сложились обстоятельства и лучше было им подчиниться. Он перестал пить – во всяком случае, когда он спускался ко мне, от него больше не разило водкой, – и продолжил приносить мне старые газеты и готовые блюда.

Потом как-то утром произошло кое-что необычное.

Спустив мне мой завтрак, он снова поднялся по лестнице. Только вместо того, чтобы закрыть дверь, как он это обычно делал, он оставил ее приоткрытой. Я вытянула шею, пытаясь разглядеть, что за ней находится, но у меня ничего не вышло. Через несколько минут на лестнице показался кот. Непосредственность и уверенность, с которой он пересек границу этого пространства, до сих пор видевшего здесь только двух человек, привела меня в замешательство. Его полосатая шерстка колыхалась при каждом его движении. Я закрыла глаза, решив, что это мираж, вызванный усталостью, но когда я их снова открыла, животное было по-прежнему здесь, ближе на несколько ступенек. С плавной грацией кот спрыгнул с лестницы на пол и скрылся в темном углу погреба.

На следующий день дверь снова осталась открытой, и Поль не заставил себя ждать (не зная его имени, я решила назвать кота так, в память о воздыхателе из моей прежней жизни). На этот раз он осторожно направился ко мне, с расширенными от страха зрачками, все время оставаясь начеку. Я не решалась пошевелиться. Я боялась, что малейшее мое движение может вызвать звяканье цепи и напугать его. Животное продолжало приближаться, бросая на меня боязливые взгляды, которые я ему в свою очередь возвращала. Его мордочка сначала слегка коснулась моей ноги, затем потерлась о колено, в то время как робкое урчание наполнило возникшую между нами атмосферу доверия.

Так, Сандрина и Поль стали моими первыми друзьями. Двумя первыми искорками в кромешном мраке. Свое утро я посвящала Полю, лаская его. После обеда я читала о приключениях Сандрины. Вечером я уходила от реальности при помощи старого стихотворения, которое также служило мне своеобразной лазейкой.

Моя повседневная жизнь строилась вокруг этих привычек, делая мое заточение менее томительным, ускоряя ход времени и все больше отдаляя меня от юности.

Мой палач заботился обо мне. Он стриг мне волосы, регулярно приносил мыло и гигиенические тампоны, и даже иногда снимал цепь с моего запястья, чтобы я могла пройтись по погребу и размять ноги. Разумеется, он следил за мной, готовый наброситься на меня при малейшей оплошности.

Увидев, что кот проводит рядом со мной все больше времени, он поставил миску с сухим кормом рядом с ванной. Иногда он сам приносил вниз животное. Поль беззаботно урчал у него на руках, затем спрыгивал на матрас, чтобы потереться об меня. Глядя, как нежно этот мужчина обращается с котом, можно было усомниться в его чудовищности. Он шептал ему ласковые слова, гладил его, а потом с улыбкой смотрел, как тот скачет по погребу.

Времена года сменяли друг друга.

В моем распоряжении появились новые книги.

Периоды глубокой тоски чередовались у меня с периодами смирения.

Я позволяла дням уходить, больше не пытаясь их удержать. Я также перестала плакать. При этом я не оставила мыслей о побеге, но все чаще задавалась вопросом о том, что ждет меня за пределами этого погреба. Поль приходил меня навестить каждый день, иногда он даже спал со мной. Я разговаривала с ним, придумывая его ответы. Я рассказывала ему истории, читала свой стих. Я говорила ему, что меня зовут Сандрина, что я журналистка и обязательно возьму его с собой в свое следующее путешествие.

Потом, как-то утром в погребе появился еще один кот. Это оказалась самочка черно-белого окраса, с раздутым животом. Она спустилась по лестнице следом за Полем и спряталась под ступеньками. Несколько часов спустя послышался тихий писк, и вскоре появился мужчина с широкой улыбкой на лице. Он заявил, что теперь я буду чувствовать себя не такой одинокой.

Я дала имя каждому котенку. Всего их было десять, от двух разных пометов. Все они свободно перемещались между внешним миром и погребом, потому что теперь дверь оставалась открытой даже ночью. Так, мои бывшие одноклассники вернулись в мою память в виде животных. Я продолжала наши детские беседы, обращаясь к этим комочкам шерсти. Я успокаивала Мари, белого котенка с черным пятном на мордочке, убеждая ее, что смогу прочитать стих без единой запинки, а она мне рассказывала о своей учебе в университете. Пьер, Фабьен, Жюли, Мари… все вернулись, чтобы составить мне компанию.

Все хотели послушать рассказы о моих грандиозных путешествиях.

17

С тех пор мой мучитель стал более сдержанным. Он продолжал приходить ко мне, чтобы удовлетворить свой сексуальный голод, но уже не так часто. Нередко он спускался в погреб и ограничивался тем, что просто сидел и гладил кошек. Затем поднимался обратно, чтобы снова исчезнуть до завтра.

Я проводила свое время с моими новыми друзьями. Я читала им отрывки из разных книг, рассказывала о том, что моя бабушка Сюзанна тоже воевала, что мне хотелось бы узнать ее получше, задать ей множество вопросов. Я отменяла ее смерть и придумывала ей новую жизнь, далеко отсюда, но тоже уединенную, похожую на мою, на затерянном острове, и я уверяла их, что она никогда не позволит Лесному царю к ним приблизиться. Я представляла, что однажды меня отправят на ее остров, чтобы сделать репортаж, и мы сможем поймать это непостоянное время и провести вместе много часов. Котята задавали мне вопросы, на которые я отвечала максимально подробно. Я придумала историю, где все мы были пленниками Лесного царя, но я успокаивала их, что никто из них не пострадает от Лесного царя, поскольку Сюзанна нас всех освободит.

Вечером, чтобы заснуть, я пела им песню, которую любила слушать моя мать.

Говори со мной о любви,

Ну скажи мне ласковое слово…

Так старая песня соперничала со старым стихотворением.

Я почти забыла о своем заточении. Не только потому, что нашла себе друзей, с которыми могла поговорить и провести вместе время, но также потому, что я все больше погружалась в истории, которые им рассказывала. Серые стены моей тюрьмы исчезали, чтобы уступить место пространству, покрытому скалами и дикими травами. Океан шумел, наполняя мои легкие запахом йода. Котята превращались в одноклассников, с которыми я играла в мяч, прогуливалась верхом или раскрашивала стены погреба цветными мелками. Погреб становился старым бункером из книги о Второй мировой войне. Пейзаж трансформировался в дикую равнину, описанную сестрами Бронте. А я превращалась в героиню своих собственных «путевых заметок».

Так могло бы продолжаться и дальше, в течение долгих лет, и я бы даже не задумывалась о побеге. Мысль о том, что я могу разлучиться со своими друзьями, была мне невыносима. И потом, они были не единственной причиной, по которой я больше не чувствовала себя такой несчастной, как раньше.

Тот, кого я называла Лесным царем, тоже был к этому причастен.

Он стал спускаться ко мне в погреб все реже. Его визиты постепенно сходили на нет и вскоре вовсе прекратились. Я не знала причины. Но одно было ясно – я больше не страдала от его отсутствия, как вначале.

Со мной теперь были мои друзья.

Но однажды утром возможность сбежать вдруг материализовалась при помощи простого камня. Котенок Эмили, самочка с серой шерсткой, залезла в узкое пространство, отделяющее ванну от стены. Она застряла там и начала мяукать и звать меня на помощь. Я до предела натянула свою цепь и вытащила котенка, приказав ему больше туда не лазить.

И в эту секунду я заметила камень.

Небольшая течь за несколько лет размыла цемент, скрепляющий камни между собой. Я не знаю, в какой момент этот камень отделился от общей кладки, но когда я взяла его в руку, его вес меня удивил. Он был тяжелым, с заостренным концом, похожим на кремень крупных размеров. Я вставила его обратно в углубление, дрожа от мысли, что он может быть обнаружен, затем уселась на матрас, взбудораженная возможностью, которую давала мне эта находка.

Теперь у меня было оружие.

Оставалось только достичь нужной степени ярости.

И к несчастью, это случилось на следующий день, причем самым отвратительным образом.

18

Меня разбудил чей-то голос. Я очнулась от сонного оцепенения, легонько оттолкнула от себя комочки шерсти, прильнувшие ко мне ночью, и выпрямилась, чтобы лучше слышать. И тут же мое сердце забилось быстрее. Я сосредоточилась, чтобы понять, откуда доносится разговор. Слова были неразличимы, значит, это было не совсем рядом, но я была уверена, что разговаривали двое.

Краем глаза я заметила быстрое движение и повернула голову. За крошечным подвальным окошком угадывались чьи-то ноги. Кто-то стоял совсем рядом с моей тюрьмой. Незнакомец, чей стройный силуэт ничем не напоминал моего мучителя.

Я не колебалась ни секунды.

Я вскочила, бросилась к окну, изо всех сил натянув свою цепь, и закричала во все горло. Я даже не догадывалась, что способна издавать такие громкие звуки. Котята, сидевшие вокруг меня, бросились врассыпную. Мое горло горело огнем, слезы гнева и надежды застилали глаза, но я продолжала кричать, несмотря ни на что, снова ощущая в глубине своего тела саднящую боль от многочисленных проникновений, выхаркивая едкую сладость фальшивого горячего шоколада, морщась от обжигающих ран, оставленных железным браслетом… Я собрала в этом крике всю свою ненависть – к нему, к себе и ко всем этим ушедшим годам, с которыми мне пришлось смириться. Я подпрыгнула от радости, когда ноги исчезли из оконного проема. Скоро этот незнакомец примчится мне на помощь. Он вызовет полицию, и мерзкий Лесной царь будет гореть в аду…

Но никакой рыцарь не спустился ко мне по ступенькам.

Вместо него вниз сбежал мой палач и бросился ко мне. Его огромная рука поднялась и ударила меня с такой силой, что я упала на пол. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Во рту ощущался привкус крови, в голове отчаянно звенело.

– Грязная шлюха, ты мне дорого за это заплатишь! После всего, что я для тебя сделал! Поверь, тебе мало не покажется!

Я услышала, как он поднялся по ступенькам. Моя голова раскалывалась от боли. Я ничего не соображала. Несколько часов я неподвижно лежала на полу. Мне больше ничего не хотелось. Ни вставать, ни мстить, и еще меньше – жить. Единственное, чего мне хотелось, – это уехать на остров, спрятаться там, поплакать в объятиях Сюзанны, затем пойти играть с моими друзьями.

И тогда я закрыла глаза. Я представила себя на катере, рядом со своим воздыхателем из коллежа. Я молилась, чтобы время не было таким непостоянным, чтобы я вернулась к жизни, чтобы покинула это гиблое место, уплыв на палубе «Лазаруса».

Но какими бы ни были мои надежды, они не смогли изменить зловещей концовки стихотворения Гете. Лесной царь снова появился вечером, молчаливый, с замкнутым лицом. В руках он держал поднос, уставленный мисками.

20 часов 37 минут.

Что он собирался сделать? Изнасиловать меня в извращенной форме? Заставить меня пожалеть о содеянном при помощи пыток?

Он расставил миски в разных местах погреба и направился к ванной. Краем глаза я видела, как он заткнул сливное отверстие и повернул кран. Дымящаяся вода хлынула в ванну, в то время как первые котята спускались по ступенькам, привлеченные запахом еды. Некоторые из них подходили ко мне за порцией ласки, затем убегали, чтобы вылакать содержимое своих мисок. Мужчина направился к лестнице и сел на нижнюю ступеньку. Он смотрел на меня мрачным взглядом, которого я никогда у него не видела, даже во время наших «отношений».

Когда ванна наполнилась, он выключил воду и взял Поля на руки. Несколько минут он его гладил. Кот безмятежно уснул. Я подумала, что теперь мой мучитель поднимется наверх. Что он оставит меня здесь, наедине с моим страхом, чтобы вернуться позже и решить мою участь.

Но вместо этого он направился к ванной и опустил туда Поля, первого кота, который когда-то пришел меня утешить. Я смотрела на него, не в силах произнести ни звука, окаменев от ужаса. Он подержал животное под водой несколько минут. Когда он убрал руки, труп кота плавал на поверхности, словно брошенная в реку плюшевая игрушка. Тем временем Лесной царь направился к другим животным, которые лежали на полу погреба, полусонные, не осознавая угрожающей им опасности. Я закричала, чтобы их разбудить. Я вскочила, но тут же получила пощечину, такую же мощную, как предыдущая, и упала на матрас.

Этот монстр по очереди отнес котят к ванной и утопил их.

Я попыталась ему помешать, я бросилась к ванной, чтобы вытащить их, я кричала им, что я заберу их с собой на остров и все будет как прежде. Я упрекала их за то, что они выпили шоколад, я кричала, что благо Вселенной не должно иметь такой горький и неестественный вкус…

Было слишком поздно.

Они все погибли.

Мужчина замер рядом со мной.

– Я тебя предупреждал, что ты пожалеешь. Они умерли по твоей вине.

Не знаю, как я это сделала.

Я даже не помню, как схватила камень за ванной. Он повернулся ко мне спиной, и этого было достаточно. Я ударила в первый раз. Кровь брызнула и растеклась по его волосам. Он посмотрел на меня с недоумением в глубине глаз. Я не дала ему времени опомниться и с силой опустила камень на верхнюю часть его лба. Один раз, второй раз. Я продолжала бить, он рухнул на пол. Я не могла остановиться. Его череп трещал при каждом ударе, заливая своим содержимым мою одежду, лицо, цемент. Потом я долго сидела рядом с ним.

Через некоторое время я обыскала его карманы и нашла связку ключей.

Освободившись от цепи, я, шатаясь, направилась к лестнице.

Пара белоснежных кроссовок стояла на крыльце перед входной дверью. Я обула их и несколько минут стояла неподвижно, разглядывая серый пейзаж.

Я была права. Больше никто не ждал меня снаружи. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилались поля. Ни малейшего признака дружеского присутствия, ни малейшей причины на что-то надеяться.

Я не была готова к встрече с этой новой тишиной и одиночеством. Я не знала, каким был мир за пределами живой изгороди и плакучей ивы, и, возможно, моим истинным местом в этой Вселенной было то, которое я только что покинула, убив человека.

Мне просто показалось, что я не смогу здесь выжить.

И тогда я отправилась на остров.

19

Сандрина закончила свой рассказ, почти прошептав последние фразы.

Вероника и Дамьен молчали. Отчасти из уважения к этим признаниям и тому ужасу, свидетелями которого они стали, но также потому, что им казалось, что все это время они находились рядом с ней, тоже запертые в стенах этого погреба.

Молодая женщина не поднимала глаз от своего одеяла, комкая его в руках. Лекарства начали действовать, и ее неодолимо клонило в сон.

Инспектор хотел что-то сказать, но психиатр остановила его легким прикосновением руки. Она заговорила сама, чтобы завершить беседу:

– Благодарим вас, Сандрина, что поговорили с нами. Вам потребовалось много мужества, чтобы противостоять этому человеку, и еще больше – чтобы пережить эти трагические моменты. Сейчас мы вас оставим, чтобы вы могли отдохнуть, а завтра поговорим обо всем этом, если захотите. Я очень хочу вам помочь, на это потребуется много времени, но я уверена, что мы сумеем справиться с этими болезненными воспоминаниями. Вы согласны со мной?

Сандрина ограничилась слабым кивком головы, словно все силы ушли из нее с этим рассказом.

– Отлично, отдыхайте. Вы сумели преодолеть важный этап, теперь все должно быть хорошо.

Психиатр взяла свой магнитофон и ласково улыбнулась молодой женщине. Ее профессиональная этика не позволяла ей большего проявления чувств, но Вероника не могла запретить себе поддержать Сандрину. Ей бы очень хотелось снова ее обнять, утешить, сказать, что она правильно поступила, убив этого подонка… но ей пришлось ограничиться только улыбкой.

Они вышли из палаты и смогли вздохнуть полной грудью, только оказавшись в коридоре. Дежурная медсестра, терпеливо ожидавшая на стуле, встала, увидев, как они осторожно закрывают за собой дверь.

– Давайте ей седативные препараты в течение следующих суток. Я оставлю инструкции в регистратуре, – велела ей Вероника.

– Хорошо.

– Заходите к ней почаще… и продолжайте приносить ей цветы, это отличная идея.

– Обязательно, – кивнула медсестра.

Дамьен выждал несколько минут, прежде чем заговорить. С точки зрения человечности он был потрясен откровениями пострадавшей, но как полицейский, он обязан был в первую очередь думать о расследовании.

– Я хотел ей задать несколько вопросов, – заметил он, когда они вышли из больницы.

– Я поняла. Но они были бы несвоевременными.

– Она не назвала нам свою личность…

– Вы просто не представляете, какому испытанию она только что подверглась, рассказав нам свою историю! Ее мозг всеми возможными способами защищал ее во время заточения, а мы с вами взяли и вытащили ее из этого убежища! У нас обоих накопилось к ней много вопросов: у вас – чтобы завершить расследование, у меня – чтобы помочь ей скорее восстановиться. Но мы не можем все получить сегодня. Мне кажется, у вас имеется достаточно доказательств, чтобы закрыть это дело.

– Я могу начать процедуру, но мне потребуются подписанные показания… и имя, – согласился Дамьен, вытаскивая сигарету из пачки.

– Ее автобиографическая память, которая содержит все, что связано с ее личностью, скорее всего, тоже была отключена. Не полностью, забылось лишь то, что могло помешать построению ее убежища. Ей требовалось забыть, кем она была на самом деле, поскольку став Сандриной Водрье, она смогла выжить, перенестись в другое место, подальше от этого погреба. Мы дали ей понять, что ей больше нечего опасаться. Когда она примет этот факт, ее мозг снова подключит все, что был вынужден заглушить: подавленные воспоминания, эмоции… Это не займет много времени, судя по тому, как быстро она рассказала нам обо всем, что ей пришлось пережить. Возможно, уже завтра я буду знать ее имя и фамилию. Как только она проснется, мы начнем терапию.

Дамьен внимательно выслушал Веронику. Он улыбнулся, глядя на молодую женщину, которую сначала принял за недавнюю выпускницу. Но то, как она позволила пострадавшей рассказать свою историю, не прерывая ее, подбадривая жестами, защищая от равнодушных нетерпеливых вопросов, которые он хотел ей задать, показывало, что она была опытным профессионалом своего дела, которому он мог полностью доверять.

– Вы прекрасно справились. Я имею в виду… с Сандриной.

– Надо же, дождалась комплимента! – удивилась она, всплеснув руками. – Могу я посмаковать свой успех, попросив у вас сигарету?

– Да, разумеется. Держите. А что вы думаете о ее рассказе с психиатрической точки зрения?

– Хорошая попытка, инспектор.

– В смысле?

– Эта женщина – моя пациентка, поэтому…

– Вы не можете разглашать подробности своей работы.

– Верно. А вы что обо всем этом думаете?

– Тайна следствия, увы, – улыбнулся он, выпустив струю дыма.

– Забавно. Ясно одно – кирпичики ее убежища совпадают с тем, что она пережила. Мне потребуется время, чтобы все проанализировать и выявить несколько скрытых совпадений, но у вас есть пострадавшая, виновный и мотив. Я сделаю вам копию записи.

– Спасибо. Могу я вам задать один вопрос?

– Задавайте.

– Пострадавшие всегда так легко с вами откровенничают?

– Вы считаете, что это было легко? – удивилась психиатр.

– Она колебалась всего одно мгновение, но показалась мне полной решимости… – ответил инспектор.

– Каждая жертва реагирует по-разному, и самым сложным в таких случаях является не признание, а принятие, – пояснила Вероника. – Завтра или чуть позже Сандрина осознает, что часть ее жизни ушла навсегда, и смерть ее палача не вернет ей этих потерянных лет. И поверьте мне, ни медикаменты, ни удовлетворение от мести не смогут заглушить ее криков боли.

20

Дамьен ждал в вестибюле больницы, пока психиатр принесет ему копию записи. Он думал об этой девочке, угодившей в ловушку, которую приковали к стене погреба на несколько лет. Инспектор представил ее боль, отчаяние, тоску, растерянность. И это тяжелое тело, лежащее на ней. Он покинул больничную парковку с облегчением, стараясь не думать о навязчивых сравнениях между тем, что перенесла эта молодая женщина, и тем, что могла испытать его дочь.

Он приехал в полицейский участок и направился к своему кабинету. В коридоре Дамьен встретил коллег, которые дружно складывали папки вдоль стены.

– Что происходит?

– Избавляемся от старых дел, отправляем их в архив Кана – приказ начальства, – сообщил ему Антуан.

– Уже?

– Да. Похоже, решение о закрытии нашей конторы не изменится. Поэтому начинаем готовиться. Новости есть?

– Да, пойду, напечатаю отчет, пока вы не унесли мою пишущую машинку!

Дамьен сел за свой стол и задумался.

«Вот и почти раскрыто это странное дело, – сказал он себе. – Скоро психиатр поможет нам установить личность потерпевшей. Загадка острова продлилась недолго, и лишь в воображении пострадавшей, которой наверняка потребуется не один месяц или год, чтобы снова склеить кусочки разорванного в клочья прошлого».

Он закурил сигарету, открыв папку с документами, собранными накануне. Среди прочего был конверт со снимками, сделанными на ферме полицейскими, которым было поручено сфотографировать место преступления. Дамьен разложил их на столе.

Он вынул из кармана пиджака аудиокассету и некоторое время раздумывал, стоит ли снова слушать откровения, которые были на ней записаны. Ему совершенно не хотелось в очередной раз погружаться в эту историю, тем более так быстро, но ему было необходимо обобщить последнюю информацию для своего начальника. Он выдвинул ящик стола и достал оттуда магнитофон. Включив запись в качестве фонового сопровождения, он принялся печатать отчет.

«Я возвращалась домой, было холодно и темно. Мне было шестнадцать лет…

Шестнадцать лет».

На данный момент, без личности и даты рождения, было сложно определить точное количество лет, прошедших между похищением и освобождением. По утверждениям медиков, Сандрине могло быть от двадцати пяти до тридцати лет. Значит, молодая женщина могла находиться в заточении от девяти до четырнадцати лет…

Он отметил в своем отчете, что личность пострадавшей будет установлена в ближайшее время и что на основании этой информации расследование будет быстро завершено. Останется только найти родственников молодой женщины, и в этом загадочном деле, начавшемся на побережье Вилле-сюр-Мер, будет поставлена точка. Затем обыденная жизнь приморского городка сможет вернуться в свое привычное русло, проложенное между скукой и апатией.

Закончив свой отчет, инспектор остановил кассету, закурил новую сигарету и впервые с того момента, как он увидел эту таинственную незнакомку, расслабился, задумавшись о своей дальнейшей карьере после закрытия полицейского участка. Разумеется, все сотрудники будут переведены в главные комиссариаты региона, но Дамьен еще не получил своего назначения.

Он просто хотел оказаться в спокойном месте, чтобы ему больше не приходилось проникать в чье-либо убежище.

Инспектор начал складывать документы в папку, и когда убирал фотографии, один снимок привлек его внимание. Он был сделан в погребе, спустя несколько часов после обнаружения места преступления. На нем была видна стена, расположенная справа от лестницы, напротив матраса и ванной. Фотограф наклонился до уровня импровизированной постели, чтобы снять то, что видела жертва, сидя на матрасе.

«Сандрина проводила часы, дни, недели, глядя на эту стену, – вздохнул Дамьен. – Сколько раз она мечтала о том, чтобы эта стена рухнула? Сколько надежд рождалось и умирало, когда она разглядывала этот недосягаемый серый цемент?»

На фотографии угадывалась близость подвального окошка, поскольку на правой стороне снимка виднелось слабое свечение, по всей видимости, от света прожекторов снаружи.

Дамьен некоторое время сидел в задумчивости. Он не решался себе в этом до конца признаться, но его продолжало удивлять, что Сандрина открылась им с такой легкостью. Он не был знаком с таинственными механизмами мозга, тем не менее он ожидал гораздо большего сопротивления. Еще одна вещь не давала ему покоя – у него сложилось впечатление, что молодая женщина просто читала текст, как плохая актриса, стремящаяся скорее отделаться от своих реплик, и если бы она не расплакалась в конце представления, он бы решил, что рассказанная в больничной палате история лишь немного касалась самой рассказчицы.

Он вспомнил комментарии психиатра – что все это было нормально, что должно пройти время, что ее мозг еще не усвоил всю информацию, что лекарственные препараты вызывают ощущение отсутствия, отстраненности…

Однако, бросив последний взгляд на снимок стены, Дамьен почувствовал странное покалывание в области затылка. Он замер, пытаясь понять, что его могло так встревожить. Через несколько секунд его внимание сконцентрировалось на детали, которой он не придал значения в первый раз.

«Ну и ну…» – прошептал чей-то голос, обдав его запахом серы.

Он перемотал кассету, пока не нашел интересующее его место.

«20 часов 37 минут. Время – понятие непостоянное», – произнесла Сандрина.

Он просмотрел другие снимки погреба, но признал очевидное – то, что он искал, не фигурировало ни на одном из них.

«Ну что, недостойный отец, что ты теперь будешь делать? – продолжил голос. – А? Снова обратишься в бегство? Спрячешься на другом конце Франции, чтобы не видеть меня, или все же немного потанцуешь со мной?»

Дамьен вскочил со стула, взял папку с документами, достал кассету из магнитофона и схватил ключи от машины.

– Уже уезжаете? – окликнул его Антуан с папками в руках, увидев, как он направляется к выходу.

– Нужно кое-что проверить на ферме. Если меня будут спрашивать, я скоро буду. Там еще работает кто-то из наших?

– Не думаю, все уже вернулись из-за дождя. Комиссар посоветовал дождаться, пока он стихнет, а потом вернуться на место. Он все еще надеется, что криминалисты освободятся и прибудут нам на помощь.

– Понятно… Антуан?

– Да?

– Если он спросит, где я, ты ничего не знаешь, ок?

– Как прикажете, шеф!

Инспектор мчался по ухабистой дороге, не заботясь об амортизаторах. Дворники с трудом справлялись с потоками воды, и ему приходилось напрягать все свое внимание, чтобы не очутиться в яме.

«Сандрина быстрым шагом пересекла лес. Дождь жалил ее своими ледяными иглами, в то время как плотный слой темных облаков медленно опускался вниз и уже касался верхушек самых высоких деревьев», – вещали динамики автомагнитолы.

Он доехал до фермы, припарковался возле ивы и некоторое время сидел в машине, оглядывая окрестности.

«Значит, вот что произошло… Детей принесли в жертву… Вот он, секрет острова…» Она упала на грязную землю и ударила по ней обоими кулаками, проклиная этот каменный бездушный кусок суши. Затем она раскрыла правую ладонь. Большой ключ все еще был здесь».

Дамьен заглушил двигатель и побежал к входу, не замечая, что ботинки утопают в грязи, не обращая внимания на высокую иву, длинные тонкие ветви которой громко хлопали на ветру. Оказавшись перед входной дверью, он сорвал печати, достал папку, которую укрывал от дождя под полой пиджака, и скользнул внутрь.

Инспектор не стал задерживаться в жилых комнатах и направился прямиком к погребу. Запах затхлости и разложения, казалось, стал еще сильнее, чем накануне.

Подойдя к лестнице, Дамьен включил свой фонарик и начал спускаться по ступенькам с таким почтением, словно собирался проникнуть в глубины гробницы, держа перед собой в качестве путеводителя снимок голой стены.

Он сел на матрас, выбрав точное место, откуда был сделан снимок. Рядом лежала тяжелая цепь, но он не решался к ней прикоснуться. Он закрыл глаза и вспомнил слова Сандрины:

«20 часов 37 минут.

В этот вечер на лестнице не раздалось никаких шагов.

Я осталась одна.

Забытая своими близкими, поскольку вокруг моей тюрьмы не было слышно ни одной полицейской сирены.

20 часов 37 минут.

Дверь открывалась, и до меня доносился аромат рагу, смешанный с запахом горячего шоколада, про который он никогда не забывал.

20 часов 37 минут.

Но время – понятие непостоянное.

Я успела насчитать только сотню, прежде чем стена стала такой же пустой и бесполезной, как часы без стрелок».

Дамьен встал и осветил фонариком стену, находившуюся напротив него, в поисках хоть каких-либо следов.

Ничего не было.

Его рука погладила цементную штукатурку, пробежала по шероховатостям, затем, не найдя ничего убедительного, он отступил на метр назад, чтобы окинуть взглядом стену. И снова он не нашел никаких видимых следов, ни отверстия от гвоздя, ни круга, нарисованного пылью и временем.

Дамьену пришлось признать очевидное, в то время как запах разложения становился все сильнее, словно придя в возбуждение от этой невозможной правды.

«Ну что, недостойный отец… Теперь мы позабавимся вволю… Я тебя предупреждал… Время – твой враг… Спроси у Мелани, что она об этом думает, ведь у нее было достаточно времени потанцевать со мной…»

– 20 часов 37 минут… – прошептал инспектор, отгоняя голос дьявола. – А ведь здесь никогда не было часов…

Третья веха

Дети

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул»…

Гете «Лесной царь»

1

Сандрина смотрела из-под полуопущенных ресниц, как два силуэта покидают палату.

Когда дверь закрылась, она перевела взгляд на окно, по которому стекали капли дождя. Молодая женщина вспомнила, сколько раз это делала в погребе. Смотреть, как за подвальным окошком идет дождь, представлять себя под ним, с высунутым языком, ощущая его свежесть, вздрагивать, когда ледяные капли стекают за шиворот…

Еще в детстве она обожала бегать под проливными осенними дождями. Дождливая погода делала ее более живой, чем усыпляющие ласки летнего солнца, лучи которого лишали ее сил, оставляя лежать, апатичную и бесполезную, на берегу какого-нибудь водоема. Иногда мать водила ее в городской бассейн, где Сандрина проводила все свое время в воде, пытаясь улучшить свой рекорд по задержке дыхания, в то время как мать, не любившая плавать, предпочитала загорать на одном из многочисленных шезлонгов.

– Ты, видимо, унаследовала от своего отца это постоянное желание принимать себя за рыбу…

Вот так она оправдывала ту невидимую границу между ними, которая постепенно углублялась и расширялась, лишая их простых удовольствий, превратившись в итоге в гораздо более непробиваемую преграду, чем стена погреба, к которой ее запястье было приковано почти пятнадцать лет.

«Твой отец».

Любая ее оплошность, например, плохая оценка в школе или неподобающее поведение, имела у матери только одно объяснение – виноват отец. Она сделала его неким тотемом, очевидной причиной всех своих неприятностей, вынимая его из цилиндра своего лицемерия всякий раз, когда чувствовала себя бессильной, не понимая, почему ее ребенок ненавидит математику, почему он не может есть, не запачкав одежду, или по какой странной причине ее дочь равнодушна к полезным свойствам солнца и достоинствам загара. Если бы мать увидела ее закованной в цепь на этом матрасе, она наверняка бы сказала, что ее дочь любит устраивать спектакли. И что эту склонность к представлениям она унаследовала от отца, чертова прохиндея и балабола, на которого она потратила часть своей жизни, пока он не испарился, захлопнув за собой дверь их квартиры.

Сандрина пыталась бороться с одолевающей ее сонливостью, но все же закрыла глаза.

«Просто чтобы подумать», – сказала она себе.

Она понимала, что у нее мало времени.

Скоро этот полицейский начнет задавать себе вопросы, она была в этом уверена. Хотя Сандрина и надеялась, что ничем себя не выдала, она все же различила странный огонек в его глазах, в котором сквозило не только сомнение, но также нечто другое – твердое намерение выяснить правду.

Она спрашивала себя, откуда в нем взялась эта искра. Сквозь какие испытания ему пришлось пройти, какая тень медленно задушила огонь его жизни, превратив его в этот тлеющий уголек в глубине глаз?

Темнота окутала молодую женщину. Она переживала последствия своего побега, а лечение, назначенное врачами, мешало ей мыслить ясно. Сандрина снова открыла глаза и поразилась, насколько светло было в больничной палате. Тут же в затылке опять закопошилась мигрень. Однако она не решалась закрыть глаза. Она знала, что стоит ей только это сделать, и она снова окажется в погребе наедине со своим мучителем.

Конечно, была еще другая часть правды, которую Сандрина им не рассказала. Но она ни разу не являлась ей во снах. Ей всегда снился только период заточения, остальное – никогда. Словно ее мозг закрывал двери подсознания, чтобы защитить ее даже во сне. Сандрина призналась себе, что так даже было лучше. Раз она хотела убедить в этом других, она должна была сама забыть эту часть истории, заверить себя, что ее никогда не было, если только в воображении измученного рассудка.

Но поверят ли они ей?

Что произойдет, если полиция обнаружит остальное? Как она сможет выжить, если ее заставят выйти из ее настоящего убежища, того самого, которое она только что описала психиатру?

Ее наверняка посадят в тюрьму.

Могла ли она подвергать себя такому риску, едва вырвавшись на свободу?

Нет.

Оставался только один выход – остров.

– Да, остров, – прошептала молодая женщина.

Почему бы туда не вернуться? Навсегда? Лесного царя там больше не было, она его убила, снимок, который показала ей психиатр, это подтверждал. Теперь там все должно было стать другим: небо, зелень… и дети. Вернулись ли они? Возможно, им удалось выбраться на берег и они встретят ее словами любви, окружив со всех сторон?

Разумеется, оставался еще этот кот, бродящий в ночи, которого никому не удалось поймать. Но со временем он мог заблудиться и околеть в одиночестве под каким-нибудь кустом…

Эта мысль казалась ей все более привлекательной.

«Вернуться туда – это правильное решение».

Сандрина знала, как это сделать, она отправлялась туда столько раз на протяжении многих лет, когда, запертая в серых стенах погреба, она чувствовала, как ее сознание улетает к другой жизни. Это было похоже на возможность по желанию возвращаться в любимый сон. Но если тогда остров не был идеальным местом, поскольку там постоянно бродила тень Лесного царя, то теперь молодая женщина была уверена, что без этого чудовища, оставшегося лежать с проломленным черепом на цементном полу погреба, остров станет совсем другим.

В конце концов, чем становится кошмар, если убрать из него то, что нас пугает? Обычным сном.

Сандрина представила себе дверь бункера. Она протянула руку, чтобы толкнуть ее и увидеть, что находится снаружи. Запах океана, фруктовых деревьев и огорода наполнил ее ноздри.

«Итак, мне пришлось их забыть, чтобы выбраться из этого погреба и не остаться навечно запертой в его стенах. Но сейчас я могу вернуться, я могу укрыться здесь, на острове, не рискуя встретить ни Лесного царя, ни бродячего кота. Я больше ничего не боюсь. Я могу научиться жить здесь, вдали от всех, оградив себя от правды…»

Молодая женщина уснула с этой мыслью, в то время как в палате тихо звучала песня из невидимого музыкального автомата.

2

Дамьен некоторое время стоял напротив стены. Он еще не понимал всей важности своего открытия, но только от одного того, что он нашел несовпадение в рассказе Сандрины, у него стыла кровь в жилах. Он обошел весь погреб, стараясь не наступать на пронумерованные метки, разложенные на полу его коллегами. Каждая из них обозначала важную деталь, подлежащую анализу. Матрас, цепь, ванна, расположение тела…

Он поднялся по лестнице и вышел на кухню, где были разложены другие метки. Запах кошачьего корма смешивался с другими запахами, более таинственными. Он прошелся по комнатам без четкой цели, в темноте и пыли, продолжая думать об этом погребе без часов. Снаружи дождь без устали хлестал по дому. Дамьену казалось, что он льет уже несколько лет.

«Почему пострадавшая солгала? Может, это просто упущение, одно из воспоминаний, подавленных рассудком, чтобы защитить ее? В таком случае зачем настаивать на такой незначительной детали, как присутствие часов? Как ей может угрожать этот безобидный предмет?» – спрашивал он себя, открывая дверцы шкафов.

Здесь уже проводили обыск, но его пришлось прервать с наступлением ночи. Осталось еще проверить чердак и хозяйственные постройки. Это должно было произойти сегодня, но Дамьен уже понял, что комиссар счел более полезным подготовить к переезду старые дела, чем снова отправить сотрудников на место преступления, не требующее других объяснений, кроме тех, что дала выжившая. Для его начальника Сандрина незаконно удерживалась преступником и сумела сбежать, убив своего мучителя. Дело было закрыто. Теперь суду предстояло решить, есть у нее смягчающие обстоятельства или нет.

Дамьен уже собирался уходить, когда заметил несколько ключей, висевших на стене на простых гвоздях. Он посветил на них фонариком и взял самый маленький, который, как он предположил, был от почтового ящика.

«Мало ли», – подумал он, выходя под дождь.

Он прошел под плакучей ивой и открыл металлический ящик. Там лежали два письма от компании по электроснабжению и прилипший к задней стенке ящика коричневый конверт, словно порыв ветра, проникший через щель, отбросил его подальше от чужих взглядов. Адрес фермы был написан от руки, информации об отправителе не было. Инспектор некоторое время раздумывал, стоит ли вскрывать конверт, понимая, что тем самым он нарушит закон, но в итоге решил пренебречь правилами. К тому же это письмо явно не представляло важности, и совсем необязательно было сообщать о его существовании кому бы то ни было…

Он достал из конверта письмо от Сельскохозяйственной конфедерации Пэи-де-Ко региона Нормандия. Речь шла о приглашении на ежегодно организуемую ярмарку домашнего скота в качестве участника.

– Да уж… – выдохнул инспектор, положив письмо в задний карман своих брюк и оставив два других в почтовом ящике, – благо Вселенной не нарушится из-за исчезновения этого конверта…

Какое-то быстрое движение с правой стороны дома привлекло его внимание. Это длилось всего секунду, но Дамьен был уверен, что кого-то видел. Он медленно подошел к входной двери, куда нырнул маленький силуэт, чтобы спрятаться от дождя. Дойдя по следам мокрых лап до кухни, инспектор был удивлен, как непринужденно животное перемещается по дому, не опасаясь чьего-либо присутствия. Кот запрыгнул на край раковины, попил немного воды, стоявшей на дне, и спрыгнул вниз, направившись к ступенькам погреба.

«Кот чувствует себя здесь как дома. Он отправился прямиком к матрасу, где, должно быть, еще сохранился запах той, кто его гладил.

Но разве Сандрина не сказала, что все коты были утоплены?»

3

На следующее утро Вероника приехала в 8 часов на больничную парковку. Ночь была короткой. Она легла поздно, после того, как несколько раз прослушала запись и сделала многочисленные заметки: детали, которые следовало прояснить, утешительные слова для предстоящего сеанса терапии. Первым пунктом списка было установление истинной личности Сандрины. Вновь обретя свое имя и фамилию, молодая женщина сможет уменьшить процесс деперсонализации, вызванный перенесенными испытаниями. И тогда психиатр попробует осторожно подвести жертву к осознанию пережитого насилия вплоть до полного понимания своей ситуации. Затем она начнет работать над принятием, и это, несомненно, будет самым долгим и самым болезненным этапом.

Вероника вошла в свой кабинет, надела белый халат, просмотрела корреспонденцию и в последний раз прочла заметки, сделанные ночью. Разумеется, не все получится осуществить сегодня утром, потребуется множество часов анализа, чтобы исчерпать все темы, но она была полна оптимизма. Тот факт, что жертва открылась так быстро, свидетельствовал о желании выжить, очень ценном для терапии.

Она вышла из кабинета и направилась к палате Сандрины. Ей хотелось побеседовать с жертвой как можно скорее. В обычных условиях Вероника выждала бы двадцать четыре часа, прежде чем снова начать расспрашивать пациентку, но она считала вчерашнее состояние молодой женщины достаточно обнадеживающим, чтобы ускорить процесс. К тому же даже если она себе в этом до конца не признавалась, ей также хотелось, чтобы инспектор получил необходимую информацию, позволяющую закрыть дело. Она знала его всего несколько дней, но уже успела понять, что эта история глубоко его потрясла.

Шагая по коридору, она уже мечтала о том, как проведет сегодняшний вечер в расслабляющей ванне с последним романом Давида Малле, который она давно купила, но все не было времени начать. И может быть, после бокала хорошего вина она сделает очередные заметки по беседе, на которую сейчас направлялась, прежде чем отложить их до своего возвращения из отпуска…

Когда она открыла дверь, Сандрина уже проснулась, но ее сознание еще было затуманено медикаментами. Ее темно-русые волосы обрамляли лицо, словно лепестки цветка, увядшего без солнца. Вероника приветливо с ней поздоровалась, спросила, как ей спалось, и готова ли она обсудить свой вчерашний рассказ. Молодая женщина кивнула и пригласила ее присесть на стул, стоящий рядом с кроватью.

– Очень хорошо! Я много размышляла о том, что вы вчера рассказали, – начала Вероника голосом, полным энтузиазма.

– Вчера?

– Да, мы с вами вчера беседовали вместе с инспектором Бушаром.

– Нет, я не помню, чтобы мы с вами вчера виделись, – заявила Сандрина.

Вероника замолчала. Он просто смотрела на свою пациентку и ждала, когда к ней вернутся ее воспоминания. «Возможно, я слишком рано решила ее навестить. Усталость, препараты, недавние откровения… Все это, конечно, могло ее потрясти, но не до такой степени, чтобы вызвать амнезию…»

– Однако это так. Инспектор показал вам фотографию.

– Фотографию? Нет…

– Хорошо, не волнуйтесь, такое бывает, воспоминания вернутся сами, – успокоила ее Вероника.

Она упомянула о снимке из-за его эмоциональной нагрузки, достаточно мощной для того, чтобы подхлестнуть мозг и вывести его из состояния транса. Однако Вероника с удивлением констатировала, что это не произвело никакого эффекта на Сандрину. Она решила еще немного ускорить процесс.

– На этом снимке был труп мужчины…

– Правда?

– Да, мужчины, которого вы опознали как своего мучителя, Лесного царя…

– О нет, – прыснула со смеху Сандрина, повернувшись лицом к своей собеседнице, – это невозможно, Лесного царя здесь нет, он на острове…

– Сандрина, вы знаете, почему оказались на этой больничной койке? – лихорадочно спросила психиатр.

Атмосфера в палате резко изменилась. Вероника теряла опору. Надежда на скорое выздоровление внезапно улетучилась, и теперь она смотрела на жертву со странным ощущением, что видит перед собой совершенно другого человека.

– Да. Из-за острова, – холодно улыбнулась молодая женщина.

– Только по этой причине? Вы не помните о погребе или о чем-то еще?

– Лесной царь был на острове, он до сих пор там, он убил детей, – твердо произнесла она, с отблеском страха в глубине глаз.

– Сандрина, я думала, что…

– Он никогда не покидал этого острова, понимаете? Кто скачет так поздно сквозь ветер и тьму…

Вероника изумленно слушала, как пациентка читает ей стихотворение. Затем мрачным и монотонным голосом она рассказала ей о своем пребывании на острове, повторив ту же самую историю, что и при поступлении в больницу, в которой не упоминалось ни о погребе, ни о цепи, ни об изнасилованиях, словно их никогда и не было.

«Это невозможно, нет, после вчерашних откровений…»

И психиатр с тревогой спросила себя, какой еще монстр мог так внезапно заставить Сандрину вернуться в ее бывшее убежище.

4

9 часов.

Дамьен пил уже четвертую чашку кофе, когда решил еще раз прослушать обе кассеты.

Накануне, обнаружив кота и поставив перед ним миску с сухим кормом, найденным в одном из шкафов фермы, инспектор вернулся в полицейский участок и сосредоточился на второстепенных делах. Ему было полезно на несколько часов отвлечься от всей этой истории с убежищами. К нему также зашли двое его коллег, которые друг за другом тонко намекнули, куда бы они хотели получить назначение. Дамьен записал их предпочтения и сказал, что поговорит об этом с комиссаром, но ничего конкретного обещать не может. При переводе, конечно, учитывались пожелания полицейских, но главным все же были потребности различных подразделений региона.

Затем, попрощавшись с дежурным, он вернулся домой, как всегда, обнял взглядом фотографию дочери и попытался уснуть. Но, как и предыдущей ночью, сон к нему пришел очень поздно. Он был уверен, что упустил какую-то важную деталь, прошел мимо улики, способной пролить хоть немного света на это странное дело.

Утром, полный решимости избавиться от поселившегося в нем назойливого сомнения, он прибыл в комиссариат с единственной мыслью в голове – докопаться до правды.

Он закрыл дверь своего кабинета, чтобы не отвлекаться на коллег, по-прежнему складывающих папки в коридоре, и с головой окунулся в различные версии, рассказанные Сандриной. Он еще ничего не нащупал, но, слушая, как пострадавшая рассказывает о своих злоключениях, смутное ощущение, идентичное тому, что не давало ему спать большую часть ночи, подсказывало, что есть еще одно несовпадение в обоих рассказах. Он искал между строк, сквозь слова и интонации, ощущая, как в нем растет необъяснимая уверенность.

Что он упустил? Чего не заметил?

Когда закончилась вторая кассета, кнопка «стоп» магнитофона щелкнула, оповещая об остановке воспроизведения. Дамьен некоторое время сидел молча, блуждая мыслями между островом и погребом, изо всех сил стараясь покинуть эти убежища с обретенной истиной. Поскольку он был глубоко убежден, что Сандрина рассказала не все. Достаточно было видеть, как она декламирует свою историю, словно старательно вызубренное, но неубедительно рассказанное стихотворение, чтобы догадаться, что она о чем-то умалчивает.

Но где же скрывается эта истина?

В каких фразах, внутри каких слов?

Дамьену стало казаться, что он взялся за неразрешимую задачу. Он не только не владел всеми тонкостями и необходимыми знаниями для психологического исследования, без которого здесь было не обойтись, но даже не знал, с чего начать свои поиски. Ему приходилось сражаться своим оружием, размышлять как полицейский и искать конкретные улики.

Он снова поставил первую кассету и включил воспроизведение.

«Валери размахнулась и с силой бросила палку. Она взмыла высоко вверх, бросая вызов серым облакам, после чего с глухим звуком упала на песок…»

В то время как голос Сандрины произносил слова, Дамьен поймал себя на том, что шепчет их почти одновременно с ней, словно эти фразы были продолжением его собственных мыслей.

Связь между двумя историями бросалась в глаза – эта женщина в одиночестве прогуливалась по пляжу, как Сандрина, когда ее обнаружил пробегавший мимо мужчина; утонувшие тела соответствовали утопленным котятам, которым она дала имена детей; остров был символом свободы, в противоположность заточению… но ничего из этого не могло помочь расследованию.

«Я вляпалась в дерьмо».

Сандрина с сожалением взглянула на свои кроссовки, наполовину увязшие в смеси грязи и коровьих экскрементов…».

Ферма. Тот момент истории, когда были обнаружены две единственные реальные детали: Вернст и часы.

Несколько секунд спустя Дамьен внезапно остановил воспроизведение. Он перемотал запись и снова включил кассету.

Здесь. Когда Сандрина стоит в поле рядом с фермером и смотрит на коров, разрисованных фашистскими крестами.

Три слова отозвались гулким эхом в его голове.

«Ярмарка домашнего скота».

Твою мать…

Вот она, неувязка.

Он поднялся и засунул руку в задний карман брюк. Конверт, который он обнаружил в почтовом ящике Вернста, по-прежнему был там. Он вынул из него письмо и прочитал вслух первую фразу, подписанную неким Андре Дюбреем, представителем Сельскохозяйственной конфедерации Пэи-де-Ко:

«Приглашаем Вас принять участие в Этретатской[5]ярмарке домашнего скота, которая пройдет с 21 по 22 июня на рыночной площади Бле».

Черт.

Дамьен поставил вторую кассету, на которой Сандрина рассказывала о своем заточении, и нашел нужное место.

«Иногда мой мучитель отсутствовал несколько дней. Я не знала, куда он отправлялся…»

Почему он не провел параллель раньше? Дамьен схватил телефонную трубку, набрал номер, указанный на бланке письма, и стал ждать, когда ему ответят.

– Сельскохозяйственная конфедерация Пэи-де-Ко, добрый день, – произнес женский голос.

– Добрый день, мадам, это инспектор полиции Дамьен Бушар из комиссариата Вилль-сюр-Мер, я могу поговорить с месье Дюбреем?

– Сожалею, его сейчас нет на месте. Может быть, я смогу вам чем-то помочь?

– Я хотел бы получить информацию об одном из участников вашей ярмарки, месье Вернсте.

– О да, это один из наших постоянных участников! Он ежегодно выставляет своих животных.

– Вы с ним знакомы? – поспешно спросил инспектор.

– Лично – нет, но поскольку я занимаюсь распределением мест на ярмарке, я часто вижу его имя в списках. Месье Дюбрей сможет рассказать вам больше, он знает всех, ведь фермеры – одна большая семья! Он должен вернуться через час, оставьте ваши контакты, и он вам перезвонит.

Дамьен продиктовал номер телефона полицейского участка и повесил трубку. Он закрыл глаза, чтобы подвести итог. Возможно, усталость повела его по ложному следу? Сначала часы, теперь эта ярмарка… Но зачем Сандрине нужно было лгать?

Инспектор видел только один способ узнать правду – допросить пострадавшую. Уличить ее во лжи, заставить обороняться, и пусть ее слезы и крики нарушат больничную тишину, ему нужно было получить ответы быстро, пока комиссариат не опустел, а дело не передали другой команде.

Он встал, чтобы налить себе еще кофе, когда кто-то постучал в дверь его кабинета. Антуан просунул голову в дверной проем, не дожидаясь ответа.

– Шеф?

– Что, Антуан, нужна помощь в освобождении склада? – пошутил он, заметив его красные щеки и закатанные рукава рубашки.

– Э… нет, это психиатр…

– Что – психиатр?

– Она здесь и хочет с вами поговорить, – сообщил Антуан.

Вероника вошла в кабинет и села напротив Дамьена. Ее бледное лицо и круги под глазами свидетельствовали о недостатке сна. Светлые волосы, обычно собранные в короткий конский хвост, небрежно свисали с обеих сторон лица. Не успев сесть, она тут же зажгла сигарету и нервно сделала первую затяжку.

– Я смотрю, у вас тут переезд идет полным ходом? – удивилась она.

– Да, в некотором роде, – ушел от ответа Дамьен. – Чем обязан вашему визиту?

– У нас проблема, – холодно сообщила Вероника.

– В чем дело?

– Сандрина. Она не помнит о нашей вчерашней беседе. Она утверждает, что мы с ней никогда не разговаривали. Я только что общалась с ней целый час, ни одно воспоминание не всплыло на поверхность.

Дамьен лишился дара речи. Когда у него наконец возникло ощущение прогресса и он обнаружил деталь, способную продвинуть расследование, эта новость делала невозможным продолжение и лишала его всякой возможности допросить Сандрину, чтобы добиться от нее правды.

– Может, все дело в медикаментах?

– Нет, что вы, – возразила психиатр. – Дозировка тщательно рассчитана, чтобы избежать потери памяти или других побочных эффектов. И это еще не все. Она снова вернулась на остров.

– На остров?

– Да, она вернулась к своей первой версии истории, где нет никакого упоминания о погребе и ее заточении. Если бы у меня не было записи, я бы решила, что мне все это привиделось.

– Как она могла забыть о нашей беседе? Черт!

– Сначала я подумала о внезапном упадке сил, но этого было бы недостаточно, чтобы стереть из памяти столь насыщенный эмоциями разговор, – призналась психиатр, тоже сбитая с толку произошедшим. – Мы же разговаривали не о погоде и не обменивались банальностями, мы показали ей труп ее мучителя, и это взволновало ее до такой степени, что она рассказала нам все, что пережила, без всяких расспросов!

– Тогда как же такое возможно?

– Есть только одна причина, по которой Сандрина вернулась в свое убежище на острове, – она не чувствует себя в безопасности в реальной жизни. Она боится.

Дамьен посмотрел на Веронику. Молодая женщина опустила взгляд и перенеслась мыслями куда-то далеко, за пределы этого кабинета. Впервые с момента их первой встречи полицейский различил неуверенность в ее поведении. Ему даже показалось, что Сандрина – не единственная, кто испытывает страх.

– Мы показали ей снимок ее палача, лежащего на земле с черепом, проломленным камнем. Чего ей теперь бояться?

– Не знаю, инспектор. Но этот страх достаточно сильный, чтобы заставить ее вернуться в убежище, – добавила Вероника.

– И сколько времени это продлится? – проворчал Дамьен.

– Пока ее страх не исчезнет, полагаю. Мы снова вернулись в исходную точку. Обнаружение погреба освободило ее всего на несколько часов.

Инспектор в свою очередь закурил сигарету. Он бросил курить много лет назад, но быстро вернулся к этой привычке после исчезновения Мелани. С тех пор он постоянно обещал себе избавиться от этого ненужного и вредного пристрастия.

– А вам не приходило в голову, что она может нам лгать? – осторожно спросил он.

– Как это?

– Не знаю… Например, что она скрывает часть правды…

– Почему вы об этом заговорили? Мне кажется, я бы различила признаки мифомании, – с вызовом ответила она. – К тому же доказательства, найденные в погребе, свидетельствуют о том, что речь идет о событиях, происходивших на самом деле.

– Я не хочу сказать, что она все придумала, но я обнаружил нестыковки в ее последнем рассказе…

– Это нормально, детали могут быть… изменены или смягчены болью, – перебила его Вероника. – Как правило, речь идет о незначительных расхождениях, оговорках, которые мозг будет исправлять по мере проведения терапии.

– Нет, это не простая оговорка…

Фраза на несколько секунд повисла в воздухе, словно истина, к которой никто не решался повернуться лицом.

– Хорошо, что конкретно вы обнаружили? – тихо произнесла Вероника, проклиная свое поведение эксперта, не терпящего возражений.

– В погребе нет часов, – сообщил он, глядя ей в глаза. – И никогда не было, судя по отсутствию следов. Это важная деталь в ее рассказе – часы, время, 20 часов 37 минут… Откуда тогда она могла знать точное время, когда к ней спускался ее мучитель?

– Вы в этом уверены?

– Да. Я провел там несколько часов, пытаясь их найти, искал везде, даже в мусорном контейнере… но ничего не нашел.

– Зачем ей нужно было это выдумывать? – недоуменно спросила психиатр. – Я имею в виду – сознательно, поскольку вы утверждаете, что она лжет.

– Не знаю, но это вызывает наибольшее беспокойство. На самом деле единственные часы, которые я заметил, висят в гостиной.

– Это точно?

– Да. Значит, если в погребе не было часов, она могла узнать точное время его визитов только…

– …Если она находилась не в погребе, а в гостиной, – прошептала Вероника, непонимающе нахмурив брови. – Но это лишено всякого смысла!

– Я думал об этом все утро и часть ночи. Может быть… Если допустить, что она не лжет, возможно, ее воспоминания о погребе – это тоже… нечто вроде убежища?

– Второе убежище? Но чтобы защититься от чего?

– От правды. Даже если я пока не знаю, в чем она состоит.

– Но что такого, еще более травмирующего, она могла пережить? Мы говорим о девочке-подростке, которая провела в заточении несколько лет, регулярно подвергаясь насилию! Ее история совпадает со всем, что вы обнаружили в погребе! Цепь, кошачьи трупы, ее кровь! Она нам все это объяснила!

– Но не часы.

– Это может быть простой неточностью! Предмет, который ее мозг придумал для того, чтобы связать между собой воспоминания! Очередной кирпичик для укрепления ее убежища!

– Есть еще кое-что, – с серьезным видом произнес Дамьен. – Она заверила нас, что не знала, куда ее палач отправлялся на несколько дней.

– Да, действительно, она об этом вчера говорила, – вспомнила психиатр.

– Я нашел приглашение на ярмарку домашнего скота в почтовом ящике Вернста.

– Ярмарка домашнего скота, – повторила она. – Да, возможно… Это объясняет его отлучки, такие мероприятия часто проходят в регионе.

– Сандрина об этом знала, – подтвердил инспектор. – В этом она нам тоже солгала. Ей было прекрасно известно, по какой причине он уезжал.

– Почему вы в этом так уверены?

Дамьен встал, взял кассету с записью первой беседы с Сандриной и нажал на кнопку «воспроизведение».

– Потому что она говорит об этом в своем первом убежище.

5

«Сандрина посмотрела на сельского жителя, который в нескольких метрах от нее (и благоразумно обутый в высокие резиновые сапоги) показывал толстым указательным пальцем на стадо коров, виднеющихся за оградой из колючей проволоки.

– Что говорит полиция? – спросила она, фотографируя животных.

– Что это, скорее всего, мальчишки. Что они сделали это ради забавы… Но что мне теперь делать с ярмаркой?

– С ярмаркой?

– Да, ярмарка домашнего скота начнется через восемь дней, – уточнил он с легким акцентом».

6

У Сандрины все получилось.

Она вернулась на остров.

Сейчас она стояла лицом к океану, повернувшись спиной к угловатому силуэту бывшего бункера. Не осталось никаких следов призрака ее бабушки, ни детей, тонущих в море. Сам пейзаж, казалось, стал красочнее, избавившись от серых оттенков.

Молодая женщина направилась к лесу и чувствовала себя в полной безопасности, когда шла через него. Густые деревья ласково касались ее своими листьями, а плотная трава приглушала шаги. Ни один звук не нарушал ее молчаливой ходьбы. Сандрина ощутила настоящее блаженство – этого чувства она не испытывала уже долгие годы. Она дошла до лесной опушки и увидела дом Сюзанны. Окна были распахнуты настежь, радуясь хорошей погоде, прогнавшей дождь и грозные облака. Сандрина услышала тихую мелодию, доносящуюся из старого граммофона, которая сопровождала ее до самого входа.

«Говорите мне о любви…»

Молодая женщина открыла дверь и увидела свою бабушку, сидящую за столом с чашкой горячего шоколада в руках.

– Тебе я тоже налила шоколада, – сказала она, показывая на вторую чашку, стоящую перед пустым стулом.

Сандрина улыбнулась и села напротив Сюзанны.

– Что ты здесь делаешь, милая? – спросила пожилая женщина.

– Прячусь, бабушка. Я чувствую себя в безопасности на острове.

– Разве в погребе ты не была в безопасности?

– Нет, не совсем. Они скоро узнают правду. Это было не очень надежное убежище.

– Ты помнишь сказку о трех поросятах, которую я рассказывала тебе, когда ты была маленькой? – спросила Сюзанна.

– Да, бабуля.

– С тобой произошло то же самое. Ты построила себе убежище из соломы, но психиатр дунула на него, и тебе пришлось покинуть остров.

– Я не ожидала, что встречусь с ней. Я надеялась, что полиция мне поверит. Для меня было достаточно острова. Я столько раз укрывалась на нем за все эти годы… Если он стал реальным для меня, почему он не может быть таким же для других? Я не ожидала, что они найдут ферму и обнаружат труп. Когда женщина положила передо мной снимок, я поняла, что мне грозит опасность, что остров не позволит мне объяснить наличие цепи и крови. Тогда я рассказала им правду…

– Часть правды, – поправила ее Сюзи.

– Да, часть.

– Потом инспектор разрушил второе убежище, построенное из веток, усомнившись в твоих словах.

– Я почувствовала его недоверие с нашей первой встречи. Мне пришлось подкорректировать реальность, сделав ее более приемлемой, чтобы убедить его и спасти себя. Я сообщила часть правды в надежде, что она его удовлетворит. Но не думаю, что у меня получилось… И тогда я испугалась и вернулась сюда, – призналась молодая женщина.

– Третье убежище самое надежное. Никто не станет искать тебя здесь во второй раз. И потом бункер сделан из цемента…

– А волк так и не смог вытащить трех поросят из дома, построенного из камня и цемента, – добавила Сандрина, вспомнив сказку.

– Верно, – подтвердила Сюзанна с добродушной улыбкой. – Какая разница, что они обнаружат, главное, что они не смогут тебя здесь достать. Ты готова мне рассказать, что на самом деле произошло?

– Да. Это будет нашим секретом, бабуля.

– Обещаю.

– Понимаешь, у меня не было выбора. Я бы хотела их всех спасти, как ты бы хотела помешать их утоплению. Но я не была на это способна.

– Но ведь один из котов сбежал…

– Да, я его отпустила… Это его я слышала, когда приехала на остров? Это тот дикий кот, которого никто не может поймать?

– Возможно, милая. Но в этом убежище он – всего лишь безобидное рычание, напуганный призрак. Тогда как в реальности, если кот еще жив…

– Он может меня погубить…

– Ладно, – подбодрила ее Сюзанна, – не думай больше об этом. Никто тебя здесь не тронет. Давай, расскажи мне свою историю, а потом мы поужинаем.

– Это происходит через несколько лет после моего похищения, – начала Сандрина, держа в руках чашку с горячим шоколадом. – Я сижу в погребе, и мне тебя так не хватает… Ты покинула нас за неделю до того, как этот мужчина посадил меня на цепь, время идет, но я вспоминаю о тебе каждый день. Я придумываю тебе прошлое на этом острове, а себе – новую жизнь. Я так сильно в это верю, что порой ощущаю дыхание океана на своем лице. Я забываю о своем мучителе и его нелепых стонах. Цепи больше нет, о ней напоминают лишь зарубцевавшиеся шрамы, которые я прикрываю широким кожаным браслетом. Я работаю журналисткой, бабушка, не в самом крупном агентстве, но все еще впереди, я в этом уверена. Ты уже умерла, но твои друзья будут мне рассказывать о тебе и докажут, что ты – совсем не такая, как тебя описывала моя мать. Я только что приехала на остров. Поль приглашает меня на ужин. Я ему нравлюсь, я это чувствую. Детей и их трагедии еще нет, я включу их в свой мир позже. Коты уже здесь, но я не даю им имен, чтобы не привязываться. Я едва к ним прикасаюсь. Дверь на кухню всегда приоткрыта. Кажется, что ничего не изменилось, однако ничего уже не будет как прежде…

7

…Мой мучитель стал более сдержанным. Он продолжал приходить ко мне, чтобы удовлетворить свой сексуальный голод, но уже не так часто. Нередко он спускался в погреб и ограничивался тем, что просто сидел и гладил кошек. Затем поднимался обратно, чтобы снова исчезнуть до завтра. Время от времени я слышала, как он разговаривает наверху. Я не знала, обращается он ко мне или эти слова – всего лишь вырвавшиеся на свободу узники его мыслей.

Как-то вечером он принес мне поднос с едой и ушел.

Пять минут спустя он вернулся со вторым подносом и сел неподалеку от меня, прямо на пол. Мы ели в абсолютной тишине. Он лишь смущенно улыбался мне. Это был наш первый совместный ужин. Впервые я могла смотреть ему в глаза без дрожи. Это было странное ощущение. Смесь приглушенного гнева и благодарности. Закончив с едой, он встал и спросил меня, сыта ли я. Я ответила утвердительно.

Я хотела бы, чтобы он задал мне другие вопросы, чтобы поговорил со мной ни о чем и обо всем, чтобы я чувствовала себя не такой одинокой, не такой ничтожной. Но в этот вечер ничего такого не произошло. Зато на следующий день мы снова ужинали вместе…

– Я не желаю тебе зла, поверь. Просто… просто эта потребность вот здесь, в глубине живота, иногда просыпается и заставляет меня… ну, ты понимаешь…

Я кивнула. Я не хотела ему противоречить, я не хотела, чтобы он уходил, снова оставив меня наедине с тишиной.

Возможно, он почувствовал мое желание? Может, он понимал меня, несмотря ни на что? Он остался до тех пор, пока я не доела свой ужин. И тут же, как только его силуэт исчез наверху лестницы, я начала жалеть, что он ушел. Точно так же, как его регулярные отъезды вызывали во мне ощущение ненужности и одиночества, его уход после ужина напоминал мне, что я – бесполезное существо, не заслуживающее никакого общения. Это чувство мне было хорошо знакомо благодаря моей матери.

Начиная с этого момента, он перестал ко мне прикасаться. Не потому, что я больше не вызывала у него желания, поскольку я догадывалась, что он боролся со своей «потребностью», когда уходил из погреба, даже не доев свой ужин, – его шаги казались более тяжелыми, чем обычно, ступая по деревянным ступенькам. А потому, что он так решил.

С тех пор мы стали ужинать вместе каждый вечер. Наши разговоры становились более содержательными, я рассказывала ему о своих друзьях по лицею, а он – о своей работе на ферме… Его взгляд стал более мягким, манеры – более легкими. Его доброжелательная неловкость диссонировала с дикой грубостью первых лет. Он меня рассмешил несколько раз, и я была потрясена, услышав впервые за долгое время это выражение радости, о существовании которой я успела забыть.

Затем через несколько месяцев после нашей первой совместной трапезы он спросил, не хочу ли я поужинать вместе с ним. На кухне.

Он пробормотал это приглашение с некоторым смущением в голосе, словно он приглашал меня на новогодний бал. Я улыбнулась ему. Наконец-то я смогу покинуть это место, расширить границы своей тюрьмы, даже если этот погреб благодаря его присутствию и нашим беседам становился для меня все менее гнетущим. Он достал из кармана связку ключей, освободил мое запястье и протянул мне руку, чтобы помочь подняться по лестнице.

Еще ни разу в жизни никто не относился ко мне так бережно. Мать никогда не давала мне руку, чтобы перейти через дорогу, или просто когда мы вместе шли по улице. Для нее я была всего лишь напоминанием о допущенной ошибке, о нежелательной беременности, о позоре, похожем на тот, что испытывали женщины, побритые наголо после войны. Наверное, поэтому полиция так и не отправилась на мои поиски. Возможно, мать даже не сообщила о моем исчезновении. Может, проронила пару фальшивых слезинок, в глубине души радуясь такому подарку судьбы.

Поднимаясь по ступенькам, я со всей ясностью осознала, что никто не ждет меня снаружи. Единственным человеком, который относился ко мне с любовью, была ты, бабуля. Но ты уже ушла из этого мира. И теперь мне предлагал любовь только этот мужчина, который держал меня сейчас за руку с такой осторожностью, словно оберегал птенца, выпавшего из гнезда. Да, он был моим палачом. Но воспоминание о его жестокости со временем притупилось, затуманив невыносимую боль, заглушив все мои убеждения и чувство протеста.

Никто не ждал меня снаружи.

Никто…

Теперь он предоставлял мне много свободы.

Я больше не была прикована к стене. Железный браслет покоился на цементном полу, словно беспомощный обрубок какого-то монстра, сраженного рыцарем. Я постепенно проникала в его мир, проводя все больше времени рядом с ним. Мы приручали друг друга, как два зверя, израненных жизнью, которые решили жить вместе. Он позволил мне готовить ему еду и пробовал мои блюда без всякой опаски. Он объяснил мне, что мир снаружи не такой, каким должен быть. Что ферма – это нечто вроде убежища и что он сожалеет, что причинил мне столько страданий. Его искренность и раскаяние настолько меня потрясли, что я даже начала винить себя в том, что так плохо думала о нем.

Наконец настал день, когда он подвел меня к входной двери и распахнул ее передо мной. Он вытянул руку, предлагая мне выйти, и произнес слова, которых я никогда не ожидала услышать от него:

– Теперь ты свободна. Ты можешь уйти и потратить время на то, чтобы вернуться к своей жизни, которой больше нет, или попытаться простить меня. Я больше никогда не причиню тебе зла, клянусь. Эта дверь всегда будет открыта для тебя, захочешь ли ты уйти или вернуться.

Я некоторое время молча смотрела на дверь. Вот уже несколько месяцев мы жили вместе без всякого недоверия или страха между нами. Свободна. Свободна для чего? Чтобы бесконечно скитаться по жизни? Чтобы отправиться в полицейский участок и обвинить мужчину, которого я больше не считала угрозой, который стал для меня единственным буйком в море жизни, за который я могла уцепиться?

Но тогда я останусь одна. Снова одна.

Тогда как здесь…

Медленным, но полным решимости жестом я закрыла дверь и вернулась на кухню, чтобы закончить яблочный пирог, который я для него готовила.

И это было не смирение. А осознанное решение.

Прошло несколько месяцев. Иногда мы спали вместе, но только потому, что я так хотела. Это ощущение власти давало мне новую уверенность, которая мне очень нравилась. Мне казалось, что мы поменялись ролями. Поначалу меня удивляла сексуальная дистанция, установившаяся между нами, я боялась, что он потерял ко мне интерес, что это может быть связано с усталостью тела, изменившегося с годами. Я чувствовала себя в опасности, обреченной на одиночество, поскольку мне казалось, что я ему больше не нужна. Но он объяснил мне, что просто его «потребность» куда-то пропала, что он больше не ощущал этого бешенства в недрах живота, которая побуждала его причинять мне столько зла.

Я занималась домашним хозяйством с удовольствием, которого сама от себя не ожидала. Каждое утро я собирала яйца в курятнике, помогала кормить коров или собирать овощи. У нас никогда не было гостей, а когда кто-то все-таки приезжал, мы могли заранее услышать шум машины с дальнего конца дороги, ведущей на ферму, и я успевала спрятаться и убрать все следы моего присутствия в доме. Единственным местом, куда я не могла ходить, был хлев, поскольку он граничил с полями, которые ему не принадлежали, и оттуда меня могли увидеть. Эта постройка, расположенная в глубине заднего двора, обозначала границу, которую я не должна была переступать, чтобы сохранить в тайне свою жизнь здесь.

Так что теперь я могла свободно передвигаться, любоваться небом, дышать свежим воздухом и прятаться от солнца в тени замечательной плакучей ивы, растущей прямо перед входной дверью. Не испытывая больше ни принуждения, ни страха, я постепенно привыкала к своей новой жизни. Я готовила рагу, читала новые романы, которые он мне покупал, занималась обустройством дома, незаметно и нечасто, чтобы не сердить его. Он позволял мне это делать, не высказывая возражений – улыбнулся, увидев свои старые медали, висящие в рамке на стене гостиной; удивился, обнаружив свои потрепанные книги, очищенные от пыли, стоящими в книжном шкафу рядом с теми, которые он мне подарил.

Была ли я счастлива? Да, в то время я так думала.

Даже десяток кошек, которые бегали между домом и улицей, не обращая на меня никакого внимания, перестали вызывать у меня неприязнь.

Не знаю, сколько лет мы так прожили. Время больше не имело значения. Его непостоянство было незаметно в успокаивающем ритме повседневной жизни. Привычки, ритуалы, доброжелательное отношение – все это позволяло мне обрести вкус к жизни, радоваться каждому дню, сгладив недостаток любви, постоянно ощущаемый в детстве.

Каждый вечер в 20 часов 37 минут, когда мы заканчивали ужинать, он обувал свои резиновые сапоги и уходил загонять скотину в хлев. Он забирал с собой остатки нашей еды, чтобы отнести им курам и свиньям, и я видела, как он исчезает в ночи, чтобы вернуться только час спустя, изнуренный своей работой фермера. Но он был достаточно мужественным и крепким, чтобы вставать на следующее утро и все начинать сначала, никогда ни на что не жалуясь.

Однако однажды вечером весь этот уютный мирок неожиданно рухнул.

Я сидела на диване и слушала радио, когда он подошел и сел рядом со мной.

– Она вернулась, – бессильно произнес он.

Опустив голову, он признался мне, что его «потребность», которая, как он считал, давно исчезла, стала мучить его все чаще. Я прекрасно понимала, о чем он говорит. Я это чувствовала уже в течение нескольких недель. Я замечала это ночью, в полудреме, когда его тело отодвигалось от меня с тяжелым вздохом, а также днем, когда он старательно отводил взгляд от моей фигуры. Он объяснил мне, что эта потребность была в нем всегда, с самой юности, как болезнь, которую невозможно вылечить.

Он успокоил меня, поклявшись, что никогда больше не подвергнет меня тому, что я испытала, что лучше он умрет, но его взгляд, лихорадочно загоравшийся при воспоминании об этом периоде, говорил мне о том, что эта темная сторона его души была гораздо сильнее, чем он осмеливался рассказать.

И тогда, постепенно, скрытыми намеками, он внушил мне мысль о возможности другого решения. Решения, которое позволило бы мне продолжать жить так, как я это делала после выхода из погреба, свободно и без боли, а ему – удовлетворять свою потребность, не притрагиваясь ко мне. Он заверил меня, что я была достаточно сильной, – что мы были достаточно сильными, – чтобы пройти через это испытание. Он убеждал меня все больше каждый день, объясняя, что это было единственно возможным решением, что от этого зависело наше счастье, что эти дети, которых родители постоянно держали за ручку, все равно никогда не вырастут. Что они навсегда останутся укрытыми плащом своего отца, как путешественники в стихотворении Гете, наслаждаясь комфортом, которого я была лишена все мое детство.

В какой момент становятся чудовищем, бабушка?

Как это происходит? Из-за малодушия? Из-за инстинкта самосохранения? Из-за любви?

Я не знаю.

Но я знаю, когда именно я надела кроваво-темный плащ Лесного царя.

Это случилось в воскресенье. Он уехал два дня назад, чтобы принять участие в ярмарке, где он должен был продать несколько своих коров. Часы в гостиной показывали 19 часов, когда я услышала, как его фургон для перевозки скота паркуется позади фермы.

Несколько секунд спустя он вошел в дом.

Я не взглянула на него. У меня не хватило на это смелости.

Я повернулась спиной, сожалея о своей слабости.

И тогда он спустился в погреб, держа на руках спящего ребенка.

8

«Потому что она говорит об этом в своем первом убежище.

Но это невозможно».

Веронике было трудно принять всю тяжесть этого открытия.

Неужели то, что происходило в погребе, действительно было другим убежищем, тенью правды, созданной рассудком, напуганным до такой степени, что ему захотелось там укрыться?

Она еще никогда не встречала настолько реальной проекции. В рассказах пострадавших всегда присутствовало что-нибудь странное. Воображаемый друг, превращение мучителя в мифическое чудовище, как в случае с Лесным царем, призраки, необъяснимые звуки или явления, несуществующие места… Эта мистическая составляющая олицетворяла собой желание сбежать от реальности, и слова, которые казались бессмысленными простому наблюдателю, были вполне обоснованы и показательны с психиатрической точки зрения.

Но в погребе, в этом втором убежище, все рассказанные события звучали как настоящие и лишенные фантазий. Неужели часы были единственной недостоверной деталью рассказа? В таком случае они являлись единственной дверью, ведущей к истине?

Объем предстоящей работы не пугал психиатра. Терапия ожидалась долгой, но процесс был идентичен как для одного, так и для нескольких убежищ.

Нет, больше всего молодую женщину волновало, кто или что стало причиной такого внезапного бегства.

И чем больше она об этом думала, тем меньше была уверена, что хочет узнать эту правду.

Вероника поняла, что все это переплетение барьеров, воздвигнутых мозгом Сандрины, ей будет не под силу распутать в одиночку и что она не сможет довести терапию до конца без помощи коллег.

Она молча сидела перед Дамьеном, ожидая от него объяснений, которых у него не было.

– Я… я подумаю над всем этим, – сообщила она, поднимаясь, с замкнутым выражением лица. – Завтра я свяжусь со своим коллегой, который наверняка поможет мне что-то прояснить. Это… очень неожиданно. Такая сложная система выживания мне еще не встречалась…

– Я понимаю, я в вас верю, Вероника. Не опускайте руки. Может быть, вы припомните какую-нибудь деталь, на которую я мог бы опереться, как в случае с часами или ярмаркой?

– Нет, – ответила она, ощущая неловкость от того, что не может помочь инспектору, – пока ничего…

– Ничего страшного. Ведь ваша работа – лечить пострадавших, а не искать правду. Это уже моя обязанность. Возможно, вам не стоит в это слишком углубляться. Если погреб представляет собой второе убежище, правда, которая оттуда выйдет, может быть только абсолютным ужасом.

– Я все понимаю, инспектор, но в определенный момент мне все равно придется заняться этой правдой, и единственный способ подобрать лечение – это встретиться с ней лицом к лицу, открыть дверь убежища, которое приведет меня к ней. Это чем-то напоминает танец с дьяволом – никто этого не хочет, но рано или поздно каждому приходит свой черед…

– Я сказал это только для того, чтобы вас предупредить. Эта история не закончена, и то, что еще может открыться, вряд ли украсит наши ночи. Просто не принимайте все близко к сердцу.

– А вы, – спросила она, обернувшись, когда уже подошла к двери, – вы действительно готовы танцевать с дьяволом?

– У меня уже была такая возможность, и я предпочел отступить. Больше я не совершу подобной ошибки.

Вероника попрощалась с Дамьеном и вышла из кабинета. Они расстались, не зная, когда снова увидятся и при каких обстоятельствах. Но молчание, которое повисло между ними на несколько секунд, когда никто из них так и не нашел нужных слов, не предвещало ничего хорошего.

Инспектор подождал, пока закроется дверь, и закурил сигарету. Он еще не обедал, но есть ему совершенно не хотелось, словно его организм был слишком захвачен этой тайной, чтобы ощущать другие потребности, кроме желания скорее найти разгадку истории. Он сожалел, что не смог успокоить Веронику. Но как он мог это сделать, если сам чувствовал себя потерянным, не зная, с какого бока подобраться к правде?

Раздавшийся около 14 часов телефонный звонок выдернул его из размышлений.

– Инспектор Бушар, – произнес он, сняв трубку.

– Добрый день, инспектор, это месье Дюбрей, секретарь сообщила мне о вашем звонке. Чем я могу быть вам полезен?

– Вам знаком некий месье Вернст? – спросил Дамьен, вооружившись ручкой и листом бумаги.

– Конечно, я знаю Франка Вернста.

– Можете мне что-нибудь о нем рассказать?

– Ну что ж, – начал Дюбрей, – это человек сдержанный, но приятный. Он никогда не пропускает наши ярмарки, его скот очень ценится, особенно молочный. Мы ждем его в следующем месяце, место для него уже зарезервировано, хотя он еще не перечислил нам взнос.

Дамьен не стал сообщать о смерти фермера. Пресса еще не пронюхала про убийство, незачем было облегчать ей задачу, информируя человека, который вряд ли удержит эту новость в секрете. «Фермеры – одна большая семья!»

– Не могли бы вы назвать мне даты и точные места его участия, а также фамилии покупателей? Я бы хотел поговорить с теми, кто общался с ним на этих ярмарках.

– Разумеется, но… С ним что-то случилось?

– Сожалею, месье Дюбрей, но я пока не могу об этом говорить.

– Хорошо, в любом случае, я надеюсь, что ничего серьезного не произошло.

– Пришлите мне все это по факсу, – продолжил Дамьен, пока его собеседник не начал расспрашивать его дальше, – я оставил номер у вашего секретаря. Большое спасибо за вашу помощь.

– Рад помочь, инспектор, обращайтесь, если возникнет необходимость.

– И последний вопрос – как давно вы проводите ярмарки?

– Двадцать пять лет, без перерыва, – с гордостью уточнил Дюбрей. – За исключением 1982 года.

– Что же тогда случилось? Кризис из-за найденных в мясе гормонов?

Дамьен вспомнил о скандале, разразившемся в сельскохозяйственной отрасли несколько лет назад. Одна ассоциация выяснила, что огромное количество коров, выращиваемых во Франции, кормят гормонами и содержат в антисанитарных условиях. Потребители стали массово отказываться от мяса, что привело к разорению множества скотоводов. Отрасль до сих пор не оправилась от этого скандала.

– Вы ведь не из этих мест, инспектор, я не ошибаюсь?

– Так и есть, вы правы, – согласился Дамьен, не уточняя, ни откуда конкретно он приехал, ни по какой причине.

– В 1981 году, – продолжил Дюбрей, – в последний день ярмарки пропал ребенок. Это был сын одного из наших участников. Мы все были потрясены этим несчастьем, ведь все мы знали малыша Фабьена. Поэтому мы решили не проводить ярмарку на следующий год из уважения к его семье, в надежде, что парнишку быстро найдут. Но полиция так и не обнаружила никаких следов. Родители в итоге расстались. Это был скверный развод, понимаете? Отец был вспыльчивым, любил выпить, его ферма с трудом держалась на плаву… Классическая ситуация в деревнях. Поэтому была выдвинута версия побега, оставив каждому из нас надежду на возможное возвращение мальчика. Которого так и не произошло.

– Поэтому вы не стали проводить ярмарку на следующий год?

– Да. Поэтому, а также потому, что отец повесился через полгода после исчезновения сына.

Дамьен еще раз поблагодарил своего собеседника и задумчиво повесил трубку. Одна деталь, которую он еще до конца не осознал, не давала ему покоя. Он вкратце изложил на бумаге содержание разговора, чтобы не забыть ничего важного:

«Ярмарки проводятся 25 лет.

1982 год – ярмарка не проводилась, поскольку в 1981 году пропал ребенок.

Отец повесился (вспыльчивый, алкоголик, развод).

Вернст – постоянный участник. С какого года? (Проверить по списку, который пришлет по факсу Дюбрей.)

Сдержанный, но приятный (проверить, связавшись с другими посетителями ярмарки – участниками, покупателями).

Ребенка не нашли. Возможный побег.

Имя ребенка: Фабьен».

Фабьен.

Вот она, эта деталь.

Имя.

Дамьен лихорадочно открыл папку с делом Сандрины и пробежал глазами заметки, сделанные после его возвращения в комиссариат.

– Черт, – выругался он, чувствуя первые вибрации замогильного голоса, раздавшегося у него в ухе.

Он пролистал отчет о первом убежище – об острове. Он помнил, что составил список имен детей из лагеря, упомянутых пострадавшей. Она говорила, что их было десять, но назвала не все имена.

Здесь.

Дети войны, смешанных кровей. Жертвы Лесного царя.

Фабьен.

Мальчик, который защищал других, рисуя на стенах Лесного царя.

«Я предупреждал тебя, что мы еще повеселимся, недостойный отец».

9

Три дня, бабушка, три дня… Мне понадобилось ровно столько времени, чтобы все понять.

Целая вечность.

В первый вечер, когда он приехал, я не спускалась к ребенку. Я не могла ни шевелиться, ни говорить. Я знала только, что он положил его в погребе, я услышала звяканье цепи и звук закрывающегося замка.

На следующее утро я отнесла ему поднос с едой, не сказав ни слова, даже не взглянув в его сторону, полностью копируя поведение моего бывшего палача. Глядя в пол, я поставила поднос и бросилась к лестнице, чтобы скорее убежать наверх. Я закрыла дверь на кухню, чтобы не слышать его плача, затем, прислонившись к раковине, сильно сжала кулаки, ощутив, как ногти вонзаются в кожу.

«Не плачь, не раскисай, вспомни, что он тебе сказал…»

– Это ненадолго, всего на несколько дней, пока моя потребность не исчезнет… Этот ребенок все равно не подходит для жизни. Ты – совсем другое дело, это жизнь не подходит для тебя. Я это давно понял. Никто не смог бы оправиться после того, что я с тобой сделал. Ни у кого не хватило бы сил простить меня. Ты – особенная, окружающий мир недостоин тебя. Ребенок совсем не такой. Он бесполезен. Мимолетный блуждающий огонек, который скоро погаснет, и никто о нем не вспомнит. Он здесь для того, чтобы помочь нам жить вместе. Это просто сосуд для моих потребностей, помогающий мне освободиться.

«Первые дни самые сложные… Тебе пока трудно это принять, но скоро, со временем ты поймешь, что это единственное решение. Когда в душе поднимается сомнение, послушай свою песенку, которая говорит о любви, о нашем счастье… Все, что существует за пределами фермы, – это гибнущий мир… А здесь мы в безопасности… Эта ферма – наше убежище… Разве не об этом ты всегда мечтала, Сандрина? Тогда зачем думать об этом ребенке в погребе? Зачем подвергать риску это равновесие, эту стабильность, которой тебе всегда так не хватало?»

И я последовала его советам.

«Говори со мной о любви».

Я ставила песню снова и снова. Прибавляя звук, когда до меня доносился плач из погреба, и громко выкрикивая слова песни, словно отдавая приказ той части меня, которая еще сомневалась…

«Говори со мной о любви».

10

Могло ли это быть совпадением?

Несомненно. Но совпадением, вызывающим беспокойство.

Чтобы человек, обнаруженный мертвым в своем погребе после того, как похитил и удерживал у себя много лет девушку, присутствовал во время исчезновения другого ребенка пять лет назад, – мимо такой детали пройти было нельзя. Тем более что имя жертвы всплывало в обоих рассказах.

Может ли быть такое, что дети, упомянутые в рассказе Сандрины, существовали на самом деле? Что там, затерянные среди галлюцинаций истерзанного и напуганного мозга, появились настоящие фантомы? Возможно, дети, как и часы, тоже были вехами, прорвавшимися из реальной жизни?

«Ладно, Фабьен – имя распространенное, – признал Дамьен, стараясь оттолкнуть от себя растущее в нем чудовищное подозрение, – возможно, это простое совпадение, но вся эта история настолько безумна, что…»

Он просмотрел список людей, пропавших в Нормандии. Полиция не располагала централизованной информацией по исчезновению несовершеннолетних. В региональных отделениях были свои картотеки, но фотографии жертв редко передавались в другие комиссариаты страны. Он проверил совпадения по именам, фигурирующим в истории Сандрины. Фабьена в списке не было, поскольку, как объяснил Дюбрей, это исчезновение классифицировали как возможный побег. Других имен детей с острова ему также не встретилось. Дамьен испытал облегчение, но при этом он понимал, что это вовсе не опровергало его теории – по всей стране проводилось множество ярмарок домашнего скота, и он был просто не в состоянии проверить их в одиночку, с сокращенными до минимума ресурсами и коллегами, занятыми переездом комиссариата.

Он сразу понял, к кому ему следует обратиться. Даже если они не виделись уже много лет и лишь изредка обменивались парой фраз по телефону, Дамьен был уверен, что его друг никогда не откажет ему в помощи. Он доказал это, прочесывая улицы в поисках Мелани. И потом, навещая его каждый день, чтобы узнать новости, а также чтобы убедиться, что он не наделает глупостей, когда вечером, в тишине пустого дома, сквозь слезы и раскаяние, услышит смех своей пропавшей дочери…

Прежде чем снять трубку, инспектор сделал глубокий вдох.

Идти по этому следу было для него страшнее всего. Поскольку, если он действительно хотел узнать, существовали ли эти дети на самом деле и похищал ли их Вернст, ему следовало прежде всего покинуть свое убежище, которым он отгородился от прошлого, чтобы не рассматривать другую возможность, ту, в которой одно из имен, не упомянутых Сандриной, начиналось бы с буквы М.

– Алло!

– Патрис?

– Привет, Дамьен.

– Есть новости?

– Нет, по-прежнему ничего.

– Ну ладно, может, скоро будут. Патрис?

Обычно разговор заканчивался на этом. К тому же, что удивило Патриса, Дамьен не имел привычки звонить ему так часто. Как правило, он делал это только в начале месяца, а с момента его последнего звонка прошло от силы два дня.

– Да?

– Ты мог бы помочь мне с одним делом?

– Разумеется! Все в порядке, Дамьен? – встревожился его друг.

– Если я дам тебе список имен, – продолжил тот, не отвечая на вопрос, – ты сможешь мне сказать, есть там совпадения по детям, признанным пропавшими? Может быть, не в одном регионе, а в нескольких… Старые дела, о которых ты, возможно, слышал…

Дамьен начал диктовать имена своему другу. Патрис вполголоса повторял за ним каждое имя, роясь в памяти, пытаясь вспомнить, слышал ли он его где-нибудь на летучке или в разговоре между коллегами. Дамьен, со своей стороны, молился о том, чтобы все это оказалось ошибкой. Он закрывал глаза и облегченно выдыхал каждый раз, когда произносил новое имя, не услышав никакой тревожной информации по предыдущему.

– Погоди… Жюли?

Инспектор открыл глаза и ощутил тяжесть невидимого силуэта, навалившегося ему на плечи.

«Тик-так, тик-так…»

– Этим летом в Ванде пропала девочка по имени Жюли, – подтвердил Патрис. – Исчезновение наделало много шума, это случилось на морском курорте во время школьных каникул… Да, в Сент-Илер-де-Рье. Но тело было найдено на пляже, и виновного осудили. Я помню об этом, потому что мой брат отдыхал неподалеку, он мне об этом и рассказал.

– Нет, – уточнил Дамьен, – нас интересуют только нераскрытые дела.

– Хорошо… Навскидку ничего на память не приходит. Я поговорю с коллегами. Эти ребятишки действительно пропали?

– Нет… это просто… интуиция, – ушел от ответа инспектор, – я пока не могу всего объяснить, возможно, это ложный след. Я просто хотел проверить это с тобой.

– Понял, всегда рад помочь, Астронавт!

– Я… У меня к тебе еще один вопрос.

– Слушаю.

– Когда Мелани пропала… где-нибудь поблизости проходила сельскохозяйственная ярмарка?

– Сельскохозяйственная ярмарка? – повторил Патрис, удивленный этим неожиданным вопросом.

– Да, это там, где фермеры продают…

– Я знаю, что такое сельскохозяйственная ярмарка, Дамьен. Но разве ты не помнишь? Мы ходили туда пару раз после работы пропустить по стаканчику… Ну, еще до того, как…

– Где это было? – прошептал Дамьен с пересохшим горлом.

– Ярмарка Санкуэна. Одна из крупнейших в регионе Центр. Почему ты спрашиваешь?

Дамьен откинулся на спинку стула. Слезы подступили к глазам. Калейдоскоп образов накатил волной на скалистую стену забвения: Мелани, Берри, колдуньи, леса, канал, дьявол.

«Как я мог об этом забыть? Санкуэн… Маленький городок, расположенный в тридцати километрах от Сент-Амана. Опасная близость между потенциальной жертвой и ее палачом…»

Фабьен, а теперь Мелани. Двое детей, две возможные мишени Вернста. Но не найдено ни тел, ни конкретных улик. Только ничем не подтвержденные гипотезы, которые комиссар отметет одним движением руки, снова закрыв дело Сандрины. Нужно было прежде всего, убедиться, что Вернст был в центре Франции в этот период.

– Дамьен? Ты еще здесь?

– Да… прости, Патрис. Ты можешь еще кое-что сделать для меня? Свяжись с сельскохозяйственной палатой Буржа и уточни, совпадает ли год исчезновения Мелани с присутствием конкретного человека на этой ярмарке. У них должен быть список участников. Они тебя знают и без колебаний предоставят тебе сведения.

– Конечно. Ты уверен, что все в порядке? У тебя странный голос…

– Все хорошо, не волнуйся, – успокоил он друга. – Сможешь это сделать быстро?

– Дай мне час. Как его имя?

– Вернст, Франк Вернст.

– Записал. Дамьен?

– Да?

– Нам нужно чаще общаться по телефону… То есть не раз в месяц, а гораздо чаще. Знаешь, Линда иногда заходит к нам в гости. Она уже не держит на тебя зла, она… она снова вышла замуж и больше не обвиняет тебя в произошедшем…

«Неужели? А кого же она обвиняет в таком случае?» – удивился Дамьен, вспомнив, что его бывшую жену отличало умение всегда находить виноватого, и особенно она преуспела в этом после исчезновения дочери. Сначала он принимал ее упреки, относя их на счет страха и отчаяния. Но шли дни, Мелани не возвращалась, и ее обвинения становились все более резкими, такими же отточенными, как лезвие ножа, которое всякий раз, когда она открывала рот, пронзало сердце отца, уничтоженного мыслью, что он больше никогда не увидит свою дочь.

– Она просто говорит, что иногда люди танцуют с дьяволом и чаще всего в этом танце улыбается он…

11

В последующие дни я старалась действовать по той же схеме: принести поднос, игнорировать присутствие ребенка, подняться наверх и обо всем забыть. Машинальные и быстрые жесты, лишенные человечности. Только так я могла побороть ощущение, что превратилась в чудовище. Мне нужно было свести к минимуму время, проведенное с ребенком, чтобы скорее забыть о нем, чтобы он стал безликим для меня.

Но этого не произошло, бабушка.

На второй вечер, в 20 часов 37 минут, Франк спустился в погреб с едой и чашкой горячего шоколада. Я спряталась в столовой, комнате, наиболее удаленной от кухни и ребенка, и включила радио, чтобы занять свои мысли исторической передачей, которую транслировали ежедневно в это время. Напрасно я пыталась себя образумить, убедить себя, что он прав, что наше счастье настолько сильное, что уничтожит все мои угрызения совести, – мне это до конца не удавалось.

Тем временем ловушка неумолимо захлопывалась. Поскольку каждая отсчитываемая минута невольно усыпляла мой протест, вгрызаясь в рассудок, словно терпеливый монстр, стремительно уменьшая значимость ребенка, все больше заглушая свет этого блуждающего огонька…

Тема радиопередачи была посвящена опытам, которые ставили на людях фашисты во время Второй мировой войны. Это напомнило мне о тебе, бабушка. Ты не понаслышке знала об этой войне, ты ее пережила. Я снова ощутила грусть от того, что тебя нет рядом. Я бы так хотела, чтобы ты подсказала мне, как поступить, чтобы ты обняла меня и чтобы наконец закончился этот детский плач.

И тогда решение пришло само собой.

Я уже давно не отправлялась на остров.

С тех пор, как он перестал ко мне прикасаться. С тех пор, как исчез мой страх.

Мне было достаточно туда вернуться, спрятаться там, чтобы забыть обо всем, что здесь происходит. Почему я раньше об этом не подумала?

Я закрыла глаза, слушая, как голос радиоведущего вещает о Лебенсборне, «источнике жизни», а также о различных опытах над военными, гражданскими и детьми, которые проводили нацисты во время оккупации… Один из гостей рассказал о детском доме в Уазе, размещенном в небольшом замке Буазери, который в последние месяцы войны использовался как роддом для французских женщин, беременных от немецких солдат. Это здание и его пристройки, принадлежавшие семье Менье, владельцу знаменитых фабрик по производству шоколада и какао, были реквизированы, чтобы выращивать там совершенных детей. Совпадение вызвало у меня улыбку – шоколад был той же марки, что приносил мне каждый день мой бывший палач.

«Шоколад Менье, благо Вселенной».

Я почувствовала, что покидаю реальность. Я словно падала на дно колодца, зная, что мое приземление будет мягким. Когда я открыла глаза, я уже сидела на палубе «Лазаруса» напротив Поля. Море было спокойным, умиротворяющим, я слышала, как в рулевой рубке ругается старый морской волк Симон. Я была рада вновь увидеть Поля, хоть и испытывала легкое чувство вины. Меня не покидало глупое ощущение, что я обманываю мужчину, который сейчас суетился в погребе. Но я продолжала с улыбкой слушать, как Поль описывает мне жителей острова, постепенно забывая о ферме и ребенке.

Я очнулась в тот момент, когда спускалась на причал острова.

Вернст пришел и тяжело опустился рядом со мной на диван, и его присутствие выдернуло меня из моих фантазий. Некоторое время он сидел молча, пока его учащенное дыхание не пришло в норму, затем он встал и выключил радио.

– Кому нужны эти передачи… Они что, не знают, что нет преданнее спутницы, чем война? Что когда вы с ней встречаетесь, это на всю жизнь?

«Да, – подумала я, – плохие воспоминания и кошмары преследуют нас всю жизнь. И чувство вины тоже. Но я знаю одно убежище, где можно спрятаться от всего этого… Один остров, где никто и ничто не сможет меня достать…»

Но наступил третий день.

12

Патрис перезвонил через два часа.

– Вернст присутствовал на ярмарке Санкуэна в то время, – сообщил он.

Его серьезный голос и напряженность, с которой он произнес эту фразу, не оставляли места для сомнений.

Дамьен выслушал своего друга, до последнего не веря в эти слова и в то, что они собой представляли.

Он услышал смех Мелани.

Увидел ее улыбку.

Вспомнил ее одинокую кровать, в которой он провел не одну ночь в надежде, что она придет его разбудить, потешаясь над его свисающими ногами.

Буцефал продолжил, и возникшие образы улетучились. Он объяснил, почему ему понадобилось больше времени на выяснение информации:

– Я проверил другие ярмарки, в которых он участвовал. То есть часть из них, поскольку этот парень умудрялся посещать по двадцать ярмарок за год.

Его друг провел огромную работу за столь короткий срок. Он немедленно связался с сельскохозяйственной палатой Буржа, которая подтвердила присутствие данного фермера на ярмарке, уточнив, что он продал там трех животных. Патрис поинтересовался, существует ли национальный реестр ярмарок домашнего скота, и его собеседник дал ему контакты Французской федерации по торговле живым скотом. Там он смог получить полный список национальных ярмарок.

– Все это дурно пахнет, Дамьен. Очень дурно.

– Я тебя слушаю, – с трудом выговорил инспектор.

– В десяти коммунах, с которыми я связался, четыре заявили о пропаже детей за последние десять лет. В Альби в 1979 году, в Гренобле в 1978 году, в Бресте все в том же 1978 году и в Клермон-Ферране в 1980 году. Ни один из этих ребятишек не был найден, и твой парень участвовал во всех этих ярмарках. Может, пришло время мне все объяснить?

Дамьен с ужасом переваривал информацию, которую ему только что сообщил его друг. Его опасения, которые поначалу были лишь тихим шепотом, простым ощущением, становились все более громкими воплями, такими же леденящими душу, как крики тонущих детей.

– Два дня назад на пляже была обнаружена молодая женщина. Она ничего не помнила, твердила только о каком-то острове и лагере для детей, где над ними проводили опыты. Психиатр ее осмотрела и диагностировала многочисленные посттравматические расстройства. Она считает, что вся эта история с островом и детьми – нечто вроде убежища, позволяющего укрыться от травмирующей реальности. В итоге нам удалось вызвать доверие у пострадавшей, и она рассказала правду. Она провела в заточении несколько лет, и ей удалось сбежать, убив своего мучителя – Вернста.

– Вот черт! А как это связано с Мелани?

– В своем первом рассказе Сандрина упоминала имена детей, находившихся в лагере. Всего их было десять, но она назвала только восемь имен. Один из них – Фабьен, парнишка с таким же именем пропал во время сельскохозяйственной выставки неподалеку отсюда, в ней тоже участвовал Вернст. А остальные имена я тебе недавно продиктовал.

– О боже… Ты думаешь, это другие жертвы маньяка? И что Мелани может быть одной из них?

– Я пока ничего не знаю, но тот факт, что этот фермер находился неподалеку от моей дочери, когда она пропала, нельзя оставить без внимания. Возможно, Мелани – одна из тех, кого не упомянула Сандрина.

– Ты говорил об этом с комиссаром?

– Как раз собираюсь это сделать. Вместе с твоей информацией набирается пять случаев, связанных с перемещениями Вернста. Это уже не совпадение… Затем я снова поеду на ферму, где жил этот человек. Если дети там были, должны остаться какие-нибудь следы.

– Ферму еще не обыскивали? – удивился Патрис.

– Не полностью, обыск провели только в доме, до построек помешал добраться дождь.

– Бог мой, Дамьен, это невероятная история… Получается, эта женщина должна была видеть детей, ведь четыре исчезновения, о которых я тебе рассказал, произошли в течение последних десяти лет!

– Я знаю, но проблема в том, что она больше ни о чем не помнит, она снова укрылась на своем острове, как будто хочет защитить себя от всего этого ужаса.

– Я могу еще что-то для тебя сделать?

– Спасибо, ты и так много сделал… и… я сожалею, что уехал.

– Мы поговорим об этом в другой раз, Дамьен. Держи меня в курсе расследования и будь осторожен.

– Обязательно.

Инспектор встал, собрал все документы по делу и направился к кабинету комиссара, куда вошел, даже не постучав.

– Есть новости.

– Новости? По поводу чего? – спросил Фурье, удивленный подобным вторжением.

– По делу о незнакомке на пляже, – уточнил Дамьен, сдерживая себя, чтобы не прокричать эти фразы и как можно скорее донести до начальника всю важность ситуации.

Тот сортировал бумаги, разбросанные по столу. В углу кабинета виднелось нагромождение папок, готовых к отправке.

– Вчера вечером вы доложили мне, что она рассказала правду и что вы в ближайшее время представите мне полный отчет! – возразил комиссар, непонимающе нахмурив брови.

– Она изменила показания.

– Это что еще за шутки? Что за черт, я ведь просил вас раскрыть это дело как можно скорее!

– Она снова вернулась на остров и больше не помнит о том, что провела много лет в заточении.

– Но что за…

– Комиссар, мне нужны все свободные люди.

– Что, простите?

Фурье удивленно округлил глаза, услышав эту просьбу. Да, он стоял во главе небольшого комиссариата, подлежащего расформированию. Да, его люди не были лучшими полицейскими в стране, скорее, просто серьезными людьми, довольными тем, что работают в одном из самых спокойных уголков Франции, вдали от сводящих друг с другом счеты банд-конкурентов и наркобизнеса крупных городов. Но комиссар умел распознать убежденность, когда она загоралась во взгляде любого полицейского. И он никогда еще не видел, чтобы в чьих-либо глазах этот огонь горел с такой решимостью.

– Появились новые сведения, – торопливо произнес инспектор. – Если они подтвердятся, дело обещает быть резонансным. И поверьте, больше никому не придет в голову закрывать наш комиссариат, если я распутаю эту историю. Но для этого мне нужны все присутствующие сегодня люди, чтобы провести обыск на ферме.

– Черт побери, Дамьен, даю вам пять минут, чтобы все мне объяснить.

Инспектор изложил все детали. Первое убежище, правда, происшествие в погребе, который он считал вторым убежищем, часы, ярмарки домашнего скота и присутствие Вернста, исчезновение Фабьена, Мелани, другие имена…

Фурье слушал полицейского внимательно, но в его пристальном взгляде сквозило сомнение. Он задал все вопросы, которые пришли ему в голову, и на каждый из них Дамьен давал ответ, возвращающий их к Вернсту и детям.

– Вы серьезно считаете, что…

– С каждой минутой я уверен в этом все больше… Нужно действовать быстро.

Фурье больше не медлил ни секунды. Он собрал весь личный состав и связался с окружным комиссаром Кана, чтобы попросить у него подкрепления и группу кинологов. Но получил отказ. Другая операция в Кальвадосе требовала присутствия собак, равно как и криминалистов.

– Черт, такое ощущение, что нас уже закрыли! – возмутился Фурье, повесив трубку. – Поехали, справимся без них.

Оба мужчины велели собравшимся полицейским следовать за ними, оставив дежурного офицера наедине со своим недоумением.

– Скоро вернемся, переводите все важные звонки на мою рацию! – все же бросил комиссар, прежде чем исчезнуть под дождем.

Когда они сели в полицейскую машину, Фурье бросил взгляд на Дамьена и произнес:

– Инспектор, даже если эта история может спасти наши задницы, я от всей души надеюсь, что вы ошибаетесь…

Полчаса спустя машины свернули на дорогу, ведущую к ферме, пронзая дождь своими синими проблесковыми маячками и разгоняя серое марево светом фар.

– Найдите следы пребывания детей в этой хибаре. Любые, добудьте мне хоть что-нибудь! – приказал комиссар.

Полицейские поделили район поиска. Самая большая группа занялась обыском основного здания, тогда как остальные направились к надворным постройкам. Шум заработавших генераторов нарушил тишину апатичных полей. Несколько птиц недовольно вспорхнули, коровы, бросив на людей удивленный взгляд, снова склонили головы к земле, а куры бросились врассыпную.

Дамьен решил обыскать гостиную. Ему совершенно не хотелось возвращаться в погреб. Он еще помнил запах смерти, стоявший там во время его прошлого визита. Инспектор поискал следы кота, но нигде его не увидел.

«Может, он мне привиделся?» – подумал он, выдвигая ящики из большого деревянного шкафа и раскладывая их на полу. Он проделал то же самое со всеми местами хранения. Дамьен не знал, что конкретно он ищет, – фотографии, рисунки, какие-то предметы… – но он опустошал все, что можно было опустошить.

– Взгляните, инспектор.

Дамьен подошел к деревянной рамке, висящей на стене, на которую указывал его коллега.

– Немецкие медали, – констатировал он.

– Нет преданнее спутницы, чем война… – прошептал Дамьен, вспомнив слова Сандрины.

– Что?

– Ничего. Вернст, должно быть, бывший военный. В шестнадцать лет был принудительно призван в вермахт. Сандрина уточняла в своей истории, что он разговаривает с легким акцентом. К тому же у его имени явно не французское звучание.

В другой рамке висела черно-белая фотография, скорее всего, послевоенного периода. На ней был изображен более молодой Вернст, улыбающийся, с коротко остриженными волосами, стоящий на берегу пруда с лопатой в правой руке. Закатанные рукава рубашки обнажили его округлые бицепсы, наводя на мысль о древнегреческой скульптуре.

«У детей не было никаких шансов против такого здоровяка», – подумал Дамьен, глядя на эту красноречивую демонстрацию силы.

Прошло два часа. Полицейские продолжали перетряхивать все, что можно было перетряхнуть, все больше сомневаясь, что они что-нибудь найдут. Спальни, кухня, ванная, кладовка… – все комнаты были осмотрены и выпотрошены. Шкафы изрыгнули свое содержимое на пол, громко хлопая дверцами; мебель, холодильник и книжный шкаф, сдвинутые с места, обнажили лишь пыль и грязь, в которой они простояли целую вечность. Полу тоже уделили огромное внимание. Многочисленные ковры и половики были свернуты в рулоны и выставлены за дверь. Грубые доски из массива дуба были тщательно изучены на предмет наличия тайника, в котором можно было бы спрятать тело ребенка.

Со стороны горизонта медленно надвигалась ночь, словно голодный зверь, осторожно подкрадывающийся к раненой добыче.

– Здесь обязательно должно что-то быть! – нервничал Дамьен.

Он отогнал мысль о том, что мог ошибиться, что искал не в том месте и не в то время. Он отмахнулся от воспоминания о лицах жителей Берри, которые упрекали его, никогда не высказывая этого в открытую, в том, что он так и не смог найти свою дочь. Он притворился глухим, когда голос его бывшей жены кричал через расстояние и время, что именно из-за его решений, из-за его выбора они потеряли свою дочь, что это он должен был встречать ее после коллежа в тот день вместо того, чтобы предлагать свою кандидатуру для поездки на это чертово обучение в Париж. Точно так же, как он отодвинул от себя подальше последнюю улыбку Мелани, ее бурную радость, когда за два дня до ее исчезновения, он подарил ей пару красных кроссовок, о которых она мечтала уже много месяцев.

«Только не сейчас, сейчас не время, сосредоточься…»

Внезапно с задней части фермы послышался крик. Все присутствующие полицейские застыли на месте.

– Все сюда, черт, идите все сюда!

Дамьен выскочил на улицу, стараясь не угодить в одну из многочисленных грязных луж, и подбежал к группе, которая уже собралась возле хлева. Деревянная постройка, такая же высокая, как дом, с двумя боковыми стенами, сбитыми из толстых досок, занимала не меньше двадцати метров. Запах коровьих экскрементов и влажной соломы, поднимавшийся из стойл, делал воздух тяжелым и насыщенным, словно эти запахи со временем полностью пропитали помещение.

– Сюда!

Он повернул голову к дальней части хлева и заметил деревянную лестницу, приставленную к люку, расположенному в потолке.

– Сюда, наверх!

Дамьен поднялся и скользнул в узкое отверстие. Он оперся обеими руками, чтобы выбраться на чердак, отряхнул пыль с брюк и включил фонарик. Ему пришлось нагнуться, чтобы не удариться о переплетение балок над головой. Вокруг висели длинные паутины, отсутствие окна делало воздух спертым. Инспектор пошел вперед, пробираясь через разнообразный хлам, который небрежно сваливался сюда годами, ориентируясь на яркие лучи, направленные неподвижно стоящими полицейскими на угол, которого он еще не мог видеть.

– Что здесь? – спросил он, добравшись до комиссара, стоявшего рядом с другим полицейским. – Что вы нашли?

Но никто из них был не в силах ответить. Они просто смотрели на Дамьена, и в глубине их глаз плескалась скорбь.

13

Ты знаешь, бабуля, я уверена, что время претупляет все.

Любовь, жизнь, улыбки и гнев. Именно это я поняла, когда встретила взгляд этой девочки. Изношенность. Моей человечности, моего рассудка, моей души.

Так не должно было произойти.

Принести поднос с едой, игнорировать ее присутствие, подняться обратно, забыть о ней и отправиться на остров. Таков был план. Но когда я нагнулась, чтобы поставить перед ней поднос, я услышала, как она прошептала:

– Вы знаете, как зовут кошек?

Я подняла глаза, удивленная, что она обращается ко мне с такой мягкостью. Я была готова услышать слова, пронизанные ненавистью и гневом.

– У них нет имен, – ответила я дрогнувшим голосом, который старалась сделать твердым и отстраненным.

– Нет, есть… – заверила она.

– Я им никогда их не давала.

– Однако они у них есть, – добавила она, прежде чем откусить от бутерброда.

Она была красивой, эта девочка. Длинные темные волосы, бледные веснушки, рассыпанные по лицу, словно звезды в летнем небе, глаза-ирисы, похожие на два бездонных колодца… Несколько минут я в восхищении стояла напротив нее, с нежностью наблюдая, как она ест, и борясь с желанием обнять ее.

Закончив, она прислонилась к стене, поджав ноги к подбородку.

– Я скучаю по папе… – призналась она.

– Мне очень жаль… – с трудом выговорила я, взволнованная этой фразой, которая так часто раздавалась в моей душе.

– Он постоянно повторял мне, что никогда не нужно терять надежду, – продолжила девочка. – В последний раз он это сказал, когда наконец купил мне ту пару кроссовок, о которой я давно мечтала. «Вот видишь, малышка, никогда не теряй надежду!». Поэтому я надеюсь. Я знаю, что он придет и спасет меня.

– Это прекрасное воспоминание, – заметила я, чувствуя, как к глазам подбираются слезы.

– А тебе твой папа тоже так говорил?

– Я… не знаю…

– Я люблю говорить о своих родителях. Они словно находятся здесь, рядом со мной.

И тогда я стала расспрашивать ее о матери и об отце. Это доставило ей удовольствие, Мелани говорила о них с затаенной гордостью в глубине глаз. Я никогда еще не встречала ребенка, который бы так гордился своими родителями. Возможно, я просто жила в неправильном мире? И мои убеждения были основаны на глупости, на бессмыслице, внушенной мне матерью, неспособной воспитать ребенка, и фермером, предоставившим мне фальшивую свободу?

Мелани рассказала мне истории своего региона: о поверьях, передаваемых мертвыми живым; о дрожи, вызываемой у путешественника, заблудившегося в ночном тумане; о присутствии невидимых, но ощутимых сил; о колдуньях за спиной; о книгах, в которых упоминалось то, о чем все боялись говорить: «Чертово болото», «Инструменты дьявола»… Она призналась, что много об этом думает с тех пор, как находится здесь, и что этот пугающий мир теперь ей кажется самым бесценным убежищем, гораздо менее враждебным, чем реальность.

Я взяла поднос и направилась к лестнице. «Процесс пошел, – подумала я, – она строит себе свое собственное убежище… В этом и состоит волшебная сила детей… Придумать себе новую жизнь, чтобы забыть о жестокой реальности; играть со временем и его непостоянством, чтобы выжить в мире, который только и думает о том, как бы их сожрать…»

Я отвернулась, неловко стараясь скрыть свои слезы, и, дойдя до середины лестницы, предложила:

– Я могу принести тебе книги или колоду карт, если хочешь.

– А вы не могли бы принести мне мелки?

– Мелки? Я… не знаю… если найду. А зачем тебе они? – спросила я, заинтригованная этим выбором.

– Чтобы добавить немного красок. Чтобы сделать видимым солнышко. Чтобы нарисовать кошек, – робко ответила она.

– Это… Это прекрасная идея.

Вернст уехал на весь день и должен был вернуться только к вечеру. Я знала, что ему это не понравится, но я была уверена, что смогу ему объяснить, что это никак не скажется на нашей привычной жизни, что это просто подарок, как те книги, которые он мне однажды принес.

Час спустя я принесла ей старую коробку с мелками, которую нашла в одном из многочисленных ящиков гостиной. Улыбка девочки согрела мне сердце и разрушила последние преграды.

Мне нужно было поговорить с Вернстом. Теперь настала моя очередь его убеждать. Я хотела сказать ему, что мне не нравится такая жизнь, что это никоим образом не сохраняет наше счастье. Он может заниматься со мной сексом сколько угодно. Совсем необязательно использовать для этого другое тело, я всегда в полном его распоряжении. И пусть он освободит эту девочку. Она никому ничего не расскажет, мы заставим ее поклясться. А я пообещаю никогда его не покидать, больше не укрываться на своем острове, жить здесь, удовлетворять его, как раньше… Если он действительно меня любит, он поймет, я была в этом уверена…

Но, как я уже сказала, бабушка, время претупляет все.

Особенно людей…

Я не стала закрывать дверь в кухню, чтобы Мелани могла, как и я, слушать музыку, оживлявшую дом. Кошки этим воспользовались и спустились в погреб, чтобы составить ей компанию. Эти животные, которых я всегда ненавидела в глубине души за их вызывающую и беззаботную свободу, провели всю вторую половину дня рядом с ней. То, как они быстро ее приняли, меня удивило. Мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы добиться такого результата.

Другая причина, по которой я не любила этих животных, состояла в возрастающем интересе, который проявлял к ним их хозяин. В последние месяцы частенько, когда я ложилась спать, он оставался с ними, гладил их, разговаривал с ними, оказывая им все то внимание, которого лишал меня все больше и больше.

Когда я спустилась, чтобы отнести ей ужин, девочка раскрасила всю стену, к которой была прикована. Я с изумлением обнаружила гигантскую радугу, раскинувшуюся над лучезарным солнцем, цветы с разноцветными лепестками, лес с красивыми деревьями, а рядом с ним – дом с распахнутыми окнами. Я стояла несколько минут, не шевелясь, очарованная сиянием красок, которых никогда не видели эти серые стены.

Но что меня поразило больше всего, заставив поставить поднос на пол, чтобы не опрокинуть его содержимое, – это нарисованные дети. Палочки для рук и ног, круг для головы – точно так же, как я делала несколько лет назад, чтобы вести подсчет дням, – и над каждым силуэтом было написано имя. Все держались за руки и образовывали идеальную цепочку. Перед каждым ребенком лежал кот и, похоже, спал спокойным сном.

– Это твои друзья? – спросила я заинтригованно, подходя к стене.

– Нет, – просто ответила она, пристально глядя на меня.

– Кто же тогда эти дети? А где ты?

– Я здесь, – показала она пальцем на силуэт.

– Это твое имя наверху?

– Да.

– Мелани?

– Да.

– А Фабьен, Жюли… они учились с тобой в школе?

– Нет.

Она не сводила глаз с моего лица. У меня возникло неприятное ощущение, что она ждет от меня какой-то реакции, но я не понимала, какой.

– Значит, это твои воображаемые друзья?

– Нет. Это другие.

– Другие? Какие другие? – удивилась я, читая их имена.

– Другие дети, которых убил Лесной царь.

14

После разговора с Дамьеном Вероника вернулась домой.

Всю дорогу она сожалела, что так быстро покинула инспектора. Она так много слышала о нем. О его дочери, ее исчезновении, его переезде сюда… Однако Вероника не решалась касаться этой темы. Может быть, поэтому он ощущал такой дискомфорт в ее присутствии? Возможно, он опасался, что она увидит в нем недостойного отца, каким считали его многие?

А что он, в свою очередь, думал о ней? Считал ли он ее плохим специалистом, раз она не смогла подобрать ключик к сознанию Сандрины? Вероника прекрасно помнила его взгляд при их первой встрече. То же самое она видела в глазах многих своих собеседников, пациентов или медиков, с тех пор, как начала работать психиатром в этой больнице.

«Слишком молода, чтобы быть опытной. Ну ничего, в таком спокойном месте, как Вилле-сюр-Мер, у нее будет время всему научиться…»

И вот не прошло и двух лет, как ей на голову свалилась эта непонятная женщина, чтобы бросить ей вызов, с которым она боялась не справиться.

Вероника никак не могла переварить последние находки инспектора. Второе убежище? Но чтобы спрятаться от кого? Неужели в истории Сандрины был второй Лесной царь, второй монстр, присутствие которого психиатр не смогла вычислить? Разве она могла так ошибиться?

Она прекрасно понимала, что инспектор не верит рассказам Сандрины. И в определенной степени она за это на него сердилась, поскольку считала, что таким образом он сомневается в ее профессионализме. Но разве в конечном счете, не в этом состояла его работа – сомневаться во всем до тех пор, пока не откроется правда?

Вероника налила себе бокал вина, который опустошила залпом, и тяжело вздохнула. Снаружи дождь неистово барабанил по стеклам. Было еще рано, но свет, пробивающийся сквозь тучи, делал пейзаж за окном абстрактным и унылым. «Как на этом чертовом острове», – усмехнулась Вероника, наливая себе второй бокал вина, который выпила уже с большей сдержанностью.

Ей захотелось снова окунуться в слова Сандрины, начертить схемы, разработать теории, подтвердить правильность психологических принципов, которым обучают студентов, доказать всем, что ее заключение обосновано… Но она вынуждена был признать, что у нее нет на это сил. Только не сейчас, после стольких разочарований.

Молодая женщина допила бокал и направилась в ванную комнату. Она сняла одежду, открыла кран и села на край ванны, размышляя об утверждениях Дамьена. Почему она чувствовала себя не в своей тарелке? Может быть, потому, что она тоже начала сомневаться в своих выводах и, соответственно, в словах пациентки? Если Сандрина лгала, сознательно или неосознанно, цель оставалась прежней – доказать ей, что ей больше нечего опасаться. Но как действовать, если ни инспектор, ни она сама не могли понять причины ее страха…

Вероника закрыла глаза и задумалась об аргументах Дамьена. Но едва она попыталась вспомнить их разговор, как слова Сандрины вклинились в высказывания полицейского, переплетаясь с ними и создавая абсурдный диалог.

Она нам лжет.

20 часов 37 минут.

«Время – понятие непостоянное».

Там никогда не было часов.

«Такая же пустая и бесполезная, как часы без стрелок».

Ярмарка домашнего скота.

«Иногда мой мучитель отсутствовал несколько дней. Я не знала, куда он отправлялся…»

Вероника залезла в ванну и решила на несколько минут отвлечься от событий последних двадцати четырех часов. Она вытянула ноги, наслаждаясь приятным ощущением на своей коже, и погрузилась в воду с головой, отложив на потом все вопросы.

«Расслабься, отрешись от всего, как ты научилась это делать, став психиатром. Ты не должна никому ничего доказывать… Ты уже допустила ошибку, слишком сблизившись с жертвой и даже заключив ее в объятия… Поэтому возьми себя в руки, забудь о ней, по крайней мере, на этот вечер, наслаждайся теплой водой, отдыхай…»

Вероника внезапно вынырнула из воды, откинув волосы назад.

«Черт! Это же веха, очередная веха!»

Она выскочила из ванной, наскоро вытерлась и натянула халат, висевший за дверью.

«Черт, черт, черт…»

«Может быть, вы припомните какую-нибудь деталь, на которую я мог бы опереться, как в случае с часами или ярмаркой?» – спросил ее Дамьен перед тем, как они расстались.

Но на тот момент и до тех пор, пока она полностью не погрузилась в ванну, она была неспособна мыслить эффективно, прислушаться к интуиции и тем самым помочь полицейскому. Молодая женщина достала кассеты из своей сумки и прослушала их одну за другой, делая пометку каждый раз, когда, согласно ее новой теории, Сандрина повторяла эту важную деталь.

«Истрепанных волнами…

Море, холодное и безразличное…

Дождливая погода…

Оно затонуло в ледяных водах, унеся с собой детей…

Я попила воды. Долгими глотками.

Труп кота плавал на поверхности, словно брошенная в реку плюшевая игрушка…»

Она насчитала не меньше сорока слов и выражений, относящихся к одному лексическому полю. Особенность словарного запаса, незаметная уху полицейского, но очень важная для психиатра…

«Вехи встречаются на протяжении всего рассказа, словно камушки, указывающие дорогу в детской сказке», – поняла она, бросившись к телефону, чтобы сообщить о своем открытии инспектору.

15

– Ты знаешь Лесного царя?

– Да, он мне часто читает это стихотворение.

– Кто?

– Тот, кто меня трогает здесь, – уточнила она, показав пальцем на низ живота. – Ты хочешь узнать имена, которые он дал кошкам?

– Нет…

– Он дарит кота каждому ребенку, чтобы тот чувствовал себя не таким одиноким… – тем не менее продолжила Мелани.

– Что?

– Потом, когда ребенок умирает, кот с его именем остается, как трофей… Поэтому он так их любит, своих кошек.

– Ты говоришь ерунду. Я никогда не видела здесь других детей…. Я была одна…

– Есть еще секретная комната.

«Есть еще секретная комната…»

Теперь пришла моя очередь уставиться на девочку. Что она имела в виду? Я заметила ее голые ноги и обвела комнату взглядом, чтобы найти ту пару красных кроссовок, о которых она мне говорила. Но их нигде не было видно. Куда они подевались? Может, она потеряла их в фургоне для перевозки скота? Эта девочка, похоже, много чего знала. Стихотворение, дети, кошки… Они подошли к ней без всякой опаски, словно давно ее знали…

– Где ты была до того, как оказалась в этом погребе?

– В секретной комнате.

– Черт возьми, о какой секретной комнате ты говоришь?

Я выкрикнула это изо всех сил. Должно быть, она ощутила мою ярость, поскольку еще больше прижалась к стене, спугнув кошек, которые свернулись вокруг нее клубочком, словно стремясь ее защитить.

– Она находится в хлеву…

16

Вероника связалась с комиссариатом Вилле-сюр-Мер и узнала, что инспектор Бушар и все полицейские были на выезде. Она спросила, возможно ли с ним связаться по рации.

– По какому вопросу, мадам?

– Дело касается текущего расследования, связанного с незнакомкой, обнаруженной позавчера на пляже, – уточнила она.

– А… Можете оставить для них информацию.

– Они вернулись туда? На ферму Вернста? Они нашли…

– Я не могу вам предоставить больше сведений без разрешения начальства.

– Послушайте, – продолжила Вероника, стараясь сохранять спокойствие, – то, что я обнаружила, может сильно помочь в расследовании. Мне нужно срочно предупредить комиссара и инспектора. Поэтому, либо вы немедленно с ними свяжетесь, либо вам придется объяснять после их возвращения, почему вы не захотели…

– Хорошо, хорошо, не нужно так нервничать, я уже его вызываю…

Секунду спустя его голос снова раздался в трубке, более спокойный, явно заинтригованный ответом комиссара:

– Я только что связался с комиссаром. Он сказал, что помощь психиатра не помешает.

Вероника записала адрес и бросилась в спальню, чтобы натянуть джинсы и свитер. Сорок минут спустя под проливным дождем она проехала через полицейское ограждение, предварительно представившись, затем свернула на разбитую дорогу.

Ферма медленно вырисовывалась на горизонте, одиноко стоящая среди полей, словно затерянный остров посреди океана. Над ней нависли тяжелые тучи, как тревожное и неминуемое обещание предстоящих разоблачений. Разбросанные по территории прожекторы, похожие на неподвижных светлячков, пронзали опускающиеся сумерки искусственным светом. Молодая женщина припарковалась за полицейской машиной, открыла зонт и направилась к стоящему поблизости офицеру.

– Добрый день, я ищу инспектора Бушара, это срочно.

– Он внутри… но я не думаю, что сейчас подходящий момент…

– Комиссар разрешил мне приехать, я психиатр.

– В таком случае вы найдете их обоих в гостиной, – уточнил полицейский, жестом указывая на входную дверь.

– Вы что-то нашли? – осмелилась она спросить, глядя на расстроенное лицо мужчины, который, казалось, не замечал льющегося на него дождя.

– К несчастью, да, – бросил он, прежде чем направиться к задней части здания, не добавив больше ни слова.

Вероника вошла в дом, где ее тут же встретил серьезный Антуан, который жестом пригласил ее пройти за ним на кухню.

– Мы нашли доказательства, которые позволяют нам утверждать, что дети, объявленные пропавшими в нескольких комиссариатах Франции, находились здесь.

– Сколько их?

– Десять.

– О, боже… Сандрина не была единственной… десять… столько же было детей в лагере…

– Мы пока не знаем, зачем и сколько времени они здесь пробыли, ни даже когда все это началось. Но нам известно, что Вернст делал с Сандриной, поэтому…

– Вы думаете, что он также истязал детей?

– Да, это гипотеза, которой мы все боимся.

– Мне нужно поговорить с инспектором, – сообщила ему Сандрина, пытаясь взглядом найти Дамьена.

– Он больше не ведет это дело, – ответил Антуан, опустив голову.

– Почему?

– Он теперь заинтересованное лицо, – добавил он вместо объяснения.

– Господи, вы мне можете просто сказать, что здесь происходит!

– Мадемуазель Бюрель?

Вероника обернулась, когда ее окликнул комиссар. Он стоял в проеме двери и смотрел на нее с лицом, не выражающим никаких эмоций.

– Да, комиссар?

– Идемте со мной.

Она проследовала за ним в спальню, матрас и одеяла в которой были свалены в углу. Ящики лежали на полу, а огромный шкаф был полностью опустошен. Единственное окно в комнате было открыто, впуская прохладный свежий воздух, который, тем не менее, не заглушал запаха плесени, въевшегося в стены. Вероника заметила, как постепенно бледнеют краски, в то время как светлое небо исчезает под плотным слоем облаков. Она также отметила, что лицо Фурье тоже утратило свой нормальный цвет, и его кожа приобрела серый оттенок, равно как руки и волосы.

Ей невольно вспомнилось стихотворение Гете, особенно одна строка: «то серые ивы мерцают во тьме».

Комиссар тяжело опустился на сетку кровати. Вероника не знала этого человека, о нем Дамьен упоминал лишь вскользь, но она сразу же различила его огромную усталость, как физическую, так и моральную. До какой степени Сандрина захватила мысли этого полицейского? Сколько ночей он не спал из-за нее? И в какой круг ада она его втянула, чтобы сделать его таким обескровленным и измученным?

– Что происходит, комиссар?

– Мы… мы нашли прямые улики на чердаке хлева.

– Какие улики?

– Цепь, матрас, как в погребе. И десять пар обуви, спрятанной в чемодане, размеры от тридцать пятого до тридцать седьмого… – уточнил Фурье.

– Детская обувь…

– Криминалисты прибудут через несколько часов, они наверняка найдут доказательства, которые не оставят места для сомнений.

– А… Дамьен? Антуан сказал, что он больше не ведет это дело…. Что это значит?

– Это значит, что иногда дьявол развлекается, преследуя свою жертву через сотни километров. Вы в курсе, что у инспектора была дочь, Мелани? – устало спросил комиссар.

– Да, как и все в Вилле, я слышала эту историю.

«История, которую не рассказывают при детях, – подумала психиатр, – а шепчутся о ней в коридорах больницы, за стойкой кафе, в рыночных проходах. Передают друг другу на ушко этот всем известный секрет, как позорный приговор – недостойный отец. Уехал и предал память своей дочери. Недостойный отец».

– Вернст похищал детей, когда ездил на ярмарки домашнего скота, проходившие по всей Франции. Скорее всего, он привозил их в своем фургоне для перевозки скота, криминалисты это подтвердят, осмотрев машину. Дамьен вышел на этот след, и, разумеется, он проверил присутствие Вернста на дату исчезновения своей дочери. В тот день этот фермер был на ярмарке в тридцати километрах от Мелани…

– О, боже… Вы хотите сказать, что…

– Что мы нашли пару кроссовок, в которых была девочка в день своего похищения, – объяснил Фурье. – Красные кроссовки, с буквой «М», нарисованной несмываемым фломастером под язычком. Это Дамьен их так отметил, старый рефлекс полицейского: экипировка у нас одинаковая, вот и приходится принимать меры, чтобы не перепутать наши вещи. Поэтому я вынужден отстранить его от расследования. И поэтому я позволил вам приехать сюда. Дамьену понадобится помощь в ближайшие дни…

Комиссар встал и положил свою широкую руку на плечо Вероники. В глубине его глаз молодая женщина различила слезы, которые наверняка выльются, когда полицейский вернется домой и останется наедине с мыслями об этой трагедии. Вероника, в свою очередь, подавила боль и спрятала ее в нишу под названием «профессионализм».

– Я могу его увидеть?

– Да, следуйте за мной.

Дамьен сидел на стуле в гостиной, уставившись невидящим взглядом в окно, пейзаж за которым был почти неразличим из-за ливня. Она медленно подошла к нему, села напротив и взяла его за руку.

– Дамьен, мне так жаль…

На краю деревянного стола виднелся чемодан, наполненный обувью. Полицейские должны были упаковать его содержимое в прозрачные пластиковые пакеты для того, чтобы передать криминалистам, а также предъявить родителям для опознания. Вероника лишь мельком взглянула на него, но тут же пожалела об этом. Ей вспомнился репортаж о фашистском «окончательном решении еврейского вопроса», где показывали сложенную в виде погребальной пирамиды обувь евреев, убитых в одном концентрационном лагере.

«Нет преданнее спутницы, чем война. Когда вы с ней встречаетесь, это на всю жизнь…»

Стоящие перед Дамьеном красные кроссовки его дочери навсегда останутся неподвижными, с развязанными шнурками.

– Дамьен?

– Я искал ее несколько недель, – потухшим голосом произнес инспектор. – Везде, в лесах, на улицах, в заброшенных домах и парках… А она была здесь, на этой ферме. Я хотел убежать от своей боли, но только приблизился к ней…

– В этом нет вашей вины, вы же не знали, что этот мерзавец…

– Там, откуда я приехал, считается, что мертвые направляют живых. Что порой они воздействуют на их поведение, чтобы развлечься, или наоборот, чтобы помочь. Наверное, Мелани привела меня сюда, сделав недостойным отцом в глазах окружающих, отцом, который оставил надежду найти своего ребенка и уехал от воспоминания о ней за несколько сотен километров. Но в конечном итоге она это сделала для того, чтобы я нашел ее.

– Дамьен, может быть, нам лучше покинуть это место? Поедемте ко мне, там мы сможем поговорить. Вам не стоит оставаться одному, – посоветовала психиатр, стараясь, чтобы ее голос звучал успокаивающе.

– Я сожалею, что Вернст мертв. Я зол на Сандрину, что она убила его и не дала мне возможности сделать это моими собственными руками… Я предупреждал вас, что она рассказала не всю правду.

– Да, вы были правы, – согласилась Вероника со слабой улыбкой.

– Сейчас коллеги ищут тела. А я даже не могу им помочь.

– Я в курсе, комиссар мне все объяснил.

Инспектор внезапно осознал присутствие молодой женщины на месте преступления, куда обычно не допускались гражданские лица.

– Что вы здесь делаете, Вероника?

– Комиссар… Он попросил меня приехать, чтобы поддержать вас. Я была дома и…

Вероника вдруг вспомнила об истинной причине своего присутствия на ферме. Из-за последних событий у нее совершенно вылетела из головы эта веха, которую она обнаружила, когда погрузилась в теплую ванну. Нужно ли было сейчас об этом говорить? Не лучше ли было сосредоточить усилия на скорби, которую испытывал в данный момент мужчина, сидящий напротив нее? Или ей следовало рассказать об этом только комиссару? «Нет, – решила психиатр, чуть сильнее сжав руку полицейского, – Дамьен спускался вместе со мной в оба убежища Сандрины и заплатил за это высокую цену. Если кто-то должен услышать мою гипотезу, то только он…»

– Мне кажется, я обнаружила еще одну веху…

Во взгляде Дамьена зажглась слабая искорка жизни. Сначала Веронику удивила эта перемена, но она быстро поняла, что инспектор узнал о смерти своей дочери не только что, здесь и сейчас, обнаружив ее обувь. Он догадался об этом гораздо раньше, когда надежда спасти Мелани развеялась в результате бесплодных поисков, бессонных ночей и беспросветных дней. «Он только что получил подтверждение своим опасениям, но знал, что это неизбежно. Этот отец сможет пережить свое горе, больше не пытаясь от него сбежать. Этот истерзанный мужчина готов увидеть в зеркале свое отражение и различить в нем истину…»

– В каком убежище?

– В обоих, в погребе и на острове.

– Расскажите.

– На протяжении всего рассказа Сандрина неоднократно упоминает о воде: дождь, море, утопление детей, кошек… Мне кажется, что это не случайно, что часть ее подсознания хочет передать нам сообщение через эту тему.

– Да, действительно, я этого не заметил… – признал Дамьен, вспоминая слова Сандрины.

– Я не знаю, что это означает, – продолжила психиатр, – но есть одно противоречие, связанное с водой, когда она отправляется на остров и видит дом своей бабушки… Впрочем, она сама употребляет слово «странно».

– Не припоминаю.

– Между планом мэтра Бегено и тем, что она видит рядом с домом… – подсказала она, чтобы помочь ему вспомнить.

– Нет, я не…

– «Странно, нотариус упоминал, что с этой стороны дома должна быть хозяйственная постройка…» – произнесла Вероника.

Дамьен нахмурил брови, слушая эту цитату.

– Да, точно, – сказал он, – теперь я вспомнил. – Вы считаете, что эта нестыковка откроет нам путь к правде?

– Пока не знаю, но если мы в этом разберемся, возможно, мы сможем понять, что Вернст сделал с детьми, – заверила его Вероника.

– Может, исчезнувшая постройка символизирует собой хлев, где он прятал единственные доказательства, с которыми не мог расстаться? Маньяки часто оставляют себе личные вещи жертв в качестве трофеев… Черт…

– В чем дело?

– Обувь, Сандрина на нее указывала.

– Каким образом?

– Когда она уходила с фермы Вернста после интервью! Погодите, сейчас вспомню точно: «Закрыв за собой входную дверь, я наклонилась, чтобы обуть кроссовки. Я на секунду замерла, заметив, что они были вычищены пожилым мужчиной…» Такое ощущение, что она не узнала свои собственные кроссовки, словно ей было неприятно внимание фермера к этой обуви… Вот веха, которая должна была нас насторожить!

– Бог мой, сколько деталей мы с вами упустили!

– Она упоминает об этом мимоходом, как мы могли догадаться, что эта простая фраза, это ощущение дискомфорта содержит в себе часть правды? – возразил Дамьен, словно прочитав мысли психиатра. – А что касается воды, это должно иметь ключевое значение, раз Сандрина касалась этой темы столько раз.

– В таком случае, если хлев соответствует «залу трофеев», что может представлять собой высохшее болото? А что, если…

– Что?

– Символика! Сначала исчезновение хозяйственной постройки по сравнению с планом, затем высохшее болото…

– Куда вы клоните? – спросил Дамьен, не понимая внезапного энтузиазма молодой женщины.

– Что мы видим, глядя на высохшее болото?

– Ммм… не знаю… отсутствие воды?

– Точно! Но не отсутствие, а исчезновение воды! Исчезновение! Наличие этого болота символизирует исчезновение!

Дамьен вскочил одним прыжком, опрокинув стул.

– Он топил детей! Как на острове! Вот как он избавлялся от них! – бросил он, прежде чем выбежать на улицу.

17

– Что там, в хлеву?

– Другие рисунки, сделанные другими детьми.

– Откуда ты знаешь, ты здесь всего несколько дней…

– Я была там. Очень долго… Можешь сама посмотреть в хлеву, в глубине чердака…

Я вихрем взлетела вверх по лестнице. Вернст мог вернуться с минуты на минуту, солнце уже опасно клонилось к горизонту. Я быстрым шагом вышла из дома, обогнула иву и направилась к хлеву, не заботясь о том, что меня кто-нибудь может увидеть. «Это невозможно, девчонка несет полную чушь», – повторяла я, пока искала лестницу. Я выбралась через люк на чердак и направилась к его дальнему концу, с трудом обходя груды хлама, которые полумрак превращал в опасные ловушки. В глубине помещения я заметила слуховое окно. Слабый свет угасающего дня послужил мне маяком, направив к нише, которой не было видно от люка. И тогда я увидела матрас. Идентичный тому, на котором я провела столько ночей. Я упала на колени. Цепь, родная сестра той, что когда-то сковывала мое запястье, торчала из стены и змеилась по полу, заканчиваясь железным браслетом.

– Это невозможно, – выдохнула я, – это невозможно…

Я медленно подняла голову, чтобы взглянуть на стену.

Там, разбросанные в разных местах, были нарисованы человечки, мелом или чем-то другим. Никаких красок. Только серые палочки и круги. Имена были написаны разным почерком, разными маленькими руками… Десять имен, одно из которых – Мелани. Десять котов…

Я принялась лупить по матрасу изо всех сил. Я заглушала свои вопли, засунув в рот кулак. «Вот почему этот подонок меня больше не трогал! Вовсе не потому, что он раскаялся, он продолжал удовлетворять свою потребность, скрывая это от меня… Вот почему я не должна была приближаться к хлеву! Он никогда не переставал быть монстром… Каждый вечер… В 20 часов 37 минут… Он похищал детей, чтобы утолить свой сексуальный голод, чтобы… чтобы больше не истязать меня… О, боже… Он сделал это, чтобы защитить меня… Я – причина всего этого…»

Меня охватила настоящая истерика, когда я осознала, в какого монстра превратилась.

Я покинула это проклятое место, чтобы вернуться в дом. Добравшись до входной двери, я взяла нужный ключ среди множества ключей, висевших рядом с дверью. Ключ от замка на цепи найти было несложно: он был самым маленьким. Я помнила об этом, поскольку имела возможность видеть его много раз, когда мой палач освобождал меня на несколько минут, чтобы я могла немного размяться, прогуливаясь по погребу. Его размер всегда меня возмущал. Как такой мизерный предмет может быть символом свободы? Тяжелый, большой ключ выглядел бы гораздо солиднее…

Мелани с беспокойством смотрела, как я сбегаю по ступенькам несколько секунд спустя.

– Что случилось? – спросила она, когда я вставила ключ в замок ее металлического браслета.

– Что произошло с другими детьми?

– Он… Он их убил… Он их утопил, так он мне сказал, когда я закричала в первый раз. «Ты хочешь, чтобы я сразу тебя утопил, как остальных?»

– О, боже… Тебе нужно бежать… Ты должна покинуть этот лес…

– Какой лес?

– Где живет Лесной царь… Беги и никогда больше не возвращайся…

– А как же ты?

– Я тоже уйду… Не волнуйся.

– Мы могли бы уйти вместе… – заплакала девочка.

– Нет, мне нужно убить Лесного царя, иначе я никогда не смогу вернуться на остров…

– Я не понимаю…

– Беги, Мелани. Скорее, пока он не вернулся… Беги навстречу жизни…

Она еще немного подождала, потом, поняв, что добавить больше нечего, побежала вверх по лестнице, перешагивая через несколько ступенек. Напоследок я ей крикнула, чтобы она обула мои кроссовки, которые стояли у входа, и бежала как можно быстрее, чтобы найти своих родителей, потому что она никогда не должна сомневаться в том, что они ее ждут.

А потом я завыла, бабушка.

Надрывая голосовые связки. Я так сильно стучала по цементному полу, что разбила пальцы в кровь. Я упрекала себя в малодушии, в том, что потеряла надежду и невольно превратилась в палача, которого я сама когда-то проклинала. Как я могла хоть на секунду поверить ему? Как я могла считать это преступление чем-то нормальным, заглушая свою человечность, чтобы спрятаться за бесчувственностью и отстраненностью? Я не только стала причиной убийства всех этих детей, я также медленно, все эти годы, убивала девочку, которой когда-то была. Ту, которая улыбалась торговцам, которая мечтала, чтобы Поль взял ее за руку и поцеловал, которая надеялась, что мать начнет воспринимать ее как естественное продолжение самой себя, а не как ребенка, родившегося от недостойного отца.

Я стояла на коленях, прижавшись лбом к зернистому цементу. Я могла бы покончить с этим прямо сейчас, при помощи ножа, который мне теперь был доступен. Перерезать вены, глубже вскрыть шрамы, оставленные браслетом в то время, когда мое детство еще не совсем ушло, когда я дергала за эту цепь, раздирая себе кожу. Но я только с яростью терла мои бывшие раны об пол, чтобы ощутить хоть что-то, боль, конечно, но также и видимость жизни.

Поскольку я знала, что умерла в тот день, когда согласилась делить свою жизнь с этим мужчиной. Все это ощущение безопасности, тошнотворного счастья было ничем иным, как тюрьмой, гораздо более опасным и безвозвратным местом, чем этот погреб, казавшийся мне теперь убежищем от незаметной демонизации моей души, вызванной обольстительными словами фермера.

«Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит».

Затем я услышала за спиной легкий шум и обернулась. Они почти все были здесь. Привлеченные разыгравшейся драмой и запахом крови. Они подошли ко мне и потерлись об ноги.

Коты. Его дети. Его трофеи.

Я поднялась наверх. Мне нужно было сделать еще кое-что, прежде чем исчезнуть на острове навсегда. Пытаясь унять свою дрожь, я рылась в ящиках в поисках «блага Вселенной». «Скоро, совсем скоро, я буду с тобой, бабушка, я уже представляю, как «Лазарус» входит в порт, я чувствую легкое покачивание, когда поднимаюсь на палубу…»

Я вдохнула морской воздух, в то время как Поль стоял рядом со мной и показывал мне остров, вырисовывающийся на горизонте.

Я наполнила миски, спустившись на причал и собираясь идти в гостиницу.

Я добавила снотворного, когда рассматривала снимки бывшего лагеря, висевшие на стене.

Я вернулась в погреб и смотрела, как коты едят в последний раз, а где-то невидимая рука бросила монетку в музыкальный автомат.

Они уснули быстро, даже шум воды, набирающейся в ванной, не нарушил их сон.

Тогда я взяла их, его детей, одного за другим, и опустила на несколько минут в воду, а потом смотрела, как их тела плавают компактной безжизненной массой.

«Остров. Забыть все остальное. Спрятаться там. Мне там будет хорошо. Использовать волшебную силу детства. Снова стать ребенком…»

Говори со мной о любви,

Ну скажи мне ласковое слово…

Когда я вновь открыла глаза, я заметила одного кота наверху лестницы. Он осторожно осматривал погреб, не решаясь спуститься ниже, видимо, почуяв смерть своих собратьев. Я решила его пощадить, этого десятого кота. Я не стала звать его к себе, я дала ему шанс, отпугнув его громким криком. Я подумала о Мелани. Удастся ли ей найти дорогу через поля и добраться до какого-нибудь жилья? Не заблудится ли она в ночном тумане? Сможет ли выбраться из владений Лесного царя?

Кот развернулся и бросился прочь из дома. Его силуэт замер в последний раз в высокой траве, за подвальным окошком, и бросив прощальный взгляд через стекло, он окончательно скрылся из виду.

Час спустя во дворе остановилась машина. Я услышала, как он меня зовет, сначала спокойным голосом, потом с нотками тревоги. Он появился наверху лестницы. Его лицо было бледным. Я улыбнулась ему бесцветной улыбкой, такой же серой, как стена позади меня, которую совсем недавно Мелани раскрасила счастьем. Он сразу все понял и подбежал ко мне, чтобы наотмашь дать пощечину. Он вытащил котов из воды, надеясь их спасти.

Но было слишком поздно, катер пошел ко дну, и его дети утонули.

Я даже не помню, как схватила камень за ванной. Он повернулся ко мне спиной, и этого было достаточно. Я ударила в первый раз. Кровь брызнула и растеклась по его волосам. Он посмотрел на меня с недоумением в глубине глаз. Я не дала ему времени опомниться и с силой опустила камень на верхнюю часть его лба. Один раз, второй раз. Я продолжала бить, он рухнул на пол. Я не могла остановиться. Его череп трещал при каждом ударе, заливая своим содержимым мою одежду, лицо, цемент. Потом я долго сидела рядом с ним.

А затем я отправилась на остров, чтобы найти тебя, бабушка.

18

Комиссар с трудом поспевал за Дамьеном. Тот бежал по направлению к полю, не отвечая на его вопросы. Он увидел, как инспектор распахнул ворота, ведущие на пастбище, и продолжил свой бег в сторону пруда.

Достигнув берега, полицейский принялся снимать с себя ботинки и пиджак.

– Твою мать, Дамьен, какого черта ты делаешь?

– Они там! – крикнул тот, показывая на темную воду. – Он их утопил!

– Как… как это? Ты же не собираешься…

Но было слишком поздно. Дамьен уже нырнул и скрылся под водой.

Все полицейские собрались вокруг пруда и ждали, пока Дамьен устанет обшаривать тину, понимая, что их коллега только что узнал о смерти дочери и что порой лучше не мешать мужчинам совершать безумные поступки. Вероника стояла несколько поодаль, не зная, должна ли она молиться о том, чтобы ее теория подтвердилась, или наоборот, чтобы все оказалось ошибкой. Дождь прекратился, но серые тучи застыли на месте, не собираясь пропускать это зрелище, сгустившись над фермой, чтобы увидеть неподвижных и молчаливых мужчин, похожих на фигурные надгробия на собственных могилах.

Дамьен совершил несколько погружений. Его силуэт в ореоле золотистого света ламп исчезал под водой, прежде чем снова показаться на поверхности, чтобы набрать воздуха в легкие. Это продлилось несколько долгих минут. Комиссар опасался, что его инспектор не выдержит и решит больше не всплывать наверх. Но когда он уже собирался отдать приказ вытаскивать Дамьена, тот сам подплыл к ним и обессилено рухнул на берег, лицом в грязь.

– Там… Там, внизу мешки… но они слишком тяжелые для меня… Очень тяжелые, – задыхаясь, выговорил он.

Все прожекторы были собраны вокруг пруда. Полицейские положили доски, чтобы укрепить и облегчить подступы к воде. Антуан нашел на чердаке хлева крюк и длинную веревку, предложив цеплять этим приспособлением мешки. Он спросил у комиссара, не лучше ли было дождаться приезда криминалистов, но его начальник только отмахнулся от него, снимая ботинки и подворачивая брюки.

– Ничего не поделаешь, есть только мы, всегда только мы… Давайте, инспектор, доставайте детей…

Дамьен снова нырнул в ледяную воду, вооружившись крюком, и прицепил его к краю того, что показалось ему мешком из джутовой ткани, похожим на те, в которых фермеры хранят зерно. Полицейские напрягли все свои силы, чтобы вытащить его из густой тины.

Так, первый мешок медленно показался на поверхности пруда.

Когда на место прибыли криминалисты, все мешки были подняты и разложены на досках. Полицейские обшарили пруд лопатами и граблями, найденными на ферме, но больше ничего не нашли.

– Они будут их открывать, – предупредил комиссар, глядя, как Дамьен вытирается и переодевается в сухую одежду, которая всегда лежала в багажнике его машины.

– Их только девять…

– Дамьен… тела сильно повреждены… их будет сложно опознать, – предостерег его Фурье.

– Если он их не раздел, одежда нам поможет, даже если она частично испорчена.

– Я знаю, но… ты же не надеешься, что Мелани…

– Напротив, – отрезал инспектор, – надежда – мое единственное убежище.

Веронике удалось убедить Дамьена подождать внутри дома. Она дала ему две таблетки успокоительного, которые он нехотя выпил, утверждая, что в состоянии выдержать правду. Но комиссар, в свою очередь, настоял на этом, приказав своему офицеру оставаться в доме.

– На ней были джинсы и синий свитер с капюшоном, – уточнил Дамьен, залпом проглотив две желатиновые капсулы и запив их водкой, найденной в шкафу.

– Поняла, – кивнула психиатр, – оставайтесь здесь, я все сделаю.

– Вероника?

– Да?

– Как она нас провела со своим островом…

– Да, ей это удалось.

Вероника присутствовала при вскрытии мешков. Молодая женщина с отвращением и гневом смотрела, как криминалисты разрезают джутовую ткань и достают тела детей. Она была удивлена, что трупы не сильно разложились. Один из полицейских объяснил, что температура воды, отсутствие фауны некрофагов и морских течений предохранили детей от быстрого разложения.

– Если бы тела бросили в море или в реку, они бы сейчас были неузнаваемыми, – добавил он, подув на руки, чтобы согреться.

К двум часам ночи девять мешков были вскрыты, и криминалисты взяли необходимые образцы для анализа, прежде чем осторожно упаковать тела в патологоанатомические мешки. Час спустя машины покинули территорию фермы, направляясь в ближайший морг. Остальные полицейские тоже отправились по домам, чтобы попытаться хоть немного поспать, кроме двух дежурных, которые только что прибыли и должны были остаться на месте до утра. Все восприняли приказ комиссара с облегчением, словно опасались потерять частичку себя, если пробудут здесь хоть еще немного.

– Ну что?

Дамьен переживал последствия стресса. Со своим мертвенно-бледным лицом он был похож на призрака. Его мозг больше не вырабатывал бесценного адреналина, который позволил ему продержаться до этого момента, а медикаменты завершили работу, частично усыпив его эмоции.

– Они не нашли десятого мешка. Поиски продолжатся завтра, когда рассветет, при помощи профессионального водолаза.

– Мелани?

– На данный момент… ее следов не найдено. Вся одежда достаточно хорошо сохранилась, – пояснила Вероника, ощущая омерзительный привкус во рту, – и ни одна не соответствует вашему описанию.

– Должно быть, ей удалось сбежать… как этому коту, – выдохнул Дамьен.

– Какому коту?

– Которого я видел вчера. Еще одно несовпадение. Сандрина утверждала, что Вернст убил всех котов.

– Если Мелани убежала, Сандрина должна об этом знать. Я спрошу ее завтра.

– Она больше ничего не скажет, – возразил инспектор, – мы можем сколько угодно убеждать ее, что ей нечего опасаться, она останется на своем острове. Это умная особа.

– Почему вы так уверены в этом?

– Потому что на острове она может забыть всю эту мерзость и защититься от реальности. Разве вы не поняли, что ее убежище не позволяет привлечь ее к ответственности?

– Что, простите?

– Это же очевидно, любой адвокат докажет ее невменяемость. Она будет признана лицом, не способным отвечать за свои действия, поэтому останется на свободе. Ее поместят в какое-нибудь учреждение, где такие люди, как вы, будут терять свое время, пытаясь ее вылечить.

– Вы считаете, что она осознанно создала свое убежище, чтобы избежать наказания? – удивилась молодая женщина.

– Может быть, и не совсем осознанно, но она наверняка об этом подумала… Я считаю, что именно поэтому она вернулась на остров – мы слишком близко подобрались к правде. Она почувствовала себя в опасности. Мы стали ее Лесным царем.

Вероника вспомнила, как в первый раз увидела Сандрину. Это было через час после ее поступления в больницу. Она сразу поверила ее первому рассказу, так же, как поверила и второму, ощутив глухую боль внутри живота, когда жертва описывала свои страдания. Теперь она не могла сказать, о чем думает эта женщина. Ни одна теория не подготовила ее к встрече с дьяволом в обличье раненого ангела.

– Что вы намерены делать дальше? – спросила Вероника, присаживаясь рядом с Дамьеном.

– Искать Мелани и найти ее.

– Она пропала несколько лет назад…

– Я уверен, что она где-то спряталась, в каком-нибудь убежище, до которого Вернст не смог дотянуться.

– Почему вы в этом так….

Вероника не смогла закончить фразу. Как он мог до сих пор верить в счастливый конец? С самого начала вокруг него были лишь обман и лицемерие, никакого просвета в повседневной серости… Неужели человек так сильно нуждается в надежде? Возможно, это единственный способ справиться с Лесным царем?

– Потому что я больше не слышу голоса дьявола, – признался Дамьен, сжав ее руку, словно пытаясь ее успокоить, – и мне кажется, он закончил свой танец со мной…

Последняя веха

Убежище Cандрины

1

Сентябрь 2019 года

Франсуа Вильмен завершил свой рассказ, наблюдая за реакцией студентов.

Как он и ожидал, все сидели тихо и ждали от него продолжения, способного удовлетворить возникшие у них вопросы. Однако он нарочно решил ничего не добавлять, оставив их наедине со своими размышлениями. Он склонился к своему ноутбуку и убрал с интерактивной доски картину Морица фон Швинда, посвященную стихотворению Гете, которая оставалась там на протяжении всего повествования. Затем он встал перед студентами, опираясь на стол, и окинул взглядом аудиторию, довольный произведенным эффектом.

– Вопросы?

Тут же в зале взметнулись вверх десятки рук. Он не смог сдержать улыбки, глядя на этих будущих специалистов, которым по окончании длительной учебы самим придется давать ответы на вопросы. Но он не был удивлен их беспомощностью при анализе сложнейшего устройства убежища. История, которую он только что им рассказал, таила в своих недрах столько тайн, что было бы удивительно, если бы студентам не потребовались разъяснения. Он погладил свою бородку узловатыми пальцами, затем указал на молодого человека, сидящего в трех рядах от него.

– Какова судьба инспектора? Он нашел свою дочь? – спросил тот, прежде чем сесть на место.

– А… – усмехнулся профессор, – вы хотите знать продолжение истории…

Все поспешно закивали головами. Во время всего повествования в аудитории царили тишина и полная сосредоточенность. Каждого захватила судьба Сандрины. А теперь, предоставленные сами себе, они стояли перед убежищем, ключа от которого у них не было.

– Однако если вы внимательно меня слушали и проанализировали содержание этой лекции, у вас уже должен быть готов ответ.

– Что вы имеете в виду? – удивился студент.

– Подумайте и все поймете, – добавил Вильмен.

Молодой человек опустил руку и непонимающе нахмурил брови, копируемый своими товарищами.

– Вы, во втором ряду…

– Какова настоящая личность Сандрины? – робко спросила девушка и покраснела.

– Какой нескромный вопрос! – воскликнул Вильмен.

Аудитория наполнилась тихим смехом, который, впрочем, не развеял замешательства, возникшего в результате уклончивых ответов профессора. Шестидесятилетний мужчина был из тех, кто хотел, чтобы студенты прежде всего думали сами. И иногда («нет, часто», – признался он себе) он любил развлекаться, подтрунивая над их неспособностью находить решения, спрятанные у них под носом.

– Кто-нибудь из вас может мне назвать тему сегодняшней лекции? Слушаю?

– Психологические убежища?

– Совершенно верно, поздравляю! Вы станете знаменитым психиатром!

Снова смешки в зале, такие же жидкие и нервные.

– Мы все используем подобные убежища, – произнес профессор, решив, что настало время приоткрыть часть тайны, – просто не отдаем себе в этом отчета. Простая улыбка может быть таким убежищем. Например, когда кто-нибудь спрашивает вас, все ли у вас хорошо, в то время как вы переживаете сложный период, расставание, болезнь и так далее… вы отвечаете, прячась за неловкой улыбкой, за щитом, который вы выставляете, чтобы ваш собеседник не догадался о ваших внутренних переживаниях. Таким образом вы как бы отодвигаете от себя трагедию. «Да, все хорошо, посмотри на мою улыбку, за которой я прячусь, разве она не говорит о моем благополучии?» Ложь тоже может служить убежищем. «Это ты разбил бокал? – Нет, мама». Ребенок прячется за ложью, чтобы избежать наказания. Чтение книги – это еще одно убежище. Уйти от реальности, погрузившись в вымышленные приключения… Писать книгу – это тоже убежище. В потоках слов автор очень часто выражает свои самые глубокие страхи и запирает их в тексте, надеясь избавиться от них навсегда. Он находит убежище в рассказе о своих самых страшных демонах, чтобы больше никогда их не видеть в отражении зеркала. Поклоняться рок-группе, футбольному клубу… проявлять агрессивность и жестокость, прячась от собственной слабости… накрываться одеялом, чтобы не встречаться с ночными чудовищами… играть с фигурками или с воображаемыми друзьями… наркотики, алкоголь, религия… Все это убежища, которые мы используем в определенный момент своей жизни. Сознательно или неосознанно, мы все строим убежища, помогающие нам справляться с жизненными невзгодами. Да?

– Но это же всего лишь… безобидное искажение реальности, а не какие-то глубокие расстройства или патологии… – удивилась студентка.

– Совершенно верно, потому что эти убежища разовые и частично контролируемые. Но представьте, что одна маленькая ложь превращается в целую серию небылиц до такой степени, что лгун уже сам не может отличить реальность от фантазии!

– Мифомания?

– Именно так. И примеров множество. В случае, который я представил вашему вниманию, речь идет об убежищах, вызванных экстремальной ситуацией, в частности, насилием и заточением. Известно, что именно мозг «заставляет» жертву отключиться от реальности с помощью нейробиологических реакций.

– Но в убежищах, построенных Сандриной, присутствовали также реальные вехи, расставленные осознанно… – продолжила девушка, явно взволнованная объяснениями профессора.

– А… Сандрина… Она вас заинтриговала, не так ли? Да, в этом случае, часть убежища была подспудной, вызванной мозгом во время интенсивного стресса. Но по окончании стрессовой ситуации, когда Сандрина продолжала находиться в этом погребе, сознанию пришлось искать другое убежище, чтобы укрыться от противоестественности своего положения. Это была единственная возможность избежать безумия.

– Значит, существуют убежища, которые мы создаем сами, и убежища, которые нам приходится терпеть?

– Да, и Сандрина воспользовалась обоими, расставив вехи из реально пережитого опыта, из своей автобиографической и семантической памяти, такие как остров, стихотворение, имена детей… Все это позволило ей создать вполне добротное убежище. Но она использовала все эти материалы не сразу. Сандрина добавляла их постепенно, шаг за шагом выстраивая свое укрытие до тех пор, пока оно не стало достаточно надежным, чтобы она смогла туда сбежать. Судя по рассказу, это заняло несколько лет. Но спусковым крючком, конечно, послужило насилие, которому она подверглась. Это, можно сказать, фундамент всего убежища, его костяк.

– И чем больше проходит времени, тем сложнее становится убежище? – спросила студентка, сидящая напротив Вильмена.

– Совершенно верно. Это как с обычной ложью: чем больше у вас будет времени на ее подготовку, тем лучше вы сможете ее проработать, добавить в нее необходимые кирпичики, чтобы сделать более правдоподобной. Но я удивлен, вы, наконец, зададите мне вопрос, который я жду с момента окончания своего рассказа?

– Вы будете нашим преподавателем в следующем году? – спросил другой молодой человек, вызвав взрыв искреннего смеха.

– Очень забавно, но речь сейчас не об этом… Итак… Я дал вам подсказку в начале лекции… Да? Просветите нас, наконец, дорогая падаван[6], – пошутил он, подбадривая студентку, сидящую в глубине аудитории.

– Почему невозможно найти никакого упоминания об этом «убежище Сандрины»?

– Аллилуйя! – воскликнул профессор, раскинув руки, словно мессия. – Вот он, правильный вопрос! Почему нет никаких упоминаний об этом «убежище Сандрины»? Как вы сами считаете?

– Я не знаю… Потому что об этом деле ничего неизвестно профессиональному сообществу? Может быть, психиатр, который над ним работает, еще не предоставил своих выводов?

– И вы считаете, что в этом случае я стал бы вам о нем рассказывать?

– Нет, простите.

– Но вы недалеки от истины… «Убежище Сандрины» не фигурирует ни в ваших учебниках, ни в интернете по одной простой причине – потому что этой истории никогда не было.

2

Студенты не верили своим ушам.

«Этой истории никогда не было».

Что имел в виду профессор? Это что, его очередная шутка? Новая хитрость, чтобы заставить их думать еще больше? Тест?

Каждый повернул голову к соседу в поисках ответа, но увидел там только отражение собственного недоумения.

Вильмен постучал по клавиатуре своего ноутбука и вывел на доску изображение.

– Что вы видите?

– Рисунок? – предположил один из студентов.

– Поздравляю с дебютом. Действительно, речь идет о детском рисунке. Как вы можете догадаться, на нем нарисован остров, окруженный синим морем. А сейчас что вы видите?

Он снова нажал на клавишу, и на доске появилось другое изображение.

– Групповой снимок?

– Правильно. Это фото сделано на дне рождения девочки, которой принадлежит этот рисунок. На нем запечатлены десять детей в возрасте пятнадцати лет. Можете пересчитать. И, наконец, третье изображение.

На экране появился отрывок из стихотворения Гете, выведенный крупным планом. Губы студентов зашевелились, читая о роковой участи героев, точно так же, как это делала Сандрина в истории, которую им не удавалось до конца понять.

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал..

– In seinem Armen das Kind war tot, – произнес профессор, переведя последнюю строчку на немецкий язык. – Теперь, когда я показал вам эти три вехи, стало понятнее?

Он смотрел, как его студенты пытаются найти ключ к загадке, которую он им предложил. Конечно, он мог им все объяснить без всяких ухищрений, продемонстрировать дьявольскую изобретательность людей при построении убежищ и раскрыть тайну убежища Сандрины. Но зачем тогда читать лекции, если ограничиваться простым информированием, а не заниматься формированием? Вильмен хотел им показать, до какой степени построение убежища – не улыбки или простой лжи, а тщательно продуманного убежища в ответ на сильнейший эмоциональный шок, которое жертва строит годами, чтобы укрыться в нем навсегда, – может быть сложным для расшифровки. Он нередко сравнивал его с палимпсестом[7]. Слова пациента – убежище – представляли собой видимый текст, тогда как правда находилась под ним, недоступная невнимательному уху.

Профессор также понимал, что ждет от них слишком многого, что эти студенты еще не обладали достаточным опытом, чтобы отличить истину от лжи. Ему самому потребовалось много времени, чтобы собрать воедино все детали. Десятки часов он слушал, задавал вопросы, проводил сеансы терапии, долгие и изматывающие. Согласилась ли жертва покинуть свое убежище, чтобы принять правду?

«Нет, – с сожалением подумал бывший психиатр, признавая свое поражение, – она находится там и по сей день…»

– Профессор?

– Да?

– Эти три вехи, которые вы нам показали, принадлежат Сандрине?

– Не совсем.

Легкий ступор распространился по аудитории.

– Это рисунок Сандрины?

– Нет, продолжайте, мадемуазель.

– Вы уточнили, что на групповом снимке запечатлены десять детей. Их имена соответствуют именам жертв Лесного царя?

– Да, это так, вы совершенно правы.

– Но если этой истории никогда не было, зачем вы показали нам настоящий рисунок и фотографию?

– Потому что тут все перемешано. Эти вехи пронизывают правду и ложь, чтобы соединить их. Эти вехи реальны, я же не выдумал стихотворение Гете!

– Значит, они принадлежат кому-то другому! – воскликнула студентка. – Жертва – не Сандрина. Это не она получила психологическую травму, потребовавшую построения убежища, о котором вы только что рассказали.

– Кому же тогда оно принадлежит? – улыбнулся профессор.

– Веронике? Комиссару? Не Вернсту, конечно, раз он умер… Одному из детей, которому удалось сбежать?

– Вы еще никогда не были так близки к истине. Как вы считаете, какие психологические травмы могут привести к созданию убежища?

– Сильные страдания, конечно. Насилие, заточение, физическая и психологическая агрессия…

– Вы пропустили еще одно, – заметил Вильмен с загадочным видом.

– Какое?

– Убежища, в которых запирают себя жертвы, содержат в себе как часть реальности, так и часть вымысла. И в большинстве случаев этот вымысел защищает их от травмирующего события, которое они стремятся приглушить. На примере этого случая я хотел вам показать, что не нужно доверять словам пациента, необходимо искать в их тени проблеск правды. Травмирующее событие – вот ключ к разгадке. В данном случае речь идет о скорби.

– О скорби? Но здесь нет скорби… Единственный человек, который может ее испытывать, это Дамьен, но это невозможно, ведь Мелани так и не нашли… К тому же инспектор выглядит полным надежд. Тот факт, что тело его дочери не было найдено, позволяет ему верить, что есть еще шанс ее спасти, пусть и слабый… Если бы Мелани обнаружили в одном из мешков, тогда да, можно было бы предположить, что это на самом деле убежище мужчины, потерявшего свою дочь. Но это не тот случай.

– Как раз наоборот, – тихо произнес профессор. – Вся эта история – не убежище Сандрины. Эта девушка – лишь маленький винтик подлинных событий, всего один абзац текста, вновь нанесенного на палимпсест. Поскольку Мелани уже давно была найдена. И первым ее увидел отец… Поэтому я и показал вам третью веху. «In seinem Armen das Kind war tot»…

3

Мейанский лес постепенно просыпался. Солнце с трудом пробивалось сквозь широкие кроны дубов, в то время как лесной сумрак, столь подходящий для преданий Берри, простирал свой туманный покров на густой подлесок.

Патрис участвовал в раздаче кофе, а Дамьен снабжал свистками всех присутствующих. Он знал большинство из них. Друзья, соседи, жители Сент-Амана – все в той или иной степени были затронуты этой трагедией. Тщательный осмотр города результатов не дал. Его улицы, близлежащие поля, заброшенные дома, канал – ни одно из этих мест не выдало тела или следов пребывания девочки. Оставался только лес как последняя и единственная надежда.

Поисковый отряд был сформирован через два дня после исчезновения Мелани. Собралось столько добровольцев, что многим пришлось отказать, чтобы иметь возможность управлять группами.

– Сейчас мы встанем цепью, затем отойдем друг от друга на несколько метров, – объяснял Патрис тридцати мужчинам, собравшимся вокруг него. – Будем двигаться на север и подводить итоги каждый час. Лес большой, но ухоженный, прочесывая его таким образом, мы ничего не должны упустить. Если кто-то из вас что-нибудь найдет, используйте свисток, чтобы нас предупредить. Занимайте свои места, и спасибо, что пришли.

Комиссар подождал, пока цепь добровольцев растянется на достаточное расстояние, после чего дал приказ двигаться вперед. Как было условлено в процессе подготовки, Дамьен занял место с левого края, почти на опушке.

Инспектор не спал двое суток. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он слышал, как дочь зовет его на помощь. Он ненавидел себя за то, что не был здесь, что не смог ее защитить. Он называл себя недостойным отцом, сожалел, что так долго не покупал Мелани эти красные кроссовки, которые она давно просила, что не обнимал ее чаще.

Живая цепь тронулась с места. Люди шли по лесу, в котором каждый когда-то гулял, охотился, ловил рыбу и ни на секунду не мог себе представить, что вернется сюда для поисков пропавшего ребенка. Все утро добровольцы шагали по лесным тропам, углублялись в чащу, двигаясь по неровному рельефу, словно пассажиры корабля, терпящего бедствие в волнах бурного моря. В полдень они снова объединились, чтобы наскоро перекусить бутербродами, предоставленными городской булочной, затем час спустя продолжили поиски.

День клонился к вечеру, но ни одного свистка так и не раздалось. Сердце Дамьена забилось быстрее, когда он заметил какое-то движение в кустарнике в нескольких метрах от него. Он направился к нему, но оттуда выскочил бродячий кот, встревоженный шумом его шагов, и бросился наутек. Инспектор смотрел, как кот перепрыгивает через кусты папоротника, сжав кулаки, чтобы прогнать медленно наполняющее его отчаяние.

В 18 часов 30 минут Патрис предложил всем проследовать к шоссе, пролегающему возле леса, где мэрией был организован транспорт, чтобы развезти добровольцев по домам. Каждый с сожалением положил свой свисток в картонную коробку и занял место в автобусе. В пути они еще некоторое время смотрели на мелькающий за окном Мейанский лес в надежде, что его деревья никогда не видели испуганного силуэта девочки, молясь, чтобы она укрылась где-нибудь в другом месте, потому что с этим лесом и без того было связано много ужасных преданий, чтобы добавить к ним еще одно.

Дамьен подождал, пока все разъедутся, и закурил сигарету. Он сделал долгую затяжку и выпустил дым в небо, которое становилось все более серым.

– Завтра продолжим поиски, – заверил его Патрис. – Идем, скоро дождь начнется.

– Она где-то рядом, я это чувствую.

– Дамьен, я понимаю, что… что все это тяжело, но тебе нужно поехать домой отдохнуть. Ты просто свалишься, если будешь продолжать в том же духе. И Линда в тебе нуждается.

– Она со мной больше не разговаривает, – сообщил Дамьен, раздавив свой окурок на дороге. – Линда не говорит мне это в открытую, но я знаю, что она обвиняет меня в произошедшем. Мне необязательно было ехать на это обучение. Но я все равно поехал, хотя она просила меня остаться, провести время с дочерью, встретить ее после уроков, чтобы сделать ей сюрприз.

– Ты ни в чем не виноват. Выбрось это из головы, – посоветовал Патрис, дружески хлопнув его по плечу. – Мы найдем Мелани, я в этом уверен.

– Здесь неподалеку есть пруд, – вспомнил Дамьен, повернувшись к западной части леса. – Нужно туда сходить…

– Завтра приедут кинологи из Орлеана, а с четверга к работе приступят водолазы. А мы займемся лесом и…

– Я тебе уже говорил, что мой дед воевал?

– Да, – улыбнулся Патрис, вспомнив долгие вечера, проведенные за кружкой пива, еще до того, как Дамьен женился, когда они рассказывали друг другу о своей жизни.

– Он не так часто говорил о войне. А я, мальчишка, так хотел услышать о его подвигах. Я представлял, как он бежит по полю, уворачиваясь от пуль, стреляя по немецким самолетам… Но он только повторял, что нет преданнее спутницы, чем война. Когда вы с ней встречаетесь, это на всю жизнь.

– Я этого не знал, – произнес Патрис.

– Он также мне признался, что лишь однажды по-настоящему испугался. Это было в конце войны, когда вермахт покидал страну. Он патрулировал Уазу в поисках дезертиров. Многие немцы встречались с французскими женщинами и не хотели с ними расставаться и возвращаться на родину. Подразделение деда получило приказ прочесать такой же лес, как этот, в Шантийи. Они шли несколько часов, пока не заметили красивое поместье, ранее принадлежавшее владельцу шоколадной фабрики. Теперь там никого не было, помещения были пусты. Они решили все осмотреть. Место было странным: там стояли детские кроватки, попадались комнаты, оснащенные медицинским оборудованием, учебные классы…. Но никаких обитателей. И тогда они направились к озеру, расположенному за основным зданием. И знаешь, что они там нашли?

– Нет…

– Детей. Маленькие тела плавали в воде, словно просто лежали на ней. Их было несколько десятков. Солдаты доставали их один за другим. Некоторым было года четыре, другие только недавно родились. Именно в этот момент дед испытал свой самый сильный страх. Эти невинные жертвы на его руках напугали его больше, чем война и окопы.

– Какая ужасная история, – выдохнул Патрис, направляясь к машине.

– Я хочу кое-что проверить перед отъездом.

– Что?

– Этот пруд, неподалеку. Потом я поеду отдыхать, обещаю.

Полицейская машина с трудом пробиралась по проселочной дороге, изрытой выбоинами. Этот подъездной путь из земли и камней больше напоминал неглубокий овраг, чем пригодную для проезда дорогу. Вскоре показалась темная поверхность пруда, в которой гордо отражалась луна. Первые капли дождя упали в тот момент, когда оба мужчины вышли из машины. Они включили свои фонарики и начали обходить пруд, осматривая водную гладь. Растительность в этой части леса была более густой, и им приходилось несколько раз отклоняться от маршрута, чтобы не застрять в зарослях кустарника или не увязнуть в грязи. Дубы перемешались с густо растущей ольхой, образуя компактную и гнетущую массу. Когда они прошли две трети пути, темнота окутала их еще сильнее.

– Я должен был проводить с ней больше времени…

– Дамьен, не нужно себя корить.

– «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?»

– Что?

– Это стихотворение. Мелани должна была его рассказывать на уроке в тот день, когда пропала. Я проверял, как она его выучила, но она никак не могла запомнить последние строки. Я посоветовал ей рассказывать его снова и снова, проникнуться им, ощутить влажность леса, услышать призрачный голос Лесного царя… Я так и вижу нас обоих, сидящих на диване в гостиной с этим стихотворением на коленях. Мне кажется, что это было в последний раз, когда я ее обнимал, ведь на следующее утро я уехал в Париж. Не слегка приобнимал мимоходом, нет, а прижимал к себе, как в детстве, когда она пряталась у меня на груди при малейшем разочаровании или страхе. Я тоже выучил это стихотворение, чтобы показать ей, что это возможно, чтобы она никогда не теряла надежду. Но я должен был проводить с ней больше времени…

– Дамьен, ты замечательный отец, разве ты мог себе представить, что однажды… Дамьен?

В ту секунду, когда его лучший друг замер на месте, он все понял. Для этого ему не нужно было слышать его крики. Для этого ему не нужно было видеть, как он падает на колени. Воздух вдруг стал разреженным до такой степени, что комиссар, в свою очередь, пошатнулся. Он закрыл глаза, чтобы попытаться удержать равновесие. Когда он их снова открыл, то заметил, что естественные краски куда-то исчезли, спрятавшись в неизвестном месте, и вместо зеленого, коричневого и других многочисленных оттенков леса остался лишь светло-серый, похожий на пепел, которым кто-то старательно посыпал этот умирающий мир. Он перевел взгляд на водную гладь пруда. Там, в нескольких метрах от них, у самого берега лежало обнаженное тело Мелани, которое луна и ее неприветливый свет окрасили в белый фосфоресцирующий цвет. Ее грудь выступала из воды, одна рука была протянута в их сторону, словно девочка потратила последние силы, пытаясь покинуть пруд и подойти к ним.

Патрис медленно приблизился, не замечая своих слез и охватившего его ужаса. Тем не менее он не смог сдержать жестокого спазма, который согнул его пополам, и он, в свою очередь, опустился на землю, сев напротив трупа.

Воспоминания о Мелани нахлынули волной, парализуя его.

Первый раз, когда он увидел ее в роддоме.

Первый раз, когда она назвала его по имени.

Ее дни рождения.

Ее улыбки.

Как она называла его дядюшкой, даже не задумываясь о том, что между ними нет никаких родственных связей.

Как она ждала в комиссариате, пока отец закончит свою работу. Она садилась в его кабинете и делала вид, что отвечает на срочные сообщения, отослав свою воображаемую команду на место преступления и раздавая указания.

Мелани.

– О, господи, – выдохнул Патрис, глядя на тело девочки.

Ее полупрозрачная кожа была покрыта многочисленными ранами, судя по всему, оставленными падальщиками. Лицо было повернуто к земле. Длинные липкие волосы, похожие на водоросли, свисали с головы.

Он с трудом поднялся, снял свое пальто и укрыл им девочку, затем, шатаясь, подошел к Дамьену.

– Мне… мне так жаль… Да… Дамьен… Нужно сообщить… в участок… Оставайся здесь, я сейчас вернусь…

Патрис побежал к машине, чтобы передать о находке по рации.

Рыдания мешали ему говорить. Он с трудом произнес эту правду, в которую часть его отказывалась верить.

Мелани.

Дежурный офицер его выслушал и записал дрожащей рукой содержание вызова. Когда он попросил комиссара сообщить о времени обнаружения трупа, Патрис взглянул на часы, в то время как дождь неистово хлестал по деревьям навсегда проклятого леса.

На них было 20 часов 37 минут.

4

В аудитории не раздавалось ни звука, не было видно ни одной поднятой руки.

Студенты молча ждали продолжения, и профессор с грустью произнес:

– Это и есть подлинная история. Как вы уже поняли, она является истинной причиной создания «убежища Сандрины».

Через несколько дней после похорон Дамьен впал в глубокую депрессию. Он попытался покончить с собой, изрезав себе левое запястье, то самое левое запястье… Его поместили в специализированное учреждение в ожидании, пока пройдет время, необходимое для притупления боли утраты. Именно в этом учреждении, в четырех стенах своей палаты, которую он отказывался покидать, он создал себе убежище от своей скорби. Отец Мелани оставался там целый год.

Затем однажды утром, когда к нему пришел психиатр, он поведал ему историю Сандрины в том виде, в каком я рассказал ее вам.

Он вспомнил о рисунках дочери в ее спальне, среди которых был рисунок острова, который я вам показал.

О стихотворении, которое они вместе учили.

О красных кроссовках, купленных после долгого ожидания.

О песне межвоенного периода, которая ей так нравилась.

О ее друзьях, присутствовавших на ее последнем дне рождения, которых она сфотографировала.

О непростых отношениях матери Линды со своей дочерью, об отце, которого его жена никогда не знала.

Об упреках, которые она бросила ему в лицо, когда Мелани исчезла.

Об этом странном ощущении, что его жена обращается не только к нему, а также к призраку собственного отца, называя его недостойным отцом, как, должно быть, ее мать много лет назад называла своего мужа, копируя таким образом ее поведение, как Сандрина копировала поведение своего палача…

Многие другие детали превратились в кирпичики, из которых постепенно сложилось его убежище.

Именно в этот момент директор больницы, мой старый знакомый, попросил меня посмотреть этого пациента. Я потратил несколько лет, чтобы отделить правду от лжи, найти биографические совпадения, отбросить вымысел и различить вехи. Я объяснил Дамьену, как строятся убежища, чтобы сделать их для него более реальными и понятными, не сомневаясь ни на секунду, что мои комментарии станут очередными кирпичиками, которые он встроит в свою утопию. Я очень хотел его вылечить, помочь ему принять скорбь, вытащить его из этого убежища.

– Вам это удалось?

– Нет, молодой человек, я потерпел неудачу. Дамьен, несмотря на тридцать шесть лет, отделяющие нас от этого трагического события, по-прежнему находится в своем убежище. И я думаю, что ему там лучше.

– Ужасная история.

– Согласен. Но улыбки, скрывающие правду, ничем не лучше. Конечно, они менее трагичны, но тоже таят в себе часть драмы. Для Дамьена его дочь по-прежнему жива. Ей удалось сбежать от Лесного царя. Он продолжает ее искать, роется в газетах, на сайтах интернета… Каждый день он ходит к беседке на площади Карре, в Сент-Аман-Монроне. Там он сидит по несколько часов под любопытными или грустными взглядами жителей, которые вспоминают историю инспектора и его дочери. И если вы спросите его, чего он ждет, он просто ответит, что мертвые с бывшего кладбища, над которым он сейчас находится, разговаривают с ним. И еще ни один из них не произнес имени Мелани…

Заметки автора

«Лесной царь» – стихотворение, написанное Гете в 1782 году.

Было сделано немало переводов этого произведения, его продолжают переводить и по сей день.

Существует также множество его интерпретаций. Некоторые считают, что оно олицетворяет переход от детства к взрослому возрасту, другие – что оно рассказывает о болезни (ребенок страдает лихорадкой и галлюцинациями), третьи предполагают, что это произведение – кошмар человека, пережившего сексуальное насилие, и таким образом, Лесной царь становится символом педофилии.

Я позволил себе использовать эти разные версии в своем повествовании.

Благодарности

Огромное спасибо Филиппу Робине и Каролин Лепе за их доверие, поддержку и доброжелательность.

Спасибо Мелани за ее работу и советы.

Спасибо всей остальной команде «Кальман Леви», особенно Антуану.

Спасибо моей первой читательнице, Софи, и нашему маленькому королю, Лоану.

Наконец, большое спасибо вам, мои читатели, всем, кто приходит ко мне на книжные выставки или отправляет сообщения, всегда приятные. Сомнения, которые иногда меня одолевают, когда я сижу один перед компьютером, часто рассеиваются благодаря вам.

Вы – в некотором роде мое убежище.

Спасибо.

Примечания

1

Здесь и далее перевод стихотворения «Лесной царь» В. Жуковского

2

Минитель (фр. Minitel) – французская компьютерная информационная система, созданная в конце 1970-х годов. – Прим. пер.

3

Берри – историческая провинция в центральной части Франции. – Прим. пер.

4

В древнегреческой мифологии дочь Тантала и Дионы, олицетворение горя, печали, страдания. – Прим. пер.

5

Этрета – город и коммуна во Франции. – Прим. пер.

6

В вымышленной вселенной эпопеи «Звездных войн» – джедай-ученик. – Прим. пер.

7

Древняя рукопись на пергаменте, написанная по смытому или соскобленному тексту. – Прим. пер.

Content

Жером Лубри
Убежище

Первая веха Остров

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Вторая веха Лесной царь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Третья веха Дети

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Последняя веха Убежище Cандрины

1

2

3

4

Заметки автора

Благодарности

Примечания