Евгений Кригер

ДОРОГА К ЛЮДЯМ

ОТ АВТОРА

Дорога к людям?

Да.

У каждого от рождения своя, и, появившись на свет, еще очень одинокие, с первых дней своей сознательной жизни мы начинаем свой путь к людям. Иные из нас вступают на него непреднамеренно — просто становится близким кто-то в школе, на работе, в недели отдыха, другие целеустремленно ищут и находят тех, кого хотели бы иметь друзьями, кто вызывает жгучий интерес к себе, пусть даже жизнь не смогла свести с ними, — можно ведь влюбиться в человека издали, на расстоянии, если окрепли в тебе представления о людской доброте, справедливости, гуманных наклонностях, разуме, которые пришлись бы по сердцу, как только сомкнулись бы ваши пути.

С 1932 года я работаю в «Известиях». И мое искреннее стремление к людям эта прекрасная, глубоко партийная, прямая и задушевная — надеюсь, простят мне это несколько сентиментальное слово мои коллеги, — газета насытила чудесными находками, она обогатила мою жизнь знакомством с людьми, широко известными и мало известными, но в равной степени, хотя и по-своему, замечательными, достойными нашей любви и уважения.

Я понял, что людей таких много, что они представляют весь наш народ, воплощая в себе его лучшие и общие черты.

И я надеюсь, что Вы, дорогой читатель, разделите со мной эту уверенность.

1978

ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВ

Шла трудная зима 1941 военного года.

Враг был так близко, так трагически близко от Москвы, что нам, военным корреспондентам Западного фронта, уже не было смысла оставаться на ночь в частях. Вместо того чтобы, собрав за день материал для очередной корреспонденции, терять время на поиски узла связи и пробивание всегда «сверхсрочной» телеграммы на аппарат, проще было за час езды добраться до Пушкинской площади, продиктовать «реляцию» машинисткам, задыхавшимся от нашего махорочного дыма, и успокоиться: корреспонденция в номере! А с рассветом — снова на передовую.

Вот почему редакция перевела нас на казарменное положение, выделила комнату на пятом этаже «Известий», тут же заполнившуюся автоматами, обоймами, планшетами, картами, флягами и солдатскими портянками, сохнувшими в углу на калориферах.

В эту-то «казарму» однажды в час воздушной тревоги нагрянул прилетевший из Куйбышева добрый мой друг Евгений Петрович. В нашу среду он сразу внес дух нетерпения, беспокойства, душевной тревоги и разряжавшегося, как молния, юмора. Нам всем сразу стало некогда, чертовски некогда. Сверкая своими азиатскими беспощадными глазами, Евгений Петрович, похудевший, осунувшийся от нервного напряжения, ежедневно, еженощно, ежечасно теребил, подгонял, будоражил нас. И всем нам стало казаться, что мы в чем-то безнадежно опаздываем, что-то, наверно, плохо делаем, что мы недостойны своих воинских званий, что настоящая правда о солдатах подмосковного фронта где-то ускользнет от нас.

Это святое нетерпение и недовольство Петров обращал прежде всего на самого себя.

Тогда нельзя было писать медленно, и он не писал медленно, но писал трудно, мучаясь, терзаясь, хватаясь от ужаса за голову: не то, не так, плохо, отчаянно, непоправимо плохо! А утром солдаты фронта, если выдавалась свободная минута, разворачивали в окнах газету «Известия», читали сообщение ее тогдашнего военного корреспондента Евгения Петрова и говорили:

— Вот это да, вот это что надо!

Да, с приходом в «казарму» Петрова нам сразу стало некогда, мы заторопились, мы стали бояться опоздать. Мы не поняли — что же произошло, откуда явилось это странное ощущение беспокойства и даже какой-то вины перед окружающей жизнью. Мне это чувство знакомо, — я давно знал Петрова и всякий раз, встречаясь с ним, тут же начинал спешить, мучиться тем, что время безвозвратно уходит и ты в чем-то виноват перед временем и людьми.

Это было свойство Евгения Петровича: он рвался к жизни всем своим существом, заражал своим рвением всех, кто был рядом с ним. Ни с кем больше за всю свою жизнь я не испытывал того пленительного и вместе с тем тревожного ощущения своей нужности, необходимости, пользы, какое внушал людям Петров. Нужно было немедленно, не теряя ни часа, за что-то приниматься, что-то очень важное делать — иначе можно опоздать непоправимо.

Это чувство томительное, но оно похоже на счастье.

Тревогу и счастье одним своим появлением принес в нашу «казарму» Евгений Петров. Честное слово, каждый из нас почувствовал себя сразу в сто раз талантливее, чем были мы еще день назад. Это вызывалось тем жадным любопытством, доверчивой и в то же время взыскательной приязнью, с которыми Петров не то чтобы относился к людям, а буквально штурмовал людей.

В течение получаса он расспросил нас обо всем, что только могло происходить в Москве и на фронте, предложил с десяток новых тем, кого-то обязал думать над рассказом, кого-то ошеломил требованием готовить себя к роману, затеребил расспросами, когда же пойдет ближайшая машина на передовую, кто едет, кто согласится взять его с собой, и с той минуты мы на все месяцы общения с Петровым оказались в бурном водовороте его начинаний, радостей и тревог.

Мы стали видеть больше, чем видели до тех пор.

Он был писатель божьею милостью, нервами, зрением, а не только рукой, водящей пером по бумаге.

От его взгляда ничего не ускользало. Однажды мы целую ночь ехали с ним через лес, где блуждали остатки какой-то вражеской дивизии, и всюду были напиханы мины, и мне казалось, что Петров страшно устал, и спит всю, дорогу, и не видит страшного и прекрасного зимнего леса. А наутро в какой-то батальонной штабной избе, исхлестанной снарядами, он сам вдруг стал рассказывать о ночном лесе, да так, что такого леса не видел ни я, ни тысячи людей, прошедших через него в том бою. Он увидел в нем и великие, и горестные, и смешные подробности, а о лесной дороге, измятой машинами и снарядами, сказал так:

— По этой дороге, раздирая бока о деревья, прошел медведь войны.

И все сразу увидели эту дорогу в лесу.

Мы возвращались с ним из-под Волоколамска, то и дело выпрыгивая из машины при появлении низко летавших «мессеров», обжигавших фронтовое шоссе пулеметными очередями, и вдруг, глядя на советский бомбардировщик, летевший в сторону Москвы, Петров сказал:

— Вы заметили, что у самолета совсем другое выражение бывает, когда он летит на задание, в сторону врага? Смотрите — у этого совсем веселый вид, как у мальчишки, который невредимым вышел из драки. А туда он летел сосредоточенный, тяжелый, насупленный.

Я посмотрел на самолет — и верно, у него был очень жизнерадостный вид.

Никогда не забуду одного мужика, которым долго и весело восхищался Петров. Какие-то фашистские части ускользнули от нашего штурма под Малоярославцем, и это было очень обидно и командиру нашей дивизии, и солдатам, и Петрову, но тот колхозник был огорчен больше всех. Заметил его и уж навсегда запомнил, конечно, Петров. Размахивая руками перед командиром дивизии, колхозник твердил с укоризной:

— Эх, не так надо!.. Не так! Окружать его надо, в кольцо брать! Говорю — окружать обязательно надо, а то вот корову мою увел, а вы упустили проклятого! Может быть, можно еще окружить?

В тот день Петров был весел несказанно — и все благодаря мужику с его бедной коровой, но я никогда не забуду нахмуренного, сразу как-то осунувшегося от злобы и отвращения лица Петрова, когда мы впервые присутствовали на допросе предателя, доносчика, деревенского полицая. Глядя на этого склизкого, провонявшего страхом и все еще сохранявшего надежду на жизнь мерзавца, Петров так извелся от внутренней муки, от стыда за то, что человек может превратиться в такое ничтожество, от душевной брезгливости, что, видимо, и жить ему было тошно при виде этой человеческой падали.

Есть люди, способные сердиться, возмущаться, брюзжать. Петров принадлежал к той высокой породе людей, которым свойственно чувство настоящего гнева.

Есть люди, говорящие так: «Это мне нравится, это приятно, это ничего себе». Петров принадлежал к людям, обладающим способностью восхищаться — всем сердцем, безраздельно, счастливо, с упоением.

Это свойство очень чистых, очень молодых, очень хороших людей.

Сталкиваясь с обывательским равнодушием, с глупостью, с мелочностью, с бесталанностью жизненной, наконец, Петров не сердился, нет, — он загорался жгучим, неистовым чувством негодования и был страшен в эти минуты, мог наделать беды, ударить чем попало или биться лбом об стену, лишь бы избавиться от муки великого гнева. Что-то и в самом деле бывало в такие минуты в его лице дикое, неистовое и поистине человеческое.

Он был добр и отходчив. Он мог через минуту попросить извинения у человека, испытавшего на себе его гнев. Но он был злопамятен творчески. Рано или поздно маленький, глупый, равнодушный, бездарный и потому вредный для нашего дела человек бывал выставлен напоказ, осмеян и уничтожен в очередном фельетоне. Так было до войны, когда Петров работал вместе с Ильей Арнольдовичем Ильфом. В дни трудной битвы с фашизмом гнев и сарказм Петрова обрушились на «белокурых бестий», садистов, живодеров Шикльгрубера-Гитлера.

Петров был талантлив необычайно, он был превосходным писателем, и притом очень простым, отзывчивым, быстро влюбляющимся в людей человеком.

Душевно он был очень молод — просто юноша. Было в нем что-то еще гимназическое — некоторая угловатость, свойственная подросткам, неукротимая горячность в дружеских спорах, ревность в дружбе, подчас наивность душевная, за которую влюблялись в него и старые и молодые.

То же чувство тревоги, беспокойства и какой-то даже вины своей перед временем Петров внушал и большим генералам, с которыми мы встречались на фронте. Они как-то даже оправдывались перед ним, когда он штурмовал их нетерпеливыми вопросами — свойство человека до конца искреннего, увлеченного, жадно и активно устремленного вперед.

Он был другом нашей маленькой, пропахшей махоркой и сырыми валенками «казармы». Он всегда рвался к людям фронта. Даже вернувшись из поездки, усталый, замерзший, с завистью смотрел на тех, кто на смену ему отправлялся к переднему краю.

— Может быть, мне тоже надо поехать с вами?

— Но вы же только сейчас вернулись оттуда.

— Все равно. Вдруг что-нибудь пропущу, все надо видеть. Знаете что, я поеду!

— А как же ваша корреспонденция?

— Ах, да! К сожалению, надо еще писать. Ужасная, ужасная у нас с вами профессия!

Но писал он горячо, увлекаясь и увлекая других, великодушно делясь своими наблюдениями, щедро подбрасывая их друзьям во время работы.

Однажды нам пришлось вместе писать корреспонденцию об освобождении Волоколамска. Помню, Евгений Петрович твердил мне:

— Нет, это у вас слишком красиво получилось, Женя. Не надо, не надо красиво писать. Надо проще, прямее, грубее. Фраза должна быть слегка шершавой и уж никак не гладенькой, не полированной, Нет, нет, не надо писать красиво…

По утрам мы забирали в машину пачки свежих газет — на контрольно-пропускных пунктах военной дороги не было у нас лучшего пропуска, чем последний номер «Известий».

— Сегодняшний! — говорил Евгений Петрович.

И перед нашей видавшей виды машиной сразу открывался шлагбаум.

Петров в 1941 году успевал делать сразу тысячу дел: закончив «реляцию» для «Известий», тут же садился писать новую, для Советского Информбюро, для зарубежных, европейских и заокеанских газет и агентств, ибо он отлично знал психологию тамошнего читателя и умел говорить с ним. В то же время Петров был своего рода «нештатным представителем Наркомата иностранных дел», к нему тянулись зарубежные корреспонденты и оказавшиеся в Москве писатели. С ним дружил англичанин Ральф Паркер, к нему обращался с вопросами Александр Верт, к его рассказам о солдатах, защищавших Москву, прислушивался американец Эрскин Колдуэлл. Евгений Петрович делал все, чтобы облегчить, ускорить им поездку на фронт, он знал, что это принесет только пользу нашей стране, потому что, только своими глазами увидев титанический подвиг обороны и обдуманную дерзость невиданного контрнаступления, эти люди, а с ними миллионы людей в Европе и за океаном, поймут, почувствуют, что сделали советские солдаты и полководцы не только для защиты Москвы, но для благополучного исхода мировой войны против фашизма.

Свалившись на койку в три часа ночи, Петров еще затемно поднимался, тормошил нас: скорей, скорей, и мы мчались опять то к Истре, то к Кубинке, то к Красной Поляне и Крюкову, к генералам Рокоссовскому, Говорову, Голубеву, к их солдатам, в полковые и батальонные штабы, на огневые позиции, в окопы и на аэродромы. Сколько раз, разогнавшись, не утруждая себя поисками переместившихся за ночь штабов, мы шпарили вперед и вперед, не зная обстановки, не подозревая, где передний край, где враг, где наши, — сколько раз выстрелами останавливали нас бойцы переднего края: «Назад, назад, дьяволы! В плен захотели? Там фашисты!» Что делать, если обстановка тогда менялась ежечасно, а мы на свой страх и риск крутились в этом водовороте на своей одинокой корреспондентской «эмочке», линь бы поспеть, лишь бы скорее, лишь бы к вечеру быть прямо у линотипа в наборной.

Однажды Евгений Петрович был контужен взрывной волной. Врачи приказали ему: постельный режим. Добыли для него номер в гостинице «Москва», на шестом этаже, тут же превратившийся в филиал «казармы». Тут всегда было полным-полно, клубился махорочный дым, с которым мешался запах заокеанских сигарет «Кэмел», презентованных благодарными инкорами; сюда вваливался примчавшийся с Северо-Западного фронта Леонид Кудреватых с его неистребимой улыбкой и оптимизмом, приходил столь же оптимистический, бравурный Алексей Каплер, наведывался тенор-чародей Иван Козловский с головкой лука и завернутым в бумажку соленым огурцом — на всякий случай! Заглядывал нахохленный, мрачноватый Валентин Катаев, вдруг распалявшийся гневом и гомерическим хохотом; приходили неистощимый в шутках Константин Финн, и напористый, атакующий Владимир Ставский, и светящийся юмором Лев Шейнин; на пороге номера появлялся невозмутимый, непроницаемый, порой грустноватый Илья Эренбург или возникал Константин Симонов, неутомимый, агрессивный, тут же начинающий тормошить, валить на обе лопатки степенного, невозмутимого известинца Петра Белявского. И номер Петрова превращался не то в полевой штаб, не то в международную конференцию по борьбе с осатаневшим фашизмом.

Итак — постельный режим. Но однажды, зайдя навестить Евгения Петрова, мы нашли только его записку: «Поехал на передовую. Буду ночью. Завтра утром поедем опять вместе». С дикой головной болью, бледный, худой, он опять был в войсках.

Он был правдив, честен, совестлив чрезвычайно. Помню, он объяснялся сердито с метрдотелем в «Москве» о чем-то по поводу талона на хлеб.

— Не пойму, — ворчал метрдотель. — Еще хлеба? Вот уж эти писатели! Ну, хорошо, я дам вам еще хлеба.

Вспыхнув, как петарда, Петров гремел:

— Да вы ничего не поняли! Я вам толкую, что не надо живущим в гостинице давать талоны на добавочный хлеб. Не надо! Это безобразие, свинство давать нам талоны! Мы должны есть то, что ест каждый житель Москвы. Неужели, неужели непонятно? О боже!..

Он самозабвенно любил музыку. Слушал тогда Шостаковича, игравшего отрывки из Ленинградской седьмой симфонии. Каменел от ярости, когда назойливо звучал туповатый марш фашистского вторжения, восторженно вскакивал в момент патетического взлета симфонии. Однажды в его заброшенной, холодной квартире я видел, как он, сидя за оледеневшим роялем, играл изумительный краковяк Глинки из «Сусанина», веселый, восхищенный, и восклицал:

— Гениально! Нет, такой народ не победят никогда, никогда!

…Он дружил в адмиралом И. С. Исаковым. Уже отбили фашистов под Москвой, и Петров своим неистовым напором убедил адмирала пустить его в осажденный, обреченный Севастополь. А в кармане у него была виза на поездку в США, в Нью-Йорк. И он отправился в Севастополь. Он был в Севастополе в самые страшные дни. На обратном пути он заканчивал свою последнюю корреспонденцию с фронта. И он не вернулся. Не вернулся…

1953–1976

ОТ ГАВАНЫ ДО РУЗЫ

Существует под Москвой близ города Рузы поселок в лесу. Он расположен на прибрежном холме, круто падающем к излучине Москвы-реки. В небольших деревянных домах, разбросанных среди старых елей, наезжая сюда на месяц-два, живут и работают композиторы. В каждом доме стоит фортепьяно, испытавшее на своем веку прикосновение рук многих наших музыкантов.

Однажды я решил проведать здесь старого своего приятеля композитора Константина Листова, — дружба с ним завязалась еще в довоенные годы на Дальнем Востоке.

Пока мы толковали о том о сем, припоминая давние встречи, я присматривался к убранству комнаты и заметил на стене подле рояля несколько пейзажей и портретов, напоминавших о далекой и очень близкой нам стране.

— Куба? — спросил я, любуясь чистыми, как нетронутые краски на палитре, контрастами между желтыми и синими, зелеными и красными — солнцем и деревьями, красной землей Пинар-дель-Рио и синими горами далекого острова.

Репродукции кубинских пейзажей были разбросаны и среди нот на рабочем столе. Тут же увидел я знакомое теперь всем лицо Фиделя Кастро и рядом — большую фотографию молодой красивой женщины с высоко поднятой головой. Я узнал ее также на одном из висевших на стене рисунков.

— Анхела Алонсо, — ответил Листов на мой вопрошающий взгляд. — Участница боев в Сьерра-Маэстра. Судьба ее удивительна… — Он помолчал, потом присел к роялю. Я знал, что Листов — участник гражданской и Отечественной войн, что душой и музыкой он романтик. И все же в эту минуту его лицо поразило меня выражением полной отрешенности от недавней нашей беседы.

Начал играть и, не отрывая рук от клавиш, рассказывал с хорошо знакомой мне хрипотцой:

— Это происходит в парке ла Тропикаль, на окраине Гаваны. В воскресные дни тут собираются ремесленники, рабочие. Анхела поет песню, веселую, беззаботную. Анхела — веселая девушка, ты потом прочтешь ее письмо. Танцуют под ее песню парни и девушки. Это происходит незадолго до свержения Батисты. А песня Анхелы станет потом сигналом повстанцев.

Листов продолжал играть, подпевая клавиру и молодея на глазах, — повидавший жизнь человек с сединой в волосах. И перенес меня из снежной Рузы в жаркую ночь Гаваны, в синюю и черно-золотую ночь печальной тогда и гордой Кубы. То сплетая, то разъединяя руки, танцевали парни и девушки рабочей Гаваны; глядя на них, подбоченясь, подмигивали друг другу бойкие старики, но порою их глаза были серьезны, очень серьезны. И пела Анхела:

Пляшет Гавана, пляшет Гавана!

Праздник сегодня…

Полуночный час…

Пляшет Гавана…

Я не умею словами передавать стихию музыки, да и не всегда это бывает уместно. Но тогда трудно было стоять спокойно. Танец закружил меня. И впрямь в Гавану перенеслись мы в те минуты. Листов сказал:

— Своей песней Анхела отвлекала внимание полицейских от человека, который спускался с гор к рабочим Гаваны. Его должны схватить. И Анхела песней помогает ему уйти от преследования. Она любит его.

Как странно. Снежный русский лес за окнами, а тут, у рояля, знойная ночь Кубы. Той Кубы, что захватила наши души и мысли. Кубы Кастро и отважных «барбудос» — бородачей, повернувших судьбу своей родины от черной диктатуры в будущее, творимое не чужеземцами, не диктаторами — народом!

Листов кончил играть. Я смотрел на кубинские рисунки. Рабочие в темных беретах… Бойцы народной милиции в круглых шапках с прямым козырьком… Бронзовые лица крестьян в широкополых шляпах… Зеленые пальмы на красной земле… Гигантская геометрия городских зданий в центре города…

— Это рисунки Иванова и Оссовского, — сказал Листов. — Иванов рассказал нам о горестной и прекрасной судьбе Анхелы Алонсо. В начале августа прошлого года я начал работать над оперой. Либретто написали Семен Медовый и Кирилл Поляков. Я использовал стихи Николаса Гильена. «Дочь Кубы» — так мы назвали оперу. В основу положена действительная сульба Анхелы. Я работал быстро, как говорится, запоем. Очень помог посол Кубы Фауре Чомон, участник освобождения республики.

…Мы вернулись в Гавану.

Сумрачные и все же влюбленные в жизнь рабочие, ремесленники, женщины, старики словами Гильена поют о родной Кубе:

Наша родина кажется сахарной,

Но сколько горечи в ней!

Наша родина кажется сахарной,

Она из зеленого бархата,

Но солнце из желчи над ней.

В звуках песни и грусть, и гнев, и великая сила любви к земле своих отцов.

С гор, где повстанцы готовят силы к свержению диктатуры, спускается к людям Гаваны молодой революционер Николас. Он спрашивает их:

«Посмотрите, что видите вы вокруг?»

«Слезы и горе, — отвечают они. — Слезы и горе».

И снова вопрошает Николас, напоминая о муках неволи, унижения, гнета: только слезы и горе? А мужество!

Листов играл самозабвенно. Слезы были на его глазах. Так встала передо мною раскаленная песнь — главная музыкальная тема оперы, словно языками пламени вспыхивающая в оркестре во всех картинах.

Мелодия клятвы, обнаженно, призывно ударяющая в сердца маршевым ритмом, завершается гневным и гордым аккордом.

Так я прослушал весь клавир оперы. Мы были свидетелями любви, вспыхнувшей в сердцах Николаса и Анхелы. Мы были среди народа, таившего до срока ярость восстания. Я слышал, как Анхела, провожая друга на подвиг, грозивший ему смертью, созналась: она носит на груди ампулу с ядом. Если Николас не вернется, если погибнет, она тоже расстанется с жизнью. Я был в плену у музыки, когда тяжело раненный в схватке Николас властно и нежно сказал Анхеле:

«Ампулу!»

Люди Батисты уже стучали в двери. Николае боялся, что, схваченный, потеряет сознание и в бреду может выдать врагам замысел повстанцев. Лучше смерть. И Анхела, изнемогая от скорби, отдала свою ампулу Николасу.

Люди Батисты ворвались в харчевию, где умирал революционер, девушка заслонила его своим телом, они сбили ее с ног. Но тут вбежала в комнату старуха Флора, хозяйка таверны. Ее взгляд был так страшен, что ищейки Батисты отшатнулись. Старуха бросила им в лицо:

«Стойте, изверги! Не смейте прикасаться…

Они святые…

Прочь уходите…»

Листов пробормотал:

— Это все правда. Все это перенесла Анхела. Так было.

Позже я читал письмо Анхелы Алонсо автору оперы. Там, на Кубе, она прочла в газете сообщение кубинского корреспондента в Москве Хуана Аркочи о том, как рождается опера «Дочь Кубы». Листов и либреттисты послали героине скромные подарки — альбом с картинами русской природы и недавно вышедшую книгу «Куба» с превосходными рисунками В. Иванова и Л. Оссовского. Анхела писала в ответ:

«Дорогие товарищи! Несмотря на то что наш язык очень богат, я сейчас не могу подобрать слов, которые смогли бы передать вам мое глубокое волнение, с которым я читала ваше такое замечательное письмо. Читая его, я почти физически ощутила братскую теплоту, которую вы питаете ко мне, к моему народу, к нашему делу…

Вам, видимо, Иванов рассказал, какие усилия я старалась приложить, чтобы стать серьезной в день, когда он меня рисовал. Ведь, несмотря на все, что я испытала за свою жизнь, по характеру я веселая и люблю посмеяться. Я посылаю вам также другое фото, поменьше, но где я более серьезная.

Особенно благодарю вас за альбом: он даст мне возможность ближе познакомиться с вашей Родиной, которая немного является Родиной и для меня, так как я ее люблю… Я никогда не смогу вас забыть».

…Помня об этом письме, я еще раз слушал финал оперы. Анхела в горах вместе с повстанцами, она в форме бойца революции сражается вместе с бойцами Кастро. Ее песнь — это разговор с Николасом, отдавшим жизнь за свободу. Анхела слышит шаги приближающихся бойцов и говорит своему другу:

— Ты слышишь, Николас?

Идут твои друзья.

Я знаю — новое в них сердце

бьется…

И дальше, дальше:

— Здравствуй, Куба!

Родина моя!

Я твой рассвет встречаю новый!

…Да, так было. Так входила в жизнь и в революцию молодая, красивая, веселая Анхела Алонсо.

Я слышал только клавир оперы. Поющий за роялем Листов не мог, разумеется, заменить громаду оркестра, игру артистов, все краски большого театрального представления. И все же немыслимо слушать его спокойно. Все в этой опере дышит романтикой, героикой народной революции. Листов стремился писать предельно просто, чтобы музыкальный язык оперы был понятен миллионам зрителей, пусть даже неискушенным в музыке. Но в этой простоте есть и величие подвига, и пафос самоотверженной любви, и вечно живой огонь кубинских песен и танцев.

Музыкальная характеристика Анхелы выражена не в арии героини, а в ее песне, подобную которой можно и в самом деле услышать на улицах Гаваны: «Играй, дорогая Гитара!» Ведь Анхела — женщина из народа, непринужденная, задорная, нежная, влюбленная в жизнь. Таков и Рамон, кумир рабочих кварталов Гаваны, народный певец, друг Николаса, такой же, как он, солдат революции. И старая Флора, мать Рамона, как и Анхела, — дочь народа.

Я слушал клавир и видел их всех. Снова узнавал людей далекого карибского острова, доблестных и свободных. И всегда за их словами и песнями, то затаенно, глухо, то в открытом, гордом звучании, слышалось то же:

РОДИНА ИЛИ СМЕРТЬ! Patria or Muerto!

…Позже Анхела прилетела в Москву. Такая же, как я увидел ее в мелодиях Листова и на рисунках Иванова и Оссовского. И был спектакль — «Дочь народа», и Анхела сидела в партере, нарядно одетая, на голову выше соседей, глаза ее сверкали, дышала она от волнения тяжело, она сливалась с тем, что происходило на сцене. Потом, я свидетель, как она прошла за кулисы, встретила нашу артистку и сказала ей, русской:

— Спасибо, Анхела!

И русская отозвалась:

— Родина или смерть!

Анхела вернулась в зрительный зал, и зрители узнали ее, и во всех рядах гремели аплодисменты и возгласы:

— Patria or Muerto!

1960

НИКОЛАЙ БУРДЕНКО

В кабинет принесли ванночку с только что проявленными рентгеновскими снимками, еще мокрыми.

Возле экрана, просвечивающего рентгенограммы, совещались, помимо руководителя, два старших хирурга, невропатолог, рентгенолог и еще один врач. Это был последний этап комплексного обследования больного. Хирурги и ученые обменивались мнениями о неожиданностях, которые могут внезапно обнаружиться на операционном столе. Там, в операционной, где от малейшего, тончайшего движения хирургического ножа зависит судьба человека, — там времени для размышлений отпущено будет мало. Все нужно предвидеть, предугадать здесь, на последнем перед операцией совещании.

Внимание ученых привлечено к той невидимой, темной «географии» мозга, к тем областям в полушариях, где болезнь долгое время вела свою разрушительную работу. Руководитель оживлен, но спокоен. Удовлетворенно улыбается, когда слышит верное замечание, приближающее всех к познанию истины. Энергичным движением руки отклоняет неправильные суждения. Короткие вопросы. Иногда быстрые, иногда чуть замедленные ответы: что-то еще неясно. Мнения скрещиваются. Имеем ли мы в данном случае опухоль вне мозга, отдавливающую всю систему полостей? Или нам предстоит иметь дело с опухолью внутри мозга, занимающей большую часть полушария?

Из всей массы сигналов, подслушанных в разных областях человеческого организма, из столкновения мнений, догадок, прогнозов руководитель извлекает зерно правды.

Через сорок минут я вижу его в помещении возле операционной. Долго, несколько минут, он моет руки, сосредоточенно рассматривает их, продолжая думать о чем-то своем, и снова опускает в воду. Потом служители моют на нем белоснежную клеенчатую одежду.

Операционная. Громадный фонарь, склоненный над операционным столом. Батарея контрольных приборов. Фигуры врачей, ассистентов, помощников в белых халатах, с масками на нижней части лица.

Старший хирург Борис Григорьевич Егоров приступил к подготовительному этапу операции. Вскрыта черепная коробка. Большой костный лоскут отведен в сторону, его держат в марле отогнутым. Видна большая часть полушария, покрытого тончайшей мозговой оболочкой.

Если в первые минуты вас охватывает сильное волнение при виде этой картины, то вскоре оно исчезает бесследно, заглушенное чувством восхищения и восторга. В этом царстве разума, человечности, гуманности, торжествующей над слепыми силами природы, нет и не может быть места отчаянию, беспокойству, сомнениям.

Чтобы окончательно восстановить ровное состояние духа, подойдите к больному с другой стороны операционного стола, поговорите с ним, постарайтесь почерпнуть у него частицу недостающей вам бодрости. Да, да, вы можете это сделать, ибо человек, лежащий на операционном столе со вскрытой черепной коробкой, бодрствует в то время, как хирург вторгается в самые сокровенные части его мозга. Глаза больного открыты, он слышит вопросы врачей и отвечает на них, При такого рода операциях хлороформировать больного нельзя: парализована будет деятельность центров, регулирующих жизненные функции организма, а они-то, эти центры, нужны врачам для постоянного наблюдения за состоянием больного во время операции. Больной лежит спокойно, даже улыбается, когда хирург подбадривает его шутливым замечанием.

Это молодой еще человек, крупный работник промышленности, умеющий мыслить ясно и прямо. Без тени сомнений доверил он свою жизнь врачам, открывшим ему всю правду. Романтик техники, он успокаивается в обстановке этой операционной, где все целесообразно, где каждое движение, каждый шаг врача обоснованы всем опытом науки, где возможность ошибок почти исключена. Ему импонирует обилие точных аппаратов, регистрирующих его состояние на каждом этапе операции. Особый прибор измеряет количество потерянной им крови, чтобы в нужную минуту принять срочные меры. Другой прибор позволяет вести наблюдение за давлением крови, специальные аппараты непрерывно записывают сигналы о деятельности сердца, так что врачи всегда могут проверить свои наблюдения с помощью точной электрокардиограммы.

Подготовительный этап операции закончен. У изголовья больного появляется человек, который совершит самую сложную, казавшуюся недавно немыслимой, невероятной, работу по удалению гигантской опухоли из мозга.

Лицо его бесстрастно. Только в глазах можно увидеть отраженный свет того огня, той огромной сосредоточенной энергии, которые спрятаны глубоко в сознании. Он обменивается с больным двумя-тремя словами, чтобы почувствовать его состояние, и приступает к делу. Опыт всей жизни, напряженных научных исканий сосредоточен сейчас в его руке, сжимающей нож. Начинается борьба с темными силами, которые могли унести жизнь человека, если бы он не лег на операционный стол.

Николай Нилович Бурденко — ибо о нем шла речь с самого начала — точным, неуловимым движением освобождает участок полушария от тонкой оболочки.

Глазам открывается обнаженный человеческий мозг.

Когда вы наблюдаете за всем, что происходит в операционной, вы испытываете тот высокий подъем чувств, который можно сравнить только с впечатлением от вдохновенной патетической музыки, прославляющей торжество человеческого разума. Долго еще будет жить в вашем сознании эта минута, когда слезы готовы были брызнуть из глаз — не от нервного возбуждения, а от счастья, от гордости за человека, способного в самых грозных обстоятельствах отстоять самое важное, самое ценное, что есть на земле, — жизнь.

Это не случайно, что деятельность замечательного ученого Николая Ниловича Бурденко (никак нельзя считать его только хирургом) всегда совпадала с гуманистическими стремлениями социалистического государства, борющегося за жизнь и счастье всего человечества. Долгий и трудный путь прошел ученый, прежде чем его идеи в области медицины получили наконец полное и блестящее развитие в нашей стране. Никакой другой социальный строй не смог бы обеспечить его замыслы такой могучей поддержкой. Мы дальше увидим, что самая сущность его научных исканий несовместима с природой буржуазного государства.

Николай Нилович Бурденко родился в семье конторщика, служившего в частной экономии. Дед его был крепостным. Отец, Нил Карпович Бурденко, получал за свою работу пятнадцать рублей в месяц, а кормить ему приходилось семью в десять человек. В ранние годы жизнь не очень-то баловала будущего ученого. Он отдыхал душой и телом, когда дед и бабка забирали его к себе, в городок Нижний Ламов Пензенской губернии. Здесь жилось спокойно и сытно. Возле избы зеленел маленький сад. Мальчик помогал в хозяйстве, ходил за травой на леваду у реки, собирал падалицу в саду. Ему не было и шести лег, когда он поступил со старшими братьями в школу.

Вскоре отца уволили из экономии, он переехал с семьей в город. Дед и бабка хотели, чтобы мальчик стал священником, и определили его в духовное училище, затем в семинарию, но, когда пришло время переходить в духовную академию, юноша, увлеченный естественными науками, избрал для себя иной путь и без гроша в кармане отправился в Томский университет.

Он решил стать врачом. Да, это было его истинное призвание. Своим трудолюбием и исключительными способностями он сразу привлек внимание профессора медицинского факультета. Он был еще студентом, когда ему доверили обязанности препаратора, а затем помощника прозектора на кафедре описательной анатомии.

Профессора говорили: «У этого юноши талант хирурга, посмотрите, как увлеченно и глубоко он изучает анатомию!» За отличные успехи Николай Бурденко получил «стипендию Восточной Сибири». Будь этот юноша себялюбцем, равнодушным к чужим невзгодам, помышляющим только о собственных интересах, стипендия избавила бы его от нужды и полуголодного существования. Но страстное увлечение наукой не мешало Николаю Бурденко отстаивать убеждения, опасные в условиях царской России, грозившие изгнанием из университета. Произвол, насилие, духовное рабство всегда были ненавистны ему. Зимой 1899 года он участвовал в студенческих сходках, подписал протест против расправы властей с революционно настроенными студентами в Петербурге. Участь Николая Бурденко была решена. Из университета его исключили. Он искал работы. Стал фельдшером городской больницы в Нижнеудинске. Но тоска по науке томила его. Юноша был счастлив, когда профессора, помнившие своего талантливого ученика, добились его возвращения в университет.

Теперь он успокоится? Станет «благонамеренным»? Уйдет в сторону от надвигающейся революционной бури? Нет, Бурденко претили покой и трусливая осторожность обывателей. Всей душой он отдался любимой науке, но, как только вспыхнули новые волнения в Томском университете, Николай Бурденко опять навлек на себя гнев реакционных чиновников. Прощай, университет! Прощай, Томск! Полиция лишила опального студента права жительства в этом городе.

Снова поиски работы, снова скитания отверженного. Только в 1901 году Бурденко добился возможности перейти в Юрьевский университет. Юрьев — так называли в ту пору город, известный нам сегодня под именем Тарту. Что ж, быть может, вольнолюбивый студент наконец смирит свой непокорный нрав? Но Бурденко никогда не отступал от своего понимания правды и справедливости. Весной 1902 года он снова — уже в третий раз! — был изгнан из университета за участие в массовых студенческих демонстрациях.

Забыть о медицине, отказаться от надежды стать врачом? Ни за что! Бурденко отправился туда, где медики были нужнее всего, — в деревни Херсонской губернии, охваченные эпидемией черной оспы и тифа. Помогал врачам и учился у них. Ухаживал за больными, был терпелив, отзывчив, на опыте убеждался, что быть врачом — это значит прежде всего любить человека, любить жизнь, сражаться за них, не щадя сил. В течение полутора лет он работал в деревнях, пораженных эпидемией. Потом ему разрешили вернуться в университет.

Он не искал легкой жизни. Из всех отраслей медицины избрал для себя, может быть, самую сложную — хирургию. Когда началась русско-японская война, с четвертого курса отправился на фронт, шел в огонь, чтобы перевязать, спасти от смерти настигнутых пулями солдат, сам не избежал ранения, за мужество был награжден солдатским Георгием. Вернувшись в Юрьев, жертвовал многим, отказывался от удобств и выгод, лишь бы сохранить независимость и полностью отдаться изучению хирургии. Вежливо, но твердо отклонил предложение знаменитого физиолога И. П. Павлова работать в его лаборатории. Неуклонно стремился к одной цели: совершенствовать свой талант хирурга, находить новые пути развития хирургии.

Идти проторенными дорожками — нет, это не в характере Бурденко! Он экспериментировал, вторгался в еще не изведанные области медицины, предлагал свои методы выполнения операций, смелые, но оправданные его научным поиском, его опытами и исследованиями. Нужно ли удивляться тому, что его избрали профессором того самого Юрьевского университета, откуда он был изгнан в студенческие годы.

Вскоре Николай Нилович выехал за границу, чтобы ознакомиться с опытом видных зарубежных ученых-медиков.

Здесь Николай Нилович Бурденко совершенствовал методы исследования нервной системы и учился критически, жестоко, беспощадно проверять свои научные открытия.

Вернувшись в Россию, молодой ученый с разочарованием и досадой убедился в том, что потребность в его новаторской работе еще не назрела, понимания добиться трудно, а поддержки и вовсе нельзя. Вскоре он попал на фронт империалистической войны и в лазаретах на передовой линии сосредоточил внимание на ранениях центральной нервной системы. Он произвел тогда более двух тысяч операций. Это принесло громадную пользу не только раненным в голову солдатам, которых он возвращал к жизни, но и самому хирургу. Он пересмотрел свои прежние установки в этой новой отрасли медицины, выработал целый ряд правил обращения с ранеными, а в послевоенные годы, занимаясь лечением инвалидов, паралитиков, эпилептиков, вплотную подошел к изучению выносливости центральной нервной системы при ранениях головы, при всех нарушениях в центрах коры головного мозга. Это было началом его новаторской работы в области нейрохирургии.

Когда власть в России перешла в руки рабочих и крестьян, Бурденко был счастлив. Внук крепостного, человек, высоко ценивший свободу убеждений, видевший все зло старого строя, он радовался победе трудового народа. И верность свою революционной России доказал в грозные дни, когда войска императорской Германии вторглись в Прибалтику. Немцы принялись наводить свои порядки в Юрьевском университете. Уволив русских профессоров, они поняли, однако, что никто не сможет заменить Бурденко на кафедре хирургии. И обратились к нему с почетным, на их взгляд, предложением вернуться в университет. Плохо они знали Николая Ниловича, Без колебаний, сразу отверг он домогательства оккупантов. Это лишило его возможности продолжать научные исследования, он был оторван от хирургической практики, ему грозили гонения, но иначе поступить он не мог.

Бросив вызов врагам, Бурденко мечтал об одном: вернуться в Россию, свободную, устремленную в будущее.

Как только был заключен Брестский мир, Николай Нилович распрощался с Юрьевом и переехал в Воронеж.

Тут он сразу почувствовал, как нужны народу его знания, его энергия, его талант. Всей душой Бурденко отдался созданию медицинского факультета, разрабатывал планы организации новых лечебных учреждений, был инициатором важнейших начинаний и реформ в области здравоохранения. Занятый огромной организаторской работой, он все же остался прежде всего хирургом, совершенствовал свое искусство, углублял научные открытия. Уже в те годы разрухи, голода, гражданской войны Бурденко был уверен, что молодое Советское государство откроет невиданные возможности для науки, сражающейся за жизнь человека.

Он сражался за жизнь не только своим искусством хирурга. Он сражался за жизнь, открыто и смело поставив себя в ряды сторонников и защитников Советской власти в самых опасных, самых грозных для себя обстоятельствах.

Осенью 1919 года в Воронеж ворвались войска Деникина. Началась расправа над сторонниками Советской власти. Деникинцы искали коммунистов в госпиталях, переполненных ранеными красноармейцами. В одном из них навстречу бандитам вышел Бурденко. Он запретил им идти в палаты. Разъяренные белогвардейцы пытались запугать профессора, грозили бросить его в подвалы контрразведки, откуда люди живыми не возвращаются. Бурденко оттеснили от двери. Казалось, ничто уже не остановит убийц. Тогда профессор, придав своим словам самый зловещий смысл, заявил, что раненых в палатах нет, там лежат только сыпнотифозные больные, и каждый, кто войдет к ним, рискует заразиться. Бурденко знал: если обман обнаружится, ему несдобровать… Минута колебания — и бандиты отступились, проклиная упрямого профессора.

Когда отгремела гроза гражданской войны, Бурденко, окрыленный творческой работой Советского государства, понял, что пришла пора свершения его давних надежд и мечтаний в области науки. Не в Цюрихе, где бедствовал одинокий фанатик Монаков, не в Юрвеве, оставшемся по ту сторону советской границы, а здесь, на Родине, где наука служит народу, открылся простор для новаторской деятельности энтузиаста-ученого.

Еще в Воронеже, до переезда в Москву, Николай Нилович готовил свой план организации новых неврологических и травматологических медицинских учреждений. Упорно вторгался в самые темные, загадочные отрасли хирургии. Искал возможности спасти жизнь человеку, обреченному на гибель из-за ранения или недуга, поразившего его мозг.

Он был суров, третировал людей, равнодушных к науке, обывателей от науки, гневно обрушивался на слабых духом сторонников своих, боявшихся отстаивать новое, готовых примириться с давно сложившимися, устаревшими «традициями» хирургии.

И друзья Бурденко, и враги его понимали: этот человек никогда не отступит, если правда на его стороне. Несмотря на то что он был прямодушен, резок, язвителен, порой даже груб в обращении со своими противниками, с виновниками отсталости и консерватизма в работе врача, его любили, как можно любить только настоящих энтузиастов науки. Когда Бурденко уезжал из Воронежа в Москву, его несли к поезду на руках.

В Москве открылись блестящие возможности для продолжения творческой работы Бурденко. В 1929 году он вместе с В. В. Крамером создал небольшую клинику, где была заложена научная основа выдающихся открытий, которые побудили Советское правительство создать в ту пору нынешний научно-исследовательский институт нейрохирургии.

Николая Ниловича Бурденко нельзя назвать творцом нейрохирургии, ибо и во Франции, и в Швеции, и в Америке существовало тогда несколько подобных ему виртуозов в области мозговых операций. Но они оставались только виртуозами-одиночками, а Бурденко стремился к большему — он открывал непреложные законы нейрохирургии, на основе которых мог передать свое выдающееся искусство всей массе врачей, продвинуть его в широкую медицинскую практику.

В чем основа его учения? Он создал метод комплексного обследования больного. Мозг — это не печень, которую можно прощупать рукой; не почки, состояние которых можно проверить анализом мочи. Мозг скрыт под черепной коробкой, он недоступен для прямого исследования. Бурденко нашел возможность распознавать нарушения в полости мозга с помощью коллектива врачей-специалистов, получающих сигналы о явлениях в области зрения, слуха, обмена веществ, нервной деятельности и сводящих их воедино для получения окончательного диагноза. Он ввел в практику предварительные диагностические операции. Он усовершенствовал метод введения воздуха в полости мозга для получения контрастных рентгеновских снимков, на которых ясно видны нарушения и смещения в этих полостях.

В институте Бурденко создан был целый комплекс специальных кабинетов и лабораторий, объединенных одной общей целью — понять явления, происходящие в мозгу больного. Один молодой врач, пробывший в институте три дня, сказал однажды Михаилу Юрьевичу Раппопорту, возглавлявшему невропатологический сектор:

— Знаете, что мне напоминает институт Бурденко? Художественный театр. Знаете почему? Здесь все роли значимы. И не поймешь, кто же здесь самый главный. Все самые главные.

Это правда. Но для этого должен был появиться такой Станиславский в области мозговой хирургии, как Николай Нилович Бурденко.

Бурденко специализировался в неизведанной области медицинской науки, он был энтузиастом, фанатиком нейрохирургии, шел далеко впереди многих и многих, был суров, не искал популярности, но знала его вся страна, любили его все, кто работал с ним, изучал его труды, прикасался к тому новому, что подвигом всей жизни он добывал для науки.

У него сразу возникал контакт с любой аудиторией. Во всех лекциях и выступлениях форма изложения была у него предельно простой и ясной, как бы ни был труден и сложен предмет разговора. Все люди могут договориться, понять друг друга, когда смотрят в корень вещей. А Бурденко всегда смотрел в корень вещей.

…Но вернемся в операционную. Я никогда не забуду той операции, хотя свидетелем ее был почти три десятилетия назад. До сих пор вижу руки Бурденко, с виду грубоватые, толстые, мясистые, какие могут быть и у крестьянина, и у гениального скульптора, и в то же время необыкновенно нежные и точные в каждом движении, быстрые и отзывчивые, словно размышляющие, мгновенно превращающие в действие ту сосредоточенную и вдохновенную работу мысли, которая целиком и безраздельно захватывала Бурденко во время операции.

Нет, не только во время операции. Я бывал у Николая Ниловича дома и знал существовавший там закон, строжайший, непреложный: утром накануне предстоявшей серьезной операции воцарялась в доме абсолютная тишина. Все говорили вполголоса, старались меньше ходить, стучать дверьми, вообще напоминать о своем присутствии. А там, в кабинете, ходил из угла в угол молчаливый, ушедший в себя, отрешенный от всего постороннего старый уже человек, почти глухой от давних ранений на фронте, видевший много тяжелого в жизни. В эти часы он жил только будущей операцией, предвосхищал ее всю от начала до конца, видел перед собой скрытую, сложную жизнь человеческого мозга, нарушенную травмой или таинственным недугом. Это были часы огромного напряжения мысли, интуиции, воли. Да, именно воли, ибо порою бывало так, что никаких надежд на спасение человека не оставалось, а Бурденко шел на невозможное, невероятное, немыслимое, покорял всех своей верой в могущество науки и добивался победы.

Так, в молчаливой тишине, проходило утро в канун операции. Собственно, это была уже сама операция, только происходила она в уме хирурга, заранее предугадывавшего неожиданности, тревоги, опасности, которые могут настигнуть его у изголовья больного, чей мозг обнажен и трепещет под ножом хирурга.

И вот у операционного стола я наблюдаю за ним. Мне страшно. Близкая к обмороку истома охватывает меня. Страшно видеть живой мозг, рассеченный стальным лезвием, которое неотвратимо проникает все дальше, все глубже, вторгаясь в драгоценный и хрупкий источник наших мыслей, чувств, мечтаний, надежд.

И уже не руки хирурга вижу я, а его глаза, его лицо, суровое, опаленное внутренним огнем, некрасивое, грубо и резко скроенное, грозное в эти мгновения и прекрасное, потому что ничего не может быть прекраснее вдохновения и воли, сражающихся за жизнь человека.

1938–1964

АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ

Да, и в жизни и в литературе главной чертой его характера было и навсегда в его книгах останется для нас — достоинство!

Достоинство гражданина России и всей нашей страны. Достоинство коммуниста. Достоинство поэта!

Иные принимали это свойство Твардовского за надменность. Какое разительное, наивное, непреднамеренное заблуждение! Несомненно — сын кузнеца-смоленчанина Александр Трифонович был по-своему горд. Своими предками, тем, что он русский, что в стране признали его поэтом народным!.. Но таилось это чувство только в сердце, внешне Твардовский был прост, доступен, не заносчив — свойства потомка крестьян.

Свидетельство тому — общение уже тогда маститого литератора, лауреата почетных премий, Твардовского, чьи книги изданы на всех континентах Земли, общение, быстро переросшее в приятельские отношения с Леонидом Кудреватых, Виктором Полторацким, Петром Белявским и мной.

Земля!.. Наша земля. Смоленская. Крестьянская испокон веков. Ее-то певцом был сызмала отрок Саша.

«Клочок земли — хутор пустоши Столпово» — там родился поэт… «десять с небольшим десятин — вся в мелких болотцах — «оборках»… «Вся заросшая ивняком, лозняком, ельником, березкой, была во всех смыслах незавидна».

Незавидна, да мила и кузнецу, и самому Саше. До святости. Кислая, подзолистая, скупая, недобрая!

Я иду и радуюсь. Легко мне.

Дождь прошел. Блестит зеленый луг…

Не в высоких палатах появился на свет Александр. Богатством отца и сына, всего семейства были книги. Другим, основным, богатством — горн, наковальня и молот. Вот, в общем, и все.

Война. Как и многих, меня с Александром Твардовским сблизил фронт. Нет, было то не в начале сражений, — только осенью 1944 года, когда армии наши с жестокими боями за каждую речку, высоту, холм, село, фольварк продвигались все глубже в Восточную Пруссию.

Вагон-редакция фронтовой газеты «Красноармейская правда». Собственно, три вагона — редакция, типография, жилой «салон», купированный, с «отсеком» для корреспондентов, художников, рабочих. Клубится махорочный дым, стрекочут пишущие машинки, напевает что-то про себя лирически настроенный Евгений Воробьев, шуршат карандаши или напоенные тушью ручки графиков Ореста Верейского, Виталия Горяева и Андрея Гончарова.

Я-то присутствую в качестве временного гостя.

В вагоне-редакции и начались приятельские наши отношения с Александром Трифоновичем.

В Пруссии жил он где-то в брошенном немцами доме, пустом, разумеется, — работать на людях Твардовский не любил, не умел.

Но то и дело наведывался к нам. Часто хмурый — веселый Теркин не всегда доставлял поэту веселые минуты, смешное дается настоящим писателям не менее трудно, нежели трагическое. Порою же был неудержимо, захватывающе жизнерадостен, заражал всех, — особенно в минуты трудные, — желанием заглушить тоску и душевную тревогу песней, спорами о литературе, просто о жизни, о достоинстве дружбы, о ненависти к нытикам и выскочкам в деловой жизни или в писательской.

Прост был в обращении необычайно. Особенно с солдатами, рядовыми. Предпочитал быть вежливым по отношению к ним, прежде всего по отношению к ним, нежели к офицерам и генералам, что совершенно не значит, будто недооценивал поэт их заслуги. Нет, просто и по складу выходца из села, по убеждениям Твардовский считал себя равным именно в среде народной, солдатской. Ведь и главным фронтовым героем его стал Солдат. Неудачи наши на фронте переживал тяжело, но молча, скрыто. Если однажды видел я под Вязьмой участника трех войн, «старого солдата», как мы называли его, Алексея Суркова, плачущим при вести о трагедии пылавшего, плененного Дорогобужа от горя, обиды, тоски, только не отчаянья, то Твардовский в самых трагических обстоятельствах держал глаза сухими.

В вагоне-редакции Саша ко всеобщему удовольствию занят был «Теркиным». Но часто выезжал с нами на передовую — снова увидеться со своим бессмертным героем, испытать все, что придется на его солдатскую долю. Особенной воли воображению не давал. Позже я читал дневники времен финско-советского вооруженного конфликта, предшествовавшего второй мировой войне. Ни одного слова для «красоты». Все просто, почти протокольно. Краски войны жили в его памяти, бумаге он поверял только факты, цифры, географические обозначения. Никаких душевных излияний. Стенограмма сражений, подвигов, изложенных протокольно. То было под Выборгом, на Карельском.

Но ведь сердцем не был Твардовский суховатым. Просто считал лишним до поры до времени разбавлять личными чувствами события войны, разглагольствованиями ее участника.

Обобщения пришли позже.

Острил в компании без улыбки. Чужой же юмор встречал искренним смехом, хотя особенно смешливым не был.

Еще на войне Орест Верейский начал иллюстрировать «Теркина» — для газеты. После Победы подарил мне экземпляр поэмы, — его Теркин до сих пор живет в нашем воображении, в игре артистов и в сознании всего читающего народа. Солдат-то Твардовского — плоть от плоти русских людей!

Сегодня стоит у меня на полке книга Твардовского — «Статьи и заметки о литературе». Маленькая энциклопедия поэзии и прозы. Очень личная, своя, ничья больше, «твардовская» энциклопедия. Немногословная, но емкая… Не любил Саша щеголять философскими терминами, взгляды свои не часто выставлял напоказ, придерживался особой философии, оптимистической и ясной, без тумана и сумрака, по-русски жизнелюбивой и человеколюбивой. У простоватого внешне Василия Теркина тоже есть своя философия, незлобивая даже по отношению к нашим врагам, скорей насмешливая по отношению к ним и презрительная, часто снисходительная по свойству настоящего русака, готового после боя свернуть из газеты цигарку, сунуть ее в рот пленному немцу, полчаса назад чуть не убившему Василия, а теперь съежившемуся от стужи, мокрому от страха, ошалевшему от «дружелюбия» русского бойца, что должен был расстрелять его без суда, по уверению германского командования. Может, такого эпизода и нет в поэме, но я был их свидетелем десятки раз на передовой. Отходчива душа русская. Живет она и в Теркине.

…Эльблонг и Кенигсберг на Балтике…

Верейский, Горяев и Гончаров беглыми штрихами, под огнем, в дыму, набрасывали портреты солдат и офицеров, эскизы боевых действий, картинки быта, обеда у походной кухни, отдыха с гармоникой и опять в момент броска из траншей в атаку. Твардовский прислушивался к говору солдат, ликуя при открытии неизвестного ему словечка, незатасканного выражения, сгоряча высказанной мысли, стоящей порою целой страницы историка или тугоухого беллетриста.

Возвращались из окопов поздно ночью или на другой день.

Художники отрисовывались, мы торопливо отрапортовывали страницу за страницей, сдавали типографам, а мне приходилось еще работать над корреспонденцией в «Известия» — вдобавок.

…Было ли что-то общее у Твардовского с его солдатом? Несомненно. Разве Александр Твардовский не столь же тверд и насмешлив по отношению к врагам ли, к опасности, к судьбе, к самой смерти, как замерзавший, умиравший, костеневший, неживой почти Василий, вдруг разозлившийся на Косую, не желавшую дать ему немножко погулять среди живых:

— Так пошла ты прочь, Косая,

Я солдат еще живой.

Буду плакать, выть от боли,

Гибнуть в поле без следа,

Но тебе по доброй воле

Я не сдамся никогда, —

И, вздохнув, отстала Смерть.

…Лет двадцать с чем-то назад трое моих приятелей и я поселились в известинском доме у Москвы-реки против Красной Пресни, наискосок от нее и парка с плакучими ивами на той стороне реки. Жил в том доме и Твардовский с Марией Илларионовной, опекавшей его, как сына, но никак не стеснявшей его свободы. Встретились мы снова у известинца, потом правдиста, впоследствии автора книг о Ленине «Слово-полководец» и «Слово-строитель». То был день 50‑летия Сергея Борисовича Сутоцкого.

Гостей оказалось множество. Стол — обилен. Не без горячительных — полвека же! Александр Трифонович, или Трифоныч, как он сам любил, чтобы называли его близкие ему люди, обычно молчаливый, без всякого влияния упомянутых «увеселяющих», вдруг разговорился, спорил с кем-то о чем-то, конечно, вокруг деяний литературных, — прежде иных, — настроен был весело и дружелюбно.

Не выносил Твардовский ханжей, тихонь с затаенными злыми или завистливыми мыслями, мнимых ортодоксов, терпеть не мог нудных якобы теоретиков или просто до ужаса скучных, мямлистых, если существу такое слово, маниловых. Был поистине демократом, а говоря по-старинному — «Аще убо око твое просто, все тело твое светло будет». Просто — значит, без хитрости и коварства.

С укором глядел Твардовский на секретаря, пропустившего к нему назойливого графомана, самонадеянную бездарь, претендовавшую на публикацию в «Новом мире» стихов или рассказов, от которых с отвращением отвернулись бы редакторы даже заводских многотиражек или районных газет.

Зато усердно, именно усердно читал присланные в его редакцию — тот же «Новый мир» — произведения начинающих молодых или уже в летах пребывающих поэтов и писателей. Пространно при надобности отвечал им. Все такие письма собраны в отдельный том.

В суждениях о рассказах и романах был беспощадно строг и правдив, не прощал щегольства модной фразой, кокетничанья мудреными, но пустыми словами, неистового словоизвержения. Сам был лаконичен и в беседах, и в произведениях своих.

Александр Трифонович отличался смелостью решений о недостатках или достоинствах той или иной «вещи», принято говорить.

Бывал и я, как многие, у него в редакционном кабинете. Он удивлял многих членов редколлегии редким гостеприимством не только у себя дома, но и на работе. Даже намека не выказывал на занятость, хотя минуты были зачастую горячие перед сдачей очередного номера на ротацию «Известий».

Поэт по призванию, Твардовский — превосходный прозаик, учителями его были лапидарный в рассказах и повестях Пушкин, Лермонтов и Чехов.

Кстати, о полной самостоятельности суждений и воли поэта если не прямо, то косвенно говорят его короткие стихи:

То к сыну старик, то к шинели сыновней,

То сядет за стол, то к порогу опять.

— Нет, шутка ли, слово такое: полковник!

Полковник! Герой! Это надо понять.

И смотрит на сына с тревогой любовной

И снова встает, не уймется отец.

Полковник! А скажем и так: ну, полковник.

Ну даже полковник! А я вот кузнец.

Предки его на поклон ни к кому не ходили, ремесло свое ценили не ниже самых высоких. И перед знатным сыном своим отец голову тоже не клонил, хоть места себе не находил от радости.

А сын?

…Ну что ж, повстречались. Ну, выпили вместе

За милого гостя в отцовской избе.

А то, что касается службы да чести,

Ты — сам по себе, я — сам по себе.

В этом для меня — весь Твардовский. Его натура. Свою честь, свое жизненное дело, свою профессию он не уступит никому. Во всем, что касается лично его, — идеи, взгляды, цели на будущее, близкое и далекое, — он скажет о них любому: «Ты — сам по себе, я — сам по себе».

Да, это вылитый Твардовский! Пусть не покажутся его слова, обращенные к отцу, суховатыми. Да нет же! У них общая кровь, у отца и сына, один и другой ни перед кем не уронят своего достоинства. Таковы уж их любовь и приязнь друг к другу.

Таким он был поэтом. Таким Человеком.

В своем слове о Пушкине, произнесенном на торжественном заседании в Большом театре 10 февраля 1962 года, Твардовский, в частности, сказал:

— Пушкинский образец обязывает к соблюдению достоинства формы…

Слышите? Даже в промежуточно проскальзывающих фразах он остается верным своей натуре. Мог сказать — совершенство формы. Отточенность. Филигранность. Чеканность. Нет, он остался верным своей внутренне оправданной фразеологии: «Достоинство!»

Недаром он так ценил стихи, вернее, оду Пушкина «Вольность». Не просто вольность, вольнолюбивость, нет, Твардовский отождествлял эти строфы, как и его великий предшественник, с идеями первых в России революционеров-декабристов, с их высоким подвигом и горестной, трагической судьбой.

Воздав должное гению творца «Онегина», «Медного всадника», «Бориса Годунова», поэт сказал:

«Нам не возбранено вместе с восхищением и почитанием высочайших образцов искусства прошлых времен мечтать о создании силами творческого духа свободных народов новых могучих произведений искусства, достойных встать рядом с шедеврами прошлого, через века простирающими нам свое очарование».

Не побоюсь сказать: тут как бы в более высоких масштабах повторяется разговор отца и сына Твардовских. У одного века — свое достоинство, у грядущих — свое!

Прирожденное, с годами возраставшее свойство Александра Твардовского — народность. Он чрезвычайно ценил и любил стихи и песни Михаила Исаковского именно за чувство народности. Созданное поэтом с годами настолько сливалось с подлинно народным творчеством, что нередко имя создателя стихов как бы растворялось в крестьянских песнях, и мало кто с годами знал имя их автора. Обидно это? Может быть. Но, подобно Александру Трифоновичу, я думаю таким народным естественным «присвоением» талантливых стихов можно только гордиться.

Сближает творчество Твардовского и его коллеги Исаковского и то обстоятельство, что оба они — уроженцы Смоленщины. И участники хоров, исполняющих песни Исаковского, в большинстве своем оттуда же. Разумеется, это не столь уж существенно, но известная общность поэзии двух поэтов и певцов все же порождена в какой-то степени тем, что все они — земляки, все из русских областей, как и калужане, тверяки, вятичи, выходцы из рязанской земли и москвичи…

Летят перелетные птицы

В осенней дали голубой,

Летят они в жаркие страны,

А я остаюся с тобой…

Чьи это слова? Поют их миллионы и миллионы. А это все тот же Исаковский!

Поэтому он и стал ближайшим соратником Твардовского.

То, о чем и как говорил в своем слове о Пушкине Твардовский, я почувствовал в нем с первой же поры знакомства, очень давнего.

…За глаза и губы эти

Все простилось бы тебе.

Был бы ты один на свете —

Равных не было б тебе,

Ну, а так-то много равных,

Много, милый, есть таких,

Хорошо еще, мой славный,

Что и ты один из них.

Это слова женщины. Но именно так Саша относился к своим друзьям. На фронте первым спешил на помощь.

— Давай-ка, товарищ, вставай, помогу.

Мороз подступает железный.

На голом снегу лежать на боку

Совсем тебе не полезно…

…Ты что? Оставить тебя в лесу?

Да ты, дорогой, в уме ли?

Не хочешь идти — на себе донесу,

А нет — дотащу на шинели.

При всем том Твардовский не сентиментален даже в лирике. В этом можно сравнить его, скажем, с Робертом Бёрнсом, с Генрихом Гейне, который если сентиментален в стихах, то прежде всего и скорее всего — иронически. С Алексеем Константиновичем Толстым, обладавшим не только чувством иронии, но и сарказмом.

Речь идет о возможности собственной гибели. Что может вызвать больший прилив чувств? Слушайте — сентиментально ли это:

Пускай до последнего часа расплаты,

До дня торжества — недалекого дня —

И мне не дожить, как и многим ребятам,

Что были нисколько не хуже меня.

Я долю свою по-солдатски приемлю,

Ведь если бы смерть выбирать нам, друзья,

То лучше, чем смерть за родимую землю,

И выбрать нельзя.

Но я увлекся цитатами. Неспроста. Стихи Твардовского — это он сам. Ни тени наигрыша, бравады, ложного пафоса и просто пафоса, — с читателем говорит, обращается к нему не выдумавший и не преувеличивший свои мысли и чувства поэт, а именно он, Твардовский, Александр, Саша. Это его думы, его натура, его, и только его, переживания. Иначе он не был бы тем Твардовским, какого мы знаем и ценим, ни с кем больше не сравнивая — это было бы бесполезно. В творчестве все — сами по себе, он — сам по себе!

Нет, не может он забыть Смоленщину, село и дом, где учился грамоте, и вот что в первую очередь:

Звон из кузницы несется,

Звон по улице идет.

Отдается у колодца,

У заборов и ворот…

Кузница… Отец… Русская земля…

Он был в высшей степени благожелателен. В том же вагоне-редакции охотно давал советы Воробьеву, художникам Горяеву, Верейскому, Гончарову и верил: его пожелания друзьям обязательно сбудутся. И такую уверенность в своих силах внушал он нам, что предвидения его сбывались.

…«Дорогому Жене Кригеру. — А. Твардовский. 24.11.58. Москва».

Его рука. Его лицо на фотографии — молодое, серьезное. Его стихи — двухтомник. И еще, и еще его книги. Отдельно — «Василий Теркин», русский Кола Брюньон — жизнелюбец. Поймут ли на Западе, за океаном нашего Теркина? Поймут те, кто сражается за свою землю, за свободу других, за жизнь вечную, ту, что каждый из нас оставляет будущим поколениям, Будущему.

Разве не сказал об этом сам Твардовский?

Какою бы тропою

Ты по земле ни ступил,

Ведай, что перед тобою

Здесь уже кто-нибудь был.

Некие знаки оставил —

Память разведки своей.

Пусть он себя не прославил,

Сделал тебя он сильней.

Знай, и в работе примерной:

Как бы ты ни был хорош,

Ты по дороге не первый

И не последний идешь.

Скромность. Уважение к великим предкам. И страстная мечта — придут, придут, придут новые, одаренные, озаренные, гениальные!

Высокий не только оттого, что от природы был статным, а от манеры держаться с естественным, прирожденным, природой наделенным и неосознанным, пожалуй, ощущением полноценности, силы, нравственной силы, крестьянский сын особенно общителен был с людьми, как говаривали когда-то, «простыми» (слово это в наше время мне просто непонятно), плотниками, малярами, печниками, сапожниками, шоферами… Он улавливал и навсегда запоминал в их обыденной речи слова забытые или новоявленные, редкие в городах, пусть порою грубоватые, но полные точного, своеобразно выраженного смысла.

…Однажды, возвращаясь откуда-то с женой в шесть утра, мы встретили на Бородинском мосту перед Дорогомиловской Твардовского. Взмахом руки он остановил нас. Я подрулил к тротуару.

— Варя, отдайте мне Женю на два часа!

Пересев за руль, жена отправилась домой, а Саша, взявши меня за руку, неторопливо шагал мимо Смоленской площади к Арбату, Суворовскому бульвару, рассказывая о поездках на Урал, в Сибирь, на Ангару, на укрощение тамошних богатырских рек, бесившихся, когда тяжелыми самосвалами гидростроители заваливали проход между левым и правым массивами еще не сомкнувшейся плотины. Я бывал на Ангаре и Енисее в периоды таких работ, порою драматических, но в пересказе Твардовского вновь возвращался туда и видел на расстоянии в тысячи километров больше, нежели собственными глазами когда-то. События в устах поэта приобретали силу эпическую, былинную и символическую.

Не вырисовывалась ли в те минуты перед ним, как сквозь магический кристалл, философская поэма его «За далью — даль»?

Высокое и обыденное соседствуют, — отшагав туда и обратно Тверской бульвар, Саша глянул на часы и сказал:

— Есть хочется… — И повлек меня — куда? — столовые-то еще закрыты. Но есть же рынок — Палашевский — близ площади Пушкина и его задумчивого бронзового двойника в черном плаще, со шляпой в устало опущенной руке и невеселым, задумчивым взглядом.

Семь утра. На базаре было людно. Как принято, хозяйки крикливо торговались, то брезгливо, то азартно отведывали кислую капусту, творог, сметану, огурцы. Саша купил две моркови, по-братски, и мы так хрустели. Вдруг, как из-под земли, возник перед нами некто в ватнике и цигейковой зимней шапке.

— Не желательно? — и щелкнул двумя перстами у горла, над кадыком.

Твардовский задумчиво, вопросительно посмотрел на меня. Я сделал неопределенный жест, — вообще-то и впрямь, дескать, прохладно.

— Магазины-то того, заперты, — унывно бормотал дядя в чуйке, по выражению писателей минувшего столетия. — Закусите?

— Два малосольных. Кусок хлеба черного найдется?

Через две минуты «чуйка» явился с нужной нам закуской, булькающей посудиной и ржаным хлебом.

— Гм, — задумался Александр Трифонович.

Соблазнитель в ватнике с готовностью вынул из-за пазухи граненый стакан, обернутый в кусок газеты.

— Да ты — метрдотель! — ахнул Твардовский.

— Чего-с?

— Чудотворец, говорю. Угощайся!

Наш новый приятель хрустнул огурцом. Мы выпили малость. Тот воспылал:

— Еще принесу! Секундочку!..

— Нет, — решительно отрезал Саша. — Не за тем сюда пришли. Ты лучше скажи — мужик ты хвацкой?

— Чего? Ах, да — вятской. Откуда угадал-то?

— Говор у тебя такой… свецкой.

— Какой, какой, баишь?

— Светский, думаешь? Велико-с-ветс-кий? Вот ты какой.

— Да-а, свет велик. А вяцкие всюду!

— Не всякая поговорка для нашего Егорки… Тебя как зовут? Егором?

— Елисей Григорьевич я.

— Не про тебя поговорка, значит.

Пришел Твардовский на рынок затерявшиеся словечки искать, а так вышло, что разбитной собеседник его, даже распаленный наибольшей между нами долей его напитка, правда не столь уж великой, оказался в проигрыше по ходу словесного поединка с поэтом.

— Аз есмь хмель высокая голова, болий всех плодов земных, — подзадоривал вятича Саша.

— Слетать? — по-своему понял его базарный завсегдатай.

— Не за тем пришли, говорю. Угомонись. Уж как есть прибит на цвету!

— Прибит, прибит?.. Отроду мильтонами не гоним.

— Не о том речь. На цвету прибит — не шибко, выходит, сызмальства талантом вышел. Не обижайся, это мы так, балуемся. Будь здоров!

…Огурец, ломоть ржаного и граненый стакан попали на эти страницы случайно. Площади, базары, казармы нужны были Александру Трифоновичу как поставщики неизведанных кладов, сокровищ, забытых оборотов речи, еще не пропахших типографской краской. Теперь же по «словарю» Твардовского можно составить новый свод языка российского. Был он землепроходцем литературы, искателем и творцом редкостной словесной руды. О том и речь в этом рыночном эпизоде.

— Давай зайдем лучше к Заксу. Он тут живет, недалеко.

Закс — ответственный секретарь «Нового мира» — встретил нас действительно в одиночестве, на пороге своей почти пустой комнаты: кровать, простецкий деревянный стол и пара стульев — вот и все убранство комнаты журнального работника.

Говорил редактор с Заксом на темы посторонние — не любил деловых бесед в свободные часы, особенно по поводу своего журнала.

В гостях у Закса мы были недолго и снова пешком направились к нашему дому. Саша снова продолжал рассказывать о своих поездках, больше о людях, о строителях, и я вспомнил его рассказ о печнике, чинившем дымоход в Горках у Ленина. Как Владимир Ильич, как большинство русских людей, Твардовский был демократом, терпеть не мог псевдоинтеллигентов, талдычивших о гуманности, культуре.

Характер у Твардовского не капризный, никак не капризный, а сложный. Не всегда, далеко не всегда удавалось предугадать, что будет ему по душе, а что рассердит. Мысль его текла особняком от всех, своевольная, часто неожиданная для него самого; говорил же Пушкин приятелям, дескать, не знает, что будет с Татьяной и Евгением на следующей странице поэмы. В этом и состоит свойство подлинных творцов, даль свободного романа до поры до времени не различающих сквозь магический кристалл.

…Как вечен народ наш, так вечной останется истинно русская поэзия Александра Твардовского!..

1976

ГЕРАЛЬДИКА БАРДЫБАХИНЫХ

Было на деревне три брата Ивана. От них и пошел род нынешних Бардыбахиных.

Все трое были Иваны, и по отчеству все трое — Феофановичи. Приходит, скажем, письмо в село Горностаево близ Москвы. Письмо Ивану Феофановичу Бардыбахину. А какому из Иванов письмо? Различали их так: Иван-старший, Иван-средний, Иван-младший. И на почте по некоторым свойствам письма, по разным почеркам, по обратному адресу на конверте научились все-таки распознавать, какому Ивану пришло письмо.

Какое, однако, отношение к нынешним Бардыбахиным имеет геральдика, упомянутая в названии этой главы?

В Энциклопедии сказано: геральдика — гербоведение. Вспомогательная историческая дисциплина, изучающая гербы. Заинтересовавшись справкой, вы можете узнать, что первые фамильные гербы появились в XII веке на щитах рыцарей, участвовавших в крестовых походах; что для распознавания и регистрации новых гербов при дворах государей имелись особые лица — герольды; что гербы помещались на домах, экипажах, надгробиях, знаменах, оружии и т. д.; что геральдика помогает изучению памятников материальной культуры.

Ну, хорошо. А Бардыбахины, которых знает весь Пролетарский район столицы? Какая связь между рыцарями времен крестовых походов, их потомками, менее храбрыми, более спесивыми, и москвичами Бардыбахиными?

Прямой связи нет, это верно. И все же старинное слово, звучащее довольно эффектно, натолкнуло нас на размышления, каким-то образом имеющие отношение к весьма разветвленному роду Бардыбахиных, и не только Бардыбахиных, а всех, кто может по-своему и по-новому гордиться своими прадедами и дедами, своими детьми и внуками.

Зачем далеко ходить. Мы помним слова А. С. Пушкина об уважении к имени предков его, немало послуживших России. Литераторам, издевавшимся над его происхождением от «арапа Петра Великого», Ганнибала, Пушкин ответил гневными стихами:

Смеясь жестоко над собратом,

Писаки русские толпой

Меня зовут аристократом.

Смотри, пожалуй, вздор какой!

И дальше с гордостью и сарказмом:

Под гербовой моей печатью

Я кипу грамот схоронил

И не якшаюсь с новой знатью,

И крови спесь угомонил.

Я грамотей и стихотворец,

Я Пушкин просто, не Мусин,

Я не богач, не царедворец.

Я сам большой: я мещанин.

Сам же был все-таки дворянином…

Я вспомнил обо всем этом отнюдь не потому, что мне так уж нравятся гербы с их наивной символикой, и не потому, что присуще мне, скажем, преклонение перед сословной знатностью рода. Все мы смеемся вместе с Жаном Батистом Мольером над его тщеславным и несчастным «мещанином во дворянстве», все мы едва ли мечтаем побрататься с виконтами и лордами, чьи гербы порой заменяют им умственные способности.

Но ведь в наши новые времена, в нашей стране все-таки негоже нам с холодцой, с небрежением относиться к своим дедам и внукам, если дед или внук честно, доблестно прошли или идут по своему жизненному пути, если заслужили они уважение многих хороших людей и всего нашего государства.

Достаточно смешон и противен бывает юнец, не знающий своего крестьянского, рабочего или, скажем, инженерского родства, слишком уж вольно относящийся к деду, к тому, кто на баррикадах Пресни или в сражениях гражданской войны потом и кровью завоевывал ему счастье.

Не пора ли нам, в отличие от баронов и виконтов, не родовые гербы заводить, разумеется, но воспитывать в умах и в сердцах молодых, да и старых людей высокое уважение к по-новому именитым и знатным родичам, прославленным или пусть даже безвестным, но уважаемым в своей трудовой среде.

Но вернемся к роду москвичей Бардыбахиных.

Прадеды их крестьянствовали в Подмосковье.

Боюсь ошибиться, но, кажется, внуки крестьянина из села Горностаево Ивана Феофановича Бардыбахина Иван и Петр были первыми из этой фамилии, кто после окончания гражданской войны пришел работать в автомастерские АМО.

Если говорить о русских дворянских гербах, то крестьянский сын Петр Кондратьевич Бардыбахин имел некоторое к ним отношение. До революции 1917 года он был каретником, зарабатывал на пропитание в каретной мастерской Авдеева, что существовала когда-то то ли на Кузнецком мосту, то ли в самом Каретном ряду. А так как именитые в прошлом люди дверцы своих карет любили украшать фамильными гербами, то Петр Бардыбахин, кузовщик, следует полагать, пришивал эти эмблемы родовитости к лакированным кузовам своей работы.

Вернувшись с гражданской войны, Петр Кондратьевич искал работу и однажды увидал в газете объявление: автомастерским АМО требуются в кузовной цех опытные каретники. Автомобили ведь, подобно каретам, тоже нуждаются в хороших кузовах.

Таким вот образом крестьянский сын из села Горностаево связал свою жизнь с первым советским автомобильным заводом. Был Петр Кондратьевич поначалу столяром-кузовщиком, потом возвысился до мастера, затем начальника отделения платформ грузовых автомобилей и, наконец, был определен в старшие мастера экспериментального отделения по кузовостроению. Через его руки прошли кузова наших первых машин. В годы минувшей войны Петр Кондратьевич сражался на фронте, имел ранения, после победы вернулся на родной завод и работал там до конца своей жизни.

Это история одного из представителей второго поколения Бардыбахиных. Понадобилась бы весьма объемистая книга, наподобие старинных геральдических фолиантов, чтобы рассказать о всех Бардыбахиных. Ныне на автозаводе-гиганте трудится не одно поколение Бардыбахиных, встретить их можно чуть ли не во всех цехах, а так как в их семьях не редки были свадьбы, то к Бардыбахиным имеют родственные отношения десятки семейств, в большинстве своем так или иначе связанных со столичным автозаводом.

Правда, сын Петра, Иван Петрович Бардыбахин, ударился в электротехнику, окончил до войны вечерний Машиностроительный институт на Шаболовке и, пройдя несколько служебных ступеней, работает теперь заместителем главного инженера завода «Динамо». Это по соседству с автозаводом, рабочей резиденцией Бардыбахиных, на месте бывшей Тюфелевой рощи.

Много можно было бы рассказать о трудовой доблести рабочей семьи Бардыбахиных. Вот уже третье поколение молодых автозаводцев воспитывается на их примере. В цехах знают: если взялся кто-то из Бардыбахиных за новое дело, всегда сложное поначалу, полное нераскрытых секретов, то уж покоя не будет знать, пока не добьется успеха.

Почему-то принято думать, будто лишь людям искусства свойственно творческое вдохновение. А вот Барлыбахины всегда работают увлеченно, страстно, трудности и препятствия только разжигают их рабочий задор, будят мысль и талант искателей. Равнодушия в работе они не терпят, равнодушных не любят. Честь рабочего человека, честь трудовой семьи — это для них не пустые слова.

…Однажды я побывал в гостях у брата покойного Петра, ныне самого старшего в роду Бардыбахиных — Ивана Кондратьевича, в чьей семье растут представители уже четвертого поколения этой фамилии, внуки Ивана Кондратьевича. Живет он в 4‑м Автозаводском проезде близ станции метро, в добротном доме, построенном нуждавшейся в жилье цеховой молодежью: слесарями, плотниками, краснодеревщиками.

Иван Кондратьевич не ожидал гостя, но принял меня радушно, а когда мы разговорились, проникшись доверием друг к другу, охотно стал рассказывать о временах минувших и нынешних.

— Время у нас есть, — сказал он, — все на работе, один я сегодня лодырничаю по болезни, да вот внучек Славка со мною и жена Евдокия Тимофеевна, знакомьтесь, пожалуйста. О Славке пока рано рассказывать, а Евдокия Тимофеевна была на заводе нашем одной из лучших фрезеровщиц, пятнадцать годков отработала на советские автомобили. Ну, а когда у дочери нашей Валентины детишки пошли, стали мы судить, кого с работы снимать, чтобы за внуками обеспечить присмотр. Судили, рядили. Меня как будто рановато было. Валентину? Не разумно, дочь на заводе инженер, состоит в отделе главного механика. Постановили, значит, бабушку с работы снять, вот фрезеровщица и хозяйничает теперь по дому.

— Это еще когда Валерка родился, — заявил внучек Слава, весьма внимательно следивший за нашей беседой.

Пока мы толковали о разных разностях, бывшая фрезеровщица хлопотала на кухне, а потом настоятельно пригласила нас к столу — час пришел обеденный. Не скрою, что, пошептавшись с фрезеровщицей, Иван Кондратьевич водрузил на стол графинчик, и мы по-стариковски выпили рюмку за здоровье хозяйки. Евдокия Тимофеевна, усмехнувшись и поблагодарив за внимание, тоже пригубила из маленькой рюмки.

В ходе беседы выяснилось, что Бардыбахины не были в стороне от коренного решения судеб нашего народа и нашего государства. Отец хозяина Кондрат Иванович участвовал в боях на Пресне в революцию 1905 года. Состоял он в боевой группе Шпагина. Когда восстание было с немалой кровью разгромлено, Кондрат Бардыбахин ушел пешком в родные места, скрывался в лесу возле деревни Панюшкино.

— Дед мой стал искать выход из положения, не сидеть же сыну его в лесу вечно, — говорил хозяин. — Пошел дед к приставу, угостил его хорошенько, сунул в карман ему сторублевку. Деньги по тому времени серьезные. Так избавился мой отец от опасного внимания полиции. С помощью сторублевки!

Иван Кондратьевич вел рассказ неторопливо и обстоятельно, а я, не теряя нити его повествования, думал попутно об этой самой геральдике. Ну, пусть будет не то слово, другое придумаем, а следует все же сотворить нечто вроде геральдики нового человека. Не мешало бы пожалуй, литераторам нашим поразмышлять о создании книг, повествующих о происхождении, истории и нынешней жизни семей крестьянских, рабочих, семей инженеров, врачей, строителей, заслуживших уважение и признательность народа.

А почему бы самим детям и внукам нашим, не помышляя обязательно об издании книг, не заняться собиранием важных и любопытных сведений по истории своей семьи, своих отцов и дедов, своего рода, чьи представители честным трудом служили и служат родному народу?

Так я думал, а Иван Кондратьевич тем временем продолжал свой рассказ. Вспомнил он о деде Иване Феофановиче, человеке «необычайной силы, физической и душевной». Выходец из крестьян, был он сновальщиком на шелкоткацкой фабрике «Рыбаковой вдовы и компании». Вместе с Иваном Феофановичем начал трудиться там и отец Ивана Кондратьевича, сначала шпульником, потом тоже сновальщиком.

Я следил за маленьким Славой. Он слушал внимательно, и было ему чем гордиться. Прадед его был человеком честным, прямым, справедливым.

— Отец рассказывал мне об Иване Феофановиче, что был он весьма настойчивым, — говорил хозяин дома. — Жили они на Арбате у Бородинского моста. И я там жил в юном детстве. Помню, харчевать ходили с отцом и дедом в чайную Крынкина в Проточном переулке. Впрочем, не в этом суть. А хотел я сказать, что дед и отец силищей обладали непомерной. Судите сами. Павелецкой железной дороги тогда еще не построили. На покров, на троицу или, скажем, на рождество, словом, в тогдашние праздники отправились они пешим образом в нашу деревню. Хорошо. Сейчас у нас имеется своя машина, и я по спидометру высчитал: от Москвы, значит, до Горностаева ровно сто два километра. Так вот, в субботу под праздник дед и отец кончали работу в полдень. Само собой, забирали по корзине трехпудовой со всякой снедью и городскими гостинцами и с такой вот ношей на следующий день к обедне в деревню поспевали.

Иван Феофанович действительно человек был сильный и справедливый. Его внук, нынешний глава семейства, поведал мне: шли, значит, его отец, Кондрат, тогда еще маленький ребятенок, и дед Иван Феофанович через глухой овраг. И тут выскочили из кустов четверо. Такие угрожающие. И сказали, чтобы корзины с добром им отдать немедленно. Мальчик от страха заплакал. Иван Феофанович сказал: «Не плачь, сынок. Подсоби мне корзину со спины скинуть». Потом спросил тех, угрожающих: «Это вы корзинки со всем добром покупали? По-моему, не вы». И взял их главного за грудки — и в кусты его! Остальные сами ушли.

Был этот сновальщик Иван Феофанович из тех трех Иванов, о которых я уже рассказывал вначале.

Так продвигался вперед неторопливый рассказ хозяина дома. И узнал я подробно, как люди из рода Бардыбахиных отстаивали в войнах свою Советскую власть Как вместе с такими же бывшими крестьянами и рабочими начали строить и построили, и расширили такой автомобильный заводище, какого не только в прежней России, а во всей Европе раньше не видывали. Как братья Бардыбахины видели и слышали Владимира Ильича Ленина на своем заводе и потом еще больше привязались к заводу душой.

Иван Кондратьевич, с которым я толковал теперь у него дома, был наряжен от парткома встретить Ленина у ворот, да не встретил, Ильич прошел стороной через Тюфелеву рощу и неприметную калитку. И прямо в кузовной цех. Опрометью побежал Иван Кондратьевич туда, куда все бежали, и тут с «Динамо» тоже нахлынули и с других заводов. И Ленин говорил с людьми АМО, где вскоре выпустили свой первый грузовой автомобиль — в 1924 году, и с теми, что отовсюду нахлынули. Говорил откровенно, просто и так понятно, так широко что перед людьми открылся весь большой и мятущийся мир.

Узнал я также, что в начале Великой Отечественной войны четыре брата Бардыбахины вместе отправились в военкомат Пролетарского района записываться в добровольцы. Их в тот день в армию не пустили, сказали: «Теперь и на заводе важный фронт». Тогда братья направились, обходя формальности, в военкомат Красной Пресни и там пробились все же в армию. И воевали пожалуй, похлеще, позлее наших предков, сражавшихся против псов-рыцарей.

Имели ранения. В нужный срок вернулись на свой Московский автомобильный завод. И трудились честно.

Многому можно поучиться у представителей семьи Бардыбахиных при желании.

Вот, скажем, история Андрея Петровича Бардыбахина, сына Петра Кондратьевича, того, что был когда-то каретником. В 1921 году мальчиком привезли его из деревни на тот же завод автомобильный, где работал отец. Жили тогда в Кошачьей слободе, в конуре, — теперь и след простыл от тогдашней конурки и всей захолустной слободы. Был слесарем-инструментальщиком. Потом мастером в том же цехе. По вечерам учился в техникуме, стал технологом. Увлекался футболом, как многие Бардыбахины. Играл за правого полусреднего в заводских командах. В общем, работая, многое еще успевал.

И вдруг пришла беда. В 1938 году из-за травмы воспалительный процесс в позвоночнике на многие годы приковал Андрея к постели. Врачи сказали: больше ему не встать. Вот в ту пору он полюбил книги, все читал и читал. Инвалид, лежавший без движения, стал заочно учиться немецкому языку. Потом задумал пройти курс филологических наук в Московском университете. Учился, не вставая с постели. Не сдался, не пал духом. И вот чудо — с позвоночником полегчало, разрешили подниматься с постели. Вернулся в цех и, работая, закончил все же филологический факультет. «Монографический анализ «Мятежа» Д. Фурманова» — это была его дипломная работа.

Выстоял человек, выдержал Бардыбахин Андрей. Такая уж у них порода крепкая, бардыбахинская.

Ну, а если вернуться к гербам, к геральдике, то у многих наших семей, таких, как Бардыбахины, есть уже свой герб. Простой и знакомый. Рабоче-крестьянский.

Серп и молот на ленинском знамени.

1957

ВСЕВОЛОД ПУДОВКИН

Фильмы Всеволода Пудовкина известны всем. «Мать», «Конец Санкт-Петербурга», «Потомок Чингисхана», «Минин и Пожарский», «Суворов», «Адмирал Нахимов», «Жуковский» — этого не забыть! Для каждого из нас по-своему эти работы освещают целые периоды в развитии советской кинематографии.

Но я не собираюсь говорить о фильмах замечательного мастера.

Хочется вспомнить о Пудовкине — работающем, думающем, мечтающем, увлекающемся. Редко кто умел увлекаться так молодо, искренне, так огненно, как увлекался этот нестареющий юноша — Всеволод Пудовкин.

Однажды я видел, как Пудовкин, будучи в гостях у своих друзей, исчез из комнаты, где сидели взрослые, степенно о чем-то рассуждавшие люди. Исчез надолго и своим отсутствием вызвал даже некоторое беспокойство у собравшихся. Пошли искать его, обнаружили в детской комнате, окруженного притихшими от восхищения мальчиками и девочками.

— Теперь нарисуй тигра, как он грызет человека. Теперь нарисуй пальму! — кричали ему наперебой. — Теперь большую рыбу. Теперь трамвай, и чтоб он ехал по улице. Теперь девочку с бантом, красивую!

Очутившийся в гостях у детей великан рисовал тигра, пальму, рыбу и девочку с необыкновенным усердием, с нескрываемым удовольствием, ужасаясь вместе с детьми свирепому виду тигра, понукая трамвай, чтоб ехал скорее, замирая от восхищения при виде необыкновенно красивой девочки с бантом. Он отнюдь не собирался развлекать своих маленьких приятелей. Нет, он сам в эту минуту чувствовал настоятельную необходимость нарисовать тигра, и позабыл обо всем, и был абсолютно счастлив, и долго упирался, когда обиженные его исчезновением гости тащили его в столовую. «Постойте, я должен еще нарисовать трамвай. Ах, какой замечательный трамвай у меня получается, с прицепом, и впереди — милиционер, чтобы не прыгали на ходу!»

Вернувшись к взрослым, он долго сидел и молчал, насупившись, не в силах, очевидно, сразу переключиться на «серьезный» разговор. Но тут кто-то упомянул о новом американском фильме, и Пудовкин вдруг стал рассказывать об этом фильме и опять забыл обо всем, кроме того, что поразило его в американской картине. Он рассказывал о чем-то страшном, отталкивающем, безысходном в жизни тамошнего «дна», и взгляд у него стал пронзительный, негодующий, и видно было — человек испытывает острую душевную боль. Движениями, голосом Пудовкин изображал все, о чем рассказывал, и мы видели это воочию и мучились, пугались, отчаивались, негодовали вместе с ним, и сама картина после этого порывистого, стремительного рассказа вряд ли произвела бы на всех столь же сильное впечатление. Пудовкин обогатил и продолжил ее своим творческим видением, «доиграл» воображением. И потом опять замолчал и вскоре незаметно ушел.

Вряд ли этот человек способен был делать что-нибудь, не увлекшись всем своим существом, всеми помыслами. Он покорял, захватывал, заражал всех страстным увлечением очень талантливого, чистого, влюбленного в работу и жизнь человека.

О произведениях искусства Пудовкин не мог говорить с академическим спокойствием. Искусство и жизнь для него связаны были неразрывно. Они существуют слитно, как земля и выросшие на земле деревья с разметавшимися на ветру ветвями. Его переживания в сфере искусства были столь же сильны и реальны, как в жизни. Он способен был закричать от ужаса при виде глупости или пошлости, сотворенных невзыскательным, нетребовательным к себе художником. Все фальшивое, бесталанное пугало и отталкивало его, как тронутая разложением падаль.

Нужно было видеть Пудовкина на съемках где-нибудь в поле под открытым небом, в неслыханно жаркий день. Черный, как мавр, в какой-то пиратской повязке на голове, с торчащими сзади узелками-косичками, он управлял громадной армией актеров и статистов, прислушиваясь неотрывно к звучащему в нем самому ритму картины, к собственному ощущению правды, к музыке рождающегося произведения. Взгляд у него живой, окрыленный и в то же время отсутствующий. Он как бы видел картину всю сразу, непрестанно соразмеряя частности с целым, запечатленное кинокамерой — с общей идеей произведения. Вот откуда в его фильмах пластическая ясность, стройность, гармония, соединенные с бурным натиском чувств и идей.

Работе Пудовкин отдавался самозабвенно. Как-то во время съемки «Минина и Пожарского» небо зловеще потемнело, собралась гроза, капли дождя застучали по бутафорским доспехам воинов, и русские воины, польские рыцари врассыпную бросились к грузовикам. Шоферы включили газ, моторы взревели, и вдруг одинокая фигура появилась на дороге, беспомощно размахивая руками.

— Милые, меня-то забыли! Обождите, голубчики!

Это был Пудовкин. В нахлынувшей грозе он задумался о чем-то, не слышал ударов грома, не чувствовал, что мокнет под дождем, не заметил всеобщего бегства и теперь во всю прыть догонял отступающее войско.

Искусство и действительность. Мне всегда казалось, что для Пудовкина никогда не существовало резкой границы между ними.

В искусстве Пудовкин видел прежде всего человека. Он первым вернул человека в произведения молодой советской кинематографии, увлекавшейся на первых порах механическим, отвлеченным, абстрактно-патетическим показом революционных событий. После того как Пудовкин создал «Мать», все поняли, что работать нужно иначе, чем прежде. Этот фильм был таким же важным открытием в советской кинематографии, как «Броненосец „Потемкин“» Сергея Эйзенштейна. Два этих произведения дополнили друг друга, породили некое единство: революция и человек. Миллионные массы, творящие революцию. И герой, олицетворяющий подвиг народа.

Завершив работу над очередным фильмом, Всеволод Илларионович шел дальше, искал новое, никогда не повторял найденные однажды режиссерские приемы.

Как-то Пудовкина попросили высказаться о прежних фильмах. Он ответил отрывисто:

— Прошлого не помню!

И сразу заговорил о Суворове, о гениальной его и простой, как все великое, тактике при взятии Измаила. Разумеется, Пудовкин «прошлое помнил», его продолжал, от него отталкивался. Но, работая над новым образом, он способен был мыслить только о нем, не думая на первых порах о полюбившемся образе как о явлении искусства. Главным героем для него была жизнь. Вот в чем секрет искренности и прямодушия его произведений.

Однако он всегда точно знал, к чему шел, к чему стремился. Вдруг на бегу, на лестнице, опаздывая куда-то, он остановился однажды и, уже ничего не помня, кроме самого для него важного в эту минуту, заговорил о том, как неправильно до сих пор мыслили и он, и другие о создании эпических произведений.

— Пытаясь создать эпическое, мыслили готовыми эпическими образами, использовали традиционную эпическую форму, будто великое в жизни народа рождалось сразу в героических доспехах, в этакой былинной величавости. Это же вздор, чепуха. Эпическое нужно брать в его рождении, в его естественной, живой простоте. Эпическое должно родиться из обычного. И может быть, только много лет спустя станет понятно, что это и есть эпическое, как было с «Броненосцем» Эйзенштейна…

Мы стояли на лестнице в киностудии. Нас обходили с обеих сторон актеры, художники, операторы, осветители. Пудовкин не замечал никого, захваченный настигшей его мыслью. Потом оглянулся растерянно, вернулся на землю. И пошел торопливо дальше — на съемку.

Таким я его запомнил — увлеченным, стремительным, плененным никогда не оставлявшей его мыслью о большой жизни и большом искусстве.

1950

КОНСТАНТИН СИМОНОВ

I

Одним из первых моих «комбатанов» — писателей был в минувшей войне совсем тогда молодой Константин Михайлович Симонов. В довольно драматических обстоятельствах мы встретились с ним в осажденном Могилеве летом 1941 года.

Обороняла этот окруженный с трех сторон белорусский город 172‑я дивизия генерала М. Романова. Полковой комиссар Черниченко был ее комиссаром. Положение создалось тяжелое. Комиссар рассказывал:

— Немцы впереди, немцы слева, немцы справа и еще черт знает где. И штыков у них в десять раз больше, чем у нас. Штыков! Смешно сказать. «Штыки» — это я так, символически. Танками главным образом действуют… Четверо суток не спал.

Позже, услыша перестрелку на восточной стороне города, Симонов, Павел Трошкин, Петр Белявский (все — известинцы) и я бросились туда. Группа чекистов отбивалась от немцев. Помочь чекистам мы ничем особенно не могли, автоматов у нас еще не было, а от пистолетов в такой схватке толку мало, и Симонов погнал меня в штаб — просить на подмогу хоть одно орудие. Вскоре я вернулся. Бой продолжался.

— Ну? — раздраженно крикнул Костя. — Слиберальничал? Пустой?

— Не пустой, а нет ни одной лишней пушки. Сам знаешь положение!

Схватка затихла, видно, на чекистов нарвался небольшой отряд гитлеровцев.

Вернулись обратно. Доложили обстановку в восточной части Могилева.

— Так и знал! — раздраженно сказал начальник штаба. — Окружили-таки! Впрочем, большого ума тут не требуется. В такой обстановке я поступил бы точно так же!

…Мы отправились на передовую — на запад. Белявский и я беседовали со смертельно уставшими бойцами, — многие из них были ранены, но оставались в строю. Дивизии дорог был каждый солдат, способный стоять на ногах и держать в руках винтовку или ручной пулемет.

Павел Трошкин ползком подобрался к подбитым и подожженным танкам неприятеля и, вынув «лейку», стал долго, обстоятельно, дотошно снимать их, каждую минуту рискуя получить пулю в лоб, — он действовал на «ничейной» земле между нами и немцами.

Костя Симонов (на фронте все мы перешли на «ты») терпеливо ждал. Рисковал он при этом немногим меньше Павла. Все обошлось благополучно. Вскоре после того, как мы выехали из города, непроявленную пленку Павел отправил в Москву, в «Известия», вместе с первой, по-моему, фронтовой корреспонденцией Симонова. Все это было сразу напечатано, и, таким образом, в нашей газете появились едва ли не первые фотографии битой вражеской техники.

…Горестно прощались мы с людьми обреченной дивизии. Нам было стыдно, но, что делать, блокноты заполнены, снимки сделаны, а чем мы, четверо корреспондентов, могли помочь обескровленной, но продолжавшей оборонять город дивизии!

…Жара. Гимнастерки взмокли. Наш расторопный и разговорчивый водитель Павел Боровков, здравствующий до сих пор, вел пикап полным ходом.

Где-то на краю поросшего пшеницей поля навстречу нам бежала испуганная пожилая крестьянка.

— Тут какие-то были… не наши. Не наши, говорю! Не русские!

Мы осмотрели следы в примятой пшенице. Странно. Не две колеи, как у телеги либо грузовика, а одна. Что же это могло быть? Мотоциклеты? Но их тогда в нашей армии редко можно было встретить.

— Немцы! — предположительно высказался Симонов.

— В нашем тылу? — неуверенно возразил я.

— Они! — решительно заявил Петя Белявский, человек на войне бывалый, участвовал еще в первой мировой войне.

Что оставалось делать? Возвращаться назад? Но там тем более враг.

— Ура! — крикнул Боровков. — Танки! Наши!

Слава богу! В самом деле, справа параллельно с нашей дорогой шли стальные машины. Как жаль — они так нужны были бы могилевскому гарнизону!

В это время со стороны танков, с шелестом преодолевая толщу воздуха, пронеслись и разорвались вблизи нас снаряды.

— Ослепли они, что ли, — пробурчал Боровков. — Не видят, машина-то советская!

Во избежание новых недоразумений и неприятностей въехали в небольшую рощу, пикап замаскировали, а Павел Трошкин по-пластунски пополз на край рощи. Осмотрелся. Вернулся мрачный.

— Немецкие! Знаки на бортах у них не наши.

Положение осложнилось. Спасибо, хоть вражеские боевые машины не свернули вдогонку за нами и стрельбу прекратили.

Но за ними — новые броневые отряды. Надо что-то делать.

— Как с ними обращаться? — спросил я Белявского. — Никогда не имел дела с гранатами.

— Очень просто. Видишь, железная скоба? Вроде стержня! Че́ка. Вынешь ее, и граната готова к бою.

— Как только их танк приблизится, бросать шагов с десяти?

— Точно. Вот жаль только, от этого мало толку будет. Так — царапина на броне.

— Это верно, — вздохнул я. — А что остается делать! Не бежать же!

— Это было бы глупее всего.

…Надо торопиться принимать какое-то решение. Но какое? Пробиваться на восток, к Чаусам, к реке? Но там, видимо, уже орудуют немцы. Или мост взорван минерами. Если уцелел, то забит отходящими частями.

— На восток! — решительно сказал Симонов.

И, покинув спасительную рощу, мы двинулись к Чаусам.

Удивительно — мост цел. Пусто кругом. Только на том берегу старик крестьянин опрометью бежит куда-то, подгоняя стадо свиней. Мы перебрались на противоположный берег, поднялись на поросший деревьями холм, где в кустах стрекотали пишущие машинки, и, приглашенные знакомыми фронтовыми кинооператорами, присели рядом с ними, отведав протянутые нам консервы с мясом.

Константин Михайлович направился в штаб армии (13‑й).

— Товарищ генерал, в вашем направлении движутся танки противника.

— Странно. Могилев-то еще наш.

— Да. Мы только что оттуда. Тем не менее, восточнее Могилева мы видели фашистские танки.

— Молодец, Константин Михайлович! Настоящий литератор. Недостатка воображения у вас не замечается. Ну, что ж. Не верить тебе, извини, я по-фронтовому, — не верить особых оснований у меня нет. Пошлю разведку.

В это время на рощу обрушился шквал снарядов и мин. Стрекотание машинок прекратилось. Все поднялось на ноги. Работники штаба спешили к машинам. Обстрел усилился. Мы подскочили к нашему пикапу. Сообразительный Наша Боровков уже завел мотор и двинулся вперед. Мы забирались в машину на ходу.

Пыль, пыль, пыль от сапог шагающих колонн! Боровков ничего почти не видел впереди. Открыл левую дверцу, высунулся наружу и высматривал дорогу, то и дело протирая глаза от едкой пыли.

Помню Симонова, бормотавшего что-то про себя. Ругался, проклинал немцев? Вероятно. Но отчего в его движениях был определенный ритм? Значит, мысленно, на ходу, сочинял стихи? Какие? Может, эти?

Где нам посчастливилось родиться,

Где на всю жизнь, до смерти, мы нашли

Ту горсть земли, которая годится,

Чтоб видеть в ней приметы всей земли.

Да, можно выжить в зной, в грозу, в морозы,

Да, можно голодать и холодать,

Идти на смерть… Но эти три березы

При жизни никому нельзя отдать…

После долгой езды мы, правдисты, известинцы и кто-то из «Красной звезды», обосновались в Вязьме. Добились даже телефона для связи с Москвой. В часы бомбежек укрывались в погребе. Все там не помещались, чья-то спина, чтоб не выражаться грубее, высовывалась наружу. Это вызывало не испуг, а, скорее, смех, в том числе и того, чья неудобопроизносимая часть тела торчала за пределами погреба.

Июнь, июль, август. Бои и бои. Положение на фронте не радует. Побывавший в штабе 24‑й армии Петр Белявский сумрачно заявил:

— Приберегите оптимистические реляции для более удобного случая. Гитлеровцы намерены завтра начать генеральное, по их словам, наступление на Москву. Операцию свою, несомненно, очень серьезную, они назвали свирепо — «Тайфун». Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок поклялся Гитлеру, что возьмет Москву через две недели!..

2 октября фон Бок попытался осуществить свое намерение. На юге от нас гитлеровцы принудили отступить 33‑ю нашу армию. 24‑й армии грозило окружение. Мы направились было в сторону Ярцева, но никого уже там не застали. Опустела и Вязьма. Трошкин, Белявский, Курганов и я поспешили в Касню — в штаб Западного фронта, но и там было пусто. Только воронки от вражеских бомб. И ни души. На свой страх и риск мы, не стараясь даже искать удобную дорогу, погнали машину в сторону Гжатска. К вечеру остановились в ближней к городу деревне, встретили писателя Хаджи Мурата Мугуева. Голодные, набросились на предложенные хозяйкой соленые грибы, — больше продуктов не оказалось ни у нее, ни у нас.

Утром — Можайск. Сутолока. Никто не знает, где штаб фронта. Немцы приближаются к городу. Собрав кое-что, неутешительное, в блокноты, мы переночевали на столах армейской газеты 5‑й армии, где редактором был известный критик Иоганн Альтман. Утром проснулись от звуков ружейно-пулеметной и артиллерийской стрельбы. Западную окраину Можайска уже крепко заперли на «замок» нацисты, продвигавшиеся к центру города. Единственным выходом из города было Можайское шоссе, куда мы и поспешили…

…Много раз встречался я с Константином Симоновым после этих событий. Встречался на разных фронтах — под Сталинградом, на Курской дуге. В Белоруссии и на Украине. Когда наши войска вплотную подошли к Румынии, редакция командировала меня на Четвертый Украинский фронт. Константин Симонов находился уже здесь.

II

Была осень. Виноград еще не созрел, но было тепло. Узнав, что наши войска на несколько дней остановились, мы привели себя в порядок (стирка обмундирования, получение новых гимнастерок, кителей, сапог) перед вступлением в Бухарест. Последовательно в штабе фронта, армии, дивизии мы, Симонов, поэт Борис Ласкин и я, просили разрешения войти в город с первыми нашими разведчиками, но получили отказ: «Вы что! Забыли — это же столица фашистского государства! Вотчина его главы, крайнего реакционера и нашего злейшего врага Антонеску! Представляете, как вас там встретят?»

Да, мы это представляли, но все же обратились с той же просьбой к командиру стрелкового полка. К нашему удивлению и радости, он ответил:

— Завтра утром будьте наготове. Отправлю с разведчиками на бронетранспортере.

Конечно, мы были готовы к отъезду раньше назначенного срока, в шесть утра. Выехали позже. Столица вражеской страны была спокойна, хотя бухарестцы знали о близком по времени вступлении наших дивизий. Прохожих на улицах было еще мало. Открывались магазины. Звенели металлические «шторы» витрин, поднимаясь вверх. Опускались цветные полосатые тенты, спасающие от лучей горячего солнца покупателей, главным образом дам и просто ротозеев.

Прохожие глазели на нас с любопытством. Видимо, и офицерские погоны, наши и разведчиков, удивляли их, казалось им — в Красной Армии они не могли привиться: это же «царские» русские погоны!

Бухарестцы называют свой город маленьким Парижем. Они в самом деле хорош. Много зелени, цветов, бульваров, парков и садов. На Cala Victoria стоит на площади памятник кому-то из королей или полководцев.

У дворца королевы Елены и ее сына Михая, кстати неплохого пилота, пышно одетые часовые, дойдя мимо железной ограды до конца ее, стукнув каблуками, поворачивали обратно, на встречу со своим коллегой, помнится, салютуя карабином, вздернув его вверх, и «прусским» шагом, поднимая ноги перпендикулярно туловищу, продолжали свой путь.

Наблюдали мы все это позже. В первый день не до того было. Все же опасность была, — солдаты и офицеры разведки, высадив нас по нашей же просьбе, отправились дальше. Захотелось пить. Зашли в кафе. Посетителей было полным-полно, однако свободный столик удалось найти.

В стороне сидело двое молодых людей в цветных ковбойках. Говорили они по-английски. Зная немного этот язык, я подошел к ним:

— Are you Englishmen?

— Americans!

Пригласил их за наш столик. Оказалось, пленные пилот и парашютист американского авиадесанта. Выпустили их из концлагеря только в то утро. На голод пожаловаться не могли, — Красный Крест предоставил им возможность получать посылки. В том числе и сигареты «Lucky Strick», которыми они нас сразу же и угостили.

— O, yes! O’key!

— Сигареты — счастье?

— Счастье-то они счастье для нас. Но я не об этом. По-английски lucky — удача. Ведь они избавились от плена!

— Ах, ну да!..

Разговорились. По давнему обычаю американцев, оба парня преподнесли нам по доллару. Мы ответили рублями. Не помню, что написали на долларе пилоты Симонову, а мне — «Я очень люблю свою мамочку. Она живет в Кентукки. У нее свой коттедж. Приезжайте к нам». Я ответил что-то в таком же роде, только без «мамочки».

Распрощались дружески. Это были в самом деле славные парни.

Осмотрев еще несколько улиц и площадей, часа в четыре зашли в ресторан-сад. Болтая о том о сем, пообедали, закурили по подаренной сигарете и поманили официанта:

— Сколько с нас?

Он назвал сумму в румынских леях.

Мы предложили советские деньги.

— Такие деньги мы не принимаем.

Кельнер подозвал метрдотеля.

— Нет. Найдите леи. Или разменяйте в банке. Он за углом.

— Во-первых, курс валюты нашей там неизвестен. Во-вторых, рано или поздно русские войдут в город (мы знали: войдут на другой день, но сообщать об этом румынам права не имели).

— И потом, мы же первые ваши гости из русских. Мы платим честно по счету. И отказывать нам в этом, право же, негостеприимно. Вы же, очевидно, уже поняли, что наши народы будут дружить.

Видимо, это как-то убедило метрдотеля. Поблагодарив официанта, дав ему на чай, мы вышли из ресторана с его столиками под открытым небом и вскоре вернулись в полк.

На другой день наши соединения всех родов войск в свежем, новом обмундировании вступили в город.

Тротуары были переполнены. Из окон глядели на колонны полков и дивизий любопытные девушки, мальчуганы, дамы и старики. День был ясный, солнечный.

На одной из площадей, где остановились «Т‑34», толпа горожан была особенно густа. Парнишки, цепляясь за руки наших «бронесолдат», вскарабкивались на корпуса машин, просили надеть на них кожаные шлемы танкистов, гордо взирали на окруживших танки людей (это «окружение» на сей раз было не грозным, а добросердечным), а люди в толпе махали шляпами, кепками, канотье…

Словом, после дружбы с немцами, смахивавшей больше на оккупацию, достаточно много румын прониклось чувством симпатии к русским солдатам и офицерам, весьма вежливым по отношению к населению освобожденных государств.

«Штабом» корреспондентов всех наших газет стал комфортабельный отель «Амбассадор» на одной из главных улиц столицы. Там и поселились мы. Помнится, каждый — в отдельном номере.

Связь с Москвой поддерживалась почтой, телеграфом и военными самолетами. Собственно, к услугам почты прибегали только для переписки с семьями и друзьями, — для «донесений» в редакции этот вид связи очень уж медлителен.

Вскоре Букурешти вернулся к обычной жизни, оживлявшейся только прохождением колонн наших войск, митингами, церемониальным маршем румынских соединений. Король Михай с его матерью Еленой объявили себя союзниками СССР. Бывали приемы у царствующих особ. Писатель и литературовед Вильям Вильмонт рассказывал мне:

— Досталось вашему покорному слуге место за столом рядом с матерью Михая. Она удивленно спросила: «Отчего у вас такие… не подходящие офицеру вашего ранга очки?» Я объяснил, что потерял свои и временно пользуюсь чужими. Тогда королева не без самодовольства постучала длинным своим ногтем по зрачку: знайте-де науку! Я онемел. Королева устранила мое недоумение: под веки вставлены соответствующие стекла: «Это очень, очень удобно, мсье!» (Вильям Вильмонт владеет несколькими языками, служит в 7‑м отделе штаба армии — по работе среди солдат и офицеров противника, и беседа с мадам Еленой далась ему без всяких затруднений.)

…Мы уже начали скучать, как ни были хороши румынские салонные оркестры, певцы и гитаристы.

Неожиданно, обрадовав К. М. Симонова и всех нас, приехал Павел Трошкин — с другого фронта. Вот кому были бы по сердцу веселье Бухареста, оживленные горожане на улицах, нарядные, хорошенькие девушки из «приличных» буржуазных семейств, неплохое вино и обильные яства, немыслимые тогда в нашей воевавшей стране! Но нет. Обычно жизнерадостный, прекрасно настроенный, общительный Павел Артемьевич, изумив нас, был донельзя мрачен, нелюдим, озабочен. Озабоченность его была нам понятна: истерзанная его «эмка» наотрез «отказалась» служить ему. В столице Румынии сохранился авторемонтный завод, филиал «фордовских», и там взялись привести машину в полный порядок.

Как ни старался Константин Михайлович, ценивший Павла за истинное бесстрашие, расшевелить, сделать его самим собой, прежним, приглашая Трошкина в подвальчик и заказывая сливовицу или румынскую водку цуйку и анисовую со знакомым с детства запахом микстуры, — ничего хорошего не получилось.

Однажды, возвращаясь откуда-то в «Амбассадор», увидел я в нижнем холле группу военных корреспондентов, необычно возбужденных. Что такое?

— Пашка Трошкин убит!

— Как!..

Да. Так было. Было! Трошкин погиб в неравной схватке с бандеровцами, напавшими на его машину…

Павла при участии известинца Виктора Полторацкого с почестями и ружейным салютом павшему майору похоронили во Львове.

Симонов, как и все друзья Павла, был потрясен, обескуражен, убит вестью о гибели молодого еще человека, с кем он был вместе, когда смельчак снимал первые свои кадры подбитой под Могилевом вражеской техники.

…В Букурешти Константин Михайлович был как бы проезжим гостем. Отчего — вы узнаете позже. Предложил мне отправиться с ним в Софию, по-болгарски — Со́фью. Я охотно согласился. Дунай. Порт Джурджу. Разговор с командиром одного из судов нашей флотилии… Потом ферробот — большой металлический паром, способный переправлять тяжелые грузы и, скажем, роту солдат. Небольшой, но милый прибрежный город Русе. Памятник Освободителям — русским воинам 1870–1871 годов. Харчевня близ сквера. Съели мы там из любопытства какое-то местное блюдо, запили кружкой пива — было тепло «на улице», как принято говорить. Продолжали путь на Со́фью. Симонов был оживлен, меня же охватила хандра. Все было интересно вокруг, но для меня покрыто серой дымкой. Поздно вечером остановились в горном трактире. Встретили нас радушно, угостили шашлыком и анисовой, не знаю ее названия по-болгарски, — если дольешь ее каплями воды, она, прозрачная, как хорошая грузинская чача, мутнеет. Местные лесорубы подтвердили: русские отбили у немцев столицу царской Болгарии.

Утром были в Со́фье. Толпы горожан окружили отряд болгарских партизан в гражданской одежде. Где поселиться? Нам указали на отель близ центра города. Все было хорошо, даже горячая вода в умывальнях, но все стекла окон разбиты. В нашем номере не переставая свистел ветер. Позавтракали, и нам передали приглашение одного из видных общественных и государственных деятелей будущей республики — Д. Казасова, пообедать с ним.

В отдельном кабинете ресторана ковры на стенах, глиняные кувшины — изделия крестьян-ремесленников, часть стопочек тоже керамические, с цветным узором.

Казасов, типичный славянин-интеллигент, напомнивший мне нашего историка Ключевского, оказался превосходным оратором. Учтивым, эрудированным, искренне доброжелательным, Предложил тост за русское воинство, дважды содействовавшее освобождению его страны — сперва от турецких, а теперь немецких поработителей.

Обед был не по военному времени обильным, но простым, преимущественно яства подавались национальные, «крестьянские».

Распрощались, поблагодарив, пожелали друг другу успехов, и мы с Симоновым поехали на местный военный аэродром. Я увидел командиров-летчиков болгарских воздушных сил в форме, напоминавшей дореволюционную русскую, с белой кокардой и серебряного цвета ободком.

— Как ты думаешь, они жалеют или нет об изгнании их союзников гитлеровцев?

— Ничего они не жалеют, — подхватил неожиданно подошедший наш офицер-пилот, приятель Константина Михайловича. — Отличные парни. Дрались вместе с нами против бошей, полный порядок.

Вечером тот же офицер заглянул к нам в номер. Расположились на полу, крытом ковром. Симонов, которого летчик просто боготворил, читал стихи.

…Возвращаясь в Бухарест, любовались горным, древним городом Тырново, когда-то столицей болгар. Как сакли в Дагестане, его строения нависают одно над другим, сбегая к бурливой реке, а над нею переброшен старинный мост; помнится, по краям его на пешеходных дорожках — лавочки, киоски, лотки… Красив город необычайно.

Где-то встретили подвыпившего нашего солдатика, юношу, окруженного толпой местных жителей. Они снова и снова угощали его сливовицей и яблоками, сливами, пряниками. Сытый до удивления, он все же не хотел обижать доброжелателей и принимал дары с поклоном.

— Товарищ рядовой, — обратился к нему Симонов. — Вы из какой части?

— А вона! — солдатик показал на удалявшуюся колонну войск.

Так догоняйте же!

— Счас… За милую душу!

И, махнув рукой новым своим другарям, припустился бегом за маршировавшей вдали ротой.

Снова Бухарест… Пообедав в ресторане напротив «Амбассадора», отправились на разных машинах — джипах в сторону города Крайова. Константин Михайлович ехал впереди. Наш же водитель хотел обогнать грузовики, не заметил, как мчался навстречу нам с громадной скоростью «студебеккер». Не успел отвернуть правее, как тот с размаху врезался в нас. Джип отбросило метров на семь. Я же, к своему удивлению, оказался стоящим посреди шоссе на четвереньках, сброшенный с машины сильным ударом двух автомобилей. А слева и справа гнались один за другим грузовики, грузовики, грузовики… Еле успел отскочить к кювету, рискуя попасть под чьи-то колеса, осмотрелся: ничего! Кости целы! Не ранен. Только сильно ушиб ногу. Хромая, побрел к Крайове.

В придунайском городке сняли на несколько дней комнату. Как обычно, осматривали южные сады, особняки бояр, торговцев, негоциантов. Вернувшись, попросил молоденькую, хорошенькую горничную состоятельных, видимо, хозяев квартиры купить на базаре фрукты. Она вернулась и поразила нас тем, что, взяв из кухни весы-безмены, принялась взвешивать виноград, показывая нам: дескать, продавщица на рынке не обманула нас, кисти весят точно, грамм в грамм. Мы любезнейше поблагодарили девушку. Занялись своими блокнотами. К концу обеда сама хозяйка семейства внесла в нашу комнату продолговатое овальное блюдо с изображением рыбы. Константин Михайлович, зная — пересол на спине, а недосол на столе — стал усердно солить рыбу.

Хозяйка ахнула, взмахнув руками в отчаянии:

— Что вы делаете, господин офицер!!!

— А разве у вас рыбу не досаливают?

— Какую рыбу?

— Не знаю, мадам. Похожа на ставриду.

— Ставриду?

— Ах, да, это скумбрия, — виновато произнес Костя.

— Это — торт, господа офицеры!

— То-орт! — ужаснулся Симонов и немедленно стал соскабливать ножом крупинки мелкой соли.

— Отличный торт, мадам! — воскликнул он, сдерживая гримасу после первого и единственного куска яства. Все же из уважения к мадам мы к вечеру доели сладко-соленое третье блюдо. Хозяева, разумеется, воздержались.

…Как-то утром, проснувшись, я не увидел Симонова в нашей спальне. Очевидно, гуляет в Крайове. Не пришел он и к вечеру. На следующее утро явился с едва заметной улыбкой в уголках губ.

— Здорово, майор! Знаешь, где я был?

— Откуда же мне знать.

— Я разговаривал с Тито.

— С однофамильцем?

— С Броз Тито лично. С глазу на глаз. И на территории Югославии.

Я мог бы обидеться по понятной вам причине, но тут же понял: главной целью поездки Симонова на Балканы была встреча с Генеральным секретарем Компартии и правительства Югославии и руководителем его партизанского движения. Вы помните — я писал, что в Букурешти Константин Михайлович вел себя как нечаянный гость, посетивший столицу лишь проездом. Мне же и другим сообщать о главном поводе своей командировки он, военный корреспондент «Красной звезды», просто не имел права.

…В те же дни мы вместе с офицером югославской армии переправились из Румынии на югославский берег Дуная. Там наши войска к той поре пробили для предстоящего наступления небольшой плацдарм длиной в тридцать километров.

Мы добрались почти до его острия. Встретились с командиром и начальником штаба дивизии. Оба передали нам вкратце, как далась им переправа через одну из самых больших рек Европы, как удалось преодолеть сопротивление войск неприятеля и как намереваются они продолжить расширение плацдарма, углубление клина западнее и западнее.

…На обратном пути видели раскрытые окна зданий и мазанок, девичьи белые и голубые платочки, мелькавшие в окнах, толпы приветствовавших нас, красных, крестьян и женщин, самодельно нарисованные на подобиях плакатов лица русских солдат, слова: «Добро до́йти!» и другие, столь же приятные нашему сердцу.

Константин Симонов вскоре уехал из Румынии. Вернулся в Москву и я, ненадолго конечно же. Наступление наших войск продолжалось с нарастающей силой. Час окончательной победы над гитлеризмом был близок…

III

Но довольно предаваться воспоминаниям… Нынешнего дня и будущего мы коснемся, если я обращусь к беседам с К. М. Симоновым о литературе и его высказываниям о ней. Не преувеличу, если скажу — война не кончилась для него. Отвечая мне, он сам сказал: по-прежнему остаюсь верным военно-патриотической теме. Речь у нас в самом деле была уже не о прошлом, а о «сегодня» и «завтра» писателя.

Константин Михайлович не очень-то любит говорить о том, чего еще нет, что не сделано, не созрело, не подтверждено жизнью и его личным опытом. Словом, он не слишком склонен посвящать нас в замыслы будущих произведений.

Заглянуть в его «завтра» как-то поможет нам неизменность, я бы сказал, прочность его литературных приемов и стиля, его взглядов на сущность и цель своего «ремесла», взглядов, выработанных им для себя и никому не навязываемых.

Будет ли он еще писать о войне?

— Видимо, мне не остается ничего иного, как сохранять верность этой теме. Я знаю ее, наверное, лучше, нежели что-либо другое. Хорошо это или плохо — но так уж сложилось у меня. Тему войны знаю, если можно так выразиться, двойным знанием.

Знание номер один для него — пребывание на многих фронтах от Халхин-Гола до земли пруссаков и немцев. Знание номер два — долгие годы напряженной работы над романами о Великой Отечественной войне. Работа идет не только за письменным столом. Тут одного «знания номер один» для него не хватает.

— Я был корреспондентом. Солдатом не был. Батальоном не командовал. Военным врачом не был. Армией тоже не командовал. И начальником штаба не был, и оперативных документов не составлял. Поэтому, прежде чем сесть за работу, — необходимость и счастье для меня подолгу общаться с бывшими фронтовиками всех рангов, «влезать в шкуру» их, когда контуры романа и герои как-то в сознании проявились и я знаю, в чью же «шкуру» теперь влезать.

— Что характерно для предварительной работы до начала ее?

— На фронтах воевало столько людей, что этот мир характеров, судеб, поступков, ошибок и успехов просто необъятен! Я не знал, когда же остановиться, ища новых и новых встреч с профессионалами-военными от маршалов до нынешних пограничников. Понимаешь, писать дневник военного корреспондента или лирическую повесть о фронте — для этого достаточно личных впечатлений. Но если это роман со многими героями, то собственных блокнотов и воспоминаний мало, убийственно мало. Я хочу сказать — убийственно для романа.

Боясь затронуть очень личную для Симонова тему, я все же спросил, кто из военных, армейцев особенно помог тому или другому роману. Вопрос конечно же сложный. Костя, помедлив, ответил в обычной своей неторопливой манере:

— Могу назвать людей, хорошо тебе известных, но было множество таких, чьи имена ничего тебе не скажут. Все же упомяну отлично тебе известного по боям под Москвой и в Маньчжурии А. П. Белобородова. Но я расспрашивал его совсем о других боях, о другом времени войны. Почему? Роман «Последнее лето» сложился так, что Серпилин, если помнишь, стал командовать армией. Пытаясь понять и уточнить, что значит готовить ее к большой операции, я подробнейше расспрашивал и Белобородова, и генерала А. С. Жадова, и это очень во многом помогло. По роману, наступление наше готовилось именно там, где мы с тобой начинали в сорок первом и где земля была мне знакома, где к тому сроку, когда развертывается действие романа, генерал Белобородов возглавлял уже армию. Это было относительно ново для него, и в наших беседах он, увлекаясь, был особенно откровенен и щедр на подробности решений и переживаний, словом, оказался незаменимым собеседником для писателя. Так вот, соединяясь, высказывания генерала Жадова, воевавшего на другом фронте, и Белобородова, а потом беседы с тоже хорошо известным тебе генералом П. И. Батовым дали возможность составить отчетливое представление о том, что это такое, что же это такое — наша крупная наступательная операция во всем ее, примерно, объеме! И как действует, как чувствует себя в часы крупного сражения командующий армией. Но, повторяю, помогли мне беседы и с другими военачальниками и солдатами.

— А ты? Ты лично? Угадаем ли мы страницы и строки личных твоих впечатлений?

— Если говорить о начале «Живых и мертвых» до того момента, когда Синцов остается у Серпилина в Могилеве, а Мишка, фотокорреспондент, уезжает, то, естественно, тут многое вспомнилось. Ведь это те самые места, где мы колесили на одиноком известинском пикапчике с тобой, Белявским, Трошкиным, речистым шофером Боровковым, попадали в окружение, выскакивали благополучно и учились оптимизму…

— …У солдат, переживших кое-что потяжелее.

— Разумеется, там-то и гнездятся корни многого, что есть в первых главах романа. Только корни. Заметные лишь на поверхности земли. А дальше, глубже в земле — уже работа моего воображения, в меру сил моих, как автора, приближенная к реальным фактам войны, реальным характерам, реальным чувствам истинных участников войны.

— А дальше?

— А дальше — Сталинград, где мы с тобой были. «Солдатами не рождаются». Когда Синцов вспоминает, как он был комбатом в Сталинграде, многое сделано в романе по моим личным впечатлениям в дни обороны. Во время же наступления я там не был. Но, побывав еще осенью в войсках Рокоссовского, много позже, рассказывая о действиях солдат Серпилина, я восстанавливал в памяти землю, где они наступали, голую степь с ее оврагами, первые попытки прорваться на северные окраины осажденного Сталинграда. Пришлось только представить себе иную степь, зимнюю, снежную. Но ту же самую степь.

…Мне просто не хватит тут места рассказать о месяцах и годах добывания и осмысления писателем обширных материалов для задуманных романов. Но читатель, вероятно, получил все же представление об истоках достоверности, точности повествования, реальности персонажей и характеров, что свойственны прозе Симонова.

Чтобы покончить с «технологией» накапливания, отбора, изучения материалов к избранной теме, напомню, как Симонов во времена шестилетней своей работы над романом «Последнее лето» вернулся на «войну», вернулся на земли нашего грандиозного наступления в Белоруссии в 1944‑м. Читатель знает: солдаты генерала Серпилина действовали именно там. И вот, вместе с тогдашним майором, ныне генералом М. И. Чередниченко, участником тогдашних событий, писатель объездил и обошел все рубежи, искал и находил командные и наблюдательные пункты, стремясь заново увидеть подробности сражения глазами военачальников и глазами солдат переднего края, первыми поднимавшихся из окопов на трудный, решающий штурм.

— Не сочетаются ли в твоей работе две функции? — спросил я. — Историка и писателя.

— В окончательном результате — нет, а в процессе работы — да. Все же роман есть роман! В связи с этим хочу сказать, что не очень понимаю деления, касающегося реальной действительности. Это-де — окопная правда. Это — дивизионная, третья — штабная и т. д. Эта — большая, та — малая… А в действительности есть одна правда реального хода событий на войне. Обилие фактов никогда не мешает думать, наоборот — помогает. Вот и мне, чем больше накапливалось фактов, тем легче было работать над очередной книгой, над романом.

Сам понимая наивность своего вопроса, я все же задал его: усложнилась бы работа Симонова над его военными романами, не будь он четыре года на фронте. Поручик Лев Толстой действовал на четвертом бастионе в дни и месяцы первой Севастопольской обороны, и, несомненно, это помогло ему так верно и «похоже», реально показать солдат и офицеров той же обороны и в «Рубке леса» на Кавказе, и в «Войне и мире».

— Мне трудно представить себя как автора в такой ситуации — пишущего о фронте, не видя фронта. Поэтому и трудно ответить на твой вопрос. Во всяком случае, если бы я, будучи к началу войны здоровым молодым человеком, не пошел на фронт, а всеми правдами и неправдами добыл броню, то, думаю, у меня по крайней мере хватило бы совести не писать после этого о военных действиях. Но тут есть другая сторона дела, более значительная.

И Симонов, придав разговору неожиданный поворот, ссылаясь на то, что о великих войнах писали не только очевидцы, стал рассказывать о работах писателей и кинематографистов нашего времени. В годы войны они были юнцами, на фронт, разумеется, попасть не могли, а теперь создают такие фильмы, как «Белорусский вокзал», восстанавливая точные, верные характеры, чувства, побуждения ветеранов-фронтовиков.

— Недавно я смотрел ленту молодого ленинградского режиссера Алексея Германа о партизанском движении. В этом произведении есть и знание темы, и своя большая мысль. Я не знаю Бориса Васильева, написавшего повесть «А зори здесь тихие…». Наверно, он тоже был мальчиком в годы войны. Но когда я смотрел спектакль в Театре на Таганке, поставленный по этой повести, то снова не оставляло меня впечатление, что передо мной, бывшим фронтовиком, — настоящая правда о войне. Значит, ответственность за эту правду уже берут на себя тогдашние «мальчики». И если они сознают высокую меру этой ответственности, то фронт, его люди, подвиг народа воссоздаются для нас во всей их глубине и достоверности. Меня это радует, для меня, и не только для меня, разумеется, это очень важно.

…Ну, а новые работы самого Симонова? Его планы на будущее? Есть у него повести с общим для всех них героем — военным корреспондентом Лопатиным.

— Не нужно думать, будто эти вещи автобиографические. Будто Лопатин — это я. Он совсем другой человек. Но и в этих повестях сказались личные мои впечатления в дни сражений под Москвой, в Одессе, в Крыму, на Севере, в морской разведке. Вот вышла очередная такая повесть — «Двадцать дней без войны». Видишь ли, корреспондент, перебираясь с Западного фронта на Кавказский, получил короткий недельный отпуск. Из Москвы на Кавказ поездом тогда можно было добраться только через Ташкент, Ашхабад, Красноводск. На это ушло две недели. И вот мне хотелось в новой повести о Лопатине показать, что, вопреки ее названию, война-то, ее напряжение, ее грандиозный труд, ее героика проявлялись всюду, не только на переднем крае. И от этого чувства этой правды нельзя было освободиться нигде, ни в каком отпуске. Кстати, досадно — мало книг написано о «втором» фронте, не на Западе, а у нас — о фронте в тылу, у доменных печей, у мартенов и оружейных заводов. Без этого нашего «второго» фронта не было бы и Победы… — Ну, — добавил Константин Михайлович, — собираюсь еще вернуться к работе над стихами. Ну, еще — документальная проза. Склонность к ней я подтвердил несколькими книгами. Буду работать и над новыми, не только о войне, разумеется. Вот и в области кино, как ты видел, после ленты о сражавшемся Вьетнаме работал я над фильмом «Шел солдат…»

Мы разговорились об особенностях писательского ремесла.

— Я редко думаю об особенностях этой профессии вообще, — признался Симонов, — то есть абстрактно. Особенно о себе в этом смысле. Конечно, когда пишешь несколько романов, то после их выхода в свет остается ощущение какого-то опыта. Но каждый раз возникает желание, — и оно не ослабевает с годами, а усиливается, — острое желание написать по-другому, чем ты писал, то есть не только лучше, но по-другому. Этого можно добиваться, только глубже копнув свою собственную душу. Другого пути, в общем, нет. Глубже подумать над собой, над своей жизнью, над временем, в котором ты живешь, и сказать об этом с большей точностью и глубиной, чем говорил до сих пор. Суметь это сделать. Предпринять еще одну попытку глубже проникнуть в душу читателя, твоего современника, и, быть может, стать ему таким образом более нужным, чем ты был до сих пор.

IV

Как-то пришлось мне навестить по делу Константина Михайловича в «Красной Пахре», поблизости от речки того же названия.

Лес. Отнюдь не роскошная, но вполне удобная дача. Небольшая столовая. Рюмка какого-то вина. Просторный кабинет. Просторный письменный стол. Магнитофон. Скромные фронтовые трофеи на стенах. Черные и коричневые негритянские фигурки, барельефы с лицами молодых африканцев, сувениры из Латинской Америки. Книги, книги… Неисчислимые, бережно переплетенные «фолианты» со стенограммами бесед ни фронте и в столице после войны с солдатами, офицерами, множеством участников сражений.

Говорили мы, разумеется, прежде всего о минувшей войне.

Чтобы читателю ясно было, кто и что говорит, прибегну к полюбившейся юристам классификации: «Именуемый в дальнейшем Симонов», «Именуемый в дальнейшем Кригер».

Кригер. Не кажется ли тебе, как это ни странно, что писать о войне и ее людях как-то по-своему легче, нежели о событиях мирного времени, пусть самых драматических.

Симонов. Нет, не кажется. Писать о чем бы то ни было всегда трудно. Если, конечно, стараешься писать честно, в меру отпущенных тебе сил. Возьми хотя бы Всеволода Гаршина. Почти уверен, что его отличный военный рассказ «Четыре дня» и его же трагический, никакого отношения к событиям фронтовым не имеющий рассказ «Красный цветок», повествующий о судьбе несчастного безумца, — и первый, и второй дались Гаршину с одинаковым трудом.

Кригер. Значит, сама форма твоей прозы, порожденная твоим военным опытом, ее простота, естественность, мнимая легкость (для читающего), безыскусственность и предельное уподобление самой жизни, которого ты, работая, добивался, — все это и создает обманчивое представление о том, будто военные романы дались тебе без напряженного труда. И военная тема-де ближе тебе, нежели другие.

Симонов. Так уж сложилась моя судьба. Не я ее выбирал и не я причиной тому, что преобладающее большинство моих страниц посвящено фронту и его людям.

Кригер. Мне очень понравился твой последний документальный фильм «Шел солдат…». Прежде всего оттого, что весь он от кадра до кадра — о солдатах. Пусть там встречаются полковники и генералы, но по сути дела, по закону своей профессии, все они остаются солдатами — от рядового до маршала.

Симонов. Я заметил, особенно в последних своих рассказах, тоже документальных, ты склонен искать и находишь наивысшую доблесть не только у явных смельчаков, но и у внешне «смиренных», простоватых с виду, ничем вроде до поры до времени не примечательных рядовых.

Кригер. Это было и в годы войны. Видишь ли, ты сам знаешь — видеть, чувствовать подноготную человека на передовой было легче, чем «в миру», извини за церковное выражение. Отчего? В обстановке поминутно грозившей опасности человеческие натуры, как бы затуманенные до этого полупрозрачной пленкой вроде «непроявленных» детских переводных картинок, становились рельефными в бою, без притененности и полутонов. Трусоват некто по складу натуры, так втройне трус на войне. А другой, тишайший, кроткий до поры до времени, внешне оставаясь тишайшим, вдруг, опережая товарищей, вскакивает на бруствер навстречу свинцовому шквалу, увлекает за собой залегший под огнем взвод или роту, первым вваливается в немецкий бункер. Ввязывается в самую страшную в бою схватку — в рукопашную, когда обычно невидимые друг другу на современной войне солдаты — наши и фашистские — впервые оказываются лицом к лицу, видят в глазах противника свою смерть, и тут побеждает не всегда обязательно физически крепкий, а порою более сильный не телом, а волей. Может, я усложняю (в бою человек думает только о бое), но живущая где-то в сознании мысль придает ему силы для успеха — мысль о своей правоте, правде своей армии и своего народа.

Симонов. В бою это скорее не мысль, а глубоко запрятанное чувство. Нечто подсознательное, но никогда, никогда, ни в какой самой сложной обстановке не покидающее тебя.

Кригер. Извини, я отвлекся. Скажи, ты ведь на всех участках фронта, как и все мы, встречался не только с солдатами, но и с крупными военачальниками. Это видно хотя бы по твоему первому же военному роману «Товарищи по оружию», да и по всей трилогии, — у Халхин-Гола ты встречался с маршалом Г. К. Жуковым и другими крупными военными специалистами. В силу известных обстоятельств мы все писали с передовой главным образом о тактических приемах наших войск. Теперь, вращаясь часто в среде военачальников, мог бы ты хотя бы в общих чертах потолковать со мной о стратегии?

Симонов. Мне, честно говоря, не нравится глагол «потолковать», когда речь идет о таком сложном искусстве, как стратегия.

Кригер. Извини за обывательское выражение! Но мы же не на симпозиуме в Военной академии и не в Генеральном штабе. Впрочем, ты прав. Давай разговаривать серьезно… В старой Германии был когда-то теоретик и философ стратегии Клаузевиц. У нас подобные ему появились позже. Русская стратегия раньше проявлялась главным образом на практике: Иван IV и его воеводы, Петр I с Голицыным, Гордоном и другими генералами. Гениальный Александр Суворов — практик из практиков дерзкой стратегии, почти не знавший поражений, — я, во всяком случае, в роли побежденного его не помню. В чем же сказались преимущества советской стратегии, они же бесспорны, коль уж мы оказались в Берлине?

Симонов. Положения Клаузевица и остались бесспорными, хотя искусство побеждать ушло с его времени далеко вперед. Их бесспорность доказал хотя бы Бисмарк, тоже немец, предупреждавший: начинать войну против России германской армии бессмысленно и бесперспективно. Умный был немец, хоть и милитарист.

Кригер. Будет, конечно, трюизмом напоминать о том, что высказать его «кощунственную», с точки зрения германского генерального штаба, мысль побудила канцлера печальная участь гениального Бонапарта.

Симонов. Вернемся в наше время. Наша, советская, стратегия вырабатывалась и совершенствовалась в ходе войны, хотя теоретически и практически (озеро Хасан, Халхин-Гол, трудная кампания сорокового года) ее основы существовали, конечно, еще со времен гражданской войны.

Кригер. Еще бы! Смелые и неожиданные маневры Василия Чапаева, Семена Буденного, Григория Котовского и многих других как бы предвосхитили чаще всего неожиданные для врага действия командиров-танкистов минувшей войны. Командиры броневых бригад и командующие армий в большинстве своем вышли из кавалерии, наиболее мобильного рода войск, — Г. К. Жуков, К. К. Рокоссовский, С. К. Тимошенко в его неизменной бурке, К. Е. Ворошилов, бесспорно С. М. Буденный!..

Симонов. Наиболее полно вопросы становления и развития нашей стратегии, самых сложных ее проблем, думается, показаны в двух самых крупных мемуарно-исторических книгах — маршалов Г. К. Жукова и А. М. Василевского. Я высоко ценю и ряд других мемуарных книг — С. М. Штеменко, возглавлявшего Оперативный отряд Генерального штаба, К. К. Рокоссовского, И. С. Конева и многих других, вплоть до знакомого тебе тоже маршала И. И. Якубовского. Но те, первые, труды наших военачальников дали мне, как писателю, пожалуй, больше всего, — в смысле представлений об общем ходе войны и связанных с нею стратегических проблемах. Я очень интересуюсь вопросами стратегии и вне своего писательского ремесла, но, как автор книг на темы войны, просто не могу не интересоваться ими и просто убежден: не изучив этих вопросов во всей их сложности и глубине, нам, братьям-писателям, не следует в своих повестях и романах походя касаться их. Хотя иные из нас и грешат этим, к сожалению. И жалеть тут стоит прежде всего их самих — литераторов, стратегов-недоучек или самонадеянных невежд. К счастью, таких мало.

Кригер. Где-то давно я назвал немецких штабистов, не всех, разумеется, людьми-арифмометрами. Сидит такой «клаузевиц» над картой, аккуратной линеечкой обозначает направление задуманных ударов, жирно малюет на схемах свои броневые клинья, образованные ими для наших войск «мешки» и «котлы», вонзает мысленно в русские фланги танковые гигантские «зубья» — и счастлив. Дескать, в его предвидении осуществятся старые доктрины Мольтке и Людендорфа, помноженные на опыт вторжения в Бельгию, во Францию, Данию, Норвегию, Грецию, на «торжество» покорения почти всей западной Европы, подмятой под сапоги «белокурых бестий».

Симонов. Но ведь так поначалу и было. Однако ущербность аккуратной немецкой штабной линеечки обнаружилась в конце декабря сорок первого… Линеечка оказалась не столь уж прочной. Она треснула в Подмосковье. А еще на пути к Сталинграду немецкие, гитлеровские, точные арифмометры, по которым их штабисты пытались вычислить количество и намерения наших отрядов и групп, оказались не совсем пригодными. Еще на Дону. А под Сталинградом эти хитрые и в хороших руках, конечно, полезные машинки стали привирать, что-то в них заело, путая и приводя в бешенство гитлеровских генералов, самых способных, и самого Гитлера.

Кригер. Финал красноречивый: трехдневный траур в Берлине и черные флаги на домах во всех городах неметчины. Оказалось, совершеннейшие «арифмометры» никак не могли учесть стойкость, упорство и доблесть наших солдат и их командиров от взводного до Верховного Главнокомандующего.

V

В Симонове еще в годы войны, когда мы чаще встречались, меня всегда поражала его удивительная память. Мы, фронтовые его друзья, как правило, запоминали только лейтмотив, самый дух события, а Симонов помнил и какой именно это был день, и какая была погода, и сколько метров отделяло нас от противника, и что крикнул пробегавший мимо солдат, и как была одета хозяйка в той избе, где мы пытались заснуть после одного из десятков, сотен дней небывалой войны.

Задумываясь о каком-то сложном впечатлении, автор халхин-гольских записей однажды замечает: «Трудно ответить на этот вопрос, но, во всяком случае, все это было точно так, как я сейчас вспоминаю». Характерное именно для этого автора признание! И как же привлекательна для ценителей мемуаров такая искренность, честность и обстоятельность памяти, остро подметившей и запечатлевшей тысячи подробностей битвы. Притом Симонов всегда сохраняет, я бы сказал, чисто мужскую, «военную» сдержанность в выражении чувств, строгость суждений, осторожность оценок. И это все заставляет еще больше верить автору.

Заметим хотя бы, как он вспоминает о халхин-гольских встречах со Ставским, человеком сложным и уж конечно не просто «милым» для всех и каждого. Сообщив об этой не всегда понятной и привлекательной для него сложности характера, автор далее всюду и весьма настоятельно подчеркивает и спокойную храбрость Ставского, и то, как любили его люди армии, и как фронтовая обстановка превращала этого обычно жестковатого, не всегда справедливого, порою желчного человска в заботливого к товарищам «дядьку», надежного, верного спутника на дорогах войны. В документальных рассказах Симонова зарождалась одна из главных тем его будущих военных романов — выявление человеческих характеров в условиях постоянной опасности; того облагораживания мыслей, чувств, побуждений, поступков, которое все же несет с собой такое явление, как народная война.

Автор пристрастно наблюдает за собой и ловит, фиксирует мгновения тревоги или растерянности в боевой обстановке, и мы понимаем, для чего ему это нужно. Ведь впереди у него — романы о людях на войне, и уже тогда драгоценны были для писателя строго и точно подмеченные переживания его будущих героев, постепенная кристаллизация того важного, главного на войне, что мы называем самообладанием и мужеством.

По двум-трем фразам записей можно сразу почувствовать, какие из людей фронта по нраву Симонову. Привожу почти наугад: «С Михайловым мы подружились. Мне нравился этот очень мягкий внешне и очень подобранный и резкий внутренне человек, с мягкой улыбкой и глазами, которые, когда он сердился, становились бешеными. Он был самолюбив, по-моему, и честолюбив и в то же время идеально держал себя в рамках той скромности, которую считал необходимой. Она была у него не природная, а от тренировки воли и холодного рассудка. Но мне и это тогда нравилось в нем». Характер интересный и опять-таки сложный, подобные люди часто встречаются не только в документальной прозе, но и в романах Симонова.

Так, память писателя уже тогда, на первой для него «маленькой» и короткой войне на Халхин-Голе, совершала нужный ей отбор. Тот взыскательный отбор, который характерен для всех его произведений.

…В сборнике военных рассказов Константина Симонова есть один под названием «Бессмертная фамилия». Самый маленький по размеру — четыре с половиной странички, — он запомнится читателю надолго и, может быть, послужит ключом, раскрывающим смысл всей книги. Все очень просто в этом рассказе. На Десне во время бомбежки саперы «заводили» временный мост. Автор обратил внимание на руководившего постройкой беспокойного майора, который нетерпеливо и даже сердито призывал своих подчиненных продолжать работу, не обращая внимания на последний из немецких самолетов, назойливо круживший над мостом. Саперы поднялись из укрытий, топоры снова застучали на переправе, и немецкий самолет вскоре улетел, убедившись, что, кружи он тут хоть до вечера, мост все равно будет строиться. Эпизод не настолько значительный, чтобы запомнился он сам по себе, но случилось так, что в следующую поездку, уже на Днепре, автор стал встречать на дорожных указателях одну и ту же фамилию. То она была написана на куске фанеры, прибитом к телеграфному столбу, то на стене хаты, то мелом на броне полуразбитого немецкого танка: «Мин нет. Артемьев», или: «Дорога разведана. Артемьев», или: «Объезжать влево. Артемьев», или: «Мост наведен. Артемьев», или, наконец, просто: «Артемьев» и стрелка, указывающая «вперед». Выяснилось, что это тот самый майор, человек, знаменитый на своем участке, один из великих и скромных тружеников фронта, которыми так сильна Красная Армия. Наступление продолжалось, и надписи Артемьева, подробные и точные, автор видел потом на Днестре, и в Бессарабии, а в последний раз на Пруте он снова прочитал знакомую надпись: «Переправа есть. Артемьев».

И он переправился на ту сторону Прута.

Но там он не нашел знакомой надписи, там увидел он свеженасыпанный могильный холмик с прибитой под жестяной звездой дощечкой. «Здесь похоронен, — было написано на ней, — павший славной смертью сапера при переправе через реку Прут майор А. Н. Артемьев». И внизу приписано крупными красными буквами: «Вперед, на Запад».

Наступление продолжалось, и теперь больше не участвовал в нем беспокойный майор, переправивший свою армию через множество рек, но дальше, за Прутом с его одинокой могилой на берегу, снова встретилась вдруг та же знакомая надпись: «Дорога разведана. Артемьев».

«В этом, конечно, не было чуда, — заключает Симонов свой рассказ. — Как и многие части, в которых долго не менялся командир, саперный батальон привык себя называть батальоном Артемьева, и его люди чтили память погибшего командира, продолжая открывать дорогу армии и надписывать его фамилию там, где они прошли. И когда я, вслед за этой надписью, еще через десять, еще через тридцать, еще через семьдесят километров снова встречал все ту же бессмертную фамилию, мне казалось, что когда-нибудь, в недалеком будущем, на переправах через Неман, через Одер, через Шпрее я снова встречу фанерную дощечку с надписью: «Дорога разведана. Артемьев».

Этот рассказ запомнился мне больше всех в книге Симонова. В маленьком, беспокойном майоре я узнал великое множество таких же, как он, доблестных скромных людей Красной Армии, вынесших на своих плечах исполинский труд войны. Рассказ так же суров и прост, как и те памятники, которые воздвигались на могилах солдат. Символическая и в то же время вполне достоверная, взятая из самой жизни концовка рассказа делает поистине бессмертным отважного сапера, подвиг которого продолжался и после гибели его.

Я не случайно остановился на этом рассказе. В нем особенно сильно проявилась писательская манера Симонова. Он сам признается в своем послесловии, что, отправляясь на фронт в качестве военного корреспондента, не собирался писать рассказы. Он хотел видеть и показывать войну такой, какая она есть, — во всей достоверности реальных фактов, событий, людей. Эта склонность сохранилась у него и в последующей работе над рассказами. Он редко выдумывает сюжет и, видимо, сторонится подчеркнуто сюжетных положений, не желая расставаться с судьбами живых людей, красноармейцев, офицеров, генералов, с которыми встречался на фронте, дружил и сохранил привязанность к ним навсегда. Правильно или неправильно поступает Симонов, но в рассказах своих, из уважения к живой достоверности людей Красной Армии и событий войны, он старается как можно реже прибегать к вымыслу, чуждается всяких литературных прикрас, ограничивает себя даже в описании природы, тщательно убирает все, что хоть в малой степени напоминало «беллетристику», и дает прежде всего художественную стенограмму виденного. Он не хочет писать о войне «вообще», в его рассказах всегда можно узнать время и место события, пусть даже они не указаны, обстановку на участке фронта и во всем ходе войны, и в строгом соответствии с этим самый стиль поведения и боевой работы солдат и командиров.

Как инженера-сапера Артемьева, так и всякого советского воина Симонов показывает в его тяжком труде, подчас незаметном, ибо Симонов хорошо знает, что русские люди по природе своей не расположены к внешним эффектам. Любители батальных сцен не найдут ничего привлекательного для себя в рассказах Симонова. Война в его понимании есть прежде всего труд, требующий от человека напряжения всех душевных и физических сил. Какой мерой измерить не просто географическое, а фронтовое, военное расстояние от Волги до Шпрее? Симонов знает эту меру: нравственная сила советского человека, его терпеливая выдержка, питаемая полной, безоговорочной и по-русски трезвой верой в победу.

В рассказе «Перед атакой» младший лейтенант Василий Цыганов лежит на позиции перед большим селом, «название которого — Загребля — он узнал только сегодня и которое он забудет завтра, потому что сегодня это село должно быть взято и он пойдет дальше и будет завтра биться под другим таким же селом, названия которого он не знает». Цыганов должен позаботиться о патронах для боя, о кухне, которую еще не подвезли к батальону, о сержанте Коняге с его распухшими и окровавленными ногами, так что идти Коняге не было никакой возможности, а он все-таки шел, — обо всем, чем живет батальон перед боем. Цыганов задумывается и прикидывает в уме, сколько он мог пройти от Петушков возле Гжатска до той самой Загребли. Получается две тысячи километров. «По карте — мало, а от деревни до деревни — много». От Петушков…

«— Какие Петушки?

— Есть такие Петушки… От Петушков досюда два года иду. И скажем, до Германии еще тоже долго идти будем, не один месяц. А вот война кончится, сел в поезд, раз — и готово, уже в Харькове. Ну, может быть, неделю, в крайнем случае, проедешь. Сюда больше двух лет, а обратно — неделю. Вот когда пехота поездит, — совсем размечтавшись, добавляет он. — Будут поезда ходить».

Далеко тогда было от неизвестной никому Загребли до Берлина, а младший сержант Цыганов и все его люди нимало не сомневались, что Красная Армия дойдет до Берлина, и с этой мыслью шли на Загреблю и дальше, к неведомым еще деревням и большим городам, которые нужно было взять.

У Симонова нет любования войною, хотя все, что он до сих пор написал, так или иначе связано с войной, но у него есть любовь к нашей армии, воспитавшей в людях постоянную готовность к подвигу, чувство товарищества и дружбы, возросшее в годы страшного испытания. Я бы сказал, что многие свойства литературной манеры Симонова также воспитаны Красной Армией, людьми нашего фронта. Подобно своим героям, Симонов боится быть сентиментальным, сдержан в проявлении чувств, стремится к предельной простоте и ясности изложения, вырабатывает особую скромность в выборе тем, отталкиваясь от всего показного, ложнокрасивого, напыщенного, цветистого. Это свойства наших армейцев, и, может быть, стоило бы отдельно написать о том, как благотворно влияла армия на творчество писателя. Даже фронтовая дружба, которую писатель наблюдал всюду, где он побывал в дни войны, нашла в его творчестве своеобразное, прямое, я бы сказал, внелитературное отражение. Симонову жаль расставаться и с артиллеристом Корниенко, который получил восьмое ранение, стал инвалидом, был отчислен из армии и все же на свой страх и риск пробрался обратно на фронт, в свою часть («Восьмое ранение»). Обидно ему прощаться с полковником Проценко, который во время болезни, в жару, глотая таблетки и горячее молоко, ведет дивизию в наступление и проявляет бо́льшую трезвость и ясность ума, нежели враг его немец, старавшийся перехитрить нашего командира и все же разгромленный железной волей Проценко («Зрелость»). Не хочет Симонов терять связи с генералом Прянишниковым, военачальником сталинградской школы, овладевшим высшей для командира доблестью — доблестью ума, упорства и выдержки («Третье лето»). Навсегда сохранил писатель привязанность к комиссару Корневу, уверенному, что в одинаковых обстоятельствах храбрые реже гибнут, чем трусы («Третий адъютант»), к военфельдшеру — семнадцатилетней Марусе, которая, лежа на крыле санитарной машины, восемьдесят километров везла своих раненых по страшной и горестной дороге отступления («Малышка»). Рассказы об этих людях уже написаны, долг свой писатель как будто выполнил до конца, но, верный законам фронтовой дружбы, он снова и снова возвращается к ним и пишет послесловие — «Рассказ о рассказах», где возвращается к реальным судьбам своих героев, описывает первые с ними встречи и то, что случилось с друзьями там, на фронте, за пределами рассказа и книги. Высокое чувство товарищества и подлинной любви к человеку, с которым много прошел фронтовых дорог, несомненно, воспитано у Симонова Красной Армией.

Положение военного корреспондента дало возможность писателю понять сложную, многообразную жизнь фронта. Он видел, как изменялись люди в ходе войны, овладевая искусством побеждать, и в книге всегда можно почувствовать, о каком этапе войны идет речь, — время дает себя знать в самом поведении бойцов и командиров, в их отношении к опасности и в манере воевать.

В рассказе «Третье лето» так говорится о генерале на крутом повороте сражения: «Прянишников знал по себе, что командир дивизии, у которого забрали полк, как бы хорошо ни понимал обстановку, все равно в душе чувствует себя обокраденным и все время помнит об этом отобранном батальоне или полке. Несмотря на серьезность обстановки, Прянишников невольно улыбнулся и, приободряя Бессонова, сказал, что он держится молодцом.

— Что же касается батальона, — добавил он, — то ты представь себе, что его никогда у тебя не было. Про него забудь.

Бессонов пробовал что-то возразить.

— Все, — сказал Прянишников. Все. Сегодня еще не последний день боев. Еще завтра бои будут. Держись с тем, что есть».

Это спокойная выдержка людей, которые прошли уже трудную школу обороны и наступления под Москвой, под Воронежем, в Сталинграде. Больной полковник Проценко в рассказе «Зрелость», почувствовав перелом в ходе отчаянно трудного боя, находит возможным доверить управление войсками своим подчиненным и так говорит одному из них:

«…все вам кажется, что вы еще немного штатский человек. А вы сейчас самый что ни на есть кадровый, — более кадровый, чем я сам в начале войны был, хотя до того пятнадцать лет в армии пробарабанил. Ну, что же, — добавил он уже другим, официальным тоном, — подыскивайте помещение для штаба. Распоряжайтесь преследованием. Мне сейчас Вася квартиру найдет, я лягу до вечера».

После всего, что пережил этот человек в моменты кризиса боя, очень хорошо, очень уверенно и спокойно звучат его слова: «Распоряжайтесь преследованием». Высшая зрелость армии состоит в том, что командиры ее даже в самое напряженное время могут довериться опыту, знаниям, выдержке своих подчиненных.

Вот эти главные свойства людей Красной Армии Симонов и стремится прежде всего показать в своих рассказах. Он хочет быть точным и ясным в описании великих и малых событий войны и стремится к аскетической сдержанности, строгости изложения.

В книге, о которой идет речь, помещены опубликованные ранее в журналах военные дневники Симонова. В них не чувствуется этой аскетической сдержанности. Читатель, который судил бы о прозе Симонова только по его рассказам, прочтя затем дневники, с удивлением обнаружил бы новые свойства его таланта — живой и естественный юмор, наблюдательность, от которой не ускользнет ничто, умение двумя-тремя штрихами обрисовать характер человека. Но о военных дневниках Симонова нужно писать отдельно, так же как отдельно нужно рассматривать цикл его рассказов, посвященных партизанам Югославии.

…Книги Симонова о людях Красной Армии — это Книги о доблести. О такой высокой доблести, которая проявляется не только в минуты вдохновения, но и в тяжелых однообразных буднях войны, в великом труде армии, теснившей врага от Волги до Шпрее.

1972–1976

ВИЛИС ЛАЦИС

В зал заседаний кабинета министров латвийского демократического правительства, созданного 20 июня 1940 года, вбежал чиновник. Самый факт его появления в зале в момент важного заседания говорил о том, что в стране произошло нечто из ряда вон выходящее.

Чиновник обратился к министру внутренних дел и прошептал ему на ухо:

— По совершенно неотложному делу вас хочет видеть директор административного департамента.

— Я очень занят, — сказал министр, — пусть зайдет позже.

Однако чиновник сообщил, что дело, по которому директор административного департамента осмелился потревожить господина министра, не терпит ни минуты отлагательства.

Министр внутренних дел принужден был покинуть заседание. В соседней комнате его ждал человек, ведавший всей латвийской полицией. Вид его был ужасен. На лбу выступал пот, руки дрожали.

— Господин министр, — сказал он не своим голосом, — в Вентспилсе на здании полицейского управления висит красный флаг.

— Ну и что же? — спросил министр. — Здание рухнуло?

— Нет, но флаг! Красный, господин министр! На здании вентспилской полиции!

Директор административного департамента просто кричал от волнения.

Министр посмотрел на него внимательно и спросил:

— Это и есть то неотложное дело, которое заставило вас вызвать меня с заседания кабинета?

Директор административного департамента уже не мог говорить. Он только отчаянно кивал головой и помахивал руками, как бы выплывая из водоворота.

— Заметьте себе на будущее, — сказал министр, — что, если когда-нибудь вы потревожите меня по столь же важному делу, я принужден буду принять самые решительные меры…

— Да, да, я понимаю, самые решительные, самые жестокие, именно так, только так!

— По отношению к вам, господин директор административного департамента, — уточнил министр. — Можете идти.

Но директор не мог идти. Он стоял разинув рот и не верил своим ушам. Он готов был поклясться, что заметил улыбку на губах министра. В такую минуту! О боже! Министр ушел, оставив полицию на произвол судьбы. Храни нас бог, что будет с Латвией!

Директор административного департамента не был бы столь озадачен, будь он подробнее посвящен во все обстоятельства жизни министра внутренних дел.

Человек, который в июне 1940 года занял этот пост в новом кабинете министров, родился, воспитывался и работал в рыбацком поселке Ринужи, в десяти километрах от Риги. Отец будущего министра, Тенис Лацис, одно время был каменщиком, потом стал в порту грузчиком, таскал на спине мешки со всякой всячиной — профессия по тогдашним временам не очень доходная. Он всю жизнь мечтал о своем клочке земли и в 1912 году вместе с другими переселенцами отправился в Сибирь, в окрестности города Тара на берегу Иртыша.

Хотя Тенис взял с собой семью и маленького сына Вилиса, салон-вагон ему почему-то не предоставили, семья путешествовала в битком набитой, заплеванной теплушке, а дальше по Иртышу — на пароходе.

Вот наконец земля. Земля, тьма-тьмущая земли, успевай только пни корчевать. Посеяли переселенцы овес, картофель, но осенью мороз ударил необычно рано, все померзло, погибло. Спасаясь от голода, Тенис подался обратно в Латвию, в порт, таскать мешки в корабельные трюмы.

Сына грузчик отдал в Усть-Двинское приходское училище. Учился Вилис неплохо. Легче всего давались ему сочинения на свободные темы. Он обладал, как говорили, хорошим слогом. Учителя читали его работы вслух перед всем классом. Но Вилис пропускал похвалу мимо ушей, а по секрету от всех писал стихи, — не дай боже, чтобы кто-нибудь узнал! Стыдно-то как: мальчик пишет стихи!

Нет, у Вилиса были другие планы. Он завел дружбу с солдатами 3‑го стрелкового латышского полка, боевого полка, который стоял на отдыхе после боев на острове Смерти — так в 1916 году прозвали обильно политый солдатской кровью остров. Когда полк возвращался на фронт, Вилиса нашли в повозке, груженной патронами. «Рано, братец, начал, — сказали ему солдаты. — Отправляйся подобру-поздорову домой, мать небось плачет». И Вилис вернулся. Он часто наведывался в казармы, все ждал своих новых друзей. И однажды полк пришел. Это было вскоре после рождественских боев, самых кровопролитных на Рижском фронте. Вилис ходил по казарме и видел: вот пустая койка, и здесь пустая, и третья от них пустая, и четвертая, и нет больше людей, которые смешили его когда-то, они остались там, в снегу, они никогда не вернутся в Ринужи.

Вскоре германские войска подошли к самой Риге, и семья грузчика Лациса снова бежала из Латвии, снова в Сибирь, под Барнаул. Жизнь гнала переселенцев дальше и дальше. Едва лишь устроились они на новых местах, как нахлынули колчаковцы, началось гонение на латышей — их считали красными, большевиками. Семья погрузила свои пожитки на телегу — и снова в путь, к Алтайским горам, в лес, под город Кузнецк. Вместе с отцом Вилис рубил деревья, ставил избу. Отец выложил хорошую печь, ведь он был когда-то каменщиком. Вместе с отцом Вилис батрачил у кулаков, а в длинные зимние вечера от скуки принялся за старое — сидел в углу, писал, что придет в голову, зачеркивал написанное и снова писал.

Жутко стало в латышском поселке в те дни, когда белогвардейские полчища начали откатываться в глубь Сибири. Ходили слухи, что Колчак приказал снести с лица земли притаежные села. Но тут подоспел роговский партизанский отряд, все вздохнули спокойно, от колчаковцев следа не осталось. Красная Армия шла на восток, и Вилис все дни проводил на улице.

Советской власти потребовалось много грамотных людей. Вилис стал секретарем исполкома, работал поочередно в трех селах, по ночам же продолжал писать, сочинил однажды фельетонный диалог и сам же с приятелем исполнил его в избе, где собрался в тот вечер весь поселок. «Браво!» — кричали из дальних углов, а потом к Вилису подошел незнакомый человек и спросил:

— Откуда, паренек, этот манускрипт? Кто его написал?

Вилис покраснел как рак и сознался во всем, стыдясь, что занимается недостойными серьезного мужчины глупостями. Тот человек, оказалось, приехал из Москвы, он посещал все латышские села. Вилису он сказал, что «манускрипт» заберет с собой, а Вилис пусть пишет и впредь. Кто поверит: пьеска Вилиса была напечатана в настоящем журнале. Так и было написано — автор Вилис Лацис. Подумайте!

Вилис много читал. Ему нравились книги Лондона, Гамсуна, Толстого, Горького. Он говорил, что, читая такие рассказы, как «Мальва», «Челкаш», пьянеешь от удовольствия, и радости, и гордости за человека, создавшего такое. Однако хороших книг было немного, а все кому не лень писали всякую чушь. И Вилиса это так злило, что он даже написал статью — не больше, не меньше, как о дилетантизме в литературе! Вот какой это был дерзкий парень, Вилис!

Летом 1921 года началась реэвакуация. Семья Вилиса возвращалась в Латвию, он же не знал, что ему делать. Втайне мечтал быть моряком, капитаном, но где же в Сибири море и как он останется один, без семьи? И он поехал со всеми в Латвию. Там он поступит в мореходное училище, станет моряком и писателем.

Так он мечтал. Но в Латвии пришлось распрощаться во всеми надеждами. Учиться было не на что: денег в семье не хватало. Вилис стал грузчиком. Восемь лет с короткими перерывами носил он на спине мешки из вагонов в портовые склады, три года рыбачил, засучив брюки, стоял в воде с неводом, а добычу артели делили так: половину — рыбакам, половину — хозяину невода.

Однажды мечта Вилиса все же исполнилась — он попал на море, но только не капитаном, а кочегаром. Приняли его в команду грузового парохода «Кангарс», перевозившего лес, уголь, зерно, все, что угодно, лишь бы было выгодно. Это был не лайнер, далеко не лайнер, то был пароход-бродяга, скитавшийся где попало, зато Вилис побывал в разных странах — и во Франции, и в Англии, посмотрел, как там люди живут.

Порою он возвращался к литературным трудам. Послал стихи в одну из рижских редакций. Молчание. Разорвал рукопись. Послал рассказ в другую редакцию. Никакого ответа. Решив, что все разговоры о его таланте — сплошное недоразумение, Лацис замолчал надолго.

В 1925 году его призвали на военную службу, на флот, но через три месяца этого кочегара и грузчика сочли человеком сомнительных взглядов и отправили в 9‑й пехотный полк, в Латгалию, под надзор. При осмотре вещей у него обнаружили подозрительного содержания письма и стали гонять из роты в роту: офицеры не хотели брать на себя ответственность за такого «молодчика».

Вилис Лацис попал наконец в роту «грешников», своего рода штрафную, куда из всех частей присылали неугодных властям солдат. И здесь-то рядовой Лацис нашел настоящих товарищей: иные побывали под Перекопом, иные защищали Петроград от Юденича — молодецкий народ! Поднадзорных солдат не отпускали ни в город, ни в кино, ни в отпуск к родным. Собачья жизнь была в этой роте, пока Вилис не взял первого места в стрелковых соревнованиях. Тогда его произвели в младшие командиры. Однако при первой возможности он оставил военную службу, снова стал грузчиком, кочегаром, а зимой, когда порт замерзает, работал в лесу дровосеком.

Потом Лацис женился, и к избе своего тестя, рыбака из Ринужи, пристроил клетушку — собственное жилье.

Днем он работал в порту, а ночью писал в полной тайне от всех, кроме жены.

Интерес к литературным занятиям вернулся к нему в связи с появлением в Латвии группы бойких молодых людей, декларировавших рождение нового искусства. На всех перекрестках эти молодые люди кричали о жизненной правде, таящейся в их книгах и сборниках. В городе Елгаве представители новой литературной школы устроили даже шествие с барабанным боем. Лацис все доискивался: чем же оправдывается весь этот шум? Удивительное дело: молодые люди пропагандировали возрождение реализма, а в стихах воспевали африканские джунгли, писали о попугаях и обезьянах — какое, собственно, отношение имеют африканские птицы к Латвии и ее народу?

Вилиса раздражало это манерное вранье, литература, рядившаяся в павлиньи перья.

Как-то в рождественские праздники выдалось два свободных дня; он написал рассказ «Женщина», навеянный воспоминаниями о жизни в Сибири. Этот рассказ Вилис Лацис послал самому строгому и беспощадному из редакторов — латвийскому писателю Андрею Упиту. В конверт вложил дерзкое письмо — нарочно, чтобы разозлить редактора и получить откровенную оценку своих способностей. Если нет таланта, Вилис больше не притронется к бумаге.

Андрей Упит выругал молодого человека за излишнюю резкость, но рассказ похвалил, напечатал да еще посоветовал взяться за крупную вещь.

Это было в 1930 году.

Вилис Лацис бурно ворвался в литературу. Он не оставил своей профессии грузчика, по-прежнему работал в порту, но по ночам писал, писал, напечатал несколько романов, но об этом знала только жена, больше никто. Вилис Лацис стыдился нового ремесла, ему казалось, что товарищи будут смеяться над ним. Вся Латвия читала его романы, а в Ринужи никто об этом и не подозревал. Вилис — писатель? Расскажите об этом где-нибудь в другом месте, дружище!

Однажды во время безработицы Лацис два месяца не выходил из дому и закончил свой лучший роман «Сын рыбака». Он писал о простом парне, сражавшемся с мракобесами сектантами, с людьми, которые обжуливают бедняков. Он писал о том, как сын рыбака Оскар устанавливал в родном селе новые, справедливые порядки.

Сразу пришел ошеломляющий успех. Тираж газеты, где печатался роман «Сын рыбака», был увеличен на тридцать тысяч экземпляров. Роман вышел в пяти изданиях, им зачитывалась вся Латвия. Его сценический вариант выдержал в Риге восемьдесят спектаклей, — этого в латвийских театрах до тех пор не бывало. Грузчик из Ринужи, Вилис Лацис выдвинулся в ряды известнейших латышских писателей. Он пользовался уважением всего трудового народа, потому что рассказывал правду о жизни простых людей.

Слава пришла, а Вилис Лацис все еще работал в порту. Потом он поступил практикантом в библиотеку. С двух часов дня до десяти часов вечера выдавал книги, а возвращаясь домой, согревал на плите черный кофе и садился за стол. Он работал как вол, потерял аппетит и сон, исхудал, говорили, что у него чахотка.

С приходом к власти Ульманиса черные дни настали в Латвии. Вилис Лацис давно уже держал связь с большевиками-подпольщиками. Власти косились на него. Писателя стали замалчивать, хотя трогать боялись. В библиотеке он никак не мог подняться выше должности практиканта.

Лацис не мог больше видеть подхалимов, лизавших руки кулацкому президенту. Он уехал из Риги, выстроил дом на взморье, жил в отдалении и вернулся в столицу только через три года. Продал, как он говорил, свою «латифундию», стал устанавливать утраченные связи с революционным подпольем.

20 июня 1940 года в Латвии было создано новое, демократическое правительство. Ночью к Вилису Лацису пришли преданные народу люди. Они сказали: «Тебя знает вся страна, ты всегда мечтал о счастье Латвии. Теперь настало время. Ты должен войти в кабинет министров демократического правительства».

Так грузчик, кочегар, талантливый писатель, любимец народа Вилис Лацис стал министром внутренних дел демократического правительства Латвии. Вместе с ликующим народом он освободил из тюрем политических заключенных, старейших деятелей Коммунистической партии Латвии, стойких борцов за свободу.

Если бы в июне 1940 года директор административного департамента знал все это, он бы понял, почему новый министр улыбался, слушая тревожный рапорт о водружении красного флага на здании полицейского управления в городе Вентспилсе.

1940

СЛЕСАРЬ АНТОНОВ

Я много слышал об этом человеке, Сергее Антонове, но никогда не встречался с ним. Но вот года три назад позвонил ему на электромеханический завод имени Владимира Ильича, договорился о встрече.

То был один из первых по-настоящему весенних дней в Москве. Запоздалая весна сразу горячо и весело ударила теплом. Небо стало чистеньким, будто его простирали хорошенько и сполоснули в подсиненной чистой водичке. Словом, на душе все было легко и славно, как бывает в начале весны, в предчувствии летних радостей и странствий.

Ехать пришлось далеко, в малознакомый мне район — в Новые Черемушки, в один из кварталов, еще не имеющих названия, различаемых пока лишь по номерам. Так много жилищ строят теперь в Москве, что, видимо, Моссовет не успевает давать названия новым улицам.

Но вот и тот нужный мне квартал, где живет Сергей Анатольевич Антонов.

В парткоме завода мне накануне сообщили: слесарь Сергей Антонов принадлежит к потомственной рабочей семье, члены которой в общей сложности работают в московской промышленности, в частности на заводе Имени Владимира Ильича, в течение примерно ста пятидесяти лет. Представитель среднего поколения Антоновых, Сергей Анатольевич — участник XXII съезда ленинской партии, человек бывалый, известный даже в такой далекой от Москвы стране, как народно-демократическая Корея, где он побывал в гостях год назад. Зная все это, я, естественно, готовился к беседе весьма серьезной, весьма «индустриальной».

Все вышло иначе. В столовой Антоновых была распахнута дверь на балкон, а оттуда из бившего в комнату столба солнечного света неслась к нам виртуозная соловьиная песня. «Нет, это не соловей, — поправил меня хозяин. — Это кенарь». Тут Сергей Анатольевич принялся рассказывать всякие истории про певчих птиц, про то, что кенари отлично умеют подражать соловьям, что каждый из тысяч и миллионов кенарей имеет свой особый напев, а старые кенари весьма «планово» обучают своему искусству пернатую молодежь.

— Прежнего нашего кенаря мы звали Мишкой, — сказал хозяин. — Старый был певун и скончался по старости, земля ему пухом! То ли мы у кенарей научились, то ли кенари у нас, но вся наша антоновская семья — музыкальная. Каждый хоть на чем-нибудь да играет. Я на мандолине. Евгения Михайловна, супруга моя, — на гитаре. Дочь Валя — на аккордеоне. Как начнем музицировать, тут и песик наш Марсик начинает подлаивать, и кенарь вступает в концерт.

Из соседней комнаты вышла жена хозяина, Евгения Михайловна, собрала кое-что поужинать, поставила и коньячные рюмочки, миниатюрные.

— Мы хоть и не увлекаемся этим зельем, но ведь время субботнее, — заметил хозяин, и тут пошел у нас разговор не про металл и не про инструменты. Случайно мы с хозяином признались друг другу, что один из любимейших наших писателей — Антон Павлович Чехов.

— Бесподобная вещь у него «Степь», — заметил Сергей Анатольевич. Договорились мы и до Федора Достоевского, и до Вересаева, и до Марка Твена, и до Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Мне приходилось встречаться с Евгением Петровым и в мирные дни, и на фронте, и хозяин с интересом стал допытывать меня о приемах совместной работы писателей.

Потом хозяин принес мандолину. Он сыграл нам о том светловском парне, что «пел, озирая родные края: «Гренада, Гренада, Гренада моя!» Я вспомнил о «Землянке» Алексея Суркова, но хозяин забыл мелодию, после долгих поисков все же нашел ее в нотах и сыграл эту славную фронтовую песню. Потом мандолина была отложена в сторону, продолжался разговор, несколько беспорядочный, как это бывает при первой встрече не знакомых прежде людей. Не помню уж, по какому поводу, но весьма уместно Сергей Антонов вдруг процитировал на память стихи. Я запомнил их начало: «Когда толпа надежд растерянно рыдает и дьявол прошлого на раны сыплет соль…»

— Чьи это стихи? — спросил я, растроганный.

— Байрона, — ответил хозяин. — Джорджа Гордона Байрона.

Пришла дочь хозяина Татьяна, миловидная и не без кокетства одетая девушка. Волосы у нее светлые-светлые…

— Она у нас настоящая блондинка, — подмигнув дочери, сказал Сергей Анатольевич.

Татьяна весело кивнула головой. И тут я узнал, что Татьяна Антонова, окончив десятилетку, поступила комплектатором на отцовский завод; начала толково осваивать профессию, а вскоре ее избрали вторым секретарем заводского комитета ВЛКСМ.

Познакомившись с представительницей третьего поколения Антоновых, я поневоле заинтересовался историей этой семьи, ее влечениями и традициями.

И когда мне стали об этом рассказывать, отзываясь на мою любознательность, то в самом тоне рассказа я узнал чувство, которое можно определить лишь одним словом — гордость. Гордость за свой рабочий род! Гордость хозяйки и Татьяны за то, что глава семьи — рабочий и отец его тоже был рабочим, простоял у станков московских заводов шестьдесят семь долгих лет. Двадцать пять лет из них — на заводе имени Владимира Ильича.

И на каком заводе! Заводе — старейшине московской промышленности. На заводе, гордом своими революционными традициями, на заводе, с которым держали связь в начале века московские марксисты А. И. Ульянова-Елизарова, старшая сестра В. И. Ленина, Д. И. Ульянов — младший брат Владимира Ильича, и их товарищи по революционному подполью. На заводе, чьи люди в 1862 году провели одну из первых революционных маевок Москвы! (Группа здешних рабочих, инженеров, служащих в 1962 году выпустила превосходную книгу о своем заводе — «Имени Владимира Ильича». Я просто рекомендую каждому достать и прочесть эту книгу!)

Отец Сергея Анатольевича, искуснейший токарь и «заводила» рационализации Анатолий Антонович Антонов, начал свой рабочий путь на заводе Бромлея, ныне «Красном пролетарии», потом уже перешел на нынешний завод имени Владимира Ильича.

— Не понимал этот человек, как это можно не работать, — говорил мне хозяин. — Когда перевели его на пенсию, лишился радости жизни. Придешь, бывало, навестить отца, а он не спрашивает: «Как семья?» Нет, он прежде всего спросит: «Как завод?» Кстати, это от него пошла моя страсть к книгам. Пришлось ему окончить всего-навсего четыре класса приходской школы. А любил книги, особенно Гоголя. Я еще мальчиком был, так он мне на сон грядущий читал «Вия». Бывало, услышит это мать, Елена Матвеевна, женщина кроткая, и упрекает отца: чего такие страшные вещи читаешь сыну? Потеряет же сон! Сон я не потерял, а книги полюбил очень. У нас в семье многое от книг идет. Брат мой Юрий в детстве услышал фразу из Фенимора Купера: «Бык, бык! — закричали туземцы». И сам закричал: «Би-ик!» Ну, его и прозвали в семье Бик. Сейчас — мастер на заводе «Строммашина». Старший мой брат Михаил — отличнейший токарь на машиностроительном заводе. Первоклассный! Старая закалка! Работает не спеша, истово, но уж сделает вещь, так все узнают: «Сделано Михаилом Антоновым!» У него индивидуальный подход к изделию. Вы про меня спрашиваете? Ну, я вроде «выродка» в нашей семье. Все токари, а я стал слесарем. Почему? Да так получилось. Когда пришло время определяться на работу впервые, еще Биржа труда существовала. Словом, безработица, дают работу — не покапризничаешь, как иные нынешние из сосунков наших. Брата Михаила направили в ученики токаря, а меня — в ученики слесаря.

Мы долго толковали с Сергеем Анатольевичем о его изобретательских делах, о том, как после целого ряда мучительных поисков и неудач, в обстановке всеобщего неверия в его идею удалось ему вместе с группой энтузиастов найти все же замену «припоя» для штампов, дорогого сплава из олова и свинца, дешевым синтетическим материалом — эпоксидной смолой. Всем это поначалу казалось чудом, если даже, как говорится, не «бредом собачьим». Но Антонову удалось добиться своего, и теперь сами маловеры не могут себе представить, как раньше работали они без этой самой хитрой смолы. По этому поводу хозяин дома заметил: «Кто-то неплохо сказал, что изобретателю нужно иметь три вещи. Первое — иметь голову на плечах. Второе — уйти с головой в свою идею. Третье — не терять головы, если сначала пойдут неудачи». Это верно!

Ну, а третье поколение Антоновых?

Борис, сын Сергея Анатольевича, третий год работает рядом с ним в том же инструментальном цехе. («Некоторые считают — семейственность, — заметил хозяин дома. — Ну, а я приветствовал бы такую семейственность».) Увлекается мотоциклами. Своего еще не имеет, зато заводской досаафовский переконструировал, заменил тяжелые детали легкими, алюминиевыми, и скоростенку прибавил машине до 170–180 километров в час: процентов на двадцать. Так что, видимо, призвание к технике у Бориса имеется. Ему всего 18 лет, у него все впереди еще!

С Татьяной Антоновой мы уже знакомы: второй секретарь комсомольской заводской организации. Окончила четвертый курс электромеханического техникума, связанного с заводом имени Владимира Ильича. Младшая, Валентина, еще учится в седьмом классе. Увлекается аккордеоном. Мечтает быть врачом. С нею мне не удалось встретиться.

Сергей Антонов основательно ввел меня в курс своих идей и замыслов. Его страсть к технике проявилась для меня совсем в иной обстановке. Допоздна беседовали мы как-то с ним в редакции «Известий», а когда я поставил точку в записях, Сергей Анатольевич попросил показать ему здешнюю типографию. Нам позволили совершить путешествие по наборному цеху, где поразили гостя линотипы, удивительные машины, движениями рычага напоминающие движение человеческой руки; по цеху ротации, похожему на машинное отделение океанского корабля, где печатался тираж очередного номера «Известий», и машинист, видя увлеченность гостя, подхватил из мчащейся «реки» отпечатанных номеров один экземпляр и любезно подал его, горяченький, нашему гостю. Тут между Сергеем Антоновым и рабочим-типографом завязался технический разговор, который, если бы не позднее время, вероятно, окончился бы тем, что гость предложил бы свою техническую новинку в полиграфическом деле, с которым он впервые столкнулся полчаса назад.

Это талантливый человек.

И я понимаю после встречи с ним и его родными их законное чувство гордости за свою профессию, за принадлежность к его величеству русскому рабочему классу, за свой трудовой род, который славно потрудился и будет трудиться на радость родному заводу, на пользу родной стране.

1963

ВАДИМ КОЖЕВНИКОВ

Впервые встретил я Вадима Михайловича Кожевникова в самом начале Отечественной войны под Смоленском.

То был лагерь газеты Западного фронта «Красноармейская правда». Палатки. Жаркие дни июля 1941 года. Горестные вести с Запада. Но Николай Александрович Баканов, кадровый военный, будущий начальник Военного отдела «Известий», ровно в шесть утра командовал журналистам и писателям:

— Построиться! На первый, второй ра-ассчитайсь!

И начиналась по-настоящему солдатская зарядка без всякого снисхождения к «маститости» литераторов, возрасту и воинскому званию. Серия гимнастических упражнений. Бег минут на двадцать. После завтрака — рытье укрытий от вражеской авиации, хотя до первых налетов на Москву было еще недели три, уборка в палатках и занятия по основам военного дела. Все это — профессионально по-армейски, точно по хронометру, солдатами стали все без исключения.

— Вы будете писать, — с хрипотцой говорил Баканов. А бойцами должны стать отменными. Генералы тоже были в свое время солдатами. А вам уж и подавно надлежит знать солдатскую службу!

И мы узнали ее. Окончив уборку в лагере, выезжали кто на чем к передовой, проводили день в окопах переднего края, на батареях, в авиационных частях, к вечеру возвращались, строчили первые свои донесения с фронта, прежде всего — в нашу фронтовую газету, а кто отправлен был на фронт редакциями центральных редакций «Правды», «Известий», «Комсомолки», лежа на траве, работали над корреспонденциями, отнюдь не радостными в те дни, но и не мрачными, прежде всего — правдивыми, как ни горька была правда начала навязанной нам войны.

В одной из палаток жили Вадим Кожевников, художник Орест Верейский, позднее ставший автором иллюстраций к «Василию Теркину», и я. Вскоре присоединился к нам известный теперь художник Виталий Горяев. Привычки и замашки мирного времени быстро у нас улетучились. Мне и еще кому-то было трудно: в армии нас еще не аттестовали, военную форму не выдали, и, чем ближе к передовой, тем больше приходилось тратить время на объяснения — мы не посторонние на фронте, тем более не агенты врага, а корреспонденты Западного фронта.

Не спасали и редакционные удостоверения. Только произнесенные вслух Сурковым стихи его, знакомые повсюду, давали понять патриотам, что перед ними — советские журналисты, писатели.

С Вадимом Кожевниковым мы сошлись быстро. Узнать друг друга коротко помогли совместные странствования по оборонявшейся нашими войсками Смоленщине.

После знакомства с ним на Западном фронте увиделись мы снова уже в 1944 году в Крыму. Сброшенные с Перекопа за Сиваш, бежавшие к Черному морю гитлеровцы почти не сопротивлялись, и так мы оказались в освобожденном Симферополе, полностью уцелевшем.

…В Симферополе поселились мы с Вадимом в квартире женщины, зубного врача. Попеременно спали в зубоврачебном кресле, кровати не хватило. Наступление наше развивалось. Влюбленные в море, сидели мы с Вадимом на берегу плененного, закрытого колючей проволокой Понта Эвксинского, горевали из-за того, что проклятый металл не дает нам плавать, смотрели на немецкие брошенные доты, на уличные уборные, тоже превращенные в доты, не задержавшие, однако, бегства нацистов, вспоминали Крым довоенный, весенний, в акациях и сирени.

На окраине крымской «столицы» собрались Леонид Соболев, Евгений Габрилович, Вадим и я. На фронте — передышка. Писать, собственно, нечего, но мы все же отослали телеграфом свои впечатления о боях за Крым.

А мимо шли, шли, шли наши войска — пехота, артиллерия, инженерные части, гвардейские минометы, даже кавалерия, — в горах не всякая машина проберется, а конь пройдет всюду!

Пройден огненный путь через весь полуостров. Алушта! Дворец Воронцова в Алупке. Надпись по-немецки: «Германия превыше всего!» И прежняя, по-арабски: «Нет бога, кроме бога, и Магомед пророк его!» Нет, Магомед, бог с ним, а вот насчет Германии, то ее военачальники оказались прениже всего…

Снова мы продвигались с Вадимом в лесу с оголенными, еще без листвы, деревьями, на шоссе, ведущем к Севастополю.

Черные ветви и белая щебеночная, покрытая известковыми осколками дорога. Мы идем по ней в полный рост, передовая еще далеко, нас гитлеровцы не увидят. Присоединился к нам капитан-артиллерист. С нами Самарий Гурарий — известинец и Михаил Калашников, фотокорреспондент «Правды». Добрый, как в старину говорили, просвещенный, отзывчивый. Присели на краю шоссе. Я сорвал первый розовый цветок, вставил себе в петлицу кителя, — весна!

Идем дальше, болтаем о том о сем. Вдруг по дороге шарахнули осколки взорвавшихся снарядов. Откуда бьют? Мы не видели. Кинулись в лес. Мы с Мишей Калашниковым и незнакомым капитаном поступили по Уставу: сразу бросились плашмя наземь, зная, что в таком положении легче избежать ранения или смерти от летящих во все стороны осколков. Вадим же и Гурарий сделали неправильно: бросились назад все в том же лесу, подвергаясь возможности пасть от прямого или «косвенного» попадания. Но они-то и оказались, несмотря на ошибку, невредимыми.

Как только артналет, как оказалось проведенный немцами со стоящей впереди горы, затих, я поднял голову: цел! Миша же стонал:

— Где мои ноги? Я их не чувствую. Женя, посмотри, онемели отчего-то!

Я взглянул на спину друга. Гимнастерка красным-красна. Кровь, кровь, кровь!..

— Нет ли у вас бинта? — спросил у капитана.

Тот отмахнулся:

— У меня своя беда. Ранен в ногу.

С собой был у меня только чистый носовой платок. Не теряя времени, бросился к Вадиму и Самарию:

— Скорее! Миша ранен!

Кожевников и Гурарий бегом подоспели. У них тоже нет пакета с перевязочными материалами. Надо везти Калашникова в медсанбат. А к беде нашей водитель «виллиса» скрылся в лесу по ту сторону шоссе. Позвали. Пришел:

— Ехать все равно нельзя. Баллоны перебиты!

— Черт с ними, с баллонами! — кричали Вадим и Самарий. — Давай на ободьях!

Уложили Мишу в машину, накрыли рану шинелью от дорожной пыли. Калашников твердил мне:

— Женя, ты лежал рядом. Там остался правдинский видоискатель, зухер. Надо взять!

Подобрали его. Мишу перевязали на первом же санитарном пункте в лощине. Дальше, дальше, дальше! Вот и татарское село, пустое. Наш бивак. Калашникова уже в бессознательном состоянии положили в мазанку, позвали врача:

— Вряд ли… Но сделаю все, что смогу. Вся спина разворочена осколками, несколько позвонков перебиты, огромная потеря крови.

…Ночь прошла без сна для всех нас. Но мы надеялись, надеялись. Такой замечательный человек! То Вадим, то Самарий сидели у койки раненого. Я заходил изредка — мне было стыдно, лежали с Мишей плечом к плечу, и вот он еле дышит, а я…

К утру Михаила Калашникова не стало. Самарий плакал, Вадим сдерживался. Где достать гроб? Ни досок, ни леса поблизости. Сломали забор, из досок сколотили ящик, отдаленно напоминавший настоящий гроб.

— Нет, не годится так, — сказал Гурарий.

И добыл у медиков красный стрептоцид, растворил его, кистью, обыкновенной малярной кистью, увлажнил гроб, принявший цвет охры.

На военном грузовике отвезли тело Калашникова в Симферополь, на аэродром. Открыли крышку гроба, попрощались с Мишей, у гроба его выстроился почетный караул. Самарий вызвался сопровождать с другими офицерами штаба армии прах друга в Москву.

Рев авиационных винтов слился с последними винтовочными выстрелами салюта.

В аэропорту столицы встречали его правдисты и представители многих газет, работники Политуправления РККА.

На кладбище — снова винтовочные залпы салюта, почетный караул.

Нет больше с нами корреспондента-фронтовика! В «Правде» на посту сменила Мишу его жена.

…Я вспомнил обо всем этом спустя тридцать два года, перечитывая роман Вадима «В полдень на солнечной стороне». Нет в нем такого эпизода, но память писателя хранит его, и сейчас я думаю о том, что наиболее радостные или горестные события, жертвы, печали у крупного писателя рано или поздно переплавляются в книгу.

Читая ее, я вспомнил, как весной 1944 года мы оказались в здании Ялтинского горкома партии, куда в те же минуты, спустившись с гор, входили партизанившие в период оккупации работники горкома. Усталые, обросшие бородами… И к ним-то обратился с речью военный корреспондент Кожевников. Это были не только слова уважения, восхищения, нет, корреспондент говорил как пропагандист…

Но все же не только в этом особенность книг Кожевникова. Мне кажется, что все его удачи оттого, что он нашел «своего» героя, кожевниковского. Он предан этому герою от первых рассказов, от книги «Март — апрель» до «Особого подразделения» и «Петра Рябинкина», удостоенных Государственной премии. И если всех героев собрать вместе, мы увидим, что их связывает кровное родство, все они одной династии — династии строителей социализма. Писатель неизбежно сообщает своим героям хоть что-то от себя самого. Вадим Кожевников в юности был шахтером, был строителем. Отсюда его знание натуры и особенностей характера рабочего человека.

Помните повесть «Степной поход», написанную в тридцать шестом году? Не от мастера ли Глушкова идет эта династия? Крепкая, цельная натура. Человек самозабвенно любит свое дело и счастлив оттого, что приносит пользу людям, обществу. И «Годы огневые» современна и в то же время ретроспективна.

Это небольшое отвлечение в прошлое я разрешил себе оттого, что новая книга его в большей мере, чем другие, знакомит нас с писателем-пропагандистом. Не только публицистом, но именно пропагандистом. Для книги, о которой идет сейчас речь, писатель отобрал журналистские свидетельства свои за многие годы. На мой взгляд, писатель поступил правильно: при строгом отборе очерков и высказываний он сознательно сохранил в первозданном виде их язык и манеру, юношескую угловатость первых публикаций и постепенное — год из года — «повзросление» своей прозы. Читатели становятся свидетелями и становления мастерства тогдашнего журналиста-комсомольца, и движения времени в нашей стране.

В 1931 году, увлеченный яростной «экспрессией» фразы, он мог еще написать так: «О, квалификация! 27‑летняя дрессировка мозга, сморщенного в извилины исступленного напряжения». Не один он болел тогда подобным словесным исступлением. Но от страницы к странице, от года к году газетная и журнальная проза Кожевникова оттачивалась, освобождалась от нагромождения эпитетов, не теряя внутренней динамики, становилась все более лаконичной и ясной. А вместе с тем главным становилось действие, освобожденное от пояснений, лишь затемняющих суть происходящего. Юноша-газетчик становился писателем.

Да, движение времени — вот что захватывает в этой книге. Когда-то с горячностью комсомольца автор ратовал за попранные законы рыцарского футбола, за право молодых вырываться в небо на крыльях или с парашютом, ратовал за освобождение от шаблона молодежных клубов… Это молодость писателя. И молодость страны.

Движение времени ощущается в книге по мере того, как сыновья патриарха доменщиков Ивана Коробова становились академиками в своей отрасли индустрии и рядом с рабочими-виртуозами появлялись такие рабочие-исследователи, рабочие-новаторы, революционеры техники, как Борткевич и Дубинин, а вся наша страна по темпам индустриального развития опережала самые развитые капиталистические державы.

В годы войны главный герой писателя — солдат. Фронтовые «донесения» Кожевникова уже тогда позволяли предугадать особенности и достоинства будущих его книг, посвященных людям нашей армии. Уже тогда Кожевников стремился показать бой в его мельчайших подробностях, в его, я бы сказал, «деловой» обстановке. Солдаты Вадима Кожевникова — сыновья и братья тех рабочих, с которыми он знакомил нас в годы первых пятилеток.

Общее у этих героев — чувство юмора, оптимизм, человечность. Великолепно выражено все это в рассказе о том, как, усугубляя опасность для самих себя, в бою за Пулковские высоты наши солдаты, обороняясь, стремились сохранить в целости знаменитую обсерваторию. А когда выстояли, то обратились к профессору с единственной просьбой: разрешить им взглянуть через «трубу» на звезды. На мой взгляд, это лучшая вещь в сборнике. В ней — зрелое мастерство писателя, его почерк, знание людей и любовь к ним.

Да, герой Кожевникова сформировался еще в тридцатые годы. Но первый большой успех принес ему все-таки рассказ «Март — апрель». Он появился в 1942 году и сразу привлек всеобщее внимание. Спрашиваю писателя, чем объясняет он этот успех.

— Все это непросто, — говорит Кожевников. — Это только кажется, что успех внезапен. На самом деле он «состыкован» с предыдущими поисками…

«Все это непросто»… Я и начал свои заметки с эпизода, которым хотел показать, как все это было непросто. Во время войны Кожевников выпустил около десяти сборников рассказов. Много? Как сказать… Ведь его этюдниками были корреспондентские блокноты. На второй день войны он уехал на Западный фронт от «Красноармейской правды», с 1943 года — военный корреспондент «Правды». И потом — вся жизнь на колесах.

Старые его рассказы неотделимы от новых — суровый опыт фронта давал много, очень много для раздумий после того, как отгремели залпы войны. Помните, с каким интересом встретили мы роман «Заре навстречу». Идущий по горячим шпалам современности, Кожевников вдруг вернулся как бы назад. В хронологии.

— Это был не возврат, — мягко поправляет Вадим Михайлович, — я хотел показать, как создавался и осознавал самого себя человек новой России — социалистической. В опыте поколений революционеров всегда есть чувство грядущего. Вот это чувство очень важно передать другим, которые последуют за нами…

— Но ведь Балуев — это уже «возвращение вперед», к людям социалистической индустрии.

— Да, герои разные, из «разных времен». Различны и несоизмеримы по масштабу их дела. Но я хотел показать их родство — социалистическое, трудовое… Тем более что Балуев из того же поколения, что и я. У меня было право опираться на собственный душевный опыт.

— А как же «Щит и меч»? Это довольно неожиданное появление среди героев «строительных» профессий советского разведчика?

— Я меньше всего стремился использовать эффектные возможности детектива. Меня привлекла профессия и связь ее с характером. Здесь главное — человеческие свойства Белова, испытание героя на гражданскую зрелость.

В самом деле, как это ни покажется странным, но со «Щитом и мечом» имеют много общего «Петр Рябинкин» и «Особое подразделение», в которых писатель опять вернулся к героям военных лет — фронтовикам. Новый рассказ «старой темы» — любовь к делу, к труду. Бой — труд. Смена в цехе — труд. «Человек, он не сам по себе вперед тянет, а со всеобщим людским течением. На главном русле жизни, которое народ себе сам прокладывает», — думает Буков, и это — как эпиграф к обеим повестям.

И вот — «В полдень на солнечной стороне».

— Это новый твой шаг в постижении человека и новый шаг в твоем творчестве, — говорю я. — Насколько я понял, в Петухове ты сконцентрировал те человеческие качества, которые тебя привлекали и раньше, — волю к достижению цели, полнейшую самоотдачу, ту наивысшую любовь к своему делу, которая именуется мастерством. В это понятие ты вкладываешь более глубокий смысл: призвание человека, его предназначение. Ты опять исследуешь взаимосвязь фронтового и производственного опыта, но показываешь это как бы на более широком экране.

— Я не хотел бы навязывать свою точку зрения на роман. Суд вершит читатель, и теперь не мне, а ему принадлежит книга. Но, в общем, ты прав. Меня всегда привлекали люди сложные, когда на первый взгляд сразу и не выделишь, чем человек хорош, чем плох. Тем увлекательнее задача: разглядеть тот внутренний свет, который становится солнцем души человека. Вот этот свет я искал в Петухове да и в других персонажах романа.

— Как ты относишься к праву писателя на художественный вымысел?

— По-прежнему считаю его важным и нужным, при сохранении абсолютной верности и жизненности изображения натуры героя.

— Могу ли я пояснить твою мысль так: человек часто сам себе не знает цены. То есть действующее лицо романа само не ощущает своей героичности, мысля себя заурядным, в то время как в штабе уже подписывают приказ о награждении его орденом Славы. И вот этот «внутренний свет» в человеке очень трудно разглядеть. Даже опытному писателю.

— Верно. Солдаты и офицеры не чувствуют в полной мере свою нравственную силу, пока ранения, тряска на носилках и толчки на ухабах в кузове грузовика, причиняющие дьявольскую боль, не докажут им самим, хирургам, санитарам и сестрам, какие же они все-таки молодцы. Помнишь толстовского капитана Тушина?

— Да, — сказал я, — тишайшего капитана — еще бы не помнить… И я на передовой в осенние дни сорок третьего искал не те «общевидимые» примеры героизма, а случаи, когда незаметный с виду человек, скажем, молоденький артиллерист Коля Гаврилов, остался один при подбитом орудии и стрелял в надвигавшиеся «тигры», «пантеры» и «фердинанды», глядя на них прямо через орудийный ствол… Я говорил с ним после боя. Он вспоминал только о доблести своих друзей-батарейцев…

Таков и твой Петухов, ставший директором мебельной фабрики. Это деловой человек, отчетливо представляющий трудности жизни и быта в послевоенное время. Он получил благодаря своему пребыванию на передовой право на самоуважение. Он со страстью отдается будничному делу — производству мебели для разоренных городов и сел, сидит ночами над зарубежными рекламными изданиями, переводит на голубые листы кальки образцы понравившейся ему мебели, спорит с представителями строительных организаций. И даже не подозревает в этой повседневной суете, что он — герой.

Да, Петухов именно таков. Таков, как деловой человек, другой мой персонаж, прообразом которого, хоть и отдаленно, служил для меня один из крупных руководителей нашего сложного народного хозяйства. Человек пунктуальный, быть может, суховатый, предельно требовательный, но отходчивый в случаях, когда провинившиеся признавали свой промах.

А отношение Петухова к женщинам? Ты целомудренно пишешь об отношении его к Соне, ставшей после войны его женой. А как нужно и важно радостное повествование о чистой любви. Иные не то писать разучились, не то любить… Петухов спустя двадцать лет испытывает к Соне чувство чуть ли не сильнее, искренней, горячей, чем в дни сражений. И это жизнь.

…Я не передаю здесь содержание романа — прочесть его дело читателей. Я лишь делюсь здесь мыслями, навеянными произведением Вадима Михайловича.

Я говорю ему о том, что он стал писать проще, естественней. Не герои ли романа — цельные, прямые люди — определяют эту простую, ясную реалистическую манеру! В новом романе естественно проявляется чувство юмора, смешливость героев, разговорчивость, но в более спокойной форме, в более просвещенной, что ли, естественности, если можно так выразиться. Эта простота, ясность, доходчивость нисколько не «принижают» романтичности, приподнятости чувств, вдохновенного порыва.

— Ты не замечаешь, — говорю я Вадиму Михайловичу, — что о Петухове мы рассуждаем с тобой как о вполне реальном, живом человеке, забыв, что это всего-навсего персонаж…

— Что ж, это хорошо… — отвечает Кожевников.

Но мне кажется, что он думает сейчас о другом. Петухов, как говорится, пошел в люди. И, может быть, в эту минуту писатель уже во власти другого героя или персонажа, как хотите его назовем.

И я нисколько не сомневаюсь, что этот новый герой будет опять человеком труда. Ратного или мирного — все равно. Потому что это воздух писателя, потому что он сам в кровном родстве с теми, о ком пишет.

1976

ПОБЕДИЛ ЧЕЛОВЕК

Он завидует самому себе, своему недавнему прошлому, когда руки так легко повиновались ему, когда он почти не нуждался в помощниках и самую тонкую работу в лаборатории брал на себя.

Иногда он с трудом удерживается от желания вырвать инструмент из рук лаборанта и самостоятельно закончить сложную часть операции. Правда, его помощники работают совсем неплохо, он не ожидал таких успехов от девушек, которым приходится иметь дело с операциями, требующими величайшей осторожности и виртуозного обращения с инструментом. Но все же он привык все делать своими руками. Грустно, что болезнь лишила его этой возможности. Но он не жалуется.

Напротив, он давно не испытывал такого подъема. Своим возвращением к работе он обязан только себе, своему мужеству, страстной влюбленности в науку. И теперь он счастлив. Маленький участок науки, которой он посвятил жизнь, обогатился успехами, понятными лишь посвященным людям, но важными и для всего человечества. Тонкий луч света брошен микробиологами во мглу, где до сих пор врачам приходилось идти ощупью.

Как все это произошло?

Может быть, жизненный путь комсомольца Михаила Чумакова определился в тот час, когда он узнал о смерти отца, ветеринарного фельдшера, умершего от заражения сибирской язвой на участке, где он работал в течение тридцати лет?

В год смерти отца Михаил окончил медицинский институт. Горестная весть упрочила уверенность молодого человека в том, что ему следует посвятить себя изучению бактериологии, помогающей человечеству вести борьбу с инфекционными болезнями. Эта отрасль науки интересовала Михаила давно, еще в студенческие годы, когда он был избран старостой научного кружка.

В 1935 году Михаил Петрович Чумаков защитил диссертацию на степень кандидата наук и начал работать в вирусном отделе Академии наук СССР.

Через некоторое время он узнал, что ему придется на время прервать лабораторные исследования и принять участие в экспедиции по изучению ранее неизвестной у нас болезни, незначительные очаги которой стали появляться главным образом в глухих лесных местностях на Востоке.

Возможность отправиться в такого рода экспедицию обрадовала Михаила.

Работа началась, в сущности, еще в вагоне. Под стук колес Чумаков и его товарищи штудировали специальные работы на английском, французском и немецком языках, высказывали тысячу предположений о происхождении болезни, о ее возбудителе.

Когда прибыли к начальному пункту экспедиции, дискуссии пришлось прервать. Начались всякого рода хозяйственные хлопоты. Надо было наметить места, где отряды экспедиции смогут бросить якорь. Один из отрядов, которым руководил доктор Левкович, направился в глубь девственного леса. В. этом отряде находился и Чумаков.

Дорога была трудная. Отряд вез с собой драгоценный груз — две тысячи белых лабораторных мышей, пятьсот морских свинок, склянки с препаратами, инструменты, кипятильники. Мыши и морские свинки путешествовали в ящиках. Об удобствах и сохранности этих вечных спутников науки молодые ученые заботились больше, чем о собственных своих нуждах.

Общими силами отряда ящики были погружены на грузовики. Грузовики двинулись по шоссе к железнодорожной ветке, где имущество экспедиции пришлось перегружать в смехотворного вида вагончики, ведомые доисторическим паровозом, который больше шумел и отдувался, нежели продвигался вперед. Доехать до самого леспромхоза так и не удалось. Впереди все было забито платформами.

Шел сильный дождь. Дрожа за сохранность своих маленьких помощников — мышей и свинок, молодые люди в мокрых, чавкающих сапогах помогали перебрасывать ящики к стоявшему в полутора километрах поселку. Не дожидаясь окончания разгрузки, часть из них, захватив инструменты и кое-что из лабораторного оборудования, отправились в глубь леса, чтоб добыть материал для первых исследований.

Чумаков и его товарищи занялись устройством походной лаборатории в помещении красного уголка больницы. Выгружались банки, кипятильники, примусы, водворялись на новое поселение лабораторные животные. Отряд не хотел терять ни минуты, он буквально вцепился в работу, которая могла пролить свет на происхождение болезни, поражающей человеческий мозг. В дебрях глухого леса сплотилась маленькая, дружная коммуна энтузиастов науки, пробиравшихся к цели своих изысканий сквозь тьму сомнений, неудач, не оправдавших себя надежд.

Крупица истины добывается исполинским трудом многих людей, но раз добытая истина, подобно радию, веками излучает свой свет.

Временных неудач участники экспедиций не боялись. Тем более, что они быстро напали на верный путь. Они искали возбудителя болезни. Они нашли его и доказали, что именно этот возбудитель всякий раз обнаруживается в пораженных болезнью участках человеческого мозга. Они доказали, что этот возбудитель относится к категории вирусов. Другими словами, он невидим и может быть обнаружен лишь с помощью искусственного заражения подопытных животных.

Десятки раз они повторяли свою работу, проверяли ее на новых и новых мышах, изучали стойкость культуры вируса, его поведение в различных условиях. Да, это был вирус! Его величина? Культуру вируса пропускали через мелкопористый, фарфоровый бактериальный фильтр. Оказалось, что вирус измеряется миллионными долями миллиметра.

Огромное удовлетворение испытали работники отряда, когда им удалось нащупать возможность предохранять животных и людей от заболевания и даже лечить их с помощью сыворотки, полученной из крови переболевших.

Наконец работниками отряда был найден переносчик заболевания. Это был клещ, иксодовый или пастбищный клещ.

За ним охотились страстно, искали его всюду.

В лабораторию приходила девочка, ее звали Маруся. Она приносила клещей, собранных ее родителями, останавливалась на пороге и молча ждала, пока увлеченные работой люди ее заметят. Могла стоять так полчаса, час. Когда ее окликали, она тоже молчала, смущенная. Нужно было подойти к ней и взять мешочек с клещами. Она с интересом рассматривала лабораторию, мышей, молодых людей в белых халатах. Потом она подружилась с Чумаковым.

Вероятно, девочку удивлял почет, которым окружены были клещи в лаборатории. Перед каждым опытом клещей тщательно пересчитывали, а результаты подсчета заносили в протокол. То же повторялось и в конце опыта. Подумать только, за все лето здесь ни один клеш не пропал без вести, все были налицо. Какая важная персона — обыкновенный клещ! Молодые ученые и сами собирали клещей в лесу.

Работать приходилось, в общем, в трудной обстановке. Временная лаборатория была переведена в сруб, привезенный двумя тракторами и установленный прямо болоте, через которое были проложены деревянные мостики. Девушки и юноши ходили в высоких сапогах. Погруженный в размышления о клещах, Чумаков возился с примусами, которые отказывались работать, чистил и разжигал их на ветру, чтобы не чадить в лаборатории, ходил в саже, от него пахло керосином.

К климату привыкли не сразу. Жара доходила до сорока градусов. Болота испаряли влагу, самочувствие у всех было неважное. Когда отряд начал готовиться отъезду, пошли дожди, вернее, один и тот же нескончаемый ливень, продолжавшийся изо дня в день.

Однажды ночью, когда Чумаков вернулся из лаборатории и собирался лечь спать, он услышал за стенами избы шум воды. Он выскочил на воздух, встревоженный опасностью, которая угрожала банкам со штаммами вируса. Банки хранились в леднике, находившемся в пятистах метрах от избы. Где-то прорвалась вода, началось наводнение. Плоды долгих трудов отряда могли погибнуть в течение нескольких минут. Отовсюду сбегались остальные участники экспедиции. Мостки всплыли, их унесло в реку. Чумаков вскочил на воротину и, отталкиваясь шестом, поплыл к леднику. Этот способ передвижения показался ему медленным, и он по пояс в воде пошел вперед, добрался до склада, куда пришел вскоре и доктор Рыжов. Они открывали ящики и сундуки, извлекали драгоценные банки и потом долго обтирали их тряпками, сушили пробки, испытывали легкий озноб при одной мысли, что это ни с чем не сравнимое богатство могло погибнуть в воде.

Дней через шесть он заболел. С любопытством ученого он наблюдал за появлением у себя одного, другого, третьего признаков знакомой болезни. Да, это была та самая болезнь, которую он приехал изучать. Его успокаивали. Но он знал все. Болезнь легче всего набрасывается на ослабленный организм. То, что произошло в момент наводнения, послужило лишь толчком.

Чумаков решил на себе проверить действие сыворотки, найденной при его же участии. Но в тот день сыворотки не оказалось. Ее ввели назавтра. Было поздно. Болезнь развивалась. Больной чувствовал себя плохо.

С громадными трудностями перевезли его в город, положили в госпиталь, где день и ночь у его изголовья сидел доктор Аносов. Из Москвы пришли на имя Чумакова телеграммы. Он был растроган. Люди, которых он даже не знал, беспокоились о его судьбе. Большой моральной поддержкой в те дни было участливое отношение к нему красноармейцев, проходивших при госпитале курсы санинструкторов. Они дежурили возле него по ночам, ухаживали за ним, как за маленьким братом, которого настигла большая беда. В их присутствии он чувствовал себя лучше, хотя и знал, что находится на волосок от смерти. Он знал также, что даже в случае выздоровления останется инвалидом. Но он не мог представить себя в стороне от работы, начатой так удачно.

Как же он заразился? Может быть, в тот день, когда заменял на вскрытии патологоанатома и не заметил царапины на правой руке? Прямым путем болезнь не передается. Чумаков вспоминал своих товарищей по отряду: доктора Левкович, энтомологов Гуцевич, Скрынник, Грачева, доктора Рыжова, славных девушек Галину Зорину и Надю Васильеву, патологоанатома Кестнера. Он им завидовал, страшно завидовал. Они работают, они могут работать!

Два месяца пролежал Чумаков в чужом городе, потом его перевезли в Москву, дважды отправляли в институт имени Сеченова в Севастополе, где ему очень помогли. Паралич левой руки постепенно излечивался. Но правая рука висела как перебитая.

Молодой человек решил переупрямить природу. Постепенно он убедил себя, а затем и окружающих, что работать будет несмотря ни на что. В конце концов, все в мире подчинено воле человека.

Горестные мысли, отчаяние Михаил убил в себе раз и навсегда. Он перестал думать о себе, о своей болезни, о парализованной правой руке.

Довольно. С этим покончено.

Он вернулся к мыслям о любимой науке, запросил на дом специальную литературу по вирусам, снова проверил результаты своих работ там, в отряде, и остался доволен. Да, он и его товарищи на верном пути.

И настал день, когда научный сотрудник Михаил Петрович Чумаков появился в лаборатории Всесоюзного института экспериментальной медицины. Он привыкает работать левой рукой, учит молодых лаборантов, воспитывает помощников, продолжает изучать возбудителя той самой болезни, которая сыграла с ним такую скверную шутку: энцефалит!

В тонкой, требующей большого искусства работе по культивированию вируса на ткани Чумаков в короткий срок добился несомненных успехов. Эта работа в Союзе только начинается. И ведет ее талантливый, упорный в борьбе со всеми препятствиями человек, который не согнулся, выстоял, оказался победителем в час испытания.

И может быть, этот ученый даже сам не подозревает, что такие люди, как он, являются лучшими учениками страны, воспитывающей в нас прекраснейшее из человеческих чувств — мужество.

Давно это было… Сорок лет назад! Позади у Михаила Петровича — изданные работы, открытия, труды, труды, труды. Молодой тогда еще исследователь, путешественник, искатель превозмог своими собственными открытиями и препаратами тяжелый свой недуг. Для работы, для жизни тех, кто стал жертвой того же возбудителя болезни, Чумаков, не прекращавший труда, как Генрих Гейне когда-то, и в рекомендованном ему обязательнейшем постельном режиме, — на посту! Директор научно-исследовательского института в той же отрасли науки, которой посвятил себя с юности.

Академик.

1937–1976

МИХАИЛ СВЕТЛОВ

Не могу представить себе писательскую среду, наш клуб на улице Герцена, молодых поэтов и признанных мэтров без Михаила Аркадьевича Светлова. Если где-то в углу тамошнего кафе слышался смех, оглянитесь, и вы увидите Светлова с его непроницаемо серьезным лицом и едва заметным ироническим блеском глаз. Свои остроты внешне никогда не смешили его. Улыбка же чаще всего — грустноватая, хотя повода для печали, казалось, не существовало. Смотришь на него и вспоминаешь:

С этой старой знакомой —

С неутомимой бессонницей —

Я встречаюсь опять,

Как встречался с буденновской конницей…

Михаил Светлов — поэт контрастов. Великое часто соседствует у него с курьезным, с сарказмом, с иронией, обращенной на себя. И все рук не хватает ему «обнять мне мое человечество!».

Безмолвная бессонница — и буря буденновской конницы, разве это не поразительный и реальный по смыслу контраст? Худощавый, в последние годы до предела худой, с виду не слишком сильный физически, Михаил все же способен был мысленно мчаться в урагане кавалерийских атак и обнять руками все человечество. Я не ошибся, соединяя в одной из предыдущих фраз прошлое с настоящим. И сегодня в том же кафе вижу Светлова, хотя он навсегда ушел от нас. Стихи его, он сам, его остроты, внешность, лицо, складки в углах рта, вызванные и улыбкой, и печалью, сильнее времени.

С каких времен мы с ним знакомы? Бог весть! Думается, с первых лет моей сознательной жизни, хотя в отрочестве, пережив интервенцию в Архангельске, я не мог читать Светлова, да и в шестнадцать его тогдашних лет вряд ли мог юноша печататься, выступать в «большой» литературе. А вот, что делать, — впечатление такое, словно не расставался я с поэтом с двадцатых годов!

Любовь — не обручальное кольцо.

Любовь…

Что же такое любовь?

Любовь — это удар в лицо

Любой несправедливости!

Вот как отвечает нам Светлов!

Я убеждаю всех без всякой меры,

Что чувства наши — не пенсионеры,

Они со мной — солдатами в строю…

Поэзия Светлова — непрестанное сражение против прекраснодушия, дурной сентиментальности, декламационности, ложного пафоса, напыщенности, избытка серьезности там, где уместна скорее ирония.

Знаменитая Лайка, путешествовавшая в космос на одном из первых малых воздушных кораблей.

Летит собачка по вселенной,

Хозяин на земле живет.

Совсем простой, обыкновенной

Она отправилась в полет.

Пред ней созвездья запестрели,

Галактика — ее семья…

Она летит с научной целью —

Собачка милая моя.

Миров широкие объятья

Пред ней распахнуты вдали…

Ей, дорогой, готов отдать я

Всю колбасу со всей земли.

Вот как! Геройство. Вселенная и — колбаса… Но строки эти во сто раз дороже пышных славословий. Снижая пафос подвига Лайки, поэт даже слово «вселенная» пишет не с заглавной буквы, — пафос доблестной маленькой собачки, ее невольной доблести, говорит сам за себя.

Ирония? Она всегда с Михаилом.

Как узнать мне безумно хочется

Имя-отчество одиночества!

Беспризорность, судьба несчастная —

Дело личное, дело частное.

…Вот и я за своим столом

Бьюсь к бессмертию напролом

С человечеством разлучась —

Очень поздно: четвертый час.

Ходит ночью любовь по свету.

Что же ты не пришла к поэту?

Что упрямо со дня рождения

Ищешь только уединенья?

Стань общительной, говорливой,

Стань на старости лет счастливой.

Любовь… И к ней поэт обращается не с высокими словами, просто желает ей быть говорливой.

Превосходный поэт, также писавший отнюдь не высокопарно, Борис Пастернак все же так писал о любви:

Недотрога, тихоня в быту.

Ты сейчас вся огонь, вся горенье.

Дай запру я твою красоту

В темном гареме стихотворенья.

Красота, запертая в стихотворенье, — это очень близко Светлову и далеко от того же, скажем, Бальмонта или Надсона. Сложная простота, не по форме стиха сложная, а по выражению чувств, — вот без чего не мыслил Светлов стихосложения, поэзию чувств и размышлений, а не пустую версификацию.

…Близко сошелся я с Михаилом Аркадьевичем в Москве в годы войны, в один из тех редких дней, когда нас, военных корреспондентов, отпускали в Москву для разговора с редакторами или еще по каким-то делам. Как и всю жизнь, он выглядел и тогда комсомольцем, хотя и тридцативосьмилетним. Равнодушный к своей внешности, одежде, ходил обычно и в «общество» в поношенном костюме, вечно засыпанном табаком и пеплом, галстуков, хоть и носил их, не любил и вообще напоминал тех, кого раньше называли старыми студентами, то есть проводивших полжизни в стенах университета, переходя, окончив один факультет, на другой, с иными науками и профессорами. Светлов верен был одному университету — жизни и поэзии.

Он постоянно тянулся к людям, чаще всего наведываясь в клуб писателей. Именитых бардов литературы не чуждался, но предпочитал общаться с молодежью. Она была близка ему — сыну днепропетровского ремесленника, окончившему лишь высшее начальное училище, служившему разнорабочим на товарной станции, рабфаковцу 1923 года, напечатавшему первое свое стихотворение в ноябре 1917 года в газете «Голос солдата». Было Михаилу тогда четырнадцать лет! С той поры тема гражданской войны не покидает его. Вначале Светлов идет к ней как бы со стороны:

…Громкий колокол с гулом труб

Начинают «святое» дело:

Жанна д’Арк отдает костру

Молодое тугое тело.

Палача не охватит дрожь

(Кровь людей не меняет цвета), —

Гильотины веселый нож

Ищет шею Антуанетты.

Но затем говорит о России:

Наши девушки, ремешком

Подпоясывая шинели,

С песней падали под ножом,

На высоких кострах горели.

Светлов есть Светлов. Тему трагическую он приземляет: гильотины веселый нож. Но именно это слово углубляет драматизм темы.

Был Михаил необычайно остроумным человеком и очень любил шутку.

Как-то встречал я Новый год в клубе писателей. Три часа ночи. Все перебывали друг у друга за столиками. Несколько раз я чокался со Светловым. В очередной раз он проходил мимо, я остановил его:

— Повторим? У меня теперь не водка. Чача!

— Ну, что ж. В честь грузинки Радам! Только знаешь что, старик? Что такое ерш или медведь? Нет, это не то, что ты думаешь. Путать, пить разные напитки и пьянеть от этого быстрее? Ничего подобного. Это значит — пить с разными людьми! Погоди, не обижайся.

— Я и не думал обижаться.

— Не обижайся, ты для меня не «разный». Будь здоров, Женя, не кашляй.

К друзьям он относился по-отцовски бережливо и нежно.

…И если не в силах

Отбросить невроз,

Герой заскучает порою —

Сам лучше лягу под паровоз,

Чем брошу на рельсы героя.

И друзья отвечали ему тем же. Вот он воображает — он умер.

Прохожий застынет

И спросит тепло:

— Кто это умер, приятель? —

Герои ответят:

— Умер Светлов!

Он был настоящий писатель!

Написано в 1927 году. Михаил тогда и думать не думал о смерти. Оптимист. Втайне цену своему дарованию знал, но никогда не бравировал им. Пожалуй, последняя строка стихотворения — редчайшая по откровенности, да и то настоящим писателем, по Светлову, признал его прохожий за то, что поэт решил: сам лучше лягу под паровоз, чем брошу на рельсы героя.

Однажды я приехал с фронта в Москву, Михаил Аркадьевич оказался временно там же. Вместе с моей будущей женой обедал я по каким-то загадочным талонам в ЦДРИ. Вошел Светлов, сузил глаза, расплылся в улыбке, исчез в ней, а возникнув снова, стал серьезным и сказал:

— Нехорошо, Женя. Нехорошо, старик, скрывать от меня таких красавиц. Кстати, что это у вас за зелье в графине?

— Тархун, Миша. Трава есть такая.

— Трава, это хорошо. Ну, а проспиртована?

Присел. Пить не стал.

— Лучше пойдем ко мне, старуха. Там есть у меня овощ. Настоящий. Соленый огурец. Правда, половину я отгрыз. Но будет чем закусить.

Старухе было тогда тридцать лет. Мы охотно двинулись за Михаилом Аркадьевичем, — он, впрочем, не любил, чтобы называли его по отчеству. Держался так, будто все вокруг молоды, а он среди них волшебный добрый или порою сердитый старик. Пришли в его пустую квартиру на углу Тверской и проезда Художественного театра. Он вынул из кухонного стола недоеденный огурец.

— Потрясающе! — сказала Варя.

— А-а как же! Не углами богата хата, а… Где твоя жидкая травка? Нет, по-настоящему говорится — не пирогами изба богата.

Мы выпили по стопке ядовито-зеленого тархуна.

— Вы не женаты? Нет, в самом деле, откуда ты, красавица? На фронте Женя украл? Он такой!

— Я только собираюсь на фронт.

— И хозяйства у вас своего нет? Действительно, не пирогами изба ваша богата.

— Мы не женаты, — теряясь, сказал я.

— Ты возьми старуху на фронт. Там не страшно. Это в тылу страшно. Верно? Давайте выпьем за наш фронт.

Через день я должен был возвращаться в 16‑ю армию К. К. Рокоссовского. С Варей все было неясно, радостно и мучительно.

— И давно у вас так? Не ладится? Это всегда так бывает. Любовь — загадочна, сказал один пошляк.

— Да что вы, Михаил Аркадьевич, — неопределенно сказала Варя. — Какая любовь?

— Уто-мленное солнце тихо в море садилось, и кто-то там сообщил, информировал, что не‑ет лю‑юбви. И соврал!

Я молчал, подавленный.

— Соврал, мерзавец… А ночь такая лунная, поговори хоть ты со мной, гитара семистру-унная! Поговори со мной, старушка.

— Вы лучше стихи свои прочтите.

— Стихи — завтра. Поздно. Три ночи. Не три ночи, а три часа ночи, к сожалению.

— Я бегу, — встрепенулась моя будущая жена.

— А пропуск есть? О комендантском часе забыла?

— Я так пройду. Не заметят.

— Не разумно. Просто глупо. Оставайся здесь.

И мы остались, устроившись в двух комнатах. Утром Варя проснулась раньше меня. Вышла на кухню. Михаил Аркадьевич, понурившись, сидел на плите,

— Рано же вы встаете, Михаил Аркадьевич. Мне — на работу, а вам-то зачем?

— Называй меня Миша. Я не спал. Думал об утомленном солнце и о том, что любовь есть, существует. Согласна?

Варя всплеснула руками:

— Не ложились? Что-нибудь случилось?

— Случилось. Влюбился.

— В Радам? Она прелестная.

— Сам знаю, в кого влюбился. Я всегда влюблен. Не могу не влюбляться.

— Это слово можно понять и так — не могу не влюблять в себя!

— Верно. Красив же? Напоминаю Рудольфо Валентино? Только вот он стихи писать не любил.

— Что же вы, так всю ночь на конфорке и просидели?

— Милая, я всегда — при конфорках, и только при них.

— Не кокетничайте. Всего хорошего. Спасибо!

— На фронте встретимся, старуха.

Вскоре поднялся и я. Светлов ничего не сказал о конфорках. В петлицах воротника гимнастерки у него блестели две шпалы.

— Чаю нет, капитан, — сказал Миша. — Есть тархун на донышке.

— Я не опохмеляюсь. Да и не с чего…

На другой день я уехал на фронт. Вскоре и Светлов. После войны я бывал у него дома на улице Черняховского, по-моему, в кооперативном доме, — где достал деньги вечно нуждавшийся Михаил Аркадьевич, не пойму. Очевидно, друзья помогли. Виделись в клубе писателей. Миша сидел за столиком на веранде, как всегда окруженный юношами, слушал их стихи, хвалил, делал благожелательно поправки, советовал продолжать, учась у Пушкина, но не подражая ему. Позже, много позже Победы тяжело заболел. Несколько раз лежал в больнице. Отпросился, выписался, уехал в Переделкино, в Дом творчества. Там стало хуже. Снова — больница.

Мы возвращались из Коктебеля. В Харькове взял я «Правду». И не поверил глазам своим. Черным по белому — скончался Михаил Светлов. А мы как раз, зная с его болезни, сразу после приезда должны были навестить его в больнице. Поздно! То, что необходимо, нужно делать сразу!.. Нет больше Светлова… Поэзия его будет жить долго, и какое же счастье, да, счастье, знать: ты дружил с ним! Ты хранишь его книги. Ты видишь его — улыбающегося, острящего, изредка грустного, жизнелюбца, оптимиста. Поэта!

1964–1977

АКАДЕМИК СКРЯБИН

И вдруг его неторопливая, благостная речь — речь мудрого старца — мгновенно воспылала таким огнем, будто он кричит во вдохновении и во гневе, будто голос его должны слышать где-то далеко. Мне даже чудится, что мягкая, бледная рука его сжалась в кулак и сердито стучит по столу.

— Нет, я все же добьюсь своего! Я не успокоюсь до тех пор, пока эта наука не станет обязательной и для медиков! Я добьюсь этого!..

Но нет, он не кричит, и руки его по-прежнему лежат на коленях. Но такая убежденность в словах старца, такая властность мысли и воли, что мне показалось, будто он повысил голос.

«Я добьюсь!..» Чего только не добился он за семьдесят почти лет служения науке. Когда в 1905 году он окончил Юрьевский университет, в России не существовало ни соответствующих научно-исследовательских учреждений, ни специалистов его профиля, ни вообще той отрасли науки, что на заре нашего века сделала его своим «чернорабочим» и проповедником, своим основоположником и главой.

Да, когда-то он начинал свой научный подвиг едва ли не в полном одиночестве.

…Впрочем, разрешу себе отвлечься от темы разговора и вернуться на 63 года назад. Вернуться в зал Художественного театра в Москве, куда в декабрьский вечер 1909 года с огромным волнением и ожиданием вошли молодой ученый Константин Иванович Скрябин и столь же молодая жена его, Елизавета Михайловна. Впервые за долгое время они приехали в Москву из тогдашней глухомани, из безвестного туркестанского городка Аулие-Ата. В ушах еще слышалось блеяние бесконечных овечьих отар, медлительный шаг гонимых на бойню животных, протяжные арии и пронзительные возгласы чабанов, разбойничий посвист ветра в степи и уединенный, домашний шорох книжных страниц. Глаза его щурились, отвыкая от маленького окошечка микроскопа — окошечка, позволяющего увидеть неведомый дотоле мир, источник таинственных и страшных недугов.

А тут — Москва. Особая, неведомая другим театрам атмосфера в зале, где распростерла длинные крылья летящая чайка. И долгожданная встреча с Антоном Павловичем Чеховым, со спектаклем «Три сестры»… Говорят, иные из нынешних зрителей равнодушны к этой пьесе. Я же помню, как давным-давно, еще юнцом, читал историю бедных сестер, и сердце щемило от боли, от жалости к ним и милым их друзьям, от ощущения скудости, нищеты окружавшей их жизни, от вторжения в их добрый мир самодовольной, агрессивной пошлости.

Конечно же не только о семье Прозоровых писал Чехов, но, думается, неправы были тогдашние критики, увидевшие в пьесе только «унылую» скорбь, тоску, пессимизм, безнадежность. Удивительная, не всем, правда, слышная музыка чеховского диалога напоминала о предчувствии будущего, о людях новой, неведомой Чехову России, о жизни разумной, творческой…

Вспоминается все это не случайно. В книге академика К. И. Скрябина «Моя жизнь в науке» я нашел страницы о «Трех сестрах», о том спектакле 1909 года, о буре мыслей и чувств, порожденной чеховской пьесой.

«Мы восприняли трагедию сестер как призыв покончить с безволием, призыв к борьбе… Выходя из зала, мы услышали за спиной разговор. Кто-то взволнованно говорил:

— В пьесе три черта. К черту уныние! К черту слабость! К черту бездействие!

Мы оглянулись. Сзади шли студенты…»

Октябрьскую революцию Скрябин встретил с ожиданием: что-то она принесет стране, народу, науке, жизни! И тогда, и теперь он прежде всего — гражданин. И если думать о естественном содружестве науки и революции, если говорить о слиянии интересов, целей, мечтаний фанатика-ученого и многонационального социалистического государства, то одним из красноречивых примеров могут служить жизнь и труд академика К. И. Скрябина.

Это тем более примечательно, что его область науки чрезвычайно специфична и на первый взгляд к проблемам социальным отношения не имеет. В самом деле, гельминтология призвана всесторонне изучать возбудителей болезней, паразитирующих на животных и человеке, способных вызвать недуги, казавшиеся загадочными, порою неизлечимыми.

Малый мир под микроскопом — и необъятные масштабы революции. Не столь уж многим известная наука о гельминтах — и творческое содружество энтузиастов, охватывающее все наши республики. Подвижничество первых учеников и последователей Скрябина в дореволюционные годы — и монументальная система научно-исследовательских и профилактических учреждений гельминтологии, созданная и развивающаяся в СССР!

Какая тут связь? Прямая. Непосредственная. Естественная. Недаром молодому ученому на всю жизнь запомнились слова младшей из чеховских сестер, Ирины: «Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна… Я буду работать… буду работать».

…И то, что тогда сказала ему жена на пути из театра: «Но какое счастье, что ты имеешь любимое дело. А если бы его не было? Чем бы мы жили в той глуши? Страшно подумать».

Работать, работать!..

Назад, назад в Аулие-Ата! Там его ждет вторжение в мир еще не разгаданный, в науку, еще не сложившуюся, не признанную. Бесконечные скитания в поисках возможных носителей болезнетворных гельминтов — диких и промысловых животных, пернатых обитателей неба и жителей подводного царства. Как обширен и многообразен этот мир! Шаг за шагом, шаг за шагом обнаруживаются новые и новые виды гельминтов, опасных не только для домашних животных — для человека. В сущности, он ведет пристальное изучение всей фауны и флоры Туркестана. Он работает как знаток ветеринарии, как патологоанатом и как биолог. Его поражает удивительное различие в строении гельминтов и своеобразие их биологии. В своей уникальной коллекции молодой ученый запечатлел географию распространения гельминтов и их носителей. Но главное — практически доказал необходимость комплексного, а не раздельного учения и самих болезней, порождаемых гельминтами, и их как будто неуловимых возбудителей.

Как это осмыслить, как оценить? Только так: в начале века безвестный Аулие-Ата, затерянный в казахских спепях, подвижничеством безвестного тогда исследователя стал местом рождения, своего рода столицей, первым очагом новой отрасли науки в России. Да, не случайным был для Скрябина памятный на всю жизнь душевный подъем после чеховского спектакля: о мятущихся трех сестрах, о страданиях и неясных в ту пору надеждах пленников самодержавного мещанства. Работать, работать!.. Работать, помня об ином будущем, иной России!.. Будет же когда-нибудь рассеяна тяжкая свинцовая мгла «расейской» провинции. В «потайной» музыке пьесы молодой ученый услышал, узнал свои собственные, еще неясные тогда, надежды, мысли, влечения.

Я не ученый, не биолог, не врач. Но, узнавая все ближе академика К. И. Скрябина, даже вчуже, как бы со стороны, я изумляюсь тому, что при создании своей науки он был одинок в России, но не страшился одиночества, упрямо и дерзко шел своим путем.

Да, равных ему специалистов не было.

— Признаться, я тут пионер.

Пионеру сегодня — девяносто четыре года. А я вижу перед собой увлеченного, фанатичного человека, непреклонного в своих убеждениях и влечениях, мягкого по натуре, но способного сразить идейного противника не злым, но уничтожающим юмором. Работа его далеко не кончена, но сегодня в болгарском городе Рила один из районов носит имя Скрябина. Одна из вершин Тянь-Шаня — вершина Скрябина. Теплоход на Волге — «Скрябин». В Европе и за океаном, от США до Франции, от Германии до Венгрии — во многих странах подвиг его жизни отмечен избранием в члены авторитетных научных учреждений.

Я рассказываю не о существе науки, основоположником которой стал в нашей стране Константин Иванович Скрябин, — это дело специалистов. Я же думаю о том, как лучше выразить, как дать почувствовать примечательные особенности характера, убеждений, взглядов, всей судьбы академика.

Как многим людям нашей страны, ему в высшей степени свойственны дружелюбный интерес, уважение, влечение к самобытности и духовному богатству всех наций. Вот, еще юношей, он в 1899 году встречается с сибиряками в краю политических ссыльных: «Для коренного населения этого сурового, но чудесного края были характерны свободолюбие, протест против всяческого угнетения и высокое чувство долга перед своей страной и народом, любовь к природе, тяга ко всему новому…» Вот в 1905 году молодой специалист командирован в Закавказье и на землях нынешнего Азербайджана видит невзгоды, мучения тамошних людей от произвола чиновников и всегда спешит выручить их из беды: «Жизнь была полной, и я чувствовал себя счастливым при мысли, что приношу людям пользу…» Вот в 1927 году очередная экспедиция с немалыми трудами проникает на земли Алтая за рекой Катунь, и академик с радостью вспоминает о том новом, что «с небывалой о силой врывалось в жизнь алтайцев и шорцев. Рядом с жертвенниками язычников появилась школа, здесь же сельсовет, ясли. Врачи, фельдшеры, медсестры стали теперь постоянными жителями Шории. А ведь шел только 1927 год».

Десятки, десятки, десятки таких экспедиций! Часто в условиях чуть ли не первобытных: где-то пешком, где-то на конях, где-то вброд через речки, где-то даже вплавь с вытянутой рукой, берегущей какой-то драгоценный прибор… Тайга. Пустыня. Горные хребты. Степи. Субтропики. Дальний Север. Родина от края до края!.. Вот поле деятельности академика и его учеников, обширнейшая, удивительная лаборатория под открытым небом. И всюду ученый, фанатически преданный своей молодой науке, приобретал друзей, воспитывал помощников, вовлекал в круг своих интересов единомышленников-энтузиастов.

Теперь в нашей стране действует уже «внучатое поколение» учеников К. И. Скрябина: в гельминтологии зарекомендовало себя более 2000 последователей академика. Около ста пятидесяти из них — доктора наук. Иные, в свою очередь, избраны в Академию наук СССР, Всесоюзную академию сельскохозяйственных наук имени Ленина, Академию медицинских наук СССР, в республиканские академии. И главное, если бы удалось собрать в одном зале всех питомцев Константина Ивановича, то стал бы слышен, как во всей нашей стране, «всяк сущий в ней язык» — казахский и русский, украинский и грузинский, узбекский и армянский, киргизский и азербайджанский, — все не перечислишь… Приятно знать, что множество людей множества республик, когда-то увлеченных его призывом, его примером и опытом, сегодня приносят ему высшую дань благодарности собственными своими работами, открытиями, начинаниями.

Своим другом считают академика Скрябина не только множество людей во всех концах нашей страны: с ним дружат целые области и республики. Всюду, где он трудился, сражаясь с начала века за жизнь, здоровье, культуру миллионов местных жителей, теперь его заботами и могущественной, всесторонней помощью многонационального нашего государства созданы очаги, научные центры гельминтологии. Они действуют на просторах от земли литовской до Сахалина, от Белоруссии до пустынь и оазисов Туркмении.

…И вот мы беседуем с ним. Девяносто четыре года? Об этом забываешь мгновенно, прислушиваясь к его спокойной, но исполненной энергии речи, поражаясь обилию новых замыслов и готовности дать бой чьей-то инертности, недомыслию, косности, непониманию. Давно уже Константин Иванович доказывает, что гельминтология, изучающая носителей опаснейших для человека недугов, должна стать наукой, обязательной для врачей, для студентов медицинских институтов.

— Стыдно, непростительно, что для большинства врачей эта наука неведома и непонятна, как иероглифы. Спрашиваю такого врачевателя: «Сколько известно видов гельминтов, способных жить в организме человека?» Молчит. Думает. Потом начинает гадать: «Ну, аскариду знаю… Еще есть какие-то. Ну, ленточные…» И, представьте, разводит руками в изумлении, узнав, что современная наука знает уже двести пятьдесят шесть гельминтов, паразитирующих у человека. А поиск-то продолжается…

Можно понять всю остроту претензий Скрябина к медикам, к программам медицинского образования. Вот в Бухарской области покончено с «вертячкой», тяжелым недугом, губившим жизнь многих. Этого добились потому, что борьбу с болезнью возглавил гельминтолог, ученик Скрябина, доктор наук Н. М. Матчанов. Да, не мешало бы медикам обладать знаниями гельминтологов!

Константин Иванович удивительно молод еще и потому, что любит молодежь.

— Я сторонник дружбы не только наций и народностей, прекрасно, широко осуществленной в нашей стране, — говорит он неторопливо. — Я за дружбу поколений, творческий союз стариков и молодых. Смеюсь над юнцами, пренебрегающими опытом старших. Ненавижу высокомерие старцев, не верящих таланту и энергии молодежи. Вера в революционную энергию молодежи — это, пожалуй, мой главный символ веры на старости лет, смысл всей моей жизни…

Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и двух Государственных премий, кавалер шести орденов Ленина, патриарх в своей области… Но взглянешь на него, и чувствуется: многое еще у него впереди… Стук в дверь. Сидящая рядом Елизавета Михайловна встречает на пороге темнолицего человека, совсем еще юношу.

— О, Джалал! Милости просим.

Это Джалал Азизов. Один из множества учеников Константина Ивановича. Работает в Академии наук Узбекистана.

— Нет, нет, Джалал, наука подождет. Вы же не обедали? Садитесь-ка, садитесь!

И по тому, как по-матерински требовательно обращается к гостю хозяйка, видно, что Джалал не гость в этом доме, а свой, близкий человек. Большая же семья у академика!

…А Константин Иванович уже нетерпеливо ждет коллегу за своим письменным столом. И, уважая это святое нетерпение, я прощаюсь, чтобы не мешать вот-вот готовой начаться беседе двух ученых, молодого и убеленного сединами, начинавшего свой путь в науку на заре века.

1975

БОЛЬШЕВИК

Весной 1934 года для меня открылась счастливая возможность встретиться с Валерианом Владимировичем Куйбышевым. Встреча, связанная с редакционным поручением, имела отношение к северной экспедиции академика О. Ю. Шмидта на пароходе «Челюскин».

Никогда не забуду душевного подъема, вызванного общением с человеком большой судьбы, революционером по складу натуры, смелым, решительным, грозным в иные минуты, но удивительно мягким и сердечным во всех случаях, когда люди нуждались в его помощи и участии.

Он был добр, отзывчив, прост. Однако, глядя на него, вы чувствовали: это человек железной воли, высокой целеустремленности, человек, способный выстоять в самой жестокой жизненной буре. Да и вся жизнь его была подобна буре. Он из той породы людей, о которых Гёте сказал в свое время:

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой!

Таким был Куйбышев в ранние годы. Таким был в боях за торжество революции. Таким остался до последнего часа.

Всего себя — свое горячее сердце, свой душевный жар и свою доблесть — отдал революции Куйбышев.

И когда мы пытаемся представить себе людей будущего, их духовный склад, нам следует обратиться прежде всего к великому примеру революционеров-ленинцев, чей жизненный подвиг приблизил нас к временам коммунизма.

Страстно любил жизнь, горячее солнце, высокое синее небо, просторную землю, веселых людей.

А сам еще в юности избрал путь, грозивший страданиями и невзгодами.

Больше всего на свете ценил свободу и независимость.

А сам с восемнадцати лет томился в царских тюрьмах и в ссылках, подвергался преследованиям, побоям, издевательствам, подолгу видел небо только сквозь тюремную решетку. Но, вырвавшись на волю, упорно продолжал дело, за которое грозили ему новые тюрьмы, суды, ссылки.

Был нежно привязан к матери и отцу, но еще мальчиком твердо отстаивал свое право избрать жизненный путь. Покой и благополучие семьи принес в жертву революционному делу. Ради сыновнего чувства ни разу не отвернулся от опасности, навлекавшей на него гонения царских чиновников и жандармов.

Его мать говорила с тревогой:

— Валериан опять в борьбе… Когда же это кончится? Когда успокоится его мятежная душа? Как он любит все живое, а сам ушел от жизни!

Иной из интеллигентов старого склада сказал бы:

— Самоотречение.

Как будто правильно. С первых лет сознательной жизни человек отрекся от личного счастья, стал подвижником, страстотерпцем, мучеником. Разве не так?

Нет, не так. Самоотречение — неправильное, жалкое слово для определения жизненного пути Валериана Куйбышева. Он отрекся бы от самого себя, если бы хоть на одно мгновение оказался в стороне от схватки. Все его чувства и помыслы так естественно и полно сливались с революционным делом, что жить для него значило — сражаться.

Личное счастье? Он никогда от него не отказывался. Счастьем для него было участие в борьбе против царя, помещиков и капиталистов, против злобы и грязи старого мира. Счастьем своим он считал принадлежность к партии большевиков. Что значил для него кажущийся, обманчивый покой многих российских интеллигентов? Не камеру с железной решеткой считал Куйбышев самой страшной тюрьмой, а позорное состояние, при котором человек запирает на замок свою вольную мысль, стремление к правде.

Человек мира сего, он умел быть жизнерадостным и веселым, умел заразительно смеяться, во весь голос пел любимые песни, писал стихи, обожал детей, был влюблен во все молодое, сильное, яркое, смелое. Потому и стал революционером-большевиком, что горячая кровь текла в его жилах, смелая мысль жила в сознании. Он верил, он знал, что молодость мира победит, не может не победить. Во всем своем богатстве натура его раскрывалась в те минуты, когда он бывал в среде своих единомышленников, в кругу рабочих, революционно настроенных студентов, — пусть в тюрьме, пусть на этапе, он был весел и бодр, первым затягивал песню, поддерживал уставших, возвращал силы отчаявшимся. Он жил в самом полном и высоком значении этого слова. Разве это самоотречение, разве это отказ от личного счастья? Нет, вопрос о личном счастье Валериан Куйбышев еще смолоду рассматривал так, как рассматривают его коммунисты. Бороться и побеждать!

Тюрьмы и ссылки бессильны были задушить в нем радостное ощущение жизни.

Романтик по натуре, Куйбышев писал стихи за тюремной решеткой. Через несколько лет они возвращались к нему в песнях революционных рабочих. Сестра Куйбышева, Елена Владимировна, пишет в своих воспоминаниях, как однажды на пути в Сибирь Куйбышев прервал печальную песню, которую вполголоса пели его спутники.

— Почему поют скучные песни? — спросил однажды Валериан своего соседа. — Гораздо легче идти под веселые, бодрые песни.

И вдруг:

Гей, друзья! Вновь жизнь вскипает,

Слышны всплески здесь и там,

Буря, буря наступает,

С нею радость мчится к нам.

Эту песню запел юноша, идущий сзади Валериана. Валериан обернулся, удивленно и ласково посмотрел на поющего:

— Откуда ты знаешь это стихотворение?

— Его знает вся молодежь нашей организации. Я переложил слова на музыку, и мы пели эту песню на каждом собрании…

«Гей, друзья! Вновь жизнь вскипает…» Это стихи Валериана Куйбышева, он писал их когда-то по дороге в Нарым.

Да, в самых тяжких испытаниях Валериан Куйбышев стремился быть веселым и бодрым. Великой опорой было для него сознание своей правоты. Он жил так, как подсказывали ему сердце и разум, иначе жить он просто не мог. Ради революционного дела он жертвовал сем, но сама готовность к жертвам только обогащала его натуру.

«Когда уважаешь себя и сознаешь правду своего пути, то всякое горе лишь согнет, но не сломит, а сознание правды опять выпрямит, и опять смело и гордо смотришь вперед!» Вот закон его жизни. Ему он следовал всегда и с отвращением отшатывался от всякого проявления оппортунизма, ненавидел болтунов, прикрывающих красивыми словами свое бессилие и глубоко запрятанную ложь, и потому явные и замаскированные враги партии всегда остро ненавидели этого человека.

По складу своей натуры Куйбышев был отважным бойцом.

Даже в нарымской ссылке, где неволя, казалось бы, могла ослабить политические разногласия среди живших вместе людей, Куйбышев гневно разоблачал происки меньшевиков, был всегда начеку, всегда настороже. Он говорил тогда: «Нельзя доверять работу в библиотеке меньшевикам, они могут запастись вредной литературой, вести агитацию и мешать нам». Эту высокую принципиальность бойца он сохранил до конца своих дней, открыто и смело выступал против врагов революции, с какой бы злобой и бешенством ни сопротивлялись они.

Таким был Куйбышев и другим быть не мог. Еще в детстве ненавидел трусов. Сознательно воспитывал в себе волю, смелость, презрение к опасностям и лишениям. Приучал себя спать на голых досках. Как будто знал, что юность ему предстоит провести в царских тюрьмах. Обливался ледяной водой. Как будто закалял себя для будущей ссылки в Сибирь.

Двенадцатилетним мальчиком Валериан распространял революционные листовки среди солдат. В кадетском корпусе он написал протест против расстрела петербургских рабочих в январе 1905 года, пытался собрать под ним подписи. Но одноклассники подвергли его бойкоту. Валериан остался один, но не сдался, послал протест в Петербург со своей единственной подписью.

Вопреки желанию родителей, которые хотели, чтоб и сын стал офицером, он по окончании кадетского корпуса поступил в военно-медицинскую академию и целиком отдался революционной работе.

Он жил лишь интересами партии. Ни просьбы матери, измученной бесконечными скитаниями Валериана по царским тюрьмам, ни угрозы царских судов и жандармов, ни страх смерти, ни опасности, подстерегавшие революционера на каждом шагу, — ничто не могло сломить энергию этого человека. Он нашел свою правду, он мог жить только с этой правдой в сердце. Когда он был арестован на квартире отца в Каинске — в который раз! — и родные его сожгли спрятанную им нелегальную литературу, он пришел в отчаяние, узнав об этом на свидании, и сказал, не в силах сдержать своего горя:

— Что вы сделали? Я с таким трудом собирал эти книги.

В них, в этих книгах, было все его богатство. Может быть, в огне погибли строки, написанные Лениным, страницы нелегальных ленинских газет. «Что вы сделали? — повторял Куйбышев на свидании в тюрьме. — Что вы сделали?»

С юных лет Куйбышев гордился тем, что был врагом царя, вельмож и богатеев. Сын офицера, он не хотел пользоваться никакими привилегиями, которые могли бы выделить его из среды простых людей и снискать ему снисхождение царских судей. Радости его не было предела, когда во время разговора с юристом перед судом он узнал, что по происхождению он, Валериан Куйбышев, не дворянин, а лишь почетный гражданин.

— Ну, и чему же ты рад? — спросила его мать.

— Тому, что теперь я буду нести наказания наряду со всеми арестованными товарищами, а не буду пользоваться ненужными и обидными для меня льготами.

Чистое сердце, участливость к чужой беде подсказали Куйбышеву такой выход, при котором он мог пожертвовать своими интересами, а часто и своим спасением ради блага других, ради блага революции.

После очередного своего побега из ссылки он приехал в Петербург, где представилась ему возможность вырваться с заграничным паспортом в эмиграцию, к Ленину. О встрече с Лениным он мечтал давно, и вот она стала возможной. Наутро назначен отъезд. О, радость освобождения, радость близкой встречи с вождем! Может быть, это была одна из самых счастливых минут в жизни Куйбышева. В ночь накануне отъезда приходит к Валериану Владимировичу один из товарищей по организации, рассказывает: участнику Московского вооруженного восстания грозит смертный приговор. Человека надо спасти, переправить его за границу, но паспорта, паспорта нет! Ночной пришелец рассказывает об этом в полном отчаянии, он не ждет помощи, просто делится своим горем, ничего не зная о том, что самого-то Куйбышева может спасти от жандармов только отъезд в эмиграцию.

Куйбышев молча слушает пришельца, он думает о своем, прощается с заветной мечтой. Ну что ж! Так тому и быть. Он вынимает из кармана заграничный паспорт, эту путевку свою к Ленину, и так же молча отдает товарищу. Человек, которому угрожает смертный приговор, должен быть спасен. А Куйбышев? Куйбышев подождет!.. Ночной пришелец сначала ничего не может понять, но паспорт в его руках, он бормочет слова благодарности и уходит. А бежавший из ссылки большевик Валериан Владимирович Куйбышев вскоре попадает руки полиции и высылается на жительство в Каинск.

Он встречается с Лениным позже. После Октябрьской революции он становится одним из виднейших политических руководителей рабоче-крестьянской армии, громит полки генерала Дутова, отражает удары чехословацкого мятежа, руководит операциями 1‑й армии, вместе с Фрунзе возглавляет Южную группу Восточного фронта, разбивает полчища Колчака, вместе с Кировым руководит обороной Астрахани, затем перебрасывается на Туркестанский фронт и очищает от врагов Среднюю Азию. В операциях под Астраханью участвует в воздушном бою, берет на себя обязанности стрелка и наблюдателя, — руководитель революционной армии, он умел быть простым солдатом.

Мы помним Куйбышева, воплощавшего в жизнь ленинский план электрификации страны. Мы помним Куйбышева во главе объединения ЦКК — РКИ, когда оберегал партию от происков контрреволюции. Мы помним Куйбышева, осуществлявшего грандиозный план индустриализации страны.

Мы помним бессонные ночи Куйбышева в дни челюскинской эпопеи, когда он держал непрерывную связь с далекими кораблями, брошенными на помощь пленникам Арктики, видел перед собой весь Дальний Восток с его аэродромами, нащупывал план спасательных операций, верил в могущество Советской страны, советских людей, для которых нет ничего невозможного, и, как всегда, оказался прав в этой вере своей.

…Я заметил на Красной площади человека, вот-вот готового заплакать. Глаза у него были воспаленные, красные, он отошел в сторону, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы и как-нибудь справиться с собой, освободиться от необычного, несвойственного ему волнения. То, что все мы знаем об этом человеке, совершенно исключает всякую мысль о слабости его характера, о сентиментальности, об отсутствии самообладания. Часто он шел навстречу опасности, смерть не раз готова была схватить его за горло, — в эти минуты он сохранял полное спокойствие. Однажды, сидя в кабине самолета, боровшегося с обледенением, он улыбкой остановил тревожное движение американца-механика, схватившегося за ремни, чтобы привязать себя к сиденью.

А вот здесь, на Красной площади, он ничего не мог поделать с собой и плакал трудными, мужскими слезами. Этот человек — советский полярник Ушаков. Он плакал на похоронах Валериана Владимировича Куйбышева.

В тот день печаль охватила всю страну. Куйбышева знали и любили на Волге: там он сражался в годы гражданской войны. Его знали, о нем слагали песни в Средней Азии: он помогал дехканам устанавливать свою, Советскую власть. Его знали, у него учились люди, возводившие новые наши заводы и первые наши гидростанции: одно время он возглавлял ВСНХ, а в годы первой пятилетки был председателем Госплана. Смерть Куйбышева оплакивали на зимовках, в северных факториях, в далеких бухтах, где расположены аэродромы полярной авиации. Артиллерийский салют эхом отозвался на островах Ледовитого океана, на кораблях, прокладывавших Северный морской путь, на радиостанциях, сквозь рев ураганов слышавших голос Большой земли.

Отзвуки траурного салюта стучались в двери домов, где живут полярные капитаны, летчики, штурманы, и в двери других домов, где живут люди, спасенные энергией и волей большевиков, — челюскинцы. Голос Красной площади, хоронившей Куйбышева, отзывался в сердцах многих матерей, которые отчаялись увидеть своих детей — моряков погибшего во льдах парохода «Челюскин», но уже прочли в газетах правительственное сообщение за подписью Куйбышева о том, что по суше, по морю и воздухом брошены экспедиции на помощь их детям. Позже они читали новые и новые сообщения, написанные простым языком, изложенные обстоятельно и подробно, и каждое сообщение увеличивало надежду на спасение отважных моряков.

Под каждым сообщением стояла подпись: В. Куйбышев.

Были в мировой печати и другие сообщения, подписанные другими людьми. Была статья известнейшего полярного исследователя Р. Ларсена, который категорически заявлял, что средствами авиации челюскинцев спасти невозможно. Было высказывание знаменитого Норвежского океанографа Х. Свердрупа, — он также недоверчиво относился к принятому Советским правительством плану спасения моряков при помощи самолетов. В швейцарской газете «Фольксштимме» появилась статья «Можно ли спасти потерпевших крушение?». Автор статьи сомневался в этом. Он писал:

«…На льдине плывут к полюсу 104 русских, среди них 7 женщин и 2 детей, и с нетерпением ждут помощи. Это команда советского парохода «Челюскин», который погиб, раздавленный льдами, и персонал метеорологической станции с острова Врангеля. Положение потерпевших крушение настолько ухудшилось, что уже в самое ближайшее время надо считаться с возможностью новой арктической трагедии. Кажется почти невозможным произвести посадку на битый лед и еще более невозможным подняться с него. Насколько можно предположить, имеется только одна возможность осуществить спасение: дожидаться на льду наступления теплого времени, когда находящиеся на льдине сумеют достичь на своих лодках берега или их отыщет на этой льдине ледокол. Спрашивается только: выдержит ли льдина до того времени?»

Даже иные из виднейших советских полярников высказывались против применения авиации для спасения челюскинцев.

Внимание всего мира было приковано в те дни к рабочему кабинету Валериана Владимировича Куйбышева. Он возглавлял правительственную комиссию, созданную для организации помощи участникам экспедиции О. Ю. Шмидта.

Экспедиция должна была доказать возможность пройти из Мурманска во Владивосток за одну навигацию. В Беринговом проливе ученых и моряков настигла беда: затертый льдами пароход «Челюскин» отнесло в Чукотское море, а там корпус его не выдержал давления льда. Спутники академика Шмидта и экипаж парохода успели высадиться на льдину, но им грозила гибель от стужи и голода.

В кабинет Куйбышева слетались тогда радиограммы и с самой льдины, и из Уэлена, и из дальневосточных авиабаз, и с идущих в ближних водах кораблей. Здесь, в этой комнате, за этим рабочим столом, при свете лампы, горевшей тогда ночи напролет, было сказано последнее слово, было принято окончательное решение.

Люди, работавшие с Куйбышевым, знают, что отличительной чертой этого человека была неиссякаемая энергия, соединенная с оптимизмом, верой в жизнь, верой в человека. Он и сам обладал редкой смелостью и мужеством. Именно такой человек мог решиться на опасную, связанную с большим риском, не имеющую примера в истории освоения Арктики операцию по спасению ста четырех человек, очутившихся на дрейфующей льдине.

— Авиация! — сказал Куйбышев.

Успехом своим вся операция была обязана этому решению.

Куйбышев принял его сразу и проводил в жизнь упорно, настойчиво, неотступно, несмотря на возражения некоторых экспертов, несмотря на метели и шквалы, летевшие навстречу летчикам, несмотря на дальность и трудность маршрутов, которые приходилось преодолевать самолетам, прежде чем добрались они до Ванкарема.

Однако это отнюдь не было отчаянным предприятием. Работу правительственной комиссии отличали в те дни исключительная продуманность, точность, ясность, обстоятельность. Позже Ляпидевский рассказывал, что при встрече с Куйбышевым его поразило, как превосходно знал этот человек условия Дальнего Севера, его географию, его возможности и ресурсы.

Под руководством Куйбышева комиссия мобилизовала все средства, которыми располагала страна, для спешного проведения операции. Силы были расставлены таким образом, что каждая из спасательных экспедиций, каждый из отрядов, каждое из авиационных звеньев имели в резерве другие ресурсы. Продвигаясь на север, замещая резервами выпавшие звенья, все больше и больше суживая свой фронт вокруг одной точки на земном шаре — ледового лагеря, вся эта громада рано или поздно должна была достигнуть цели и вырвать обитателей льдины из рук смерти.

В самом начале работы комиссии за подписью Куйбышева полетела на восток телеграмма:

«Хабаровск, крайком партии.

…Выясните возможность оказания помощи челюскинцам на местных байдарках, шлюпках, возможность переброски из Петропавловска и Усть-Камчатска в рай Уэлен — Онман собачьего транспорта и обеспечения собак кормом, широкого использования всего местного населения в целях организации размещения челюскинцев».

В те же дни готовились к полету самолеты, находившиеся на мысе Уэлен. В те же дни из Петропавловска вышел пароход «Сталинград» с двумя легкими самолетами, а из Владивостока — «Смоленск» с семью самолетами и «Совет» с двумя самолетами. В те же дни Куйбышев телеграфировал в Хабаровск Доронину, Водопьянову:

«Создавшаяся обстановка требует вашего срочного вылета на Север. Значение ваших многоместных самолетов в деле спасения челюскинцев все возрастает, так моторы самолета Ляпидевского не совсем в порядке, а самолеты «П‑5», «Ш‑2» и «У‑2» запаздывают в сроках и имеют минимальную пассажирскую кабину. Правительство уверено, что возложенное на вас задание будет выполнено вами с честью. Дорог каждый час. Ежедневно доносите положение дел. Куйбышев».

Слова «дорог каждый час» на подлиннике вписаны карандашом Куйбышева.

В те же дни на двух купленных в Америке самолетах спешили к Чукотке полярник Ушаков и летчики Слепнев и Леваневский. Полярники всех стран ожидали, что Америка окажет помощь в организации спасения экипажа «Челюскина». Америка не оправдала эти надежды. Она ограничилась тем, что продала нам самолеты. Из Америки летели на Чукотку советские летчики.

В те же дни, оторвавшись от камчатского аэродрома, ринулось на Чукотку звено Каманина. Был направлен на Север отряд дирижаблей. Куйбышев телеграфировал в Ленинград С. М. Кирову:

«По сообщению Самойловича, «Красин» может быть отремонтирован за границей в полтора месяца, а у нас в четыре месяца. Непонятно, почему наши мощные верфи в Ленинграде и Кронштадте не могут сделать того, что можно сделать за границей. Уверен, что при напряжении усилий можно отремонтировать в более быстрый, чем полтора месяца, срок. Прошу детально ознакомиться с этим делом и поднять на ноги все партийные организации и массы для срочного ремонта «Ермака» и «Красина»…»

Киров поднял на ноги судостроителей. «Красин» был отремонтирован не за четыре месяца, как опасался Самойлович, не за полтора месяца, как предлагали иностранные верфи, а за 18 дней. «Красин» шел к лагерю Шмидта, обогнув Северную Европу.

В эти дни Куйбышев не прекращал и обычной своей работы в Совете Народных Комиссаров.

А время? Как удавалось ему руководить спасением челюскинцев, не поступаясь ни одним часом делового дня в Совнаркоме? Он по-прежнему следил за ходом работ на важнейших новостройках пятилетки, направлял усилия строителей Урало-Кузнецкого комбината, своими советами помогал людям Днепрогэса и свердловского Уралмашзавода, совещался с металлургами, энергетиками, горняками, вдохновлял ученых, стыдил сомневающихся, контролировал каждую цифру нового пятилетнего плана, деятельным своим вниманием охватывал всю громаду великих работ.

Приняв на себя руководство правительственной комиссией по спасению челюскинцев, Куйбышев отказался сократить свой рабочий день в Совнаркоме. Чтобы справиться с колоссальной нагрузкой, он поступил по-своему: расширил рабочий день до предела. А время и без того было рассчитано у него по минутам. Мы помним набросанный его рукою подсчет: в неделе — 168 часов; дальше колонками стоят часы, предназначенные для работы в РКИ, ЦКК, Совнаркоме, СТО, Политбюро Центрального Комитета партии; отдельной колонкой — комиссии, прием и т. д. Где-то в конце Куйбышев написал было: шесть часов отдыха. Но эта строка зачеркнута его же рукой.

Так он работал всегда. В дни челюскинской эпопеи люди, работавшие с ним, не знали, когда же он спит.

Поздно ночью в кабинете Куйбышева на основе дневных сообщений принимался окончательный план действий на предстоящий день. Куйбышев не знал, что такое усталость. Гигант с глазами ребенка, жизнерадостный, веселый, заразительно бодрый человек, он работал ночами. Потому он верил и в силу людей, которые вели героическую работу там, на Севере.

После двух неудач с неисправным самолетом Ляпидевского кое-кто из экспертов решил было махнуть рукой на этот самолет и на его водителя. Но Куйбышев верил в Ляпидевского. Радости его не было конца, когда Москву пришло сообщение о том, что Ляпидевский доставил на берег женщин и детей из лагеря Шмидта. Весь день Куйбышев был занят работой в Совнаркоме, не мог отвлечься ни на минуту. Лишь в 4 часа утра в Главсевморпути раздался телефонный звонок. Говорил Куйбышев. Он был весел необычайно.

— Ляпидевский-то, а? — повторял он. — Как хорошо, черт возьми, что я не послушал экспертов!

Однако он был требователен и настойчив. Одну из телеграмм председателю чрезвычайной тройки он закончил словами: «Не обижайтесь на неизбежные неприятные телеграммы, от которых не зарекаюсь и впредь». Когда тот же Ляпидевский из-за порчи мотора задержал следующие полеты в лагерь, Куйбышев радировал ему:

«Непонятна медлительность в деле вывоза челюскинцев. Правительство требует от вас и всего состава спасения всей экспедиции, а не одного случайного полета. Идеальных летных условий в Арктике не бывает. Предлагаю возобновить полеты из Уэлена при малейшей возможности… Исполнение донести».

Позже, встретившись с Ляпидевским в Москве, Куйбышев внимательно посмотрел ему в глаза, улыбнулся и спросил:

— Вы помните мою свирепую радиограмму?

Он обнял летчика, поздравлял, благодарил, но, очевидно, его продолжало мучить подозрение, что Ляпидевского мог обидеть резкий тон радиограммы. При следующей встрече он вдруг снова спросил:

— А вам в самом деле не было обидно получить такую радиограмму?

Наконец рассмеялся и сказал:

— Ничего, ничего, все хорошо, что хорошо кончается.

Самый тон тогдашних сообщений правительственной комиссии характерен для Куйбышева. Подробнейшим образом излагался в сообщениях ход операции, мельчайшие ее детали, продвижение самолетов, кораблей, доставка горючего и снаряжения, состояние погоды и, главное, настроение людей в лагере Шмидта.

Тревоги, связанные с судьбой героев-летчиков, Валериан Владимирович сам переживал необычайно остро, Когда однажды на восемь дней прервалась связь со звеном Каманина, летевшим с Камчатки сквозь штормы и вьюги, Куйбышев не находил себе места. С помощью телеграфа и радио он обшарил весь Дальний Восток, поднял всех на ноги и успокоился лишь после того, как летчики дали о себе первую весть.

Так работал этот человек в трудные, славные дни челюскинской эпопеи. Оптимизм Куйбышева, его несокрушимая уверенность в успехе правильно задуманного предприятия и на этот раз оправдали себя. Советская страна подняла людей из лагеря Шмидта со льдины и бережно перенесла их на берег.

…А через год Куйбышева не стало. На Красной площади стоял полярник Ушаков и плакал, как ребенок.

1935–1964

СУДЬБА «КИТОБОЯ»

Завод, каких немного на земном шаре, начал строиться как-то странно, навыворот.

1929 год. В лесу за городом Свердловском спешно, словно гонимые невидимой тревогой, инженеры вводят в строй цех металлических конструкций. В какой, собственно, «строй»? Остальных-то цехов нет…

Грандиозный технический абсурд: один-единственный цех, затерявшийся среди сосен, в лесу, в бездорожье. Это противоречит элементарным законам промышленного строительства. Первобытная земля… Еще не проложено от города шоссе… Нет водопровода, нет канализации, нет жилья…

В этом диком месте строители настойчиво добиваются своего, объявляют о рождении первого цеха.

Опрометчивость? Упрямство? Своеволие?

Все знали: в грандиозном комплексе машиностроительного завода один построенный цех — величина ничтожная. И вдруг из всей внушительной системы комбината тяжелого машиностроения люди выбрали и построили один лишь цех металлических конструкций.

Невероятное техническое уродство.

Вот из-за чего появилась на свет знаменитая в ту пору «веревочка». «Веревочка» заменяла собою шоссе длиной в тринадцать километров — от Свердловска до строительной площадки.

Начиналась «веревочка» простой пегой лошадью. Лошадь, запряженная в розвальни, пробивала путь через сугробы. За санями шли гуськом люди — землекопы, каменщики, арматурщики, инженеры, мотористы, секретарши и бухгалтеры.

Они шли из Свердловска, где было их жилье, в лес, к своему единственному цеху. Там они работали. К вечеру лошадь с санями поворачивала в обратную сторону, и люди плелись за нею назад, в город.

По «веревочке» ходил и Банников, начальник строительства. Никогда ему не было так трудно. Один из крупных командиров времен гражданской войны, он умел добиваться успеха в самых грозных обстоятельствах. Если видел опасность, если враг не таился, не прятался. А тут Банников чувствовал, что беда надвигается на стройку, но откуда — не видел, не знал. Здравый смысл, совесть коммуниста подсказывали одно: нужно упрямо наращивать темпы строительства. Любой ценой, пусть даже будут нарушены принятые во всем мире классические правила организации строительных работ.

Насилуя самого себя, попирая свой собственный жизненный и технический опыт, Банников совершал много нелепостей. Одной из них была та самая «веревочка», по которой он вел своих людей. Техники, мальчишки, плетущиеся за его спиной, могли бы сказать ему, большевику, инженеру, что еще на школьной скамье их учили любое строительство начинать с п одъездных путей. А он вел людей и тащил материалы по «веревочке».

Преступлением было отсекать от общего плана вот этот цех, торчавший в лесу. А он, улыбаясь, от кого-то отплевываясь, показывая кому-то кулаки в кармане, все же приказывал тянуть через сугробы «веревочку», вводил в строй цех металлургических конструкций, телеграфировал в Москву: работы идут полным ходом! Кого он хотел обмануть?

Кто-то сверху давил на Машинстрой. Но этот «кто-то» сидел в центре. Значит, Банников хитрил с центром? А ведь он привык думать, что именно центр должен вести, руководить, подгонять, а не тормозить дело.

Неизвестность томила Банникова. Он привык встречаться с противником лицом к лицу. А тут все словно туманом заволокло. Схватка с неведомым врагом истощала силы старого бойца. Александр Петрович начал седеть, головные боли, бессонница мучили его.

Уралмашстрой кое-как висел, держался на «веревочке». Он теплился против воли центра. Людям, работавшим на строительстве, казалось, что на этот раз неповиновение центру есть их долг.

Не один Банников хитрил. Хитрили все — каменщики, мотористы, техники. Все знали, что «веревочка» ужасна, но это была пуповина, которую нельзя оборвать, потому что без нее завод умер бы. Когда главный архитектор нажил на «веревочке» ревматизм и пытался уйти со строительства, уральцы назвали его дезертиром, чуть не «волчий билет» ему выдали, хотя и видели: архитектор не мог не уйти, он стал инвалидом.

Дело не в архитекторе. Нужно было слабых духом людей удержать от бегства, удержать на этой проклятой «веревочке».

Первобытная уральская промышленность — Невьянск, Алапаевск, где руду волокли лошадьми, Златоуст, Тагил, Нижняя Салда с растрепанными, слабосильными цехами — возводила Уралмашзавод — единственную тогда надежду на раскрепощение меди, угля, свинца, вольфрама, многих руд, спавших в недрах земли.

Роды протекали болезненно. Кое-где смеялись над этим диким строительством. Его ранили на ходу. Только завод начал строиться, как центр распорядился остановить работы, перевести строительство из Свердловска в Челябинск: этого якобы требует некая целесообразность.

Едва лишь удалось опровергнуть нелепую эту идею, как начавшиеся работы снова были приостановлены: центр предлагал кооперировать Уралмаш с очень старым заводом. Равняться на него значило сжимать размах строительства в десятки раз, сводить его до уровня стародавних машинных заведений чуть ли не демидовских времен.

Так распоряжался центр.

Кто мог знать тогда, что врагов уральской стройки нужно искать не в Москве, а в Париже, где обосновались рябушинские, манташевы и прочие главари контрреволюционной Промпартии? Они мечтали о реставрации капитализма в России. Из Парижа их ядовитые щупальца протянулись в Москву, в Главметалл.

Мог ли знать Банников, измученный схваткой с невидимыми, неизвестными ему врагами, мог ли знать он, что злейшие-то из них колдуют в Париже, а вредители, окопавшиеся в Главметалле, служат лишь исполнителями обширного контрреволюционного заговора?

Кто-то из них мешал рождению Уралмаша.

Скрипя зубами Банников начал было распродавать цемент, кирпичи, огнеупоры, только что добытые с боем. Главметалл распорядился законсервировать работы по сооружению завода-гиганта.

Тогда-то Александр Петрович и решил наплевать на элементарные законы строительства. Он бросил все силы на постройку одного-единственного цеха, сознательно оставив заботы о подъездных путях, о водопроводе, канализации, шоссе, о нормальном, планомерном выполнении проекта.

Все это вместе с пегой кобылой, с ревматизмом архитектора, постылой «веревочкой» понадобилось ему для того, чтобы телеграфировать наконец в Москву:

«Первый цех начат постройкой тчк никакие изменения в проекте больше невозможны тчк».

Это значило: «Баста. Родились!»

Это значило: жить, жить, жить! Урал не мог не породить Уралмаш — колыбель многих будущих заводов, Урал хитрил, как хитрит все живое, спасаясь от гибели, как хитрит жизнеспособное дерево, когда от него закрывают солнце и оно растет криво, уродливо, пока не сшибает препятствия окрепшим стволом.

Могучая жизнь оказалась сильнее мертвецов, хотя их поднялось против нее целое кладбище.

Вскоре Главметалл был ликвидирован. Уралмашстрой передали в ведение другой организации. Руки вредителей уже не могли дотянуться до колыбели завода-гиганта. И тут уральцы испытали возле своего цеха радость полузадушенного человека, которому открыли доступ к воздуху.

…1931 год. Конец февраля. За письменным столом, в бывшем лесу, сидит начальник строительства Банников. Александр Петрович постарел, его доконали неизлечимые головные боли — контузия от заочного знакомства с Промпартией.

В окно виден поредевший уральский лес, где еще недавно охотился инженер Зыков, помощник начальника строительства. Дичь распугана железным громом экскаваторов, подъемных кранов, транспортеров, сварочных машин.

Подъезжает из Свердловска красный автобус, снуют грузовики, рычат моторами мощные тракторы. На всех надпись: «Уралмашстрой».

Все стало гораздо легче, а вчерашняя нелепость с диким цехом в свердловском лесу оказалась своего рода техническим открытием. Если стоит на площадке готовый цех, почему бы его не использовать?

Конструкции для мостовых кранов, стальные колонны и балки для чугунолитейного и сталелитейного цехов, мачты для прожекторов Уралмашстрой изготовил в своем цехе металлических конструкций.

Так был найден важный в тех условиях и не лишенный остроумия прием: сооружать прежде всего те цехи, которые смогут работать на постройку самого же завода.

Банников ищет и находит возможность отказаться от услуг многих поставщиков. Завод сам себя строит. У него есть свои каменные карьеры, сушилка леса. Построены ремонтно-механическая мастерская, ремонтно-строительный цех. Где-то притулилась небольшая ваграночка, «самоварчик». Она льет чугун на всякие «домашние» надобности площадки. Очень смешной «самоварчик», если сравнить его с будущими гигантскими литейными.

А в завершающий день строительных работ, когда все подсобные цехи сдадут свой последний «домашний» заказ, они сразу станут основными цехами гигантского завода и будут строить уже не свой завод, а многие заводы, весь Большой Урал.

Этот принцип самовырастания — тоже хитрость Александра Петровича. Такое «натуральное хозяйство», черт знает как залетевшее сюда из средних веков, избавило Банникова от утомительного труда спорить с поставщиками. Уралмаш растет, поднимается, опираясь на свои собственные цехи.

Инженер Зыков ходит по строительству и видит, что вот этот корпус уже готов. А вот здесь, где еще ничего нет, кроме сосен, скоро поднимется самый большой в мире цех холодной обработки металла. А вот на этом месте скоро будут устанавливать два мостовых крана по двести тонн грузоподъемностью. Такой кран может поднять на свои могучие плечи, например, целых два паровоза или десять нагруженных вагонов.

В прокатном отделе герр Люрф, главный консультант машиностроителей, много лет работавший у Круппа, стучит кулаком по столу и самодовольно говорит о цехе холодной обработки:

— Пусть Америка попробует выстроить такой!

В его лице германская техника соревнуется с американской. Они — старые конкуренты, но Уралмашстрой от этого только выигрывает.

В кабинете начальника строительства кто-то вынимает из кармана камень. Это образец породы, сквозь которую пробивают туннель комсомольцы. Они объявили штурм, и вот уже больше недели молодые инженеры, мотористы, слесари по ночам превращаются в землекопов.

Идут, идут вереницы машин по новому заводскому шоссе.

Где же «веревочка»?

Банников в бывшем лесу откидывается на спинку кресла.

Черт возьми, все-таки уральцы перехитрили! Сейчас завод так легко прорастает вверх, будто его в самом деле рожает сама земля, вот эти горы, вот эта руда, выпирающие из недр медь, марганец, платина, уголь.

Головные боли, седина… Ладно. Ведь всем, кто ходил по «веревочке», нелегко было. Ладно…

Стук в дверь. Показывается очень виноватая, смирная фигура поставщика леса. Через минуту поставщик уходит, заискивающе улыбаясь. Будет лес.

Банников наклоняется над столом. Он работает. На строительстве четырнадцать тысяч человек. Через год завод должен дать машин общим весом на сто тысяч тонн.

Это будут прокатные станы, мощные экскаваторы, доменное оборудование, блюминги, слябинги, тюбинги — огромные кольца для шахт, шахтные крепления, каких еще не строили в стране.

Завод даст первоклассное оборудование для будущего Нижне-Тагильского металлургического гиганта, даст машины второй очереди для Магнитогорска и Кузнецка, для металлургии, для химии, для угля, для меди — для всего Урало-Кузнецкого комбината, сдвигающего Урал и Сибирь с насиженных мест.

Банников склоняется над столом…

Обо всем этом я рассказывал в очерке, опубликованном «Комсомольской правдой» в 1931 году.

Лет пятнадцать спустя я встретился в Свердловске с Георгием Лукичом Химичем — одним из талантливейших инженеров-конструкторов нашей страны.

Мы познакомились близко. В его судьбе я ощутил живую связь поколений, преемственность взглядов и убеждений, революционных по природе своей, унаследованных молодыми инженерами от таких доблестных большевиков-ленинцев, каким был Александр Петрович Банников. Да, когда-то и Химича потянула за собой его знаменитая «веревочка».

Вот как это было.

Весной 1929 года двое юношей, охваченные романтической тягой в неизведанные края, собрали немного деньжат, уложили в вещевой мешок харчи на дорогу, по смене белья, один перочинный ножик на двоих, большую карту земного шара с его океанами, джунглями, пустынями и отправились… сами не знали куда. Бывает у молодых людей такая полоса в жизни, когда неясный инстинкт приключений влечет их в далекие земли.

Зачинщиком путешествия был Георгий Химич, учившийся раньше в профшколе сахарного завода на Украине, возле города Глухова, потом работавший там же на паспортизации машин, пока не решил он, что самая интересная работа под землей. Паренек некоторое время был шахтером в Макеевке, увлекся горняцким делом. Так он и остался бы на шахте, но однажды врачи обратили внимание на слабое физическое сложение юноши и чуть ли не выгнали его из Макеевки.

Он вернулся на сахарный завод. Жажда новых впечатлений томила его. Он ощущал в себе силы для большого дела, но в туманных мечтаниях, свойственых юности, еще не нашел для них настоящего применения.

В поезде, направлявшемся куда-то за Уральский хребет, друзья раскладывали карту и часами выбирали дальнейший маршрут. Тихий океан… Приморские джунгли, охота за тиграми… Рыболовецкие промыслы на Камчатке… Бухта Золотой Рог… Владивосток, шумный, гремящий лебедками и кранами порт, где капитаны китобойных судов ищут смелых матросов…

Карту пришлось сложить и засунуть обратно в мешок: возле Свердловска денежные запасы приятелей кончились.

Путешественники сошли с поезда. Это было 1 мая 1929 года.

Последние рубли были истрачены на праздничные забавы и лакомства. А затем решено было устроиться на строительство большого завода под Свердловском, подработать денег для продолжения путешествия к Тихому океану.

Георгий намеревался пробыть на уральской стройке недели две, самое большее — месяц, но бурная жизнь пятилеток так захватила его, что и теперь, спустя тридцать пять лет, он по-прежнему живет и работает там, где потянула его за собой удивительная «веревочка».

Многих потянула она и привела к большому делу, к подвигу творческому: иные из тогдашних землекопов, каменщиков, чернорабочих стали известными инженерами, творцами невиданных в старой России машин. А тот лес, куда тянулась через сугробы «веревочка», расступился, раздался в стороны, освободив место для великана завода, каких нет в Европе, для нового городка, разросшегося возле цехов, для просторных проездов и улиц, для оживленного движения трамваев и автомобилей, для парков и молодых фруктовых садов.

Среди прочих работ, предпринятых на Уралмаше после войны, поневоле останавливал на себе внимание проект грандиозного рельсо-балочного стана для Нижне-Тагильского металлургического завода. Один этот стан должен был состоять из ста пяти сложных машин, управляемых с главного пульта, и протянуться в длину на шестьсот метров. В сущности, это целый завод, скомпонованный в один агрегат.

В проекте смело и виртуозно разрешен был целый ряд труднейших для конструктора задач. Одна только годовая экономия времени, достигаемая на советском рельсо-балочном стане, должна была дать стране добавочное количество рельсов, которое можно уложить на расстоянии между Москвой и Тагилом.

Кто же автор замечательного проекта? Мне ответили:

— Конструктор Георгий Химич.

Вот как надолго задержался близ Свердловска юноша, с географической картой в руках выбиравший для себя жизненный путь на заре пятилеток. За эти годы он стал выдающимся инженером-конструктором.

С юношеским увлечением он рассказывал, как захватило его тогда строительство завода в уральском лесу и не стало для него иной мечты, как быть инженером.

В ту пору за ходом работ на площадке следил пламенный человек, друг инженеров Серго Орджоникидзе. Чтобы ускорить возведение заводских корпусов, нарком индустрии требовал порою вместо обычных ежедневных сводок посылать ему фотографии строящихся цехов. На снимках виднее было наркому, что сделано за день, какой темп усвоен строителями, как быстро входит в жизнь замысел, еще вчера существовавший на кальке, в чертежах. Георгий Химич, один из строителей Уралмаша, в первую же неделю понял, что рождающийся завод-богатырь интереснее и важнее, чем самые привлекательные места на карте земного шара.

Он работал и в то же время учился.

Трудно пришлось ему на первых порах. В группе проектировщиков окружали его пожилые, солидные инженеры. Они косо посматривали на тщедушного и робкого с виду юношу.

— Не сможете вы здесь работать, — говорили они Химичу.

— Смогу, — отвечал он упрямо. — Все смогу.

Ему было особенно трудно потому, что никогда не мог он работать, слепо повторяя чужой опыт, шагая по чужим следам. Во всяком деле он любил добираться до самой сути, до первоосновы, чтобы ясно представить себе задачу и, отбрасывая старые рецепты, найти свое решение.

Настоящего знания техники у Химича тогда еще не было. А ему хотелось спорить с иностранными специалистами, кое-где подвизавшимися тогда на Уралмаше. Что-то раздражало юношу в их работе. Все как будто аккуратно, правильно, но, пожалуй, чересчур правильно и до тошноты скучно. Возятся со старыми справочниками, молятся на старые формулы, используют решения чуть ли не двадцатилетней давности. Георгий Химич, закончивший к тому времени курс наук в Уральском машиностроительном институте, пытался спорить, но куда там: иностранные спецы давили своим авторитетом, брезгливо отмахивались.

Немец, работавший в свое время у Круппа, твердил одно:

— Делайте так, как делал я, опытный майстер, еще двадцать лет назад. Ничего лучшего придумать нельзя.

Однажды Химич, питомец Уральского машиностроительного института, противопоставил бескрылому, мертворожденному проекту «майстеров» свой собственный замысел рабочей клети для тонколистового стана Чусовского завода. У «майстеров», не желавших и не умевших составлять расчетные данные в соответствии с габаритами старого завода, получалось так, что если нужно катать слиток в тонну, то весь цех нужно перестраивать, иначе клеть не влезет в прежние габариты. А Химич с молодыми товарищами сумел спроектировать свою клеть так остроумно, что она свободно «вписалась» в старое сооружение.

Вскоре всем ходом жизни «майстера» были вытеснены молодым поколением советских специалистов. Это было в годы первой пятилетки, когда гигантский завод только рождался, и многие из инженеров помнят, как выкорчевывали пни под сводами новых цехов и тут же давали первую плавку, сваривали первые конструкции для сооружения остальных цехов.

Трудности их не пугали. Упорству они учились у Банникова. С гордостью говорили друзьям, не. разделявшим их увлечения техникой:

— Мы инженеры одного из величайших заводов мира.

Боже мой, да разве кто-нибудь из нас мог даже мечтать об этом в ранней юности? Читали когда-нибудь «Тоннель» Келлермана? В детстве казалось, что нет лучшей книги о романтике инженерской профессии. Но как же все это мелко по сравнению с размахом наших пятилеток. Послушайте, да разве вам самому не хочется быть инженером? То-то вот и оно!

Такие люди, как Георгий Химич, — инженеры по призванию, по страсти, овладевшей ими в студенческие годы.

Еще в первые годы Уралмаша они сконструировали и построили непрерывнозаготовочный стан для третьего магнитогорского блюминга, и он работает до сих пор, а блюминг знаменитой фирмы «Демаг» выдыхался уже накануне войны.

В часы отдыха или на прогулке Химич вдруг задумается о чем-то своем, уйдет в себя так, что ничего не слышит вокруг, и станет отвечать невпопад, а спросишь, что с ним, он ответит:

— Да вот пришла на ум одна идея насчет смены валков сразу всей клетью. Можно избавить рабочих от изнурительного труда, а заодно добиться такой экономии времени, что завалим рельсами все дороги. И узелок в стане получается чертовски интересный!..

И не нужно в такие минуты отвлекать человека, не нужно соболезновать ему по тому поводу, что он, дескать, отдыхать не умеет, о себе забывает, гонит прочь все, что мешает ему сосредоточиться, — не нужно это и бесполезно. В этом творческом увлечении его счастье. Он инженер, творец нового в технике. Ему можно только завидовать.

Во имя этого счастья Георгий Химич в годы войны взялся за оружие, но и там, на фронте, была с ним заветная тетрадь с расчетами трубопрокатного стана. В короткие часы затишья между боями или на марше, когда месил грязь фронтовых дорог, молодой конструктор на ходу, в уме решал свою задачу, чтобы на привале вытащить тетрадь из вещевого мешка и при свете коптилки внести в нее очередную решенную формулу. Однажды снаряд угодил в избу, где остановился Химич. Только пепел развеяло ветром от заветной тетради. И Химич снова принялся за формулу и расчеты. Иначе он просто жить не смог бы. Когда победа вернула его к любимому труду, Георгий Лукич Химич с такой жадностью взялся за дело и, несмотря на долгий перерыв, так всесторонне был подготовлен к этому делу, что сразу вступил в спор с товарищами, по поводу уже готового проекта универсального стана.

На заводе изумились:

— Какой у него зверский голод на работу!

Химич нашел принципиально новое решение рабочей клети для стана, в соответствии с ним построил свой новый проект и на дискуссии блестяще его защитил. Один из виднейших в стране инженеров, консультант из Москвы, сказал тогда:

— Идея машины могла быть найдена человеком, который страшно истосковался по конструкторской работе. Сделано с душевным напором, с настоящей энергией мысли, компактно и смело. И, знаете, тут дело не только в таланте. Он романтик советской инженерии, какими и нам с вами следует быть.

Вскоре после войны Георгий Химич возглавил на заводе конструкторское бюро и принялся за проект гигантского рельсо-балочного прокатного стана.

Это — сооружение поистине уникальное по своему классу, размеру и мощности. Подобные машины создаются далеко не во всех странах, их насчитывают единицами в Европе и за океаном. Современный рельсо-балочный стан — творение техники зрелой и совершенной. И здесь Химич не пошел по проторенному пути. Он нашел свое, оригинальное, новаторское решение важнейших узлов машины. Он упростил целый ряд устройств, сделав их более надежными в работе, обеспечив ускорение всей операции проката и замену ручного труда.

В 1946 году на стенах конференц-зала Уралмашзавода во всю длину его развешаны были чертежи и схемы — Химич излагал на техническом совете идею рельсо-балочного прокатного стана.

Чертежей было так много и так велики они были, что для беглого обхода всей этой галереи понадобились бы не минуты, а часы. И новичку трудно было представить, как и когда, в какой срок возможно перенести сотни узлов машины с чертежей в металл, в жизнь, в работу нового исполинского цеха.

В мировой практике такого рода сооружения создаются один раз в двадцать — тридцать лет, и служат они индустрии полвека и больше.

Но вот весной 1949 года на заводе в Нижнем Тагиле, для которого проектировался этот прокатный стан, мы шли не по галерее чертежных листов. Мы шли вдоль линии готовых машин, работающих, обжимающих раскаленные оранжевые глыбы металла, протянувшихся на сотни метров в длину, занимающих целый корпус завода, образующих собой как бы широкий проспект, где из одного конца нельзя увидеть другой и прогулка по всем узлам сооружения может затянуться на целый день.

Все это, вместе взятое, вся эта республика сложных умных механизмов, иные из которых сами состоят множества отдельных механизмов и возвышаются в общем ряду, как дома из металла, — все это, вместе взятое, и составляет одну машину: советский рельсо-балочный стан конструкции Г. Л. Химича и руководимой им группы инженеров-уральцев.

Далеко же увела скромного, мечтательного юношу та первая «дорожка-веревочка», по которой вошел он в большой мир пятилеток.

Худой, как всегда, пожалуй, даже еще больше осунувшийся, чем обычно, счастливый, взволнованный, Химич следил за работой гигантских механизмов, повинующихся легкому движению руки оператора на пульте управления. На нем был старый фронтовой полушубок, изрядно почерневший от машинного масла. Во время бесконечного странствования по всем узлам прокатного стана, по узким проходам верхнего этажа, напоминающим капитанские мостики стоящих в ряд кораблей, по лестницам, ведущим в подземный мир машины, Химич терпеливо рассказывал об особенностях новой конструкции.

Он говорил о том, как своеобразными, порой неожиданными решениями удается конструкторам выполнять главные требования, предъявляемые к такого рода машинам: прочность, высокая производительность, точность профиля получаемых изделий. Он напоминал о законе советской инженерии — обеспечить в новых машинах наибольшие удобства для рабочих, облегчить их труд, сделать их не слугами, а повелителями гигантских машин.

Он вдруг улыбнулся и вспомнил, как на первом испытании, не слишком доверяя новым автоматическим устройствам, вальцовщики вооружились ломами, приготовились помогать механизмам, направлять в ручьи летящие по рольгангам огненные змеи металла. Вскоре сконфуженные, но довольные вальцовщики свалили все ломы в одну кучу: с этим покончено! Механизмы, управляемые с помощью электричества, отлично делают свое дело без всяких помощников.

Несмотря на исполинские объемы всех узлов прокатного стана и разнообразие движений, совершаемых им невиданным «коллективом» машин, поражает в них действительно остроумное, простое и ясное решение кинематических задач, сложнейшего комплекса одновременно и быстро производимых операций прокатки.

— Знаете, — сказал Химич, — есть у наших конструкторов поговорка: «Сложное всякий дурак выдумает. Ты Придумай простое!» Ошибки и всякого рода глупые сложности в нашем деле могут происходить только от неясности цели, которую поставил перед собой конструктор. Главное — определить ведущую идею, цель, чего ты хочешь. Остальное — дело техники, навыка, опыта, как у музыканта, когда родилась в его воображении тема симфонии, ясная мелодия, выражающая самый дух будущего произведения. Найти для нее оркестровые краски не столь уж сложно.

У нас у всех есть замечательный учитель, — продолжал Химич, — это наш завод, перед которым страна из года в год выдвигает все новые и новые, сложные, но зато и захватывающие, интересные задачи. Нас, конструкторов, приучили мыслить в масштабах всей страны. И не заслуга наша, а наше счастье, что необъятный, обращенный в будущее труд всего народа необычайно расширяет кругозор советского инженера. Он способен решать и решает такие проблемы в технике, перед которыми порою спасует самый талантливый инженер в Европе и за океаном, развращенный узкой специализацией, бездушным практицизмом, духом наживы капиталистического предприятия.

Мы шли сквозь грохочущий мир машин, насыщенный неистовым жаром и светом раскаленного металла. Мы почти бежали вслед за глыбой шафранно-оранжевой стали, без помощи-человеческих рук появившейся в русле механической реки и мчавшейся к валкам, обжимавшим металл с чудовищной силой.

Вот где-то глыба раскаленного металла словно замешкалась, отклонилась на долю секунды от заданного направления. И тут же откуда-то из недр машины выскочили стальные «руки», мягко и властно подвинули слиток, бросили его в первый ручей прокатного стана и следили за его быстрым движением, пока слиток не превратился в рельс, в частицу стального пути, по которому помчатся во всех направлениях советские поезда.

И в последнем «переулке» этого проспекта машин мы увидели, как рельсы попадают в распоряжение станков-автоматов, завершающих окончательную отделку и отправляющих очередную порцию готовых рельсов на склад в ту долю секунды, когда контрольные аппараты дадут сигнал, что обработка каждого рельса окончена.

И поразительно: на всем этом проспекте передовой, совершенной советской индустрии не было видно людей. Машинами повелевали операторы на пультах управления станом. Во всем ощущалась воля советского человека, инженера, творца, ученика пятилеток.

…Поздно вечером, когда закончилось торжество последних испытаний нового рельсо-балочного стана, городская гостиница наполнилась шумом молодых голосов, веселой перекличкой людей, видимо знакомых друг с другом, связанных многолетней дружбой, давней общностью интересов.

— Электрики, сюда! — взывал кто-то из вестибюля.

— Монтажники, потеснитесь!

— Где тут конструкторы, вот запрятались, схимники!

Вдруг оказалось, что вся гостиница в эти дни занята инженерами, создававшими уникальный прокатный стан, и что они страшно молоды, юношески влюблены в жизнь, готовы в этот праздничный день к самым сумасбродным шуткам, хотя все они вместе изо дня в день, из года в год работают над такими сложнейшими проблемами техники, которые в былые времена под стать были только убеленным сединами академикам.

Где-то ударила в потолок пробка из бутылки шампанского, где-то продолжали весело пререкаться монтажники и электрики, где-то во весь голос читали стихи. Георгий Лукич Химич распахнул окошко. В дальнем конце города дрожало в небе зарево — бессонные огни завода.

— А тем временем он работает, — сказал Химич, — он работает, он живет, наш рельсо-балочный стан!

— А помните свое путешествие к Тихому океану, на охоту за китами? — спросил я. — «Веревочку» помните? Все еще зарабатываете деньги на дорогу до океана?

Георгий Химич развел руками и рассмеялся.

— Да, вот как оно все получилось!

…С той поры, когда я поздравил Георгия Лукича с рождением нижне-тагильского прокатного стана, немало воды утекло. Созданные им гигантские машины работают на Урале, в Сибири, во многих промышленных районах нашей страны. Имя конструктора Химича известно и зарубежным металлургам. Он участвовал в проектировании прокатного оборудования для индийского завода в Бхилаи. В Европе, Азии, за океаном его считают одним из видных представителей советской инженерии, советской технической мысли.

Георгий Химич по-прежнему живет на Урале, в Свердловске. Он верен себе. Скромен в оценке своих успехов. Смел, настойчив, неутомим в творческом поиске, — ученик пятилеток, романтик, энтузиаст.

1961–1975

ЮРИЙ ОЛЕША

— Шевалье!

Это воскликнул в гостиной Евгения Петрова при виде вошедшего моего приятеля, высокого, стройного красавца, Юрий Карлович. Умел он восхищаться привлекательной внешностью других, нимало не заботясь о собственной. Определения его всегда были неожиданны, точны, порою романтичны и всегда кратки.

Отлично помню день двадцать седьмого года, когда в журнале «Красная новь» появилась поразившая меня повесть бывшего фельетониста-стихотворца газеты «Гудок» Зубилы — Юрия Олеши. Я прочел ее залпом, пораженный прозой нового склада, словами острыми, светящимися прозрачными гранями алмаза, соединяющими романтику с грубоватостью.

«Он поет по утрам в клозете».

Это поет оптимист, советский делец в хорошем смысле этого слова, кулинар по призванию, изобретатель новых сортов колбасы, инициатор сооружения современной колбасной фабрики, — такие энтузиасты нужны были в свое время наркому пищевой промышленности Анастасу Ивановичу Микояну, хотя об этом в повести ничего не говорится. Бабичев любит жизнь и хочет, чтобы ею наслаждались другие: революционер, комиссар гражданской войны, он поселил у себя комсомольца Володю, когда-то спасшего ему жизнь. И уж совсем как Христос, подобрал однажды на улице пьяного пошляка — «романтика», вовсе ему не нужного Кавалерова.

«Вы, может быть, обижаетесь: вмешивается, мол, человек в чужую жизнь?» — говорит он Кавалерову, давая тому приют, вместо того чтобы отправить пропойцу в милицию. Оказывается, «делец» не только требователен, бывает жестким на работе и дома. Он корректен даже с захмелевшим циником. Характеры Бабичева и Кавалерова у Юрия Карловича не прямолинейны. О мнимых противоречиях в натуре Андрея Петровича я уже сказал. Кавалеров же, неблагодарно стремясь мысленно смешать с грязью пригревшего его человека, — «он заведует всем, что касается жранья… я… при нем шут», — все же не может не оценить энергию и упорство Бабичева, в трудное время нэпа возглавившего сооружение фабрики «Четвертак», которая предназначена не только колбасу выпускать, но все, что освободит женщин от кухонных забот.

Впервые я встретил Юрия Карловича в тридцатых годах на улице возле дома, где жили Евгений Петрович Петров и Илья Арнольдович Ильф, с ними я знаком был с 1930 года, на несколько лет раньше. Все мы, запрокинув головы, смотрели на небо. День был на редкость ясный. В голубой дали мерцала золотая звездочка. То был один из первых наших стратостатов. Все мы были восхищены, но более всех — Юрий Карлович. Он не писал фантастических рассказов, но реально-фантастическое пленяло его, в повестях и пьесах обыденное оборачивалось «волшебным» или соседствовало с ним.

Люди в книгах Олеши отнюдь не просты. Посудите сами. Даже обыватель мечтает: когда-нибудь в великом паноптикуме будет стоять восковая фигура с дощечкой на кубе «Николай Кавалеров». И больше ничего. И все. Ах, скажут, это тот, что жил в великое время, всех ненавидел и всем завидовал, хвастал, заносился, был томим великими планами, многое хотел сделать и ничего сделал — и кончил тем, что совершил отвратительное, гнусное преступление… Вот как! Циник способен на самобичевание! Да, не существует «простых» людей. Каждый по-своему сложен… Я все думаю, кто не прямо, буквально, а косвенно, что ли, отдаленно напоминает Юрия Олешу? Франсуа Вийон? Поль Верлен? Что-то очень, очень отдаленное мерцает в таком сравнении. Александр Грин? Пожалуй. Только фантаст-реалист Грин — воплощение романтики. Олеша же, мы видели, неведомо как умеет соединить в одно черное с белым, пьяницу Кавалерова с прелестной Валей (быть может, образ ее навеян столь же прелестной женой Евгения Петрова, Валентиной Леонтьевной), восклицающего, обращаясь к ней:

— Вы прошумели мимо меня, как ветвь, полная цветов и листьев.

Неужели это говорит Кавалеров? Он. Нет, повторяю, у Олеши, как в жизни, натур однозначных. Каждый из его героев способен вдруг изумить вас чем-то неожиданным… Сблизившись позже с Юрием Карловичем, я продолжал спрашивать себя:

«Кого же напоминает в литературе Олеша?»

И отвечал:

«Только одного писателя. Самого себя».

У кого еще найдете вы фигуру, подобную Ивану — не Андрею, а Ивану Бабичеву, с его нахлобученным на голову котелком, нелепым в Стране Советов, шествующего по улице с еще более нелепой подушкой, не для сна предназначенной, а в качестве ширмы от нового мира?

«Не трогай наших подушек! — требует он неизвестно ст кого, от всех нас. — Не зови нас! Не мани нас, не соблазняй нас! Что можешь ты предложить нам взамен нашего умения любить, ненавидеть, надеяться, плакать, жалеть и прощать?.. Вот подушка. Герб наш. Знамя наше… Пули застревают в подушке. Подушкой задушим мы тебя…»

Кого? Правду нового строя… Олеша так далек от патетики, что, как видите, даже пафос бабичевской тирады не сопровождает восклицательными знаками. И я чувствую себя виноватым, — в моем отзыве о прозе Юрия Карловича гораздо больше восклицательных знаков, нежели в рассказах его и повестях… Роль Ивана Бабичева с блеском исполнял в Театре имени Евгения Вахтангова Анатолий Горюнов. Видимо, заразившись от читавшего свою пьесу Олеши, он даже, сам того не замечая, произносил слова и других ролей, других персонажей с интонацией Юрия Карловича. И другого Ивана Бабичева с его знаменем-подушкой, нежели Олеша, я не знаю, не помню.

Чаще всего бывал не очень-то склонный бывать в гостях Олеша у Евгения Петрова. Так было и на улочке близ Гоголевского бульвара, и в большом доме в Лаврушинском переулке. То сумрачный, то оживленный, Юрий Карлович так или иначе неизменно пленял всех парадоксами, взрывом описаний, картин, контрастных не только одни другим, но контрастных каждая в самой себе. «Просто» говорить он не умел, не мог, каждая фраза его как бы распускала многоцветный павлиний хвост, не столь длинный, однако, как у роскошной птицы. Дружил он с Михаилом Зощенко, близким к семье Петровых. Ироническое отношение к самим себе сближало Олешу и Михаила Михайловича. Автор невероятно, неотразимо смешных рассказов с предельно серьезным лицом гадал дамам по линиям на ладонях, предсказывая чаще всего нечто счастливое. Не знаю, всерьез ли он гадал, но Юрий Карлович при этом смотрел на доверчивых женщин смеющимися глазами.

Итак, романтик, скрывающий это свое свойство намеренным порою прозаизмом высказываний, даже дружеской грубоватостью. Разумеется, романтик. Помните, как некий молодой современный человек идет в Москве по бульвару. Льет сильный дождь. Тростью вместо шпаги сражается с ливнем, парируя каждую струю, виртуозно отражая каждую каплю, оставаясь сухим в стене дождя.

Вечно безденежный Олеша. Порою бесприютный, — то ли забывали они с женой уплатить за несколько месяцев за квартиру, то ли давно, давно не было гонораров. Издавался Олеша редко, хотя был в числе литературной элиты. Оттачивал каждую строку так тщательно и долго, варьируя ее, что срок договоров истекал, и книга откладывалась изданием на год и больше. А ее ждали, ждали… Отчего-то преследовал его образ нищего. Нищего, богатого разумом и талантом, никому не ведомым. Мечтал написать пьесу под таким названием — «Нищий». Ведь в пьесе «Заговор чувств», поставленной у вахтанговцев, и Кавалеров и Иван Бабичев — нищие, один из них инженер, но не работает, другой вообще невесть кто.

Собирался Юрий Карлович написать пьесу или роман о необыкновенной нищете необыкновенного, невиданного нищего, а сам цену деньгам не знал совершенно. Однажды поздно вечером, по звонку приятелей, я зашел в ресторан «Националь». На площадке между первым и вторым этажами сидел в кресле Олеша. Спросил меня:

— Вы наверх, Женя? Мне скучно. Пойду с вами.

Найдя своих знакомых, я подвинул стул Олеше, сел рядом. Компания заканчивала ужин. Графинчики пустые. Увидев перед кем-то бокал с недопитым пивом, автор «Зависти» попросил меня:

— Как-нибудь незаметно подвиньте мне бокал.

— Зачем? — удивился я, подозвал официанта, и тот, хотя ресторан вот-вот закроется, принес две бутылки «Ленинградского». Юрий Карлович выпил полбокала и отставил пиво:

— Превосходное. Жаль, пить больше не хочется.

Что это все значило? Сцена из пьесы «Нищий»? У ее автора нет с собой денег?

— Будьте добры, — подозвал он официанта. — Сколько с нас?

Официант назвал стоимость двух бутылок пива.

— Нет, — досадливо отмахнулся Олеша. — Плачу за весь стол. Очень милые молодые люди! Очень.

Они, и в самом деле милые, в один голос запротестовали:

— Что вы, Юрий Карлович! Мы ведь ужинали, не только пиво пили.

— Самолюбивые, — ворчал Олеша, выходя на Манежную площадь. — Подумаешь — Жюльены Сорели! Я гонорар за сборник получил.

— На что похоже это облако? — спросил, указывая на безоблачное ночное небо.

— На рыбу, — отозвался я, как Полоний.

— На дыру во Вселенной. Нет даже облака. И, знаете, еще на что похоже? На безоблачное ночное небо. Для тех, у кого нет воображения. Вы умеете мечтать? Влюбчивы?

— Очень.

— Я тоже. С детских лет. Вы любили девушку старше вас, когда было вам пять лет?

— Да. Это было на юге в начале века. Марии Юндт было пятнадцать, мне на десять лет меньше. Вы узнали это по себе?

— Да.

Влюбленность в прозе Олеши — всегда открытие, открытие нового, неведомого, страшного и неизбежно-необходимого. Пьеса и спектакль «Три толстяка». Чувство любви героев сказки и для Олеши также — олицетворение воли к свободе, ненависть к поработителям. Убеждения, редко высказывавшиеся писателем прямо, публицистических статей он не писал, почти не писал, лишь изредка, политические же взгляды выражал опять-таки не прямолинейно (хотя иной жизни, нежели при социализме и неустанном движении к строю идеальному, не признавал), а устами своих героев и достаточно для читателя понятно между строк рассказов, повестей, романа, пьес.

Главный герой «Трех толстяков» многолик, это — народ. Оружейник Просперо, канатоходец Тибул, их единоверец и друг свободолюбивый доктор Гаспар Арнери. В пьесе, в спектакле — сарказм над толстыми, олицетворяющими всю жирную накипь старого, еще не уничтоженного мира. Луч в мире света — девочка Суок. Уверенность в конечной победе торжества мира и людей света Юрий Олеша выразил тем, что страшные события и тревоги перемежаются с эпизодами веселыми, и спектакль МХАТа, и в 1935 году воплощавший ту же тему, те же настроения уже в балетном варианте ГАБТ в целом порождали у зрителей чувство оптимизма.

Странно, еще во времена, далекие до старости, Юрий Олеша думал, писал о смерти. Оптимист же! Пылкий. Взрывающийся то гневом, то радостным восклицанием. Легко воспламеняющийся, как многие поляки. А вот — размышлял о смерти. Есть у Олеши рассказ «Лиомпа». Умирает человек в одиночестве. Близость кончины ощущает он в том, что прежде всего уходят от него вещи. Неизлечимо больной лежит в постели. А скудная утварь его уходит. Дешевый гардероб… Столы — и письменный и обеденный — одновременно. Табуретка. Ненужный давно уже графин для вина… Они тут, близко от умирающего, но их нет. Один за другим предметы теряют для него практическое значение. И уходят из его сознания, то есть умирают вместе с ним. Умирают? В том и ужас — они останутся, а он уйдет! Он, их хозяин, уйдет!

При мне Юрий Карлович о смерти не говорил никогда. Уроженец жизнерадостной Одессы, в отрочестве, хоть и ненадолго, футболист, отрок, для которого Кумиром был Сергей Уточкин (отчаянно смелый пилот-самоучка), мальчуган, до слез смеявшийся при виде приключений знаменитого тогда Макса Линдера, — Олеша до конца дней своих влюблен был в жизнь и ненавидел смерть, кому бы она ни угрожала. В одном из рассказов мы видим девчат, водителей тяжелых машин-катков, разглаживающих горячий, только что уложенный асфальт, и эта будничная в общем картина искусством писателя наполняет нас чувством гордости и полноты существования. В другом рассказе молодой человек признается молодой же Леле: он видит несуществующий мир. Она бросила на землю абрикосовую косточку, а перед Шуваловым мгновенно вырастает абрикосовое дерево. Он разговаривает с Исааком Ньютоном. Видит то самое абрикосовое дерево. «Нет, это яблоня», — возражает ученый раздраженно. Что творится с Шуваловым?

— Это от любви, — объясняет Леля, и она права.

Нет ничего дороже и реальней любви. И когда дальтоник, для кого груши — синие, просит взять его радужную оболочку, дать ему взамен любовь к Леле, Шувалов отказывает иронически, — идите покушайте синих груш! Влюбленность побеждает все, как богиня Нике!..

Работал Юрий Карлович и в кинематографии. Хотя Федор Достоевский отрицал возможность перенести его «Идиота» на сцену, это в самом деле чрезвычайно сложно, Олеша создал пьесу по гениальному роману, изложив в коротком по времени киноповествовании события, изложенные Достоевским на сорока печатных листах!.. Это мог сделать лишь человек, кому близок по духу бесконечно добрый, человечный и все же земной князь Лев Мышкин, жертва своей красоты и гордости Настасья Филипповна, самолюбивая, и жалеющая, и презирающая, и влюбленная в князя Аглая Епанчина, — писатель, для кого жалок, отвратителен своей подлостью, достоин лишь уничтожения мир корысти, наживы, жестокости, мертвый со времени своего рождения… Не для экрана создал свой вариант романа Юрий Карлович — для Театра имени Вахтангова. Но в иных сценах одноименного фильма Ивана Пырьева присутствует самый дух, настроение, философское осмысление романа Юрием Олешей.

Юрия Карловича можно было встретить рано утром на улице Москвы. Идет одинокий человек по пустынному еще городу и улыбается. Это редко случается с теми, рядом с кем никого нет. Тем же свойством обладает Виктор Шкловский. Тот и другой умеют беседовать сами с собой. Пришла в голову забавная мысль и материализовалась в улыбку.

Работал Олеша не только за письменным столом. Он работал всегда и везде. На улице записывал карандашом счастливую мысль на обшлаге рукава сорочки. В гостях — на обоях, если не случалось под рукой бумаги. Есть квартиры, где еще можно найти стены с сохранившимися записями Юрия Карловича, хотя память у него была феноменальная, как у Валентина Катаева. И строг к себе Олеша был столь же, как автор повести «Белеет парус одинокий». Иногда Валентин Петрович работает все утро, выйдет из кабинета и, торжествуя, говорит жене своей Эстер:

— Написал две неплохие фразы!

Две!

И еще — умел Юрий Карлович, по словам Шкловското, стремиться к точке, каким бы ни было безмерным его воображение. Многое ценное и редкостное отбрасывал, иначе, способный работать за столом и где бы то ни было, он издал бы не меньше книг, нежели Оноре де Бальзак. Этим Олеша близок Чехову поры его художественной зрелости.

Часто герои Юрия Карловича по духу своему люди будущего. Одаренные и благожелательные, как тот садовник, что у Зощенко вместо выговора или штрафа наказывает нарушителя порядка цветочком в виде презента, или милиционеры Маяковского, раздающие невинно провинившимся апельсины.

…22 июня 1941‑го… Олеша оказывается в пору войны в Ташкенте. Далекий гул сражений слышен ему и там. Может, он тайком плачет. Но верит в победу. Сражается по-своему — работой. Пишет сценарий. Представляет себя солдатом, — вот по сигналу комиссара вскакивает на бруствер траншеи, бежит в сторону атакующих немцев, стреляет, стреляет… Это он, Олеша, такой добрый, человечный, влюбленный в людей. Да, это он. Он способен и ненавидеть — врагов своего народа, нашего строя жизни. Москва, Москва… Снова Олеша за работой. Книга воспоминаний — «Ни дня без строчки». В сущности, это своеобразный роман о детстве, юности, размышлениях зрелого человека… Работу свою он начал в Одессе стихами. Друзьями, даже Эдуардом Багрицким, признан был чуть ли не лучшим среди них. И однажды испытал и успех, и огорчение. Читал стихи уже маститому тогда, хоть и молодому, Алексею Толстому. Тот похвалил. Но, усмехаясь, посетовал на одну неточность, какую, впрочем, я позже заметил в его собственном романе «Сестры».

Вы не встретите больше Юрия Карловича на улице, ни грустным, ни улыбающимся. Но мы видим его, видим явственно. Он живет во всем, что печально или радостно, грустно или полно юмора…

1977

ЛЕОНИД ПЕРВОМАЙСКИЙ

С Леонидом Первомайским сблизил меня прежде всего фронт.

Встретились мы с ним впервые на Украине осенью 1943 года.

Небывалое по своей ожесточенности форсирование Днепра.

До этого Конотоп, Бахмач, Нежин с его лицеем, где учился Гоголь, с железнодорожным паровозным депо и машинистами, направлявшими паровозы навстречу друг другу, чтобы вовремя незаметно соскочить, скрыться, слыша за спиной грохот столкнувшихся локомотивов, рев прянувшего к небу пламени, вопли немецких солдат и брань разъяренных очередной катастрофой офицеров.

— Многим не удалось скрыться, — рассказывали нам железнодорожники. — Расстреляли. Нас это не остановило, напротив — довело до белого каления и побудило готовить новые и новые диверсии, аварии, пожары, гибель гитлеровских воинских эшелонов с боеприпасами, пушками, танками и бронетранспортерами. Взгляните на наши спины. Исполосованы плетьми, шомполами, шпицрутенами. Пытками боши от нас ничего не добились. Немцы с их аккуратностью из-за нашего сопротивления и противодействия так и не добились нормального по часам и минутам движения поездов, двигались эшелоны кто во что горазд, вернее, как нам угораздит внести беспорядок и смятение в ряды солдат и офицеров их железнодорожной службы.

В Нежине остановились мы у молодой женщины. Лицо ее показалось нам не по летам изможденным. Оказывается, брат ее — офицер Красной Армии. «Ответственной» за это нацисты сочли именно нашу молодую хозяйку. Вызвали в гестапо, допрашивали, пытали, а что она могла сказать, что выдать? Что брат — в наступающей Красной Армии? Немцы и так знали об этом. Все равно пытали. Ничего не добившись, отпустили. Озлобленная девушка связалась тогда с партизанами. Долго рассказывать: после нескольких совершенных с ее участием диверсий наша хозяйка оказалась в тюрьме. Грязь… Издевательства… Избиения… Угрозы — в петлю, в петлю, в петлю!.. Голод.

Наши войска освободили Нежин и пленников, заключенных фашистами в тюрьмы, утром того дня, когда мы поселились у милой, привлекательной, несмотря на все перенесенные мучения, хозяйки.

Вечером ждала ее неожиданная радость.

Буквально ввалился — от усталости — небритый, с потемневшим, будто от порохового дыма, лицом офицер.

— Будьте ласковы, сидайте, — сказала хозяйка ему, незнакомому.

— Да ты ли это, Ганка? — вскричал офицер. — Меня-то не признала!

— Ах, Андрий! Езус Мария! Глазам своим не верю.

Они обнялись, как влюбленные.

За ужином брат, артиллерийский офицер, рассказывал о трех годах «его» войны и разлуки с семьей. Говорили по-украински — для Леонида Первомайского это родной язык.

— Погостишь у меня, смотри, какие славные у меня постояльцы!

— Не могу, Галюня, и так отпросился из части на три часа. Вечером выступаем.

— Ох, когда это все кончится, Андрий?..

К вечеру распрощались с радостной и печальной в одно и то же время Галиной и мы.

В пути Леонид прочел вслух свои стихи сорок второго года:

…Нема в життi такоi сили,

Щоб ми з шляху свого зiйшли,

Щоб ми забули тi могили,

Де нашi друзi полягли.

Згадавши думи й днi недавнi

I смертнi в ворогом боi,

Ми вернемось до них у травнi,

Коли засвищуть солов’i.

Хотя Первомайский, как и я, не склонен к неоправданно «быстрой» дружбе, мы сошлись в первые же недели совместных странствий по фронту. Для меня сотворение стихов, талантливых разумеется, — чудо. Такое же чудо, как создание Петром Ильичом Чайковским Первого концерта для фортепьяно с оркестром или полотно Левитана «Над вечным покоем», «Руанский собор» Клода Моне, написанный рано утром, розовый сквозь дымку и предсумеречный в лиловатых тенях. Чудом был для меня и Леня, писавший так и читавший так, что я, не зная украинского языка, понимал смысл, настроение, музыку, словами выраженную мелодию строф Леонида.

Сблизило нас и чувство юмора, на первых порах неожиданное для меня в Первомайском, с виду — мрачном, бесконечно грустном порою, неохотно вступавшем в беседу с людьми малознакомыми.

Оказалось — смешлив необычайно. Сам же острит с лицом непроницаемо серьезным. Да, счастье иметь такого друга! Участлив, всегда готов помочь любому попавшему в беду или просто нуждающемуся в поддержке: в Конотопе и Бахмаче, не дожидаясь просьбы хозяев, он вместе со мною и Павлом Трошкиным, военным фотокорреспондентом «Известий», как заправский лесоруб пилил и рубил бревна для русской, — не знаю, как называют ее украинцы, — кухонной печи.

С владельцами мазанок разговаривал по-крестьянски, оберегая их от иностранных или просто «интеллигентских» слов, как равный с равными, мыл посуду, подметал пол в горнице, был для хозяев как бы членом семьи. Они и считали его свояком, то есть мужем одной из сестер, — не всерьез, конечно, а по обращению родственному. Стихи свои при хозяевах Леонид не читал, да и вообще он позволял себе это лишь в среде близких друзей. И никогда не называл себя поэтом. Офицер Красной Армии, вот и все!

А офицером он был настоящим. Иначе, не пережив опасностей смертельных, не смог бы так правдиво и по-армейски точно поведать нам о войне с ее лишениями, потерями, слезами, и кровью, и доблестью, как сделал это в своем романе «Дикий мед».

Киев… Канун 7 ноября 1943 года. Вчера столица Украины очищена от войск противника. Этому предшествовала небывалая по сложности переправа через Днепр. Еще до подхода наших инженерных частей, тут же первые роты и батальоны, используя подручные средства, лодки, часто рассохшиеся, пропускавшие воду, двери, оторванные от брошенных на берегу домов, набитые соломой мешки, кинулись на воду, выскакивали на взбаламученные снарядами и минами днепровские волны, тонули, спасались, ухватившись за борт ближнего челна, держали над собой винтовки и автоматы, плыли и плыли к правому берегу, откуда разил их смертный огонь гитлеровцев, и все же выбирались на сушу, мокрые шли в атаку на доты и дзоты нацистов.

Скорбь о погибших! Слава погибшим! Захватив первые узкие плацдармы, наши бойцы закреплялись, выдерживая яростные контратаки противника до высадки новых наших десантов, пока наконец саперы не наводили на Днепре понтоны и не открывали путь с берега на берег резервным полкам и дивизиям. Леонид писал в том же году:

Сапер тримае смерть в руках

И з нею роз мовляе,

Мов то його одвiчний фах,

Мов iнших вiн не знае.

…I каже смерть у слушну мить

До того бiдолахи:

Коли ти, хлопче, хочеш жить —

Згуляй зi мною в шахи.

И играл, бился сапер со смертью в шахматы за жинку и детей, за давнюю радость, за счастье былых дней, каким «кiнця немае».

Играл он честно — и выиграл.

Сапер тримае смерть в руцi,

Вiн тут проклав дорогу —

I в бiй нов нього йдуть бiйцi—

Шукати перемогу!

Итак, столица Украины. Там мы с Первомайским встретились с солдатами и офицерами Чехословацкого соединения Людвига Свободы, будущего президента ЧССР. Славянист, Леонид свободно разговаривал со словаками и чехами на их языке. Судьбы офицеров были необыкновенны. Иные бежали из Африки, другие, насильно забранные в германскую армию, минуя Прагу, пробирались в Россию и на Украину через горы и реки, третьи просто перебегали линию германо-советского фронта и присоединялись сначала к нашим частям, а потом — к бригаде Людвига Свободы.

Я расскажу о них отдельно, а тут лишь упомяну, что рядом со знаменем своим чехи и словаки с почетом поставили ларец с землей, взятой из-под села Соколово, памятного им по битве с фашистами и победе над ними…

— До сих пор я убил тридцать гитлеровцев, — восклицал поручик Франтишек Крал. — Нужно довести счет до ста.

Бригада Свободы дралась и за Харьков. У словаков и чехов тоже есть река Мжа. «Нам казалось, — признавались они, — что мы сражаемся на берегах своей реки!»

Подпоручик Рихард Тесаржик вел своих солдат в контратаку по льду Мжи. Против них — сорок огневых точек врага. Рядом с Рихардом упал насмерть сраженный пулеметчик. Тесаржик передал оружие соседнему солдату. Убило и второго. И третьего. А пулемет не умолкал. Он был теперь в руках офицера Тесаржика.

Леня писал тогда:

Од волжських хвиль до берегiв Днiпра

Мiж падубiв вистелюве стежину,

Осiннiх днiв давно забутий чар

Колише душу…

Щасливий ти? Щасливiвших немае!

Ген — Киiв видно за Днiпром старим.

Од волжських хвиль до берегiв Днiпра

Лежать шляхи нескiнчевого бою.

Ти iх пройшов, i Киiвська гора —

Аж ось вона в диму перед тобою.

Да, мы лежали тогда на левом берегу Днепра, на песке, и с тоской смотрели на ту сторону, на высокие холмы Киева, днепровский бульвар, на окутанный туманом памятник Владимиру, — это было в последние дни оккупации города фашистами. С нами был Павел Трошкин. Он снял столицу Украины в утренней дымке.

В отбитом от неприятеля городе мы бродили по изуродованному Крещатику, видели израненное взрывом здание гостиницы «Континенталь», где, сказали нам горожане, был банкет с генералами и офицерами вермахта, и большинство их не уцелело от взрыва заложенных незаметно зарядов.

Пошли на квартиру к Леониду. Все, в общем, было на месте, только исчезло пианино. Пошли к соседям. Все в порядке. Соседи перенесли инструмент к себе, спасая от грабителей в грязновато-зеленой форме.

Уцелели от поругания и книги поэта, его обширная библиотека.

Университета он не кончал, а знал все славянские языки, немного и венгерский, — любимейший его из поэтов Европы был Шандор Петёфи, бывший солдат, актер, сын мясника. Его песня «Восстань, мадьяр! Зовет Отчизна!» стала революционным гимном. В дни восстания 15 марта 1848 года Шандор бился против реакционеров на улицах Пешта и пал героем в битве под Шегешваром. Едва ли не все его творения переведены Первомайским.

Сам Леонид, иронический, насмешливый по отношению к обывателям и недругам, был романтиком, революционером содержания и формы украинского стиха, хотя многие строфы его стихотворений, поэм, пьес перекликаются с балладами и песнями поэтов-классиков и всего украинского народа.

…Канун 1944 года. 31 декабря. Отчего-то я один за день до праздника оказываюсь в штабе танкового соединения Ивана Игнатьевича Якубовского (впоследствии маршала, возглавлявшего армии социалистических стран по Варшавскому договору). В своей книге Иван Игнатьевич — и это мне лестно — вспоминает о нашей встрече. Произошла она в штабном автофургоне, вечером, и в те же дни были у Якубовского военный историк, писатель Михаил Брагин, известинец Виктор Полторацкий, правдист Сергей Борзенко, Петр Павленко, Николай Денисов… Маршал рассказывал о том, как стал танкистом, как при штурме Харькова, разгромив одну из группировок неприятеля и добыв важные штабные немецкие документы, танки Ивана Игнатьевича ворвались с боем на ту площадь, где когда-то давно оглашался в присутствии молодых курсантов и самого Якубовского подписанный маршалом Михаилом Тухачевским приказ о присвоении им звания командиров танковых войск. Наши пути на фронтах нередко пересекались, соседствовали, — Сталинград, Курская дуга, Днепр, Фастов, Киев… Память у маршала удивительная. В той же книге «Земля в огне» он точно воспроизводит мой путь от осажденной Москвы, Одессы, Севастополя, Киева и так далее. Очевидно, беседа наша была тогда откровенной и сердечной. На следующее утро произошло то, что в моей корреспонденции было названо, как напомнил мне своей книгой Иван Игнатьевич, «Бог войны». Маршал цитирует: «В 8 часов 15 минут утра изба, в которой мы ночевали, стала трястись. Задребезжали стекла, зашевелились бревна. Можно было подумать, что мы в автобусе, и он, переваливаясь на выбоинах, катит во весь опор по ужасной, разбитой дороге, и водитель не щадит пассажиров. Все внутри ходило ходуном — стол, табуретки, кровать. В окна ударил багровый свет, и один из офицеров сказал:

— Большие барабаны начали бить…»

Это была слившаяся канонада тяжелой артиллерии и атаковавших танков Якубовского.

…Накануне ночью меня свалила с ног непонятная болезнь. Я весь горел. Тиф? Какой же тиф, если, полежав час, не больше, я, ковыляя, отправился догонять ушедших вперед Леонида и Виктора.

Последние взрывы. Город свободен. Встретившись чудом на улице, мы втроем нашли дом, где пожилая хозяйка согласилась сдать нам на короткий срок небольшую комнату с одной кроватью и топчаном. Мы отдали свой армейский паек хозяйке, зато в восторге были от ее картофеля, соленых огурцов, кислой капусты.

Отправили в Москву свои корреспонденции об удачном штурме Житомира. Напротив нашего дома жили две молоденькие сестры с родителями и братом-подростком. Встретились с девушками на улице. Были приглашены к ним вечером. Рассказали они о том, как родителям удалось укрыть их от охочих до девчат гитлеровских бестий, и я вспомнил семью врача в Орле, укрывавшего сына-подростка от немцев в платяном шкафу. Однажды сын вышел все же, оказался за городом, к нему привязался немецкий солдат, заставил копать могилу для расстрелянного партизана, мальчик отказался, гитлеровец избил его, но гордый, самолюбивый и смелый сын врача снова не подчинился, не оттого, что стыдно было ему копать могилу русскому бойцу, а не желал делать этого насильно.

Пришел домой бледный от унижения и злобы, и с той поры отец уже не выпускал его из квартиры до прихода наших войск. Все это рассказал мне в день освобождения Орла сам доктор.

…Квартира в доме напротив нашего была небольшая, но удобная. Угостив нас чаем, соскучившиеся по людям девушки предложили потанцевать. И Леонид, и Виктор, и я были не ах какие танцоры. К тому же испортился, к нашей радости, граммофон, однако мальчуган исправил что-то в нем, и раздались в украинском городе непривычные ему звуки аргентинского танго. С грехом пополам, едва касаясь ладонями платьев славных юных хозяек, мы топтались, сталкиваясь друг с другом, наступая партнершам на ноги, ликуя и страдая, как бы сказал Исаак Бабель.

Запозднились. Первомайский читал военные стихи, — девушки были польщены: созданное Леонидом до войны было им знакомо, и они были поражены тем, что известный всей стране поэт у них в гостях.

«Дома» сразу легли и заснули мгновенно: Я лежал рядом с Леонидом на топчане, крытом соломой, Вдруг мы услышали:

— Чта-а-а!.. Шта-а!.. Уббрать! Шпаки! На гауптвахту! Я вам покажу‑у!

Это распекал кого-то во сне Виктор. Мы дрожали от хохота.

— М-мразь! — орал майор, будущий подполковник Полторацкий. И проснулся от собственного крика. — Что с вами? — спросил он нас раздраженно.

— Скажи лучше — что с тобой?

— Зачем разбудили?

— Ты в царской армии служил?

— Не изволил.

— А кричал на нас, как штабс-капитан армии его величества. Обозвал нас шпаками.

— Не может этого быть, — спокойно отозвался Виктор и вновь заснул, как и мы.

Утром, чтобы размяться, вышли из «эмки» и попытались идти пешком. Крутые валы мокрой глины, вздыбленной баллонами грузовиков, доходили нам до колен. Все же мы решили переупрямить распутицу и, утопая в грязи, шествовали дальше. Леонид читал стихи португальца Луиса ди Камоэнса. О бедствиях сына моряка — самого Камоэнса, о семнадцатилетней ссылке в Ост-Индию, о путешествии Васко да Гамы в Индию.

На «эмке» подъехали к неизвестному монастырю. Оказалось — женский. Мы постеснялись было войти, да кто-то из местных жителей сказал — накануне были там в гостях наши кавалеристы. Мы постучались в ворота. Открыла нам калитку молоденькая послушница.

— Будьте ласковы, — сказала. — Я провожу вас к матери-настоятельнице.

И ввела гостей в большую горницу на втором этаже каменного дома. Вскоре вошла туда красивая женщина лет сорока пяти. Мы представились.

— Простите, как разрешите называть вас?

— Божьей милостью я удостоена быть настоятельницей монастыря. — Тут же дама, иначе не назовешь ее, шепнула что-то послушнице, и та выскользнула из комнаты.

Садясь на стул, настоятельница нечаянно сделала такое неудачное движение, что из-под подола черной рясы мелькнули кончики золотого цвета туфелек. Заметив наш взгляд, настоятельница покраснела так, что даже порозовела тонкая ее шея. И быстро убрала туфельки под платье. Стала расспрашивать о наших фронтовых странствиях.

— Можете не избегать специальных военных терминов. Все пойму. Мой муж был офицер.

Не вдаваясь в подробности, мы передали обстановку в районе монастыря и вообще на Украине. Послушница вошла с большим подносом в руках.

— Простите нас, угощение скудное. Мы ведь все сами делаем — пасем скот, выращиваем овощи, ремонтируем наши кельи и дома, косим траву для коров. Мужчин на землях монастыря нет. Священник и тот приходит только провести богослужение, а живет в стороне. Еще раз простите — кроме этой настойки, тоже нашего изготовления, ничего больше не осталось! Вчера были у нас ваши кавалеристы!

— Все понятно!

— Очень симпатичные люди.

Признаться, мы не заставили упрашивать себя и приналегли на вкусную снедь — маринованные яблоки, моченые помидоры, холодная телятина и непонятное блюдо вроде пирожков. Нет, то были особым образом жаренные яйца, целиком, с коричневатой корочкой, оттого и напоминавшие пирожки. О настойке мы не забыли.

— Как именовали вас, настоятельница, до поступления в монастырь?

Снова зардевшись, красавица потупилась:

— Валентиной.

Вопрос наш был явно не слишком тактичным. Но расхрабрились.

— Родились вы на Украине?

— В Санкт-Петербурге.

Ну-у, теперь все ясно. Дама из высшего общества. Наверно, окончила Смольный институт.

Что побудило ее стать монахиней? Скорее всего — стремление укрыться от немцев. Но точно мы, разумеется, ничего не знали. А настоятельница молчала.

Виктор, отличный поэт, читал свои стихи. Валентина — отчества мы спросить не решились — отозвалась строфами Александра Блока. Леонид читал:

Знов дорога, дорога, дорога.

I похилi хресты i мости.

Знова дощ, далина, тривога,

I в думках — за туманами — ти.

Степ минаю i гори минаю…

Навiть хмари чужi тут менi,

Iнше небо люблю я i знаю —

У далекiй вiдciль сторонi…

Настоятельница смахнула слезу из-под ресниц, сказала:

— Ваши? Ну, я так и думала. Прекрасно «Iнше небо люблю!..»

— Вам нехорошо на Украине?

— Нет, отчего же? Но кто же не томится о своем небе? Я говорю просто о небе, не о вместилище бога.

— Вы верите?

После долгого молчания настоятельница ответила со вздохом:

— Вы слишком прямы в вашем любопытстве. Нет, я не верю в бога.

…Пришло время прощаться. Я поцеловал руку прекрасной даме. Она не противилась. Ну, что ж, думал я, целуют же руку священнику.

Настоятельница провожала нас до ворот.

— Муж пишет вам?

— Давно не писал. Трудно сказать, знает ли он, что я в монастыре.

— Он в войсках… Впрочем, извините…

— Думаете, у немцев? Нет. Он был офицером царской армии. Но примкнул к большевикам. Членом партии не был, а все же вступил в ряды Красной Армии. Надеюсь, жив. После победы — желаю ее вам, нет, всем нам — встретимся.

…Больше мы красавицу не видели. Где она? И для чего постриглась в монахини? Что бы то ни было, приняла она нас как своих.

К вечеру добрались мы до «резиденции» Эриха Коха — города Ровно. Бежал он скоропалительно: брошенные ящики с железными крестами, часть штабных документов, битком набитые писаниной портфели… Спали на канцелярских столах. Утром я позволил себе снять небольшую гравюру — городок с готическими зданиями, высокой звонницей. Она до сих пор у меня. Других трофеев не взяли. Я занялся беседами с партизанами отряда старика Диковицкого и трех его сыновей, наводившими ужас на регулярные части германской армии, после того как потопили баржи с гитлеровскими солдатами и боеприпасами. Не буду распространяться об этом, подробно рассказано об действиях Диковицких в другой моей книге.

…Снова встретились мы с Леонидом уже после войны. Были на восстановлении изуродованного фашистами Днепрогэса. Дружили с главным инженером строительства Кандаловым, с начальником его, дородным, властным Логиновым, кого все же, несмотря на суровость, любили сплавщики леса.

— Притащили тебе, хозяин, уйму плотов.

— Бревен уйму, батьки, а плотов — четыре. Это — для точности. Угощайтесь, однако!

И протягивал жбан водки. И сам пил из него последним.

Вечерами Леонид рассказывал о том, что две буквы «р» и «а» в разных языках, и на русском, означают нечто светлое и солнечное. Ра — это и солнце, и начало слова «радуга», «радость». Собственно, то были настоящие лекции по лингвистике. Может, сюда можно отнести и «разум»?

Собрав материал для документального фильма о возрождении Днепровской гидроэлектростанции, я вместе с режиссером Ольгой Подорецкой отправился в Киев. Леонид просил остановиться у него. Как-то был он приглашен на вечер в университет. Вернулся сияющий. «Все-таки не забыли меня!» И положил на стол вышитый цветными нитками украинский рушник и еще что-то, затейливое, народное.

Удивительный случай, — был тогда у Лени пес, немецкая овчарка. Спокойный, даже корректный, незлобивый. Незнакомых встречал, помахивая хвостом. Но вот как-то раздался звонок. К удивлению Леонида, пес прянул на дверь со злобным лаем.

— Что с тобой, дружище? — И пса заперли в кухне.

Явился незнакомый человек. По какому делу, не помню. Повод его визита был мирный, но вскоре неожиданный посетитель принес Первомайскому немало зла. Как мог предвидеть, почувствовать это пес Леонида, непонятно. Впрочем, мы мало еще знаем о собаках, во всяком случае, об их переживаниях и уме.

Каждый раз, наведываясь в Москву, Леонид бывал вместе со своей супругой Дуней у меня и у моей жены. В Киеве бывал я реже. В очередной приезд подарил мне Первомайский свой роман «Дикий мед» в двух «тетрадях» «Роман-газеты». Один из лучших романов о минувшей войне!.. Я часто его перечитываю. Гуманность, человечность сочетаются тут с жестким, откровенным, предельно правдивым рассказом о бедствиях, крови, слезах, лишениях, страданиях солдат и ни в чем не повинных мирных людей. Одаренность прозаика у Леонида равновелика таланту поэта и драматурга.

Это человек разносторонних способностей. Мог бы быть ученым — профессором словесности, да отчасти, для друзей, и был им. Мог бы стать живописцем. Ходил я с ним по комиссионным, где Леонид искал полотна украинских художников и одно, небольшое, приобрел на Арбате. Да и в стихах, и в прозе он был живописцем, в картинах природы, лицах его героев, батальных эпизодах. Вышел бы из него и музыкант, пожалуй, скорее всего музыкант, — стихи и музыку, ритм разъять не можно, как сказали бы в веке девятнадцатом.

И вот нет его с нами. Дочь Леонида Сусанна — лингвист, муж ее — журналист, фельетонист «Известий».

Сохранились у меня испещренные ясным, тонким, изящным почерком письма. В ответ на мое однажды сетование — мы виделись редко — Первомайский ответил, что настоящая дружба расстояний не знает и конца ей нет.

Он прав. Дружба моя с Леонидом жива и окончится только со мной.

1976

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК

Юноша выходит на эстраду. Делает отрывистый поклон и направляется к роялю.

Выражение лица у него сумрачное. Брови нахмурены. Губы упрямо сжаты. Всем своим видом он говорит: «Льстить никому не намерен. Дурному вкусу угождать не собираюсь».

В его манере держать себя нет ничего надуманного, вызывающего. Если он и недоволен, то лишь самим собой. Если и враждует, то с недостатками, которые подозревает в самом себе. Невольно и все слушатели заражаются его мрачноватой серьезностью.

Тихо.

Юноша остается наедине со своим инструментом.

Он не видит, он чувствует взмах дирижерской палочки. Руки его устремляются вперед, пальцы встречаются с клавишами рояля. Лишь в первые минуты звук воспринимается как следствие удара по клавишам. Дальше начинается чудо. Движения рук приобретают магическую силу. Кажется, что звуки сами летят навстречу пальцам и рука сталкивается уже не с клавишами, а с живой стихией музыки, наполнившей самый воздух. Даже слушатели, никогда не прикасавшиеся к фортепиано, в эти минуты видят в музыке нечто простое и ясное, как дыхание. Чудится им, будто сами они могли бы играть точно так же, — впечатление, возникающее всякий раз, когда слушаешь настоящего пианиста.

Этот юноша, по-видимому, не прилагает никаких усилий, чтобы совладать с бурей звуков, рвущихся в человеческие сердца. Однако он мог бы многое рассказать о том, какой ценой дается эта мнимая легкость, эта волшебная свобода исполнения. О неделях, о месяцах, затраченных на поиски правды в толковании не только всего произведения в целом, но порою одной его части, одной фразы, одного звучания. Однажды он сказал:

— Иногда в часы работы встаешь от инструмента с таким ощущением, будто весь перепачкался краской, как это бывает с художником, который смешал на палитре все цвета, испробовал все оттенки, и все же не нашел единственно нужного, верного тона.

Юноша стремился к тому, чтобы клавиши были покорны ему, передавали неуловимые, казалось бы, движения души, отзывались на тончайшие прикосновения, столь же хрупкие, как мимолетная грусть или нечаянная, ускользающая, на миг озарившая радость.

Удивительный инструмент — фортепиано. Громоздкая черная коробка — дерево и металл, ничего больше, — звучит у каждого пианиста по-разному. У одного звук — как черный бархат, у другого — как расшитая золотом парча. Здесь сказываются темперамент, воля, все свойства натуры исполнителя.

В нахмуренных бровях юноши еще много детского. В нем нет наигранного демонизма и деланного излома иных концертантов. Мальчик не хочет быть сверхчеловеком. Ни разу не устремляет он томного взгляда наверх, в небеса. Он весь на земле.

Земля прекрасна.

Рояль противостоит громаде оркестра. Он кажется утлой ладьей в океане звуков. Ладья уносит юношу в бурю, которая может его поглотить. Это борьба человека с враждебной и грозной стихией. Мальчик превращается в героя. Чистый и мужественный голос фортепиано то стихает, заглушенный трубами, валторнами, фаготами, скрипками, то вновь крепнет, борется, дерзает, утверждая свое право на существование в жизненной буре. Может быть, это история человеческой жизни. Может быть, это поэма о герое, вступившем в единоборство с природой.

Сознает ли все это юноша, сидящий за фортепиано там, на эстраде? Да, это его толкование бетховенской музыки. Иначе он не мог бы играть так, как играет в эту минуту. От напряжения не осталось и следа. Он весь — свобода. Заключая огненный пассаж, победоносно вскидывает правую руку вверх, как будто ее отбросило силой звука. Патетический жест. Как призыв!

Кажется, что молоточки в глубине рояля ударяют по раскаленным струнам. Прикоснитесь к ним — обожгут. Могучими октавами пианист пробивается сквозь бездну воплей и жалоб, угроз и заклинаний, источаемых оркестром. Так велика воля героя к победе, что стихия деревянных и медных инструментов покоряется ей. Заключается торжественный союз между фортепиано и оркестром. Голоса их примиренно сливаются. Они равноправны и подчинены лишь высшей гармонии. Свобода. Триумф человека и человеческого.

Юноша медленно снимает руки с клавиатуры.

Тишина.

И через мгновение весь зал восторженно рукоплещет пианисту. Люди вскакивают с мест, подбегают к эстраде, кричат:

— Браво, браво, браво, Эмиль!

А он по-прежнему серьезен, сдержан, даже суров. Музыка еще властвует над ним. И он далек от того, чтобы успех, блестящий успех, вскружил ему голову.

Он всегда держится уверенно, просто и скромно. Из своего искусства не делает таинства. В кругу товарищей и на концертной эстраде остается самим собой. Он здоров физически и духовно. Никогда не будет поклоняться своему таланту, как божеству. Преисполнен здравого смысла. Знает свои достоинства и свои недостатки. Его сумрачный вид в начале концерта есть лишь выражение того упорства, с которым он работает над собой, избавляясь от погрешностей, хорошо ему известных.

Они возникли когда-то, еще в раннем детстве, как следствие его исключительных природных способностей. Технически сложные вещи давались ему легко. Мальчика предупредили, что ему угрожает опасность навсегда остаться только виртуозом, мастером фортепианной акробатики. Сухая беглость пальцев еще не есть музыка. Музыка — это идеи и чувства. Нужно найти их в себе, пробудить к жизни, отыскать для них форму.

Эмиль это понимал. Но сразу перестроиться не мог. Лишь постепенно раскрывались в нем новые возможности. Это свидетельствовало о богатстве и глубине натуры.

Слова учителей оставались лишь словами, пока он не вырос настолько, чтобы понять их всем своим существом. Тогда законом стал для него простой как будто, но мудрый совет Шумана: «Пальцы должны исполнить то, что задумала голова, — не наоборот». Когда Гилельс впервые пришел к большому художнику пианисту Генриху Нейгаузу, он ждал, что профессор будет объяснять ему каждую ноту. Но Генрих Густавович Нейгауз убежден, что настоящий талант подчиняется своему собственному закону развития. Он ничего не хотел навязывать ученику и объяснил, что тот должен приходить к нему на занятия только с произведением, которое продумано и прочувствовано в исполнении до конца. Только с этой минуты начинается настоящая работа. Эмиль понял. Он научился доверять самому себе. И чем дальше, тем все более настойчиво и упрямо отстаивал свое толкование музыкальных произведений.

В отсутствие Эмиля Нейгауз говорил о нем:

— У него все добротное. Все из глубины натуры. Даже ошибки. Поэтому они меня не пугают.

Иногда Нейгауз берет с полки томик Пушкина, Маяковского, Гёте, Шекспира и начинает читать вслух. Музыку нужно находить всюду. Так профессор вводит Эмиля в большой мир искусства, в мир высоких идей, без которых музыка мертва. Под влиянием Нейгауза исполнительский талант Эмиля приобретал черты одухотворенности, глубины. Артистический блеск соединялся у него с умением выразить идейное, философское начало в творениях композиторов-гуманистов. Это сразу выдвинуло Эмиля в ряды самых ярких представителей советской пианистической школы на международных конкурсах музыкантов-исполнителей.

Искусство молодых советских музыкантов было воспринято за границей как нечто новое, неожиданное, ошеломляющее. Еще на конкурсе 1936 года в Вене упрямец Эмиль остался самим собой. Знал, что легче всего может добиться успеха в исполнении технически трудных, эффектных вещей. Но легкого успеха не хотел. И в заключительном туре сыграл новое для себя и потому трудное — «Балладу» Шопена.

Он привык противостоять тому, что дается ему легко. Если и замечалась в его исполнении юношеская грубоватость, увлечение быстрыми темпами, то все чаще, все упорней он сдерживает свои исключительные возможности виртуоза, чтобы не нарушить глубины и ясности замысла. Он наизусть знает слова Шумана: «Не стремись к блеску исполнения. Старайся произвести то самое впечатление, которое имел в виду композитор; смешно желать большего». И другие слова Шумана: «Играй всегда так, будто тебя слушает великий художник».

На Западе Эмиль встречал очень талантливых музыкантов. Но про себя отмечал, что многим из них свойствен болезненный излом, почитаемый якобы за тонкость восприятия жизни. В действительности это — извращение и неприятие жизни, ее отрицание. Искусство советских музыкантов есть радостное утверждение жизни, жадное любопытство к ней и прямое в ней участие. По-настоящему творить можно только с народом и для народа.

Эмиль это знает. В искусстве он не хочет быть жрецом или шаманом. В искусстве он хочет быть тем, что он есть, — человеком, и человеком в нашем понимании этого слова. Энергия, воля, ясность — вот свойства его натуры. Они проявляются и в музыке.

…Я писал это давно, в тридцатых годах, — писал о молодом Эмиле Гилельсе. Он только начинал тогда свой блистательный путь музыканта. Сегодня его знает весь мир. Он сохранил свою страстную влюбленность в искусство, совершенствуя талант упорным трудом, непрестанным горением чувств. Мне думается, что энтузиазм артиста, энергия и ясность его творчества, мощь его музыкального мышления имеют своим источником нашу жизнь, революционный, творческий подвиг народа.

1967

СЕРГЕЙ ДИКОВСКИЙ

В 1926 году, распрощавшись с Бакинским театральным техникумом, — тогда все, даже театр, связывали с чем-то индустриальным, — я, что называется, очертя голову устремился в Москву, куда раньше уехали мои друзья, будущий режиссер кино Владимир Легошин, книголюб и атлет, ставивший уже тогда вместе с Сергеем Юткевичем фильм «Кружева», а позже — «Белеет парус одинокий», влюбившийся в Сергея Эйзенштейна, носивший подаренную ему мексиканскую шляпу, стетсон, и Александр Шушкин, с кем мечтали мы в Баку работать в цирке, ставить эксцентрические спектакли и участвовать в них с нашими кульбитами и сальто-мортале, с трюками на шестах — першах.

Москва. Холодно. Пиджачок забыт в поезде. Хожу ночами, из-за отсутствия ночлега, от площади трех вокзалов до Белорусского и обратно. Пытаюсь ночевать в существовавших тогда трамвайных павильонах, милиционеры гонят меня. Плохо!

Наконец вспоминаю: на Никольской улице, рядом с рестораном «Славянский базар», живет моя приятельница, сестра Цезаря Куникова, в годы войны на Черном море возглавившего группу десанта под Новороссийском и удостоенного звания Героя Советского Союза посмертно. Лена Куникова и муж ее Володя, добросердечные, терпели меня в одной с ними комнате чуть ли не месяц. Слонялся я по бесконечным коридорам Дома профсоюзов на Москве-реке, добывал крохи. Вспомнив о записке бакинца журналиста Александра Лазебникова, зашел в редакцию газеты МК ВЛКСМ в Столешниковом переулке, к заведующему промышленным отделом Мирону Перельштейну, человеку действительно смелому и сердечному. Вскоре зачислили меня в штат редакции.

На редакционных летучках я приглядывался к худощавому, большеглазому человеку, смеявшемуся в тех случаях, когда нужно быть серьезным, непроницаемо серьезному в те минуты, когда полагалось смеяться.

Это был Сергей Диковский, заведующий литературным отделом молодежной редакции. Однажды он тронул меня за плечо и повел в свою комнату.

— Где это у Тургенева? — спросил он и стал читать отличную прозу — описание лесного пожара.

Я не очень почитал тогда Тургенева, слишком уж прекраснословного по сравнению с Чеховым, но тот отрывок покорил меня силой и точностью изображения бедствия.

— Ну? — ждал Диковский, окончив читать.

— Я… Я не знаю, где это у Тургенева,

— Судя по пожару, это должно бы иметь отношение к «Дыму». Но не имеет. Потому, что это написал сегодня утром я, ваша честь.

Здесь не было похвальбы. Здесь больше было от розыгрыша, шутки, мистификации.

Я привязался к Сергею. Я смешлив по натуре, и мне нравилось, что преобладающим в разговорах, репликах, отзывах, восклицаниях Диковского был жанр юмористический, иронический, саркастический — какой угодно, только не убого серьезный.

Мы ходили по городу, и Сергей однажды долго рассказывал о какой-то бутыли древнего вина, зарытой в землю еще его дедом, и как они с отцом азартно искали бутыль, перерыли весь двор и часть старой улицы и наконец три месяца спустя после начала каждодневного поиска нашли все же заветную дедовскую бутыль.

Там была еще бездна потрясающих подробностей, от которых я уже выл от хохота, и кончилось тем, что бутыль была вскрыта, бокалы приготовлены, но из бутыли вместо сладостного и крепкого, настоянного на времени вина стала капать густая, как деготь, палеонтологическая жидкость.

— Здорово! — восхищался я. — Когда же все это было?

— Этого не было, — сказал Сережа. — Я придумал это сейчас, по ходу действия. Скучно говорить только о том, что было.

Тем не менее Сергей Диковский отнюдь не был и не стал фантастом. Нужно быть Жюль Верном или Уэллсом, чтобы писать настоящую фантастику. Иначе ты обречен на убогое подражательство. Нет, Сергей Диковский великолепно, точно, темпераментно и тонко писал именно о том, что было. Вернее, о том, что могло бы быть в соответствующих обстоятельствах. Землепроходец по натуре и образу жизни, он на многие месяцы пропадал из Москвы, потом приходила открытка откуда-то из Тетюхе — в горах Сихотэ-Алиня, потом месяцы молчания, и новая открытка с предложением начать шахматную партию по почте… Писал Сергей со знанием дела и мастерством чаще всего о смелых и сильных людях, пограничниках, моряках, о японской девушке, ее скудной, «испуганной» жизни, и опять о морских пограничниках на Тихом океане.

Однажды он позвал меня неизвестно куда. Мы оказались в конференц-зале, заполненном начальниками и политработниками погранвойск. Обсуждалась новая повесть Сергея — «Патриоты». После многих комплиментов участники беседы предъявили автору довольно серьезные замечания. Я взбесился, попросил слова и не очень вежливо, запальчиво, вопреки моей вечной застенчивости, заявил, что устав погранслужбы не может быть единственным мерилом ценности произведения, что нарушения его случаются и на практике, не только в литературе.

— Ну, зачем ты! — укорял меня позже Диковский. — Они же правы. У меня в повести приведен действительный пример нарушения Устава. Но незачем было мне вспоминать его в повести.

— Героев идеальных, героев без единой ошибки не бывает.

— Гм. Это верно. Да, да. Нужно быть точным в каждой подробности, вырабатывать у себя, я бы сказал, эстетику точности.

Мы работали уже в «Комсомольской правде». Месяцами не виделись, он — у Тихого океана, я — либо на подводной лодке в Черном море, или на рыболовном траулере «РТ-33» «Форель». Встретились в Ленинграде. Ходили на каток. Не помню, чем занимался Сергей, я же собирал материал о работе стивидоров, о такелажниках, крановщиках Ленинградского торгового порта. Помню название очерка — «Диспатч» и «Деморич», премия за досрочную погрузку или штраф за опоздание против условий договора. Сергею отчего-то понравилась эта вещица, и, встречаясь, мы обменивались репликами:

— Диспатч!

— Деморич! Привет стивидорам!

Однажды Сергей вернулся из Норвегии. О своих поездках всерьез рассказывать не любил, оставлял главное для очерков, для серьезной, мучительной и радостной работы за письменным столом. Мне же, усмехаясь, говорил:

— Понимаешь, скучно стало однажды, хоть Осло — Христиания Гамсуна хороша, а с Питером не сравнишь. Случайно повстречал одну девушку, норвежку. Представляешь, красивая чертовски! Сидим рядом на берегу фьорда… Ты знаешь, что такое фьорд?

— Ага. Это такое, нечто вроде самовара.

— Правильно. Сидим, посматриваем друг на друга. Белая ночь, восторг, одним словом, шепот, робкое дыханье, пенье соловья. Н‑да. Девушка интеллигентная, я вроде тоже, а разговаривать не можем. Она ни слова по-русски, я — по-норвежски. Сошлись на английском. Она спрашивает: «How many houses have your father?»

— Сколько домов имеет ваш батюшка?

— Ну, да! А я не знаю, как объяснить буржуазной барышне, что в наше время батюшки в России своих домов в городах не имеют. Так и просидели всю ночь у фьорда. И весь наш разговор — о количестве домов у моего батюшки.

Потом Сережа надолго уехал на Дальний Восток, присылал открытки с нашей почтовой партией в шахматы и фото — он стоит на краю ущелья под ветвями огромного кедра. Наблюдателен он был по-писательски точно и картинно, что ли, рельефно. Однажды на палубе парохода у Владивостока среди пассажиров заметил корейца. Присмотрелся к нему и подошел к капитану: «В порту не дайте ему уйти, распорядитесь, чтобы матросы задержали его». Во Владивостоке кореец передан был в руки чекистов. Оказался он японцем, шпионом. Не бывав в Японии, Сергей хорошо знал их особенности, — есть у него рассказ «Госпожа Слива» о японской девушке, не отличимый от прозы писателей Ямато, — и приметы их одежды, обуви э цетера. И что-то именно в этом, какая-то мелочь наряда, не свойственная корейцам, насторожила Диковского, не контрразведчика — писателя.

С Дальнего Востока привез Сережа русскую молоденькую, до сих пор худенькую Валентину. Поселились они в Замоскворечье, в переулке с курьезным названием — Спасо-Болвановский. Комната крошечная. Книги, книги, книги… Справочники по технике, военному делу, мореходству, даже ботанике, хотя Сергей любил и знал все живое в природе. Любили молодые друг друга самозабвенно. Выпускали домашний юмористический журнал на английском, Валя владела им хорошо. Диковский умел видеть жизнь во всех ее подробностях, но писательский справочный аппарат считал необходимым: любая собственная мелкая неточность заставляла его страдать, если попадала в печать.

Был у него брат — Тарас. Тоже человек пишущий. Сложением он был более плотен, нежели Сережа, а в очерках, напротив, излишне изящен.

— Ты красиво пишешь, Тарас, — корректно упрекал его Сергей. — Умопомрачительно элегантно. Тебя должны обожать сентиментальные машинистки и престарелые генеральши. Грубее пиши, Тарас!

Сергей уже издал превосходные книги, но только начинал по-настоящему чувствовать, что призвание его не журналистика, а литература. Когда пришло время, он оставил работу в «Правде», отвлекавшую его от дела писательского, а на это пошли бы немногие. Входил в жизнь большой, интересный, мужественный, смелый писатель. Нет, он вошел, но талант его обещал еще многое впереди, очень многое.

Обещал… Зимой 1939/40 года я был откомандирован ПУР РККА в газету 9‑й армии «Героический поход» редактора, ныне генерал-майора Давида Осиповича Ортенберга. Было это в пору неприятного, досадного вооруженного конфликта с Финляндией Маннергейма. В пути вспоминал документальный рассказ Сергея о наших морских пограничниках, застигнутых на острове большим отрядом вооруженных японских контрабандистов. Бой неравный, трудный, наши обречены, но яростным сопротивлением не только отбились от захватчиков, незаконно вторгшихся в нашу зону, но захватили их всех, раненных, все же не убитых, живых, и передали в руки судебных органов.

Уверен, Диковский участвовал в этой схватке, с чужих слов так подробно, точно, обстоятельно и заинтересованно не расскажешь о случае необыкновенном.

Да, Сергей — смел, тверд, страха не знает.

Прибыл я в редакцию «Героического похода» и узнал:

— Сергей Владимирович убит!

Я едва устоял на ногах. Как убит?! Я спешил скорее добраться до Ухты, где дислоцировались политотдел и редакция, спешил увидеть Сережу и присоединиться к нему — и вот опоздал. Всего на пять дней!

Погиб Сережа вместе с писателем Борисом Левиным в окруженной противником 44‑й дивизии, прибывшей с территории освобожденных Западной Белоруссии и Западной Украины. На странице книги Сергея «Избранное» жена его Валя написала коротко: «Он любил вас, Женя!» И в словах этих для меня и гордость, и страшная душевная боль. Нет больше полного юмора, сильного, талантливого, молодого человека. Нет!

1968–1976

ИСЧЕЗАЮЩАЯ ГРАНЬ

Впервые мы встретились с Борисом Ивановичем Сатовским в 1949 году. Из ворот сборочного цеха медленно своим ходом выдвигалась на гусеницах исполинская по тем временам машина — скальный электрический экскаватор «СЭ‑3». Первую букву можно истолковать двояко — скальный или Сатовского, или же совместить оба понятия. То было на знаменитом уральском машиностроительном комбинате Уралмаш. Емкость ковша — три кубометра. Мне разрешили подняться в кабину машиниста. Я забрался туда по трапу и, взглянув вниз, через окошко увидел: по высоте над землей это напоминает вид из рубки эсминца.

— А где конструктор?

В группе взволнованных инженеров стоял высокий, худощавый, темноволосый, на редкость немногословный человек, совсем молодой, бывший машинист экскаваторов, только не советских, их еще не производили, а американских, «Марион» и «Бюсайрес», — Борис Иванович Сатовский.

Они обменялись с машинистом двумя-тремя фразами, понимая друг друга с полуслова. Машинист напомнил мне о прежней профессии Бориса Ивановича, и я вспомнил, как в 1931 году сам наблюдал за работой «Марионов» и «Бюсайресов» на Магнитострое и Кузнецкстрое, где наши инженеры и рабочие-строители нередко поражали иностранных консультантов остроумными решениями сложных задач, обходясь для подъема, скажем, колошника доменной печи без кранов, которых было тогда мало, а как-то иначе, проще.

— Прошлым летом американцы снова были у нас, — сказал Сатовский. — Я не преувеличиваю — хотели убедиться, что одних только скальных экскаваторов наш завод выпускает по триста в год. С того дня, как мы с вами познакомились, мы выпустили пять тысяч таких «Уральцев». Уникальной была когда-то машина, но давно стала серийной.

— А что же американцы, не могут?

— Как вам сказать. Инженеры там прекрасные, это известно. А вот массовый серийный выпуск им трудно наладить. И дело не в технике, а в особенностях американской экономики. Конкурентная борьба! Потому что машин много, но все они разнотипны. Разных фирм. И переводить их в серию им «невыгодно» и сложно. Впрочем, надо ли вам это объяснять. Это как с зажигалками. Во Франции их выпускают добротные, но лишь на один раз. Кончился газ, покупай новую! И фирме выгодно. Наши же мастера научились переделывать эти зажигалки на многоразовую заправку бутаном. По существу навсегда, пока зажигалка не выйдет из строя. Вот так и в Америке с экскаваторами, приблизительно, конечно.

…На этот раз я пришел к Борису Ивановичу не для разговора на темы чисто технические. Хотелось разобраться в особенностях работы конструктора, в буднях и в ее романтике, понять, как становятся конструкторами, как делают открытия сегодня, в век научно-технической революции.

— Ваше творчество… — начал было я, но Сатовский поморщился.

— Слишком высокопарно! Работа у нас хоть и сложная, но обыкновенная. У токарей тоже нередко бывают сложные задачи.

— Не согласен с вами. Ваш труд соседствует с научным.

— Не будем спорить.

Генеральный конструктор горнорудного и нефтебурового оборудования, доктор технических наук, дважды лауреат Государственной премии родился на юге, в Кутаиси. Отец его, агроном, заведовал казенными виноградниками. В 1936 году, будучи студентом, проходил практику на мелиорации кубанских плавней. Там в качестве помощника машиниста впервые взялся за штурвал «Бюсайреса» с ковшом в 0,57 кубометра. Его взяло за живое: вот бы начать создавать такие экскаваторы!

В Ленинграде участвовал молодой Борис в составлении одного из проектов, потом — Уралмаш, испытание первых его машин на Коунрадском медном руднике. Успех.

— Скажите, Борис Иванович, чувствуете ли вы при составлении проектов, что были когда-то машинистом?

— Разумеется. Сказывается во всем. Сидя над чертежом, ощущаешь себя за штурвалом экскаватора. Это очень помогает. Входишь в положение машиниста и решаешь, как создать ему максимум удобств в кабине. И вижу малейший узелок механизма, динамику всех процессов в движении корпуса экскаватора и его ковша. И узелок перестает быть неуловимым. Все это выражается в формулах. Это элементарно. Вот вы допытываетесь, сравнивая нашу работу с трудом композиторов, не приходит ли иногда верное решение во сне. Не знаю, может, так и случалось, не помню. Но вряд ли. Работа над проектами не может быть выполнена одним конструктором, только группой, где каждый решает свою часть проекта агрегата, а остальные — прочие узлы. Вы говорите, что всякий творящий, поэт ли, инженер ли, нуждается в уединении и тишине. У нас же — напротив, истина рождается в разговоре, иногда даже не имеющем отношения к проекту, но вдруг за какой-то пустяковой фразой по ассоциации приходит верное решение. Странно? Но это так.

Зачем же мы будем уповать на некое озарение, если сторонняя ассоциация вдруг приведет нас к точному результату? Могу посоветоваться для верности со старым моим другом, работающим. на «Коркугле», Владимиром Рудольфовичем Кубачеком. Вместе решили мы отказаться от расположенной на поворотной площадке лебедки, осуществляющей поворот рычага с ковшом. Та система была тяжелой и громоздкой.

Борис Иванович набросал на бумаге схему прежней кинетики. И я сразу заблудился в лабиринте приводов, передач, приспособлений, деталей.

— Понятно? Так вот, мы послали всю эту мешанину к черту. И придумали так называемый независимый привод. Так что наша работа — процесс непрерывный. Идеальных механизмов не существует. Все нуждаются в доработке, усовершенствовании. Мой приятель машинист Петр Ильич Быков, виртуозный мастер своего дела, предложил перекантовать тот первый трехкубовый экскаватор на работу с ковшом емкостью в пять кубометров. С несколькими конструктивными изменениями, незначительными, мы это осуществили. И Петр Ильич действовал, выполнив тем самым функции конструктора. Авторитет у него прочный, никто не вынуждал его взяться за изменение емкости ковша. Он сам это выполнил. А Семен Александрович Плеханов! А наши сборщики Максимов или Толя Ефимов! Не знаю, употребляют ли они в применении к себе это слово, но работают на совесть. Потому и становятся не только точными исполнителями, но и соавторами конструкторов.

— Да! Ну а как с озарением?

— Не знаю, может, в прошлые века композиторы Люлли или же Рамо, Роберт Шуман или Ференц Лист создавали свои симфонии и рапсодии под влиянием озарения. У нас это гораздо проще. Конечно, бывают и бессонные, изнуряющие ночи, когда не можешь решить задачу устройства какого-то узла машины, скажем — нефтебуровой установки.

Борис Иванович, человек в высшей степени трезвого ума, не любит романтизировать свою профессию. Потому и улыбается при упоминании озарения.

— Риск? Это вы опять из области лирики. Рискует ведь и ребенок, когда учится ходить. Но уже в три года не станет говорить о риске, тем более что и слова-то такого не знает. И слава богу, впрочем. Что служит гарантией правильно найденной конструкции? Видите ли, комбинат, выпускающий машины-колоссы, гигантские рельсо-балочные станы, драгляйны, не имеет возможности проверить свою конструкцию с помощью опытных образцов. Это же чудовищные массы металла, деталей, узлов, кто же нам позволит готовить опытные образцы!

…Борис Иванович странствует по стране не только по делам Уралмаша. Он страстный автомобилист. И вместе с женой каждое лето отправляется то в Москву, то к Черному морю, и я, вероятно, мог бы встретить его в 1952 году на строительстве Цимлянского гидроузла. Там, на Дону, в степи стальной великан вздымал груз земли и камней и отбрасывал их в отвал метрах в ста от себя. В ковш его можно было бы поместить целиком грузовой автомобиль или несколько легковых. Шагающие экскаваторы опираются корпусом на стальную круглую плиту и передвигаются на двух «башмаках», перенося тяжесть всего сооружения на «лапах», подобно тому, как ходит человек на костылях.

— Я видел, они красивы, ваши драгляйны. Верность, идеальность конструкции всегда порождают и ее внешнюю красоту. Конструктор убирает все торчащее, выпирающее, делая сооружение по-своему грациозным, хотя это слово вряд ли применимо к таким богатырям, как шагающие. Со стороны ваш драгляйн напоминает фрегат.

— С его вантами, парусностью остова — пожалуй, да. Однако меня радует другое. В новом варианте шагающего нам удалось увеличить ковш вдвое, а общую тяжесть машины только на одну седьмую.

— Поразительно. Что за остроумное решение вы нашли?

— Это долгий разговор. Нашли, и кончено.

— Как относятся к вашим машинам за рубежом?

— Покупают, и все. Не жалуются. Наши экскаваторы — во всех странах СЭВ, в Афганистане, Греции, Турции, были на сооружении Асуанской плотины, в Индии. Контрасты климата создают свои сложности. Где-то тропический зной, где-то высокая, абсолютная влажность, где-то жрут резину какие-то жуки, а все это надо учитывать. Такая работа.

Мы с Борисом Ивановичем не обмолвились о ликвидации противоположности между трудом физическим и умственным, но вот, перелистывая свои записи, я думаю, что так или иначе, прямо или косвенно мы говорили именно об этом. Машинисты-рабочие, конструкторы — в одном лице! Это и есть та самая ликвидация, что предсказывали Маркс и Ленин. И процесс этот развивается у нас стремительно.

Я был как-то в квартире Сатовского, расположенной в доме городка Уралмаша. Жена его и дети, уже взрослые, угощали меня пышными пирогами с капустой, грибами, сельдью. Пироги были такие мягкие, пухлые, что трудно было разрезать их, они сжимались, как тонкие эластичные пружины. Убранство квартиры — удобное, без роскоши. Прихожая полна автобаллонов, автоинструментов, бидонов из-под бензина…

— Счастливых творческих ясновидений, — сказал я при прощанье.

— Спасибо, — улыбнулся Борис Иванович, придвинув к себе бумаги с таинственными для меня формулами, схемами и чертежами.

1976

РОДОСЛОВНАЯ ДОБЛЕСТИ

Худое, нервное, чуть сумрачное лицо. Впалые щеки, резко очерченный подбородок, что особенно заметно благодаря тому, что генерал несет голову высоко, будто держит равнение в строю. Он худощав и строен, как юноша. Тонкая талия туго стянута армейским ремнем. Рукава гимнастерки заправлены в карманы брюк…

Дом генерала обставлен со спартанской, даже аскетической простотой. Кресла, сколоченные, видно, обыкновенным плотником, покрыты жестким, зеленовато-бурым материалом. Вы вдруг ловите себя на том, что он очень знаком вам, этот шершавый, болотного колера материал. Ну да, конечно же — немецкие армейские плащ-палатки!

В рабочей комнате — стол такой же плотничьей работы. Набитая книгами полка в углу. Еще и еще книги, уложенные прямо на полу, — Клаузевиц, Твардовский, Чехов, Гудериан, Уайльд, Черчилль, труды полководцев, наших и зарубежных. В другом углу — офицерская сабля, артиллерийские приборы, патроны и снаряды мелкого калибра, главным образом противотанковые, толстое, как броня, исхлестанное пулями стекло от немецкой штабной машины. Это, кажется, единственное убранство в квартире Василия Степановича Петрова, генерала-артиллериста, дважды Героя Советского Союза.

Генерал не любит говорить и никогда не говорит о своей тяжелой беде. И всем молчаливо внушает помалкивать об этом. Всем своим поведением и на службе, и дома он как бы начисто отстраняет самый факт тяжелого ранения, лишившего его обеих рук.

Беда настигла его осенью 1943 года в бою за первый наш плацдарм на западном берегу Днепра. Из госпиталя В. С. Петров вернулся на фронт, снова возглавил артиллерийский полк и на земле врага, в фашистской Германии, действовал с таким неукротимым напором, с такой дерзкой и умной отвагой, с таким пренебрежением к смерти, что ошеломленные гитлеровцы никогда бы не поверили: их бил, их гнал, отражая неистовые контратаки, опережая внезапным маневром, окрыляя своих солдат доблестью и личным примером, человек, который не мог взять в руку даже пистолет, потому что у него уже не было рук.

Но у него — ум и сердце солдата, он оставался в строю.

Может быть, самая трудная и важная победа его — это победа над самим собой.

Трудно и больно рассказывать о том, что он пережил в госпитале, когда, с суровой, беспощадной ясностью отдал себе отчет в том, что произошло, какой страшный удар нанесла ему фронтовая судьба.

Он был тогда в расцвете сил: ему пошел только двадцать первый год! Разумом, сердцем, волей он принадлежал жизни, как немногие из нас, — такой внутренний жар бушевал в нем, такая жажда действия, подвига обуревала его. Так много успел он совершить на фронте до этого рокового ранения, — первая Золотая Звезда Героя дана ему за доблесть в днепровском сражении и во многих, многих боях до Днепра. Но этот проклятый немецкий металл непоправимо и зло искалечил его, — человек ли он теперь? Что он может? На что способен? Какую пользу может принести армии?

Там, в госпитале, он был холодно уверен, что жизнь кончена. Кончена жизнь. И, отрезая пути к жизни, он обдуманно сделал так, чтобы родные, когда-то уже получившие, по ошибке, похоронную с фронта, не мучились второй раз, не знали, что он уцелел, не оплакивали его снова, раз уж все равно пришла ему пора кончать расчеты с жизнью.

Так он думал долгими ночами в госпитале.

Генерал сидит в кресле напротив меня, прямой, собранный, необычайно отчетливый в каждом движении и очень еще молодой. Ему сорок лет. Ему было девятнадцать лет, когда, окончив военное училище, за восемь дней до начала войны он прибыл в артдивизион одного из украинских районов близ западной границы.

Девятнадцать лет! Жизнь по-настоящему еще не началась… Что он мог вспомнить тогда? Детские годы, любимые книги? Андрея Болконского, перехватившего знамя из рук убитого офицера и увлекшего за собой батальон, чтобы спасти атакованную французами батарею и самого Кутузова?.. Комдива Чапаева?.. Рано сложившееся убеждение, что он, Вася Петров, будет военным, только военным, будет офицером Советской Армии? Первую попытку определиться в военное училище и безжалостный отказ: ему только шестнадцать лет! Он терпеливо ждал и, когда пришел срок, стал курсантом Сумского артиллерийского училища имени Фрунзе.

Мечта стать офицером была порождена не только юношеским романтическим порывом. Она сложилась как стойкое на всю жизнь убеждение: военная профессия — это призвание сильных. Пережив войну против фашизма, пережив тяжелое ранение и множество других, менее страшных, ранений, генерал Петров говорил мне:

— Я всегда любил книги по истории. И хорошо знаю историю нашей страны. На протяжении многих столетий наш народ вынужден был прибегать к оружию, чтобы отстоять свою независимость. Я знаю: конечно же тяжесть войн несет весь народ. Но я убежден также, что, только став настоящим солдатом, человеком строжайшей дисциплины и высокого понимания своего воинского долга, ты можешь принести действительную пользу армии. Кадровый офицер — наследник воинских традиций многих поколений. Он должен знать прошлое своего народа и всегда, везде поступать так, чтобы передать опыт и традиции армии молодым солдатам, молодым офицерам, новому поколению армейцев. В том числе — опыт и традиции своей части, своего соединения. Старое, для многих потерявшее свой прежний смысл выражение «честь мундира» — это не пустые слова.

Генерал подошел к окну, задумался о чем-то своем. Потом обернулся ко мне и сказал:

— В моем понимании профессионал-военный должен обладать наивысшими и наилучшими человеческими свойствами. Должен быть Человеком с большой буквы. Всегда и во всем. Он должен быть кристально честным, справедливым, решительным, смелым. Он должен уметь вести за собой, своим поведением влиять на развитие событий в сражении.

Несколько дней подряд я слушал рассказ генерала о минувшей войне — день за днем, рубеж за рубежом, начиная от западной нашей границы до берегов Дона и с обратными волнами нашего наступления до вражеского логова за Одером. Толстые блокноты заполнены записями от корки до корки. Ни времени, ни места не хватит, чтобы воспроизвести здесь весь боевой путь юного лейтенанта, а ныне — генерала Петрова. И когда я вижу его перед собой, в памяти встают лишь самые яркие картины: родословная его доблести.

…Ночь под воскресенье 22 июня 1941 года. Лишь восемь дней назад лейтенант Петров прибыл сюда из училища. В памяти еще бродят воспоминания о выпускном вечере, традиционном ужине и прощании с преподавателями-командирами, о прогулках по Львову на пути к границе; о том, как молоденькие лейтенанты сунули свои чемоданы под сиденье в трамвае и тут же вскочили, уступая место чинным львовским дамам, и потом терзались, не зная, как вытащить из-под их ног чемоданы, и проехали лишний круг.

Все это взорвано было под утро на воскресенье. Петров проснулся от чудовищного гула и грохота. На голову валилась штукатурка, со звоном вылетали стекла из окон, пыль столбом вздымалась в здании бывшего монастыря, где размещался штаб артдивизиона. Вскочив с койки, Петров успел взглянуть на часы: 2.30 ночи. С этой минуты началась для него война. С этой минуты каждый день и каждую ночь, исключая тяжкие госпитальные дни и ночи, он находился в бушевавшем котле войны — до победной весны 1945 года. С той минуты кончилась юность лейтенанта Петрова. Настала пора испытаний, сделавших его человеком войны, зрелым, беспощадно строгим к себе и другим офицерам.

Не забыть ему — и никому не следует забывать! — страшную сумятицу первых дней внезапной войны. Не забыть отвагу и упорство приграничных частей нашей армии, застигнутых врасплох, обреченных на бои в окружении, обреченных на гибель и все же прорывавшихся сквозь стальные клещи немецкого наступления.

К вечеру 23 июня батарею, где Петров был старшим офицером, атаковали фашистские танки. И после первого своего боя, когда немцы на флангах прорвались далеко на восток, дивизион, без боеприпасов, без горючего, без связи с командованием, действовал уже в полном окружении.

Передо мной сидит и неторопливо ведет рассказ отличившийся во многих сражениях генерал. Но, слушая его и возвращаясь в огненный 1941 год, я вижу девятнадцатилетнего лейтенанта, только-только вступавшего в жизнь, еще не вкусившего радостей жизни и ходом событий ввергнутого в бурю войны. Я вижу его в ту минуту, когда в строю офицеров он слышит безжалостно точные слова майора, командира дивизиона.

Немцы в нашем тылу. Боеприпасов и горючего в дивизионе нет. Связи с пехотными частями нет. В этой сложной обстановке майор принимает решение, за которое полностью несет ответственность перед государством и партией, и от выполнения своего приказа не потерпит никаких отклонений. Орудия привести в негодность! Автомашины сжечь! Соблюдая строжайшую дисциплину, сохранив все знаки воинского звания, люди дивизиона будут прорываться на восток! В родословную доблести офицера Петрова первым и вечно памятным примером входит поведение командира дивизиона, майора Фарафонова.

— Если бы не он, мы бы не вырвались из клещей, — вспоминает генерал. — Он один спас всех нас железным соблюдением дисциплины. Он вдохнул в нас уверенность в то, что мы пробьемся, должны пробиться, не можем не пробиться, пусть даже навалится на нас вся фашистская нечисть. Мы пробивались несколько суток, без отдыха, без пищи, без сна. И засыпали на ходу, и я помню, как однажды повалился в болото, лежал в гнилой воде и думал: хоть бы минуту еще остаться вот так, в этой жиже, с закрытыми глазами! Но майор поднял нас, и мы шли, шли, шли, и никто не знал, когда же сам-то майор даст себе передышку, хоть на минуту забудется? Он был строг беспощадно. И он спас людей своего дивизиона.

Я вижу лейтенанта Петрова в тот миг, когда майор Фарафонов, обнаружив у одного из своих командиров опасные признаки трусости, приказал расстрелять его, охраняя закон дисциплины, охраняя своих людей от малейших признаков малодушия. Он пожертвовал одним недостойным, чтобы спасти всех, — для сопротивления, для войны, для победы!

Но тот, кого расстреляли, был знаком лейтенанту Петрову. Вместе с ним он окончил училище, вместе с ним ехал к границе, вместе бродили они по Львову и смеялись над забавным происшествием во Львовском трамвае. И вот он лежит на земле, и майор Фарафонов проводит дивизион мимо его бездыханного тела, и Петров душит в себе чувство жалости: на войне нет и не может быть жалости к малодушным!

Дивизион вышел из окружения. Его офицеры получили новые назначения. Перед их строем майор Фарафонов прощался с теми, кто обязан ему спасением и воинской честью. Все испытывали чувство огромного уважения к этому человеку: он стал для них первым учителем на войне. Вскоре они узнали, что майор погиб смертью храбрых в бою под Новоград-Волынском.

Так началась для Петрова война. Так начались бесконечные дни и ночи, наполненные неизвестностью и тревогой, новые и новые бои в окружении до самого Днепра и дальше, дальше, и отчаянно смелая атака у моста через реку Сулу, и внезапный ответный удар немцев, и снова болото под жестоким вражеским огнем. И рядом трупы, умирающие умоляют добить их, и ты не можешь поднять головы, в тебя бьют и бьют с высокой дамбы. Так прошло несколько часов, прошла ночь, в болоте, в сентябрьской воде.

И Петров решил, что с него довольно, ждать смерти недостойно солдата, он сам должен овладеть положением, пусть даже безвыходным.

— Есть живые? — крикнул Петров, и болото ответило молчанием. Тогда он поднялся, побежал зигзагами, и кто-то живой поднялся за ним. Петров кричал, чтобы тот не ложился, ни за что не ложился, лежачего немцы добьют. В укрытии двое живых отдышались, потом обнаружили еще двух молоденьких офицеров, только что с курсов, искавших свою часть, еще не знакомых с настоящей войной.

И теперь Петрову пришел черед выводить людей из окружения, быть старшим, быть строгим в опасности, каким был майор Фарафонов. И он вывел людей из вражеской петли, наталкиваясь на немцев на каждом шагу, даже совершая налеты на них и захватывая трофеи в виде компаса, карты, провианта, оружия.

В ходе войны вышло так, что Петров, служивший в корпусной артиллерии, был определен затем в истребительную противотанковую артиллерию Резерва Главного Командования. Это — служба особого рода. Противотанкистов РГК, как правило, перебрасывали туда, где назрел зловещий кризис, где врагу удалось опрокинуть наши части, где нет уже реальных сил для отпора и только подоспевшие батареи огнем с открытых позиций могут спасти положение, — в одиночестве, без поддержки пехоты, один против лавины вражеского наступления.

И лейтенант Петров всем складом своей натуры, самообладанием и бесстрашием, быстротой мысли и действия как будто рожден был для службы в этих войсках.

Перелистываю страницы записей и вижу снова и снова, как Петров, опережая пехоту, выходит к немецкой проволоке под огонь вражеских и наших батарей, чтобы своим присутствием поднять дух пехотинцев перед атакой. То он колесит ночами в тылу врага, разыскивая, подтягивая отставшие батареи, то где-то на пылающем мосту, уже разбитом немецкими бомбами и подвергающемся новым и новым налетам авиации, спасает отставшее орудие и чудом, сквозь пламя и зияющие на мосту провалы, все же вытаскивает его на тот берег.

То я вижу его с машинами и орудиями, вклинившимися во мраке ночи в походную вражескую колонну, потому что другой проезжей дороги нет для орудия и нужно продвигаться вместе с ничего не подозревающими гитлеровцами, пока не представится случай выскользнуть в сторону и пробиться к своим.

Выбирая наугад страницы из блокнота, я вижу наблюдательный пункт Петрова на окраине Воронежа, под самым носом у гитлеровцев, на самом острие нашего берегового плацдарма, в зоне ураганного вражеского огня. Всем своим существом он принадлежит бою, нет у него других помыслов, кроме боя. Однажды в кромешном аду переправы тяжелый снаряд вздымает дыбом машину, и рухнувший грузовик подминает под себя Петрова. У него сломаны ребра, но, придя в сознание, он остается в строю.

Уже тогда он — один из лучших командиров-артиллеристов. Это он упорной тренировкой обучил свою батарею стрельбе по вспышкам — ошеломляющему приему, когда все четыре орудия безостановочно бьют с быстротой чуть ли не пулеметов, каждое орудие — по выстрелу в каждые три секунды, а вся батарея извергает по 80 снарядов в минуту. Пленные гитлеровцы признавались: дьявольский огонь этой батареи они приняли за испепеляющие залпы гвардейских минометов, «катюш».

И эта петровская выучка сделала свое дело в дни наступления, в боях за Воронеж, в штурме Касторной, в битве под Соколовом, где его батарея сражалась рука об руку с героями чехословацкого соединения командира Свободы. И в те страшные дни, когда гитлеровцы снова захватили освобожденный нами Харьков и Петров с частью уцелевших орудий долго удерживал центр города, площадь Дзержинского с гигантским зданием Госпрома, хотя фашисты обстреливали батарейцев из окон, с балконов, нависших над площадью. И в урагане нашего грандиозного контрнаступления в районе Курской дуги, и в легендарном сражении на днепровском Плацдарме, где Петров командовал уже не батареей, а полком истребительной противотанковой артиллерии РГК.

Перелистывая страницы блокнота, я возвращаюсь к апрелю 1943 года. К тому дню, когда из-за многих дававших себя знать ранений и травм Петрова чуть не насильно отправили в госпиталь.

— Я повертел в руках бумажку с направлением, подумал: для чего мне госпиталь? — рассказывал Василий Степанович. — Для вида пробыл в госпитале одну ночь. Потом наврал врачам, будто вернусь, а сам отправился в бригаду своего прежнего командира, и поныне здравствующего. Вскоре я был назначен заместителем командира 1850‑го полка истребительной противотанковой артиллерии. Командиром этого полка был Александр Васильевич Чапаев, сын комдива гражданской войны Василия Ивановича Чапаева. В одном полку мы служили недолго, Александр Васильевич получил повышение, стал заместителем командира бригады.

Начало памятного сражения в районе Курска застало Василия Степановича Петрова в левом углу знаменитой Курской дуги, перешеек которой гитлеровцы вознамерились пробить, прорвать, продавить хорошо подготовленным, гигантским наступлением и тем самым окружить и уничтожить советские войска в Курском выступе.

К утру 5 июля Петров, в чье подчинение были переданы три батареи артполка, занял огневые позиции западнее деревни Дмитриевки. Свой наблюдательный пункт Петров устроил на крыше одного из дмитриевских домов. Сквозь дымку еще не рассеявшегося предутреннего тумана он видел: гитлеровцы наступают. Все пространство, и ближнее, и дальнее, наполнено было тяжким гулом орудийной канонады, тем слитным, всепроникающим гулом, в котором сливаются выстрелы сотен пушек, рев моторов, пальба пулеметов, винтовок, автоматов, грозный голос гигантской битвы.

Туманная дымка не позволяла отчетливо видеть, что же происходит. Стоя на крыше с биноклем и картой, Петров в течение нескольких первых секунд не мог понять, что за метаморфоза приключилась с лежавшей перед ним местностью. Домики разъезда Коровина почему-то оказались южнее того места, на каком они должны были бы стоять в соответствии с картой.

— Верчу, верчу карту и так и эдак — полнейшая ерунда! Переместился за ночь разъезд, и точка! Понимай как хочешь. Плюнул с досады и бросил возиться с картой. Скорее, в темпе открыл огонь по флангу немецких танков, прорывавшихся к разъезду и вскоре захвативших его, навалившихся на боевые порядки нашей противотанковой обороны. На всякие сомнения нельзя было терять ни секунды. И огонек мы дали довольно живой.

Что же в действительности случилось с разъездом? Потом-то понял Петров: нечто неясно черневшее впереди, окутанное туманом, не было тем поселком при разъезде Коровино, который на карте-то был обозначен вполне правильно. Мерцавшие вдали темные пятна оказались фашистскими танками, подбитыми и подожженными другими нашими артиллеристами-истребителями, принявшими лобовой удар немецкой группы войск. Волны немецкого наступления на этом участке, как и всюду, обрушивались одна за другой: Гитлер приказал добиться успеха ценой любых жертв. И с семи утра до двух часов дня Петров со своими тремя батареями действовал в этом аду, бил, бил, бил по вражескому флангу, пока не получил приказания снять батареи с прежних позиций и переместиться в район станции Ивня.

Есть тут высота, ставшая в тогдашнем сражении знаменитой. Видимо, здесь был один из важных узелков многодневного боя. Гитлеровцы пробивались сюда с упорством, которое можно было бы назвать просто упрямством: свыше им приказано было верить в победу Гитлера под русским городом Курском. Прибыв к Ивне во своими тремя батареями, Петров увидел, что здесь сосредоточены силы всей его бригады. С ходу орудия Петрова открыли огонь с открытых позиций по фашистским танкам, а потом, пресекая прорыв вражеских войск, Петров приказал перенести огонь на дорогу, ведущую через высоту к станции Ивня.

На глазах наших артиллеристов разыгралось драматическое столкновение наших танков с новыми тяжелыми танками Гитлера. Около трехсот машин с обеих сторон участвовали в том бою.

Одно из советских танковых подразделений под напором врага отходило к станции Ивня. Сдерживая себя, подавляя в себе чувство возмездия, Петров запретил своим артиллеристам открывать без его приказания огонь по немецким танкам. Решив ждать, ждать, ждать до последней минуты, чтобы внезапным огневым ударом ошеломить осатаневших от численного перевеса фашистов, Петров скрепя сердце наблюдал, как неотвратимо наваливается на его батарейцев шквал вражеского наступления.

До сих пор его охватывает злость, когда вспоминает он, что приказ его был нарушен. Не выдержали нервы у командира одной из батарей. Гитлеровцы были в тысяче метров от наших орудий, когда тот командир скомандовал открыть огонь.

Рано! Слишком рано!

Гитлеровские танки, обнаружив наши батареи, в свою очередь открыли огонь — и назад, назад, удирать!

Замысел Петрова был сорван.

Не знаю, что он сказал тогда тому командиру, чьи нервы так не вовремя сдали. Знаю только, что Петров совершенно беспощаден к нарушениям воинского долга, воинской железной дисциплины.

Бой возле станции Ивня продолжался. И с явной радостью генерал Петров вспоминает теперь, что на другой день хорошо сделал свое дело командир 5‑й батареи старший лейтенант Иван Романович Блохин. Огнем с открытых позиций этот спокойный и смелый офицер подбил и поджег тогда пять или шесть немецких танков — тех самых, которыми гордились германские конструкторы-оружейники и на которые Гитлер с его генералами возлагали так много надежд.

На второй день боя пришел приказ сниматься с позиций и перебрасываться в другой, еще более важный район сражения. Снимать батареи с открытых позиций! Трудная задача! Орудия на виду у врага. А в этих условиях пушка лишь в том случае пушка, если ствол ее обращен в сторону противника и огнем своим она сдерживает врага. Снимаясь с огневых позиций на виду у неприятеля, под ударами всех видов огнестрельного оружия, начиная от артиллерии вплоть до винтовок и автоматов, пушка, по существу, беззащитна.

Но приказ есть приказ. Петров сам снимал с позиций орудия 5‑й батареи, наиболее приближенные к противнику, и так или иначе — вывел их, но потерял при этом три грузовых «студебеккера».

Вскоре его орудия продолжали бой уже в районе Прохоровки.

Описание боя, особенно литературное описание, — вещь условная. Всякий бой распадается на сотни, тысячи эпизодов и обстоятельств, каждое из которых оказывает свое влияние на исход схватки. Об этом хорошо знали такие писатели, как Стендаль и Л. Н. Толстой. Охватить всю картину сражения почти невозможно. Иногда удается почувствовать лишь его кульминацию или наиболее важные эпизоды, позволяющие увидеть героя повествования в характерных для него обстоятельствах. Поэтому и здесь мне придется ограничиться лишь одним эпизодом.

Это был тот момент, когда, пытаясь выдержать наши встречные танковые удары, гитлеровцы снова рванулись со своими танками в наступление.

В решающую минуту Петров заметил, что наводчик одного из орудий действует медленно и плохо. Петров бросился к орудию и сам стал за прицельное приспособление.

Впереди скошенное поле, кое-где темные пятна кустарника. И тут немецкие танки атакуют нашу мотопехоту и мотоциклистов. Отбить удар противника в тех обстоятельствах могли только орудия Петрова, стрелявшие, как обычно, с открытых позиций. Беда в том, что орудий-то было маловато: по одной пушке на километр обороны!

В стальной лавине немецкой атаки шли «тигры».

Пушка, у которой Петров заменял наводчика, успела пригвоздить снарядами к земле одного «тигра» и сразу оказалась как бы в кратере вулкана. Все «тигры», пробивая себе дорогу, обрушили огонь на одинокую пушку Петрова.

Уже не хватало людей в орудийном расчете: кто лежал замертво, навсегда покончив с войной, кто мучился от того, что тяжкая рана не дает подняться с земли и помочь командиру.

Орудийный щиток изрешетило пулями и осколками, вскоре и вовсе сорвало — Петров продолжал стрелять. И был момент, когда враги сочли уничтоженным его исковерканное орудие. Но «тигры» медлили, ошеломленные отпором, маячили на гребне холма. И Петров увидел, как один из них начал медленно, осторожно, крадучись спускаться к тому подбитому «тигру». Экипаж недвижимого танка не выходил, притаился.

«На крюк хотят взять и уволочь «тигра», — понял Петров и, кое-как управляясь с поредевшим орудийным расчетом, один за другим послал восемь снарядов: по снаряду через каждые тридцать — сорок секунд. Он бил по толстой броне новых немецких танков и видел, что броня действительно надежная, она засветилась, стала багровой, металл раскалился от ударов наших снарядов, но выдержал. Обрушиваясь на броню, снаряды, скользя, взмывали вверх. Но Петров так и не дал фашистам вытащить стального «тигра» на крюке.

И бой шел до ночи.

Назавтра наша мотопехота отошла на другой участок фронта. Противотанкисты остались.

Накануне Петрову и его артиллеристам удалось вытащить на руках из-под огня то самое покалеченное орудие, при котором он действовал как наводчик. А наутро приказ батареям: занять снова те же позиции!

Петров подъехал к тому участку на трофейном «мерседесе», дальше, определяя обстановку, пошел пешком. Водителю приказал ждать в овраге. Подбитого «тигра» впереди уже не было. Видно, гитлеровцам удалось все же вытащить его ночью на крюке. На холме среди копен убранного сена опять маячили «тигры», чувствовалось, что есть за ними и вражеская пехота.

«Как занять огневые позиции в такой обстановке? — соображал Петров. — Фрицы — на бугре. Мы будем перед ними внизу как на ладони».

Все же он шел к прежней позиции. И вдруг услышал из ближней лощинки лязг танковых гусениц, тяжелое дыхание моторов. А он — один. Бессмыслица. Нужно быстро вернуться к своему «мерседесу». Петров подался назад к оврагу. А «мерседеса» уже не было — только пыль клубилась вдали за его колесами. Ну и трус же ты, водитель, хилая твоя душа!

Свирепея от стыда за такого человека, отходил Петров, избегая бессмысленной гибели под гусеницами «тигров». То ли гитлеровские танкисты жалели снарядов на одинокого русского офицера, то ли по другой какой-то причине, но стреляли они по нему стальными болванками. Восемь болванок насчитал Петров, и ни одна не достигла цели. А будь то осколочные снаряды, не вышел бы он из глупой переделки.

Прежних позиций батареям занять не удалось, но все же орудия были развернуты к бою и приняли бой. А вскоре началось наше ответное наступление, поглотившее и лавину фашистского наступления, и далеко нацеленные планы гитлеровской ставки. Настал час возмездия.

На участке, где действовали артиллеристы Петрова, ринулись в атаку и наша пехота, и наш танковый отряд. И батареи 1850‑го полка истребительной артиллерии поддерживали этот контрудар огоньком с закрытых позиций. Ну, то был славный денек! Теперь-то на наш улице праздник. И Петров был доволен: наблюдавший за боем маршал А. М. Василевский за мастерское ведение огня приказал наградить командира одной из батарей, лейтенанта Бузу.

В том сражении под Курском Петров по-настоящему узнал и оценил Александра Васильевича Чапаева. Петров — романтик воинской службы. И в его глазах, всегда пристальных, строгих, сын легендарного комдива — настоящий офицер. Спокоен и смел. Любит своих солдат, знает их и своим поведением в бою всегда готов дать им пример. Вот эта черта, умение учить подчиненных личным примером, сближала А. В. Чапаева и В. С. Петрова.

— Моя обязанность как заместителя командира полка — бывать постоянно на батареях, — говорит Петров. — Пусть в ином случае в этом нет большой необходимости. Пусть там земля разверзается от вражеского огня. А ты иди. Ты там нужен. Почему? Твое появление в трудной обстановке окрыляет солдат и младших командиров. Если ты умеешь умно рисковать, значит, ты учишь этому подчиненных. Если для тебя не существует опасности, то и солдат станет в десять раз смелей и спокойней. Так считал и так действовал Александр Чапаев, мой командир. Так и я старался поступать.

Вспоминается после войны не только серьезное. Вспоминается и смешное. Кто из нас не помнит, как часто веселая шутка или забавное происшествие помогали на фронте преодолевать чувство тревоги?

В том самом бою, когда наши войска перешли в наступление, маршал Василевский зашел на наблюдательный пункт 1850‑го полка противотанковой истребительной артиллерии. Как раз в ту минуту немецкий снаряд где-то оборвал тонкую нитку связи. Неприятно. Маршал тут, а со связью скандал! Петров послал своих людей искать повреждение. Чапаев был взволнован, как и Петров. Маршал ждал. Наконец связь восстановили, но тут вместо «акации» стал неотвязно отвечать чей-то чужой «одуванчик».

— К черту одуванчик! — кричал в трубку Чапаев. — Отвяжись, не мешай! Ака-ация!..

— Одуванчик… Одуванчик… Одуванчик… — блеяла трубка.

— К черту! — рычал Чапаев.

— Сам к черту! — откликалась трубка. Видимо, у «одуванчика» тоже было положение не из легких.

В общем, плохо. Все-таки дали тогда маршалу связь. А позже, продвигаясь вперед, Чапаев и Петров проезжали на виллисе через какую-то деревушку, и вдруг краем уха Чапаев услышал, как из укрытия под окном избы тот же знакомый голос нудит свое: «Одуванчик… Я одуванчик… Одуванчик я…»

— Ах, так это ты одуванчик! — зловеще сказал Чапаев, соскочив с виллиса и подойдя к охрипшему связисту. — А вот я сейчас тебя…

— Я одуванчик, — слабо откликнулся связист.

Услышав скорбный голос солдата, ошалевшего от помех телефонной связи, Чапаев бросил на землю полено, которым угрожал было «одуванчику».

И Чапаев вместе с Петровым поехали дальше.

И вот этот человек лежит в госпитале, сраженный ночными мыслями о том, что на великом и радостном переломе войны он выбыл из строя, абсолютно беспомощен и бесполезен для армии. Кончена жизнь.

Его навещают полковые друзья. Он даже не может протянуть им руку, У него нет рук. Он больше не солдат. И человек ли он теперь — ведь он никогда не в состоянии будет сделать самостоятельно даже то, что доступно ребенку. Поднять упавшую вещь. Перевернуть страницу книги…

Пытаясь пробиться через его молчаливую отрешенность от жизни, полковые товарищи напомнили ему, ведь он сам всегда учил их: достоинство настоящего человека проявляется в том, что в самый безвыходно трудный час он способен подняться над собой, стать сильнее и выше судьбы. Да, размышлял он, это — в трудный час. А если не один час, а всю жизнь, день за днем, год за годом, обречен человек на каждом шагу терзаться своей физической беспомощностью. Слабый духом еще способен вынести это. А сильный? Сильному это труднее во сто крат.

Тогда друзья сказали ему то, что сразу вызвало в нем крутой душевный переворот. Вернись на фронт! Вернись в свой полк! Тебя ждут!

Дружеский толчок всколыхнул то, что и раньше неясно, смутно бродило в его сознании. Или человек способен стать выше самых трагических обстоятельств. Иди он капитулирует перед ними, и тогда он не достоин имени человека. Он же всегда был убежден в этом. Он же сам действовал на фронте, руководствуясь этим железным правилом. Теперь он отступит, склонит голову перед бедой?

Он не отступил. И это вскоре почувствовали на себе враги, еще злобно оборонявшиеся в своем логове, сражавшиеся с упорством обреченных. В летопись нашей военной славы навсегда войдут подвиги артиллерийского полка, которым командовал Петров в боях на Одере в районе Гросс Нойкирх и в тяжелой двухдневной схватке, когда только силами своих пушек полк выдержал внезапный натиск пехоты и танков дивизии СС «Германн Геринг». И сам атаковал занятое немцами село Вильгельминенталь, атаковал силами своих батарей, и ворвался в село, и дерзкой операцией помешал врагам перерезать дорогу нашего наступления.

Можно книгу написать только об этом бое. Но, может быть, простые слова официального документа будут красноречивее самых картинных описаний. Вот эти слова:

«Три раза он лично водил своих солдат в рукопашную. Его фигура с рукавами в карманах брюк не гнулась ни под каким огнем и воодушевляла гвардейцев на подвиг. Презрение к смерти и непреклонное упорство Петрова были лучшими аргументами стойкости». За тот подвиг Петров был удостоен второй Звезды Героя Советского Союза.

…Генерал Петров служит в армии и сегодня. Он по-прежнему требователен и строг. Но подчиненные знают, что редко можно встретить человека, более беспристрастного и справедливого в своих решениях.

Он беспощадно строг прежде всего к самому себе. Я видел пустынную вершину в Карпатах, где он четыре года жил один с ординарцем и двумя связистами, хотя внизу, в долине, прекрасные дома для офицеров. Он регулярно возвращался к себе пешком, нарочно выбирая самый трудный, крутой подъем в горах, а зимой каждый день принимал снежную ванну. Он выработал для себя строжайший режим, и теперь мало кто может сравниться с ним физической выносливостью. Там, на склоне горы, возле того места, где стояла его одинокая палатка, теперь поднимаются молоденькие деревья. По приказанию Петрова их посадили, сотни деревьев, его связисты — в память о погибших на войне, во славу жизни.

Генерал избрал для себя нелегкий путь. Службу в армии он совмещает с научной работой. Несколько лет назад он окончил экстерном исторический факультет Львовского университета. За большой теоретический труд о современном военном искусстве совет Артиллерийской командной академии присвоил ему ученую степень кандидата военных наук.

1961

С СОЛДАТАМИ МАРШАЛА РОКОССОВСКОГО

Командир, военачальник Красной Армии Константин Константинович Рокоссовский… В течение четырех лет первой мировой войны участвовал в боях против войск Вильгельма Гогенцоллерна. Начал службу в драгунском полку, с 1917 года — в кавалерии Красной Армии. Как многие военачальники нашей армии, будущий маршал именно в коннице еще со времен гражданской войны овладел искусством конников совершать неожиданные для неприятеля рейды в тыл врага, выполнять мгновенные, сложные маневры, обескураживающие противника, что использовал с успехом в пору возросшего значения механизированных войск, танков, самоходных орудий, как это свойственно было бывшим кавалеристам маршалу Г. К. Жукову, С. К. Тимошенко и многим командующим корпусами, армиями и фронтами в минувшую войну.

…Но я не историк и не теоретик военного искусства. Я лишь свидетель довольно многих операций армии, потом фронтов, возглавлявитихся К. К. Рокоссовским, виделся с ним в годы войны часто, на нескольких фронтах, и мне хочется «вдогонку» за книгами, посвященными маршалу, рассказать о том, что я видел в боях, находясь поблизости от него, как он сам оценивал предстоявшие отход или наступления своих войск, а затем их тот или иной результат.

Главное — дать представление о Константине Константиновиче не только военачальнике, но человеке, он ведь сохранил бы свои особенности ума и души, будь не человеком армии, а, скажем, ученым, инженером, путешественником-геологом.

Несмотря на необходимую всем командирам и командующим строгость, суровость, предельную в бою требовательность, Рокоссовский в самых тревожных обстоятельствах никогда не повышал голоса и чем больше приглушал его, тем — это все подчиненные понимали — жестче и настоятельней было его распоряжение, чуть было не сказал я — просьба, настолько корректен был командующий и с офицерами, и с солдатами.

Скромен был в военном быту необычайно. Да это и видно было по его худощавости, — едва ли не солдатский рацион принят был за столом генерала, потом маршала. Даже гостей-журналистов, не чуждавшихся у других генералов спиртного, угощал после ужина не водкой, а чаем. И сам не пил, по крайней мере, мы не видели за его столом рюмок. Спиртное заменяла, если обстановка позволяла, беседа о новых спектаклях в Москве, о вышедших в столице книгах, — особенно ценил генерал романы А. Н. Толстого, ведь в «Хождении по мукам» он узнавал многое знакомое ему по сражениям первой мировой и гражданской войн! Но любил и Антона Чехова, перечитывал «Войну и мир» Льва Толстого.

…Человек высокой культуры, Константин Константинович знал «правила» войны Клаузевица, источники побед консула, генерала, императора Наполеона Первого, смелость замыслов и действий перешедшего на сторону Советов талантливого полководца Брусилова, энергию и военно-политический кругозор Фрунзе. Но никому не подражал, верный своему убеждению — даже в отступлении наступать! Как ни странно, отступление есть наступление?! Да, и мы в этом скоро убедимся.

Приходилось мне и моим друзьям по профессии видеть Константина Константиновича озабоченным, но никогда — растерянным, подавленным, озадаченным перед лицом грозно наступавшего противника. Спокойствие свое и решительность внушал — и без всяких поучений — всем подчиненным. Не любил менять и не менял без приказа свыше своих помощников-генералов. Спорил с ними редко, рано или поздно они воспринимали его доктрину военного искусства. Охотно принимал их предложения, связанные с тактикой предстоящих боев, если были эти предложения смелы и эффективны при здравом их анализе. Думается, знал об этом или догадывался — эти черты натуры и поведения соответствовали ленинскому взгляду на дельных работников Страны Советов, военных ли, гражданских ли. Читая записки, распоряжения Владимира Ильича, вспоминаешь, как, обращаясь к кому-то из руководителей учреждений или наркоматов, писал — не отрывайтесь от дела, попросите секретаря Вашего позвонить мне, когда освободитесь… Или: с проектом Вашим согласен вполне, можете проводить его в жизнь без лишних согласований со мной… Того требовал от своих помощников, всех вообще советских работников. Будь жив сейчас Рокоссовский, я бы не решился написать предыдущие строки. Маршал ни за что не согласился бы ставить свое имя рядом с именем Ленина, хотя не о сравнении же идет тут речь, а только о ленинском представлении о необходимых советским людям свойствах и правилах обращения с другими людьми, кто бы они ни были, кем бы они ни были.

Все, что я сказал, противоречит будто существующим взглядам и мнениям о характере и манерах людей военных. Война — не великосветская ассамблея. Знал я на фронте генералов без особого повода грубоватых, знал жестоких к противнику, если тот действовал как бандит и убийца мирных граждан, знал вспыльчивых, готовых пустить к такой-то матери опростоволосившихся в чрезвычайных обстоятельствах офицеров. Рокоссовский был корректен, справедлив и добр к рядовым, если даже они в чем-то проштрафились. Изменить своей натуре он не мог. Чем выше присваивали ему звания, тем обходительней становился Рокоссовский, к солдатам в особенности…

Приближалось время второй мировой войны. И у нас в армии шли споры о преимуществе мнения Дуэ о том, что-де авиация способна одна привести ту или иную страну к победе, или доктрины Фуллера: успех в современной войне обеспечивается действиями сравнительно небольшой, но превосходно оснащенной танковой армии. О том же писал в своей книге «Внимание, танки!» немец Гейнц Гудериан. Рокоссовский придерживался традиционного для Красной Армии учения: только объединенные усилия пехоты (кавалерия уже теряла свое значение), преимущество артиллерии и бронетанковых войск принесут успех в обороне и в наступлении. В то, что война начнется обороной, в сороковом году никто почти не верил. В первый же день будем драться на территории неприятеля! Только так! То была общая для всех уверенность.

Исход минувшей войны и на Западе, и в боях против Квантунской японской армии в Маньчжурии (мне довелось быть и в Восточной Пруссии, и на Тихом океане) доказал абсолютную правильность сторонников согласованных действий не только авиации, не только танков, но всех родов войск в единстве их целей и действий.

За две недели до нового, 1977 года вместе с другими офицерами и генералами пригласили меня выступить с воспоминаниями о войне, о битве под Москвой, в Научно-исследовательском институте истории СССР, где немало участников минувших сражений. Очередь дошла до меня после темпераментной речи давнего моего знакомого по боям у Истры и Волоколамска, бывшего командира 78‑й стрелковой дивизии, удостоенной звания 9‑й гвардейской, генерала армии Афанасия Павлантьевича Белобородова. После недавно перенесенной тяжелой автомобильной аварии генерал оправился и, по-прежнему плотный, крепко сбитый, жизнерадостный, улыбающийся, рассказывал (а вслед за ним и я) о прежнем его начальнике на театре войны под столицей К. К. Рокоссовском.

Константин Константинович вспоминал как-то, что незадолго до начала вторжения гитлеровцев на земли Белоруссии, Украины и России из кавалериста стал он танкистом, командиром 9‑го механизированного корпуса, который, однако, предстояло еще сформировать. Когда-то командир эскадрона, Рокоссовский полюбил новый для него род войск и сроднился с ним. К сожалению, как это было со многими авиационными и танковыми соединениями, вторжение застигло и его корпус в период реорганизации, смены вооружения на более современное, и дивизии, корпуса вошли в войну недостаточно оснащенными вооружением и машинами.

…Это было после первых боев корпуса К. К. Рокоссовского против превосходящих сил противника на реке Стырь, у Луцка, Здолбунова, Клевани, где люди его убедились: и малыми силами при умении и желании можно бить или хотя бы сдерживать яростный порыв неприятеля. Смоленщина. Дождь, дождь… Без карты, голодные, без табака брели мы, Павел Трошкин и я, по неведомому нам лесу в направлении к Ярцеву, где, как нам сказали, дислоцируется «группа» неведомого нам командира Рокоссовского. То было после чудовищно трудной переправы через Днепр под неистовой бомбежкой нацистов. Увидели сидящих под деревом троих военных, были они в плащ-палатках, и звания их определить мы не смогли. Но наши же! Подошли, назвали себя. Один из них, высвободив руку из-под плаща, протянул нам по папиросе. Мы удивились — «Казбек» у солдата? Но и обрадовались, успокоились.

— Куда? — спросил угощавший.

— В Ярцево.

Солдат улыбнулся — к кому?

— Да вот, говорят, есть там такой командир Рокоссовский.

Солдат промолчал. Не знал, видимо, такого.

Вдруг один из соседей того солдата спросил:

— Не пора ли нам, товарищ генерал?

Что? Солдат, оказывается, — генерал?

Высокий, худощавый, он встал и укоризненно поглядел на адъютанта, видимо. Ну, ясно — опасно же, нельзя в такой обстановке открывать достаточно высокое звание начальника кому бы то ни было, даже неизвестным корреспондентам!.. Позже мы узнали, то был Рокоссовский, привыкший перед любой операцией лично осмотреть местность предстоящего боя.

Так выглядело первое знакомство с будущим командующим 16‑й армией Западного фронта. На Смоленщине врага наконец надолго остановили. Базируясь в Вязьме, корреспонденты «Известий», «Правды», «Красной звезды» для быстрой связи с редакциями даже телефоном обзавелись, даже пировали в свободный час, когда наезжали к нам Константин Симонов с коньяком и московскими новостями и драматург Константин Финн с новыми анекдотами и небылицами. Бывали в Ярцеве у Рокоссовского. Спрашивали, где начал он войну.

— В Киевском военном округе, у Кирпоноса, тоже бывшего кавалериста. Вам известно, готовность приграничных частей должна исчисляться не днями, а часами. В округе, к сожалению, было не так. Не совсем так. Июнь сорок первого, а не получено ни одной новой, современной машины, полагающейся корпусу по плану мобилизации. Вечером же двадцать первого перебежал к нам от немцев поляк, солдат. Сообщил — на рассвете гитлеровцы начнут вторжение в Россию.

— И тогда не началось еще пополнение танками?

— Нет. Машин явно было недостаточно. Боеприпасов тоже. Зато командиры частей действовали спокойно, уверенно, быстро, я мог на них положиться, дело свое они знали отлично… Немцы уже бомбили Киев. Вскрыв на свой страх и риск секретный пакет, — это разрешалось сделать только с ведома Совнаркома или Народного комиссара обороны, — узнал: приказано продвинуться в сторону Ровно — Луцк — Ковель! Мучила вражеская авиация. Множество наших летчиков гибло из-за неравных сил в боях с «юнкерсами», «хейнкелями», «мессершмиттами». Иные наши воздушные корабли были уничтожены, не успев подняться из-за отсутствия горючего, прямо на аэродромах. Еще бы, мы перевооружиться не успели: Сталин, оттягивая время, полагал, что нападение Гитлера будет начато не раньше сорок второго года… Но стоит ли говорить о прошлом? Сейчас положение еще более грозное. Так близка Москва!

Приближались трагические дни, когда тогдашняя 16‑я, потом 19‑я армия генерала Михаила Федоровича Лукина и еще три наших армии после грандиозного наступления войск фельдмаршала фон Бока по плану «Тайфун» оказались на многострадальной Смоленщине в тисках окружения. Военные корреспонденты метались по всем направлениям, не зная, где линия фронта, где тыл, где оккупированная земля. Но о тех неудачах наших известно многим.

Вспоминаю смоленский городок Ельню. Видимо, его расположение на важной для обеих сторон железной дороге привело к тому, что в конце лета сорок первого года он стал центром ожесточенных боев и дважды переходил из рук в руки. Окончательно освободили его, как это ни печально, только в 1943 году, то есть после Сталинградской битвы и грозного для противника ее результата. Не забыть командира полка 24‑й армии генерала Ракутина — подполковника Некрасова. Нарушая Правило Устава о том, что командир не должен находиться в рядах наступающих групп, он подчас, черный от злобы, неистовый, властный, первым срывался из траншей в атаку, звал за собой солдат, воспламенял и малодушных, сам рвался навстречу и нередко кончал бой в нашу пользу, чудом оставаясь живым!

Как-то в разгар сражения мы с Петром Белявским увидели подходившего к нам Г. К. Жукова, командовавшего Западным фронтом. Мы смутились: пили из котелков пиво из привезенной откуда-то бочки. Маршал не обратил на это внимания, спросил, откуда мы, и поинтересовался, знаем ли мы Некрасова.

— О, уже две недели мы с его полком. Потрясающий командир.

— У нас, армейцев, такого термина в лексиконе пока нет, — усмехнувшись, заметил командующий. — Но командир, каких не так часто встречаешь. На них-то армия и держится в эти трудные времена.

…То было в сентябре первого года войны. Ельню, где многие корреспонденты, и я с ними, побывали тогда, наконец взяли бешеным штурмом, взяли в первый раз, и там видел я немало пленных немцев: понурых, но убежденных — их захватили случайно. Москва станет германской.

Было бы наивным утверждать, будто все годы войны я провел, как журналист, с Рокоссовским. Да, часто виделся с ним — под Москвой, на Брянском фронте, в дни Сталинградской битвы, в пору сражения против немцев, намеревавшихся рассечь у основания курский глубокий выступ наших войск в глубину расположения противника. Моими собеседниками были, главным образом, не генералы, а солдаты и офицеры маршала. Им и обязан я тем, что имею возможность рассказать здесь об их боевых делах. Одно из исключений — разговор с генерал-лейтенантом Михаилом Федоровичем Лукиным.

— В октябре, — вспоминал он, — под напором неприятеля с огромным его превосходством сил четыре наших армии все же попали в «котел». Окружены 19‑я, 20‑я, 24‑я и 32‑я… Я командовал 19‑й. Положение этих наших войск затруднялось еще и тем, что они были разобщены территориально, связь, и то непостоянная, поддерживалась по радио или ординарцами, что совсем ненадежно. Тяжело, однако уверенности в себе мы не теряли, если не считать прирожденных трусов.

Разметанные по лесам группы постепенно сосредоточивали в одном месте, сколачивали во взводы, роты, полки всех видов оружия, комплектуя их соответственно пехотинцами, артиллеристами, которые, как всегда, чаще всего нас выручали, танкистами, очень пригодившимися в лесах кавалеристами.

Офицерам я, человек в общем-то мягкий, приказал установить дисциплину железную. Как ни странно, удавалось это легче, нежели в обычных, неисключительных, условиях войны. В окружении даже молодые или по натуре разболтанные бойцы понимали: только беспрекословное повиновение начальникам и сплоченность помогут им вырваться из «мешка» к жизни, на свободу. Контратаки наши вспыхивали все чаще, одна за другой в безнадежном почти положении. Наконец, собрав кого можно было из генералов на совет, решил большой группой войск начать пробиваться на восток. Напряжение страшное, однако часть наших сил прорвала густое вражеское оцепление и соединилась с регулярными частями Красной Армии. Условлено было с командовавшим группой прорыва: усилив ее другими полками вне окружения, он станет наступать на запад, на соединение с нами, и в конечном счете осуществит в сражении выход четырех армий из невиданного «плена». Не знаю, что помешало тому генералу выполнить мой приказ, но ожидаемого тогда не произошло.

— Вы снова ранены были?

— И снова — в ногу. Тут я уже ничего не помню. Очнулся, вижу — лежу на кровати. Наш госпиталь? Потрогал ногу сквозь одеяло. Нет ноги. Ампутировали!.. Хотел благодарить врачей, хирургов, а они говорят по-немецки. Итак, я в плену!.. И еще вскоре черт принес знаете кого — бывшего советского генерала Власова. Тоже в плену? Да, но плен особый. Уговорили предателя возглавить так называемую власовскую антисоветскую, контрреволюционную армию. Пришел ко мне в палату. Начал говорить. Я молчу, стиснув зубы.

«Вы, Михаил Федорович, старше меня и по званию и по воинскому опыту. Предлагаю товарищески (меня передернуло): армию возглавите вы!»

Я выругался громко, по-солдатски, в общем — матерно! А у дверей стояли два германских офицера. Слышу, пожали плечами, переглянулись и, зная русский язык, поняли мою ругань и повод к ней. Один сказал: «Вот это настоящий генерал». Противно слышать комплимент от врагов, но легче, чем льстивое предложение подлеца.

— И долго были вы в плену?

— До победы. Освободили меня из лагеря весной 1945 года.

Обстоятельства пленения Лукина — генерала! — Ставке еще не были известны. Оказался Михаил Федорович снова в плену — только у нас, в лагере, — до выяснения точных причин его пленения немцами.

К Сталину явился по его разрешению друг Лукина, тоже генерал.

— Иосиф Виссарионович, генерала Лукина надо немедленно освободить.

— Немедленно! А как же он, красный генерал, сдался противнику?

— Он был без сознания несколько дней. Тяжелое ранение в ногу. Потеря крови…

— Этого я не знал. Это меняет дело. Жду вас завтра.

«Адвокат» генерал-лейтенанта Лукина явился в назначенный час. Сталин:

— Для вас подарок.

Позвонил Поскребышеву. И вот — входит на костылях Лукин!

…Был я у Михаила Федоровича еще в ту пору, когда он занимал пост Председателя Советского Комитета ветеранов войны, еще до генерала армии П. И. Батова, сменившего Лукина после его кончины.

Рокоссовский:

— Необыкновенный человек! Необыкновенный военачальник. Очаровательный в общении, суровый, но отходчивый, с юмором, волей обладал просто невиданной. Доказал это своими действиями в том грандиозном «котле». Его 19‑я армия с тремя другими дралась в окружении десять-одиннадцать дней. А что за этим? Огромный, решающий выигрыш времени. Каким образом? А таким, что почти на две недели своим сопротивлением четыре наших армии, попавшие в «котел», сковали тридцать дивизий Гитлера! Будь иначе, дай Лукин невольно «расползтись» полкам и дивизиям в окружении, те тридцать германских дивизий на две недели раньше присоединились бы к штурмовавшим подступы к Москве. И тогда… Трудно сказать, что было бы тогда. Москвы не отдали бы, но контрнаступление наше задержалось бы надолго!

…В штабе армии мы хорошо уже знали начальника ее артиллерии Василия Ивановича Казакова, худощавого, красивого, порою вспыльчивого, в то же время хладнокровного в часы опасности. Начальника штаба армии Михаила Сергеевича Малинина, члена Военного совета Алексея Андреевича Лобачева, находившихся и позже на фронтах, которыми командовал Константин Константинович.

Считавший главными творцами победы солдат, будущий маршал так высказывался:

— Вот вы, военные журналисты, все пишете, пишете — победа генералов, победа командующих таких-то. По ведь победы добываются руками, разумом и кровью солдат, офицеров. Вот у командира 4‑й отдельной танковой бригады Катукова, — мы еще в начале войны вместе действовали, — есть два офицера-танкиста. Старший лейтенант Александр Бурда, бывший шахтер, и старший лейтенант Дмитрий Лавриненко, до войны — учитель. Книгу Гейнца Гудериана «Внимание, танки!» читали? Талантливый мастер танковых операций! А вот бывший шахтер и учитель кое-чему поучили его и штабистов 2‑й германской танковой армии. Поинтересуйтесь!

Я поинтересовался. Действительно, бригада Катукова, будущая 1‑я гвардейская, малыми силами противостояла напору до зубов вооруженной армии Гудериана, танковой армии, на Тулу. Вместе с подошедшим воздушно-танковым батальоном бойцы Катукова заняты были спешным оборудованием узлов обороны. Тогда же Александр Бурда возглавил разведгруппу и организовал засаду у дороги Мценск — Орел. Вскоре стали видны колонны гудериановцев — около полка танков с приданной артиллерией.

— Подпустить их ближе, на прямой выстрел! — приказал Бурда. — Огонь!

Шедшие напролом гитлеровцы тут же лишились скольких подожженных танков, множества солдат, а люди старшего лейтенанта явились в бригаду с пленными, немецким бронетранспортером и ценными немецкими документами.

«Рано утром 6 октября началось сражение, — писал позже М. Е. Катуков. — До 150 вражеских танков пошли на нас в атаку… Но когда фашисты подошли к окопам мотопехоты и десантного батальона, наши танковые засады открыли по ним огонь в упор. Бой длился без перерыва двенадцать часов, до вечера. Позиции остались за нами. За день боя гитлеровцы потеряли 43 танка, несколько орудий и до 500 человек пехоты. Наши потери составили 6 танков».

— Александр Бурда, — говорил Рокоссовский, — переигрывал Гудериана и его штабистов, привыкших при всей маневренности танковых войск к шаблону, к наигранным, как шахматная партия, операциям, без признаков полезной на войне особого рода фантазии, переигрывал именно своей творческой командирской фантазией. Рассредоточив горсточку своих танков на группы в разных направлениях, он вдруг возникал перед наступавшими стальными легионами гитлеровцев, ошеломлял их дерзкой атакой и тут же исчезал, чтобы, как черт из коробочки с пружинкой, ударить по ним с другого направления, вызвать растерянность, лишить нескольких боевых машин и вновь скрыться в неизвестном направлении. Вот такие командиры, не только Бурда, создавали у знаменитого Гейнца обманчивое впечатление — перед ним крупные танковые силы русских!.. Он сам позже признал в своей книге: русские превзошли его штабистов мастерскими тактическими приемами, маневренностью, изобретательностью. Недаром в декабре 1941 года талантливый знаток танковой войны был снят с поста командующего 2‑й германской танковой армии.

Генерал Катуков, будущий маршал бронетанковых войск, — продолжал Рокоссовский, — рассказывал о том, как в дни боев за станцию Кубинка под Москвой старший лейтенант Дмитрий Лавриненко чуть было не пострадал серьезно, хотя был именно тогда героем успешнейших операций. Из Малоярославца шла группа фашистов численностью около батальона. Дмитрий сам занял место у пушки. Немцы шли нагло, без разведки. Поплатились — лавриненковцы осколочными снарядами сразу подбили два их орудия. Не успели опомниться, как бывший учитель с огнем из пушки ринулся на них, вминая в землю немецкие автомашины с пехотой. Подошла русская пехота и кинулась на противника. Обнаруженные штабные документы гитлеровцев оказались настолько важными, что их немедленно отправили самолетом в Москву.

Из-за этого лихого боя Лавриненко явился в Кубинку позже назначенного срока. Комендант города Серпухова задержал старшего лейтенанта и направил его к Катукову, тогда полковнику, со ссылкой на «провинность» танкиста, но и с лестным отзывом о блестящих его действиях против сильной группы неприятеля. Катуков объявил в своем приказе о подвиге учителя-танкиста.

— В бою на подступах к Волоколамску Дмитрий Лавриненко погиб, — болезненно поморщившись, сказал Константин Константинович. — Участник двадцати восьми сражений! Тогда он сжег пятьдесят второй на его счету танк гитлеровцев. Вот такие люди и помогают генералам и командующим одерживать победы в самых трудных, невыносимых условиях вражеского массированного наступления!

Да, Ново-Петровское! Здесь сошлись мы по-приятельски с адъютантом Рокоссовского, капитаном, общительным и гостеприимным, в свою очередь нередко пользовавшимся гостеприимством известинской «казармы», куда наведывался он после скромных наших «пиров» в соседнюю комнату на пятом этаже, к нашим геройским водителям машин — девушкам Дусе Терешиной, Соне Антоновой, Паше Ивановой и Ане, фамилию ее не помню, — они часто с солдатской смелостью, хотя на военной службе не состояли, доставляли нас с окровавленной линии фронта, подвергаясь той же опасности, что и военные корреспонденты.

В те тяжелые недели сам Константин Константинович был в столице только один раз, и то по вызову Ставки. Корректен и терпелив командующий армией был необычайно. Однажды Павел Трошкин заболел и просил меня, дав мне свою бывалую «лейку», сфотографировать Рокоссовского. Была лютая зима. Прошу командующего выйти на крыльцо штаба, в избе темно. Вышел. Без шинели и фуражки. Я не сразу справился с немецким аппаратом, потом снимал Рокоссовского в разных ракурсах и продержал его на морозе минут десять-двенадцать. Константин Константинович по-прежнему с улыбкой ждал, не сетуя на холод и необходимость вернуться к оперативным делам армии.

Как-то в селе Ново-Петровское спросил я, что в условиях упорного наступления войск фон Бока намеревается предпринять 16‑я армия. Рокоссовский промолчил. Лобачев усмехнулся:

— А вы как думаете?

— Армией не я командую.

— К счастью! Я же считаю, ежели немцы наступают…

— …то нам стыдно отступать, — отозвался командующий.

— Но мы же отходим дальше и дальше на восток.

— Ну-у, как сказать! Приезжайте дня через три.

Мы с Евгением Петровичем Петровым, буквально влюбленным в командующего («Ах, что за прелесть человек!»), и Павлом Трошкиным выполнили совет Рокоссовского. В штабе его не застали. Лобачев сказал задорно:

— Сейчас узнаете, как надо отступать.

В стороне от Ново-Петровского — большое село Скирманово. Крестьянский мальчуган, перебежавший через линию фронта в траншею солдат 16‑й армии, донес, как настоящий разведчик, какие силы, виды оружия, склады, штабы расположены в занятом германскими частями Скирманове. Мы отправились туда на «эмке», спешились, чтобы подобраться поближе к важному для обеих сторон пункту.

Отступавший Рокоссовский повел в наступление своих солдат, — это и было то самое отступление-наступление, о каком говорил он мне раньше. В нем приняли участие подразделения 78‑й, потом удостоенной звания 9‑й гвардейской, дивизии Афанасия Павлантьевича Белобородова, другие части, поддержанные огнем батарей генерала Казакова… Никак не ожидавшие такого неожиданного, «нахального» и безнадежного, с их точки зрения, маневра, генералы-гитлеровцы, к изумлению своему, вынуждены были отступить и сдать столь нужное им Скирманово.

Это в натуре полководца Рокоссовского — бить противника как раз в то время, когда он упоен своим сверх-успешным штурмом!

— Овладение селом Скирманово — не просто демонстрация нашего оптимизма, — пояснял позже Рокоссовский. — Ради того не стоило бы жертвовать жизнью солдат. Дело в другом — заняв это село, мы отняли у противника возможность держать в своих руках оседланную магистраль, дороги, ведущие из столицы к нам. Освободив Скирманово, наша армия сохранила возможность иметь связь с Москвой, со Ставкой, со складами боеприпасов, с резервами. А без всего этого сопротивляться немыслимо.

Так же обескураживали противника Рокоссовский и комдив Белобородов в немыслимых условиях штурма Нового Иерусалима, города Истры и одноименной реки, затопленной поверх льда (немцы разрушили плотину), — генерал Белобородов, не теряя жизнерадостного настроения, не очень подходящего моменту, посылал своих солдат на подручных средствах и вплавь через реку, и они добирались до того берега, откуда с прибрежного холма били и били всеми видами огня взбешенные «наглостью» русских нацисты. Взяты и Новый Иерусалим, Истра и позже — Волоколамск.

Сражения самые ожесточенные — в районах Ленинградского шоссе. Борьба за Клин… За Красную Поляну и Крюково… Села и небольшие города несколько раз переходят здесь из рук в руки. Немцы видят Москву в сильные бинокли, приходят в раж, но уже начинают задыхаться, еще не веря в это. Сталин резервов никому еще не дает. Обходитесь своими силами. И обходились, обескровливая армии Гитлера!.. Найти штаб 16‑й армии почти невозможно, — передвигается на восток, к сожалению, чуть не каждый день. Дивизии генерала Баранова и генерала, бывшего кинематографиста, Осликовского, входившие в состав корпуса генерала-кавалериста Белова, казаки генерал-майора Л. Доватора и И. Плиева совершают смелые рейды по тылам неприятеля, сжигая их штабы, захватывая важные документы, уничтожая клады с провиантом и боеприпасами… Каждые сутки ищем Рокоссовского, его офицеров, солдат, — напрасно!

В армии его сражались люди его склада, его натуры, его школы.

Афанасий Павлантьевич Белобородов. Крепко скроенный, жизнерадостный, никогда не унывающий, простой в обращении, он был знаком и, если можно так выразиться, приятен нам еще в пору горестной и доблестной обороны. Позже я бывал у него в недели нашего карающего, ответного наступления. У меня в блокноте его телефонный разговор:

«Что киснешь? Не киснешь? А где Новый Иерусалим? Истра? Знаешь, что сверху приказали? И кто приказал? Догадываешься?.. Так вот, чтоб к вечеру Иерусалим отбил! Не уверен, что к вечеру? А я в тебе уверен, сынок! Да, да, уверен, милый! А если запутаешься, промедлишь, сам к тебе нагряну. Слышишь?»

Для «милого сынка» положение было сверхотчаянное.

С противоположного берега гитлеровцы намеренно били по ледовому панцирю реки Истры, сквозь полыньи вода проступала на твердый покров реки, кипела под осколками мин и снарядов, делала переправу немыслимой. Но «сынок», чье имя и звания я не записал тогда, скрепя сердце слал и слал своих стрелков на форсирование реки. Плоты — просто доски, уложенные на уцелевшие льдины… Лодки… Но всего этого не хватало, и пехотинцы шли по колени в воде, проваливались, выплывали, цепляясь за края проруби, били с ходу из автоматов и винтовок, а артиллерия наша помочь им не могла, противоположный берег с нацистами слишком был близок к неровным цепям наших форсировавших реку солдат, батареи вынуждены были вести огонь по глубине расположения противника.

Но Иерусалим с его собором, многострадальная Истра были отбиты у гитлеровцев. В те дни стрелковая дивизия А. П. Белобородова стала 9‑й гвардейской.

…С «учеником» маршала Рокоссовского «воевал» я и на Дальнем Востоке. Маньчжурия… Река и город Муданьцзян… Здесь-то в штабе его армии обнялись мы не с полковником, а уже с генералом Афанасием Павлантьевичем, — известинец Александр Булгаков и я. Генерал ввел нас в обстановку.

— Трудно, — сказал, несмотря на свой оптимизм. — Сталин приказал завтра к вечеру овладеть Харбином. Я направил в ту сторону большой отряд генерала Максимова. Но представляешь — джунгли. Лианы, веками опадавшие, и в рост человека наслоившиеся ветви и сучья, бурелом, топи, поросшие лесом сопки, японские доты и подземные укрепления… Танкам не пройти. Еле-еле, по донесениям, удается протащить тяжелые орудия, а без них вражескую оборону не продолбишь. Как же в таких условиях — Харбин, да еще к завтраму?

— Авиадесант! — бухнул я неожиданно.

— Во, в самую точку. Иного выхода нет.

Мы с Александром сделали умоляющие лица.

— Что такое?

— Пошлите нас с десантом.

— Вы в своем уме?

— На западе и не в таких переделках бывали.

— Я не уверен в успехе десанта. В Харбине японский гарнизон, — Афанасий Павлантьевич сделал движение рукой рыболова, показывающего, какую огромную рыбу поймал.

— Но ваши же люди полетят.

— То — кадровые.

— И мы кадровые, — сказали мы. — Майоры.

— Что с вами сделаешь, — развел руками командующий. — В честь былых сражений у Рокоссовского — разрешаю!

В конце дня мы были на аэродроме. Посадка по самолетам началась. Руководил ею полковник Ионишвили. Увидев нас, сделал замечание начальнику охраны аэродрома — откуда здесь посторонние?

— Мы не посторонние. Нам разрешено участвовать в десанте.

— Это что еще такое? Операция не для журналистов. Извольте не мешать посадке, извините, но вам придется покинуть аэродром.

— Но наш долг…

Черт возьми, каждый в ответ на наше заявление разводит руками. Развел руками и полковник:

— Не понимаю. Умирать торопитесь? Откажитесь от вашей затеи. Право! Да и разрешение…

Мы показали записку Афанасия Павлантьевича,

— Что ж, в таком случае не имею права отказать. А все же напрасно вы…

Ионишвили махнул рукой. Посадка закончилась. Заняв места в «дугласе», мы поняли всю рискованность решения Белобородова. Как и в других лайнерах, пассажиры нашего составляли только представители всех отделов штаба армии, разведчики и взвод солдат. А сколько японцев, вооруженных японцев, в Харбине? Тысячи? Десятки тысяч?

Ионишвили склонился над картой Харбина. Синим карандашом обозначил вероятные средоточия групп японского гарнизона, красным — здания, что нужно захватить в первую очередь: штаб вражеского соединения, радиостанции, телеграф, воинские склады и казармы. А пока симпатичный полковник работал, мы представляли себе, как радуется его жена, по его вызову едущая в Маньчжурию с ребенком, помнится, по профессии — врач. И как ждут с победой родители полковника в Грузии, приготовившись с немалым трудом вынуть из-под земли закопанные квеври, огромные глиняные сосуды с вином, выдержанным чуть ли не со дня 25‑летия полковника. Встретит его жена? Дождутся родители? Он-то сейчас об этом не думал.

Степи… Степи… Степи… Хилые китайские фанзы. Но чем дальше на юг, крестьянские поля длинней, жилища просторней, деревьев больше. Приближались сумерки. Серо-голубые тени облаков и нашего «дугласа» беззвучно скользили по земле.

Оранжевые лучи солнца осветили неизвестный нам город. Позвольте, да это же не Маньчжурия! Это Россия! Да, типичный русский город. Золотые купола церквей, звонницы, Доходные дома и другие здания, мощеные улицы, то узкие, то широкие… Тамбов… Рязань… Сызрань… Нет, все-таки Маньчжурия! Харбин! Голубой «проспект» реки. Это — Сунгари.

Пилот выполняет на основательной высоте круг над аэродромом. Сейчас нас зенитками ка‑ак!.. Тишина. Ну и хитрые бестии эти японцы! Выжидают, пока самолеты советского десанта сделают круги пониже, тогда саданут… Еще круг. Еще. Ниже… Молчание!

— На посадку! — кричит летчику раздраженный неизвестностью Ионишвили.

Снижаемся.

— С оружием — к выходу!

Вынимаем из кобур пистолеты, становимся в очередь у двери «дугласа».

Подпрыгнув раза два на неровной почве аэродрома, наш воздушный корабль замирает. Да, мы — участники подвига! Погибнем, но не сдадимся. Под влиянием этого гордого чувства страх съеживается, гаснет.

Резким движением полковник отбрасывает дверцу сторону и, сдвинув предохранитель пистолета, выскакивает на траву. Сейчас заговорят пулеметы! Сейчас, сейчас… Мы стоим рядом с Ионишвили. Вот он — подвиг, близко. Смерть!

Тишина. Уже гнетущая, неуспокаивающая. Глухая.

— Что там за дым? — недоумевает полковник.

Да, в дальнем конце летного поля в безветренном воздухе медленно воспаряет к небу голубоватый дым. Вернее, дымы.

— Выяснить!

Не спрашивая разрешения, мы с Сашей бежим вслед за офицерами-разведчиками. Дымы ближе и ближе. Что за странные орудия? Напоминают котлы. Котлы? Они и есть. Японки длинными палками размешивают в них какое-то снадобье? Химическая опасность?

Одна из девушек-японок приглашает по-русски:

— Не хотите ли каши? Пшенная!.. С салом.

Что за вздор! Какая каша?!

— Почему на вас советская военная форма? — спрашивает наш офицер. — Шпионки?

— Мы из БАО.

— Батальон аэродромного обслуживания. Русский?

— А какой же, товарищ капитан!

Что же получилось? Выясняется — раньше армейского десанта, направленного на Харбин А. П. Белобородовым, на здешний аэродром опустился десант штаба фронта.

Так наш с Сашей подвиг и не состоялся.

Подхватили японский джип и поспешили в центр Харбина. Солдаты указали нам большой, европейского типа отель «Ямато». Нас по удостоверениям пропустили внутрь. Банкетный зал. Бои, мальчики, вернее юноши-официанты, разносят вкусно пахнущую снедь. Во главе стола — генерал Шелахов. Спрашивает, кто мы, и, узнав, что известинцы, разводит руками.

— Странно. До́лжно было бы краснозвездинцам. Впрочем, садитесь. Утка по-пекински! Неплохо. Сакэ? Лучше водки? Сделайте одолжение.

Там же находился генерал Максимов. Он успел с громадным трудом провести свою группу до Харбина. Белобородов все же выполнил приказ Сталина!

А мы с Булгаковым? Нет, оказывается, мы не герои. Только свидетели.

…Но вернемся на Западный фронт.

Это было в битве в районе Курской дуги, где наши войска круто выгнули линию фронта на запад, поневоле наталкивая противника на мысль — ударить главными вилами с юга и с севера в основание выступа и тем самым добиться небывалого окружения многочисленных советских войск.

Штаб Центрального фронта командующего Рокоссовского размещался в селе Свобода. Военные корреспонденты поселились на ближнем хуторе Кубань. Писатель Андрей Платонов, режиссер-кинодокументалист Федор Киселев, фотокорреспондент Павел Трошкин, наезжавший часто к нам Константин Симонов, фотокорреспондент Яков Халип… В дни того сражения мне чаще удавалось бывать у Рокоссовского. По-прежнему он восторженно отзывался о работниках своего штаба, о нетерпеливом командире 2‑го гвардейского кавалерийского корпуса генерале В. В. Крюкове, командующем 13‑й армией Н. П. Пухове, командующем 60‑й армией И. Д. Черняховском…

Масштабы сражения были велики, и не мне входить о нем в подробности. Вспомню один эпизод, иллюстрировавший находчивость, предвидение и решительность Рокоссовского в случаях, способных озадачить самого опытного военачальника.

По данным нашей разведки, дальней и войсковой, Гитлер со своим штабом собирался взять реванш за трагедию под Сталинградом, и не только взять реванш, но огромными силами сломить сопротивление советских войск и открыть путь к овладению Москвой, к победоносному для себя завершению войны.

Резервы наши подтягивались, готовность гарантировалась несколькими оборонительными поясами, все так, но когда, когда гитлеровцы начнут наступление? «Языки» подтверждали сведения нашей разведки, но называли разные числа июля. Один сказал — 5-е… Константин Константинович решил, подчиняясь внутренней убежденности, доверию к искренности пленного.

— Пятое? Хорошо, пусть пятое! Но как бы лишить немцев инициативы, всегда дающей преимущество тому, кто ею владеет? — говорил мне после битвы Константин Константинович. — Думали, думали… «Надо упредить их артподготовку», — предлагаю однажды своему штабу и Георгию Константиновичу Жукову. Маршал согласен. Но ведь риск, и какой! Для нашей артиллерийской контрподготовки понадобится триста вагонов снарядов и прочих видов боеприпасов. А если пленный ошибся? Если немцы отложат свое наступление? А мы ухнем эти триста вагонов едва ли не напрасно? Простит это мне Сталин? Ни за что!

Я уже знал исход той коварной головоломки, но слушать командующего было интересно до чрезвычайности.

— Решились! В два часа двадцать минут ночи пятого июля земля и небо дрогнули. На обширном участке южнее Орла на позиции гитлеровцев, ближние и дальние, грянул огонь больше чем 500 орудий, 460 минометов и 100 реактивных установок, накрывающих большие площади в стане врага. Поражены были многие батареи неприятеля, штабы, склады, участки шоссе и железной дороги. Противник был ошеломлен. Он же рассчитывал открыть огонь первым! Потеряв инициативу, немцы начали свою артподготовку на два часа десять минут позже… Результат ясен. Ближние к переднему краю орудия гитлеровцев в большинстве были подавлены. Заменяя их в первые часы своего наступления, немцы на «обработку» нашего переднего края бросили часть своей авиации, предназначавшейся для ударов по нашим тылам. Таким образом, наши поезда с боеприпасами и автомобильные дороги подвергались гораздо меньшей опасности. Не могли же гитлеровцы разорваться, не могли поредевшие свои воздушные силы раздвоить поровну — для бомбардировки наших окопов и для противодействия подвозу издали наших резервов и вооружения. Да, все-таки тот пленный немец сказал правду.

Зиму и начало весны 1945 года провел я в 5‑й танковой армии давно мне знакомого по Москве генерала Василия Тимофеевича Вольского. Восточная Пруссия. Фольварки, кирпичные дома, каменные строения ферм — все это маленькие крепости. Каждые десять метров солдатам приходилось брать с боем. Инстербург… Эльблонг… Кенигсберг… В Эльблонг сквозь пояс обороны противника прорвалось несколько танков Вольского. Вызвав в городе панику, танкисты, порушив многое, не смогли вырваться назад и погибли. С ними — офицер-танкист Дьяченко, я знал его. Одним из первых пробился он с товарищами к берегу Балтики. В честь его подвига калининградцы на постаменте воздвигли русский танк!

Но послушайте, как, отодвигая себя всегда на второй план, отзывался о людях Маршал Советского Союза Рокоссовский.

— Черняховский? Это — замечательный командующий. Молодой, культурный, жизнерадостный. Изумительный человек!

— Романовский — старый, опытный, всесторонне подготовленный генерал. В Померании он показал себя мастером маневра.

— Командарм третьей гвардейской танковой армией Рыбалко — хороший человек, решительный, боевой!

— Василий Иванович Чуйков и на земле освобождаемой Польши был всегда в самом пекле!

— Приходилось на земле Германии только восхищаться энергией генерал-лейтенанта Лагунова и всех офицеров возглавляемого им управления тыла фронта. Глубина тылового фронта равнялась тремстам километрам, а он все же обеспечил современную доставку наступающим войскам всего необходимого, да еще на территории врага.

— Герои-конники генерала Осликовского обошли под его командованием Ной-Шеттин с флангов и тыла! А ведь перед войной — кинематографистом был! Оказался же одареннейшим военачальником!

— Панфилов и его гвардейцы-танкисты не зря славились отвагой и находчивостью. Скрытно обошли крупный промышленный центр Штольц, внезапно атаковали его, и немцы не в силах были сопротивляться, капитулировали!

— Ваш приятель Василий Тимофеевич Вольский по знаниям своим настоящий академик! На практике же — танковый Мюрат! Хитер по-военному, упорен донельзя, в наступлении яростен. Жаль, умер от болезни почек, не завершив наступления на Берлин.

(Василий Тимофеевич лежал в Архангельском под Москвой, в госпитале. Я навещал его там. В Архангельском и скончался.)

— Наши люди на германской земле проявили подлинную гуманность и благородство.

Бывший драгун старой армии, кавалерист Красной Армии, командующий последовательно несколькими фронтами — в нашей памяти, в истории трех войн, на картах Генерального штаба, где обозначены и бережно хранятся схемы его беспримерной обороны и блистательного наступления.

Вижу до сих пор едва заметную улыбку в уголках губ. При всех самых гибельных обстоятельствах суровым его лицо никогда не было, хотя суровость его тактики и стратегии испытали многие и многие из талантливых военачальников фашистской Германии, оказавшихся все же менее дальновидными, скованными шаблоном прусской военной доктрины. Одаренность Рокоссовского была выше, глубже и благороднее!

Занял он достойное место в ряду полководцев России — Суворова и Кутузова, Багратиона и Брусилова, Тимошенко и Жукова.

1977

ГАВРИЛОВ НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ

Положив руку на сердце, мечтаю получить когда-нибудь для своей книжной полки увесистый том под названием «Мемуары советского солдата».

Размышляя о бесконечно многообразных факторах, позволивших нашему народу завершить победой самую трудную и жестокую войну в истории человечества, наши потомки обратятся и к осмысливанию организующей, вдохновляющей роли ленинской партии, и к изучению новой для XX века природы советского социального строя, и к познанию особенностей и неисчерпаемых возможностей советской экономики, и к штудированию трудов советских полководцев 1941–1945 годов, мемуаров прославленных наших маршалов, генералов и адмиралов.

Но разгадка того, что иные наблюдатели на Западе называли в свое время «советским чудом», будет далеко не полной, если ускользнет от внимания потомков фигура рядового нашего солдата.

Железная воля, знания, искусство, дар мгновенной ориентировки и предвидения, изобретательность, смелые и остроумные решения военачальников приводят к успеху, если под их командованием сражаются солдаты, по своему душевному складу, по натуре своей, по убеждениям и образу мыслей, свойствам характера способные побеждать даже в самых сложных, порой невыносимых, безвыходных, казалось бы, обстоятельствах.

Вспоминаю четыре года войны, листаю блокноты времен битвы под Москвой, обороны Сталинграда и нашего ответного штурма, жестоких боев в районе Курской дуги, на Днепре, под Харьковом и Киевом, при освобождении Одессы и Севастополя, на пути к Ровно с тамошней резиденцией Эриха Коха, в Восточной Пруссии с Эльблонгом и Кенигсбергом и, наконец, записи времен сражений на Дальнем Востоке с Муданьцзяном, Харбином, Порт-Артуром на Тихом океане, где мы «свой закончили поход».

И каждая строчка военных блокнотов напоминает, доказывает, свидетельствует, убеждает — да, в своей массе наша армия состояла именно из таких солдат!

Каждый из них был беспощадным противником для гитлеровских головорезов, отравленных бреднями о мнимом превосходстве нордической расы, о неизбежном-де господстве «белокурых бестий», о том, что на пути к такому господству все средства хороши, вплоть до физического уничтожения детей, женщин, стариков и, «в идеале», целых народов. Наш солдат в невиданных боях против носителей этих бесчеловечных лозунгов и теорий оказался сильнее именно потому, что при всех обстоятельствах оставался прежде всего Человеком.

Однажды болгарский журналист спросил меня: «Все четыре года войны вы были на фронте, — что это дало вам, что изменило в вас?» Помолчав, я ответил: «Там я понял по-настоящему, что такое Человек. И сам в большей мере, чем прежде, стал человеком».

В этих словах нет ни преувеличения, ни чего-либо странного или парадоксального. Я говорил искренне. При всей своей противоестественности в жизни народов война, прежде всего справедливая, несущая свободу война, опасность и необходимость быть сильнее опасности обнажают в человеческих натурах их глубинные свойства. Трус будет трижды трусом. Смелый станет трижды смелым. Друг перед лицом грозящей смерти докажет свою беззаветную верность другу. Добрый в неожиданных и не подходящих, казалось бы, для этого обстоятельствах, наперекор суровым законам войны, все равно обнаружит свою доброту и великодушие. С чистым сердцем я пишу это, потому что помню нашего солдата, сотни знакомых мне солдат на священной войне против фашизма.

Неизбежная в бою жестокость — и человеколюбие. Беспощадное упорство в обороне и в наступлении — и поразительная отходчивость после смертельной схватки. Презрение к бредням фашистских молодчиков — и своего рода жалость к ним, одураченным, околпаченным, опустошенным оравой геббельсов, делающим круглые, непонимающие глаза, когда спросишь их, знают ли они симфонии Бетховена, стихи Гейне, романы Томаса Манна или Ремарка, драмы Иоганна Фридриха Шиллера… Неистребимая ненависть к захватчикам — и способность трезво оценивать силы противника, вымуштрованность и дисциплинированность его солдат, мощь его техники на первом этапе войны. Глубина переживаний всей беды, постигшей нас при вероломном вторжении врага, — и животворное чувство юмора в самых трудных обстоятельствах, в соседстве со смертью, в зное и в стуже, в окружении или в бою малыми силами против многочисленной на каком-то участке вражеской орды.

Да, таким он и был, наш солдат на минувшей войне.

Жестоким, но гуманным. Гневным, но не злобным. Беспощадным к напавшим, но снисходительным к пленным. Разящим врага, но спасающим из огня его детей. Стойким в тяжелом бою, выносливым до предела, нетребовательным и терпеливым в неблагоприятной обстановке, бесконечно трудолюбивым в титанических условиях, какие требовал от бойцов фронт в каждый из дней войны.

И прежде всего он был человеком, убежденным в своей правоте, в святости дела, за которое шел на смерть. Эта убежденность и давала. ему решимость и силы для подвигов, казавшихся раньше немыслимыми, неведомых истории прежних войн, — вспомним тех, кто во имя победы телом своим закрывал ствол разящего фашистского пулемета! Не только гвардейца Александра Матросова, — их было много, без колебаний шедших на верную смерть во имя грядущей, быть может, далекой Победы!

Еще на фронте я думал об истоках непостижимого для иных, массового героизма советских солдат — русских и украинцев, белорусов и грузин, азербайджанцев и казахов, армян и дагестанцев, сынов всех племен и народов, в грозный час вставших на защиту единой и великой своей Родины. И нашел один главный ответ — не прошли даром годы с памятного дня 25 октября 1917 года, живет и будет жить в сердцах наших людей ленинская правда, именно поэтому в дни тревоги и гнева даже, казалось бы, далекие от политики патриоты становятся в душе убежденными, воинствующими коммунистами.

…Вспоминаю вьюжный подмосковный фронт 1941 года, солдат, будто вмерзших в землю оледенелых окопов, неравные поначалу бои против до зубов вооруженного врага, осатаневшего при виде предместий нашей столицы, шедшего на все, лишь бы дотянуться, дотянуться, дотянуться, хотя бы ползком, на брюхе, но ввалиться в древний русский город, развалиться на кроватях московских отелей и устрашить мир парадом на Красной площади! Вспоминаю родившийся в среде подмосковных наших солдат лозунг, призыв: «Один против танка!» Вспоминаю, как сутки провел на переднем крае в поисках героя, и очерк-донесение того дня так и назвал «Поиски героя», и признался в нем, рассказав о многом поистине необыкновенном, что не могу назвать имени одного героя. Не могу, ибо все, кого я видел в боях того дня, были настоящими героями. И такими они были все дни и ночи в боях под Москвой. И поэтому Москва выстояла.

Вспоминаю осажденный, огнедышащий Сталинград, край реки под прибрежными холмами, где чудом держались солдаты генерала Чуйкова, перемолотые бомбами развалины, где не оставалось будто ничего живого, и после очередной неистовой бомбежки уверенные в успехе фашисты снова и снова шли в атаку на кладбище камней, и падали замертво или откатывались назад, обезумев от изумления и смертельного страха: мертвые камни не только жили, они убивали! Вопреки всякому вероятию, так дрались наши солдаты. И поэтому Сталинград выстоял.

…Разочарованный долгим затишьем под Курском весной сорок третьего, я было собирался просить редакцию «Известий» о передислоцировании, как говорят военные, на другой фронт, но опомнился, зайдя в оперотдел фронта, возглавлявшегося К. К. Рокоссовским.

— По некоторым признакам, — сказали мне там, — завтра может начаться серьезное наступление противника.

Военные не любят злоупотреблять картинными, драматическими словами. Слово «серьезное» поэтому я расшифровал для себя как «решительное», даже «решающее» наступление неприятеля в районе Курска. Позже выяснилось, что фашистская Германия 5 июля 1943 года начала невиданный со времени битвы под Сталинградом штурм, по замыслу ее генерального штаба способный решить исход всей войны в пользу рейха. В канун наступления гитлеровских солдат заставили, стоя на коленях, поклясться, что каждый из них будет сражаться до победы или до последней капли крови.

Но я останавливаюсь здесь не на воспоминании о всей битве, — это найдет свое место в другой книге. Расскажу об одном из сотен тысяч наших солдат.

Не знаю, может быть, здесь нужны не десять страниц хроники о том, что произошло на протяжении шести километров, удерживаемых нашими батарейцами от натиска многих фашистских танков, а повесть, книга или, вернее всего, музыка наподобие Шестой симфонии Чайковского, где мажорная, патетическая мелодия воспевает юность человека, его жизненный подвиг, наивысшее напряжение борьбы и взлет в бессмертие.

Двадцать восемь советских пушек, спешно выдвинутых на участок, еще не занятый нашей пехотой, приняли на себя удар внезапно хлынувшего вала танковых сил неприятеля, и каждая из двадцати восьми выдержала их натиск, сохраняя позиции, пока хоть один артиллерист, полуживой, оставался на своем посту.

«Выстоим!» — радировали они в штаб. Романтики ждали бы тут клятвенного «Выстоим или умрем!», но люди нашей армии не склонны к выражениям выспренним. О смерти они не помышляют, верят в жизнь до последнего дыхания, а гибель свою, если она неизбежна, принимают как одно из условий войны и грядущей победы.

…Он сидит передо мною, худенький юноша, сибиряк Николай Гаврилов, открыто и весело встречает мой взгляд, передает ход событий с готовностью объяснить мне то, что может оказаться непонятным, удивительным даже для много повидавшего на фронте человека.

Ему девятнадцать лет. На родине он работал счетоводом машинно-тракторной станции. Ростом он такой маленький, нравом такой кроткий, что трудно было представить себе, как может этот отрок убивать людей. Лицо его, шея и руки в ссадинах, уши кровоточат, он почти оглох от неистового рева разрывавшихся снарядов. Такая прелестная чистота светится в его очах, как сказали бы пииты прошлого века, что я не могу сдержаться и по-отцовски называю его Коленькой.

Смерть прикасалась к нему осколками снарядов и мин, но не одолела его и ушла ни с чем.

Часть наших орудий двое суток отбивалась от танков противника, несколько пушек было повреждено и вышло из строя.

Тот участок, что держала батарея старшего лейтенанта Герасимова, уже раненного и передавшего свой пост лейтенанту Бурчаку, был одним из первых объектов неприятельской атаки. На этой-то батарее числилось орудие сержанта Андрея Чиргина, где замковым служил влюбленный в своих товарищей Коля Гаврилов.

Брезжил рассвет. Серый, в тихих, спокойных, безмятежных облаках. Вскоре небо наполнилось вибрирующим гулом моторов — «юнкерсы». Снова и снова «юнкерсы». Расчеты орудий пережидали во рвах опостылевшее время бомбежек.

Батарейцы поняли, что время для них настало — бой разрастался все яростней. Легкие фашистские танки подошли на расстояние в четыреста метров. Первый из них беззвучно выбросил сноп огня. Он медленно разбухал в воздухе, в дыму, и только потом донесся звук выстрела. С ужасом и «загадкой» ожидания Коля ждал — попадет или мимо пролетит вражеский снаряд.

Он принялся за дело. Первый залп наших пушек. Как всегда, прошло какое-то время, когда наш снаряд, шелестя, преодолевая тугую толщу воздуха, разорвался, отсылая назад звук разрыва. Коля увидел, как Алексей Емельянович Захаров, наводчик, первым выстрелом поразил цель. Вторым и третьим выстрелом орудие Чиргина остановило второй из легких танков, но десятки других, средних, тяжелых, всяких надвигались валом с грохотом и скрежетом стальных гусениц.

Бывший счетовод не имел ни времени, ни возможности следить за действиями товарищей. Он жил только судьбой батареи, боем, огнем, удачами и промахами стрельбы из противотанковой пушки.

И вдруг он остался один. Другие или ранены, или недвижимы, мертвы.

Оглушенный, полуслепой, Коля Гаврилов открыл глаза через секунду после того, как все рядом с ним вздулось пламенем и дымом, комьями земли и щебня. Горячая, каменно-твердая волна воздуха контузила его, чье-то тело придавило к земле, Он вскочил, слыша команду Чиргина. Но смысл ее дошел до юноши спустя несколько секунд после того, как он видел что-то кричавшего ему командира. Теперь Чиргин лежал рядом, мертвый. В ровике, обливаясь кровью, пытались подняться и падали навзничь второй номер Волынкин и пятый — Сальков.

Как ни предан был маленький, ласковый, добрый солдат своим друзьям, он не смог подойти к ним. Ближе и ближе к батарее наваливались «тигры», «леопарды», самоходные орудия «фердинанды».

Раненный в голову и шею артиллерист быстро осмотрел орудие. Действовал он безотчетно, повинуясь инстинкту человека, каждую минуту ожидавшего гибели. Прицельное приспособление было сорвано, тяга параллелограмма перешиблена, левое подрессоривание, лишенное стопора, не действовало. Люльки и ствол целы, подъемный механизм не тронут взрывом, замок в исправности.

Стрелять!

Юноша-замковой бил из своей пушки один за всех друзей и убитого командира. Он выждал, пока ближний танк подойдет метров на двести. Злая радость была в маленьком солдате. Бившие по нему гитлеровцы вдруг прекратили огонь. И Гаврилов понял, что они сочли его пушку уничтоженной.

«Ну, дьяволы, — думал он. — Погодите же!..»

Он продолжал вести огонь. Стрелял не сразу, выжидая, как это делал недавно Чиргин, пока следующий танк подойдет еще ближе. Трудно бить из орудия, которое должны обслуживать шесть человек. Коля открыл огонь не раньше, чем почувствовал уверенность в возможности поразить цель.

Правой рукой он вставлял снаряд, левой досылал его в ствол. Без левого подрессоривания пушка качалась, мешая держать ствол в нужном направлении.

Ближе, ближе, еще ближе. Иной артиллерист, объятый страхом, — а Гаврилов не мог не испытывать страха — бил бы и бил, невзирая на то, попадет его удар в танк или нет. Николай же стрелял осмотрительно, в меру возможности спокойно, сдерживая дрожь в руках и во всем теле.

Сделал поправку на три градуса, глядя прямо через канал ствола своей пушки. Нацелился на левый срез башни танка противника. Перелет! Танк наваливался неудержимо, зловеще. Сто метров от бывшего колхозного счетовода! Удар. Перелет! Третий раз Николай навел орудие на основание неприятельского танка.

Железный зверь распахнулся клубами дыма и пламени, остановился, замер. Его водитель выскочил из кабины. Гаврилов мог бы пристрелить его, но не было под рукой ни винтовки, ни автомата.

Четвертый снаряд Коля послал, уже не глядя в канал, но тут же понял свою ошибку. Недобитый фашист забрался обратно в кабину, сел за штурвал и продолжал штурмовать батарею, стреляя из пушки и пулемета.

Наше подбитое орудие шаталось при каждом разрыве. Пятый Колин снаряд угодил в стальную башню танка. Тот издыхал, погибая в жадном, воющем пламени.

Шестой снаряд Гаврилова оказался для гитлеровца смертельным.

Остальные отхлынули от страшного для них места, опасаясь, что часть русских артиллеристов цела и не прекратит жестокого отпора.

Только теперь Гаврилов смог подойти ко рву, где лежали его раненые и убитые товарищи. Его тянули туда жалость, печаль, нежность юношеского сердца. Сальков и Волынкин стонали. Николай вытащил их из кювета. Новый немецкий снаряд поднял его пушку на воздух. Взрывной волной Колю швырнуло на землю. Он был уже без сил, чуть не падал с ног, но продолжал перевязывать своих друзей.

Никаких средств для отпора гитлеровцам у трех русских батарейцев не осталось. С минуты на минуту они ждали гибели.

Николай Гаврилов думал, что Сальков и Волынкин смогут без его поддержки сами добраться до наших окопов. Но они были беспомощны, истекали кровью и не могли подняться с земли…

По-пластунски, ползком, оберегая раненых от пуль и осколков, молодой батареец тянул двух товарищей к нашим траншеям, бункерам и блиндажам, отбитым у немцев накануне в одной из атак солдат Рокоссовского…

1943

ПАРЕНЬ С МАМАЕВА КУРГАНА

Для тех, кто двадцать семь лет назад был свидетелем грандиозного сражения на берегах Волги, по крайней мере два обстоятельства, не боюсь в этом признаться, покажутся едва ли не чудом. Первое — то, что нашим солдатам, нашим войскам вопреки всем мрачным предзнаменованиям, вопреки всяким пророчествам удалось все же удержать в своих руках Сталинград, или то, что осталось тогда от Сталинграда.

Это первое обстоятельство уже потому равносильно чуду, что оно противоречит давним законам войны, классическим теориям ведения боя. У противника в этом сражении были все преимущества — широкий плацдарм для маневра, для перестроения и переброски войск; множество коммуникаций, подходов, направлений для переброски резервов. У нас — узкий край Волги на правом берегу, песчаные скосы, где ютились штабы (в таких хрупких «норах» я нашел штаб 62‑й армии генерала В. И. Чуйкова), несколько полуразрушенных зданий у берега, окопы, вырытые в окровавленной земле или в обломках камней. И единственный путь для доставки войск и боеприпасов — волжская переправа, легендарная, с мечущейся водой, встающей дыбом от взрывов бомб, снарядов, мин, — переправа, существовавшая только потому, что державшие ее люди способны были на дела, поступки, усилия поистине сверхчеловеческие.

Были дни в период обороны, когда, казалось, ничего живого не оставалось на наших позициях, все сожжено, выгорело, рухнувшие стены зданий погребли под собой только тела погибших, и ничего, ничего не осталось там, кроме перемолотого взрывами камня, раздавленных фашистскими танками кирпичей. Неприятель на всякий случай снова и снова бомбил это каменное «кладбище» и в очередной раз шел в наступление в уверенности, что сопротивления не будет, не может быть, оно сломлено бесповоротно: мертвые камни не могут стрелять! Но как только гитлеровцы подходили ближе к нашему рубежу, камни оживали, «кладбище» разило огнем, готовило могилы для самих наступавших, поглощало атакующих, — наша оборона оставалась обороной там, где, казалось бы, люди не могли уже жить, двигаться, сопротивляться, драться.

Слово «чудо» я пишу с некоторым опасением — однажды в самые страшные дни обороны я произнес его, обращаясь к одному из офицеров штаба армии генерала Чуйкова (штаба, который вопреки всяким правилам находился в десятках метров от переднего края, от бешено атаковавшего противника). Офицер помолчал, посмотрел на меня и сказал холодно:

— Чудо? В нашем лексиконе и в наших военных уставах такого термина нет!

Второе обстоятельство, которое я все же осмелюсь назвать чудом: наш Сталинград, истерзанный, разрушенный, почти не существующий — камень и кровь, — после беспримерной, фантастической, страшной, чудовищно трудной обороны встает из пепла, из праха, обрушивается ответным ударом на врага и с помощью внешних армий и фронтов в свою очередь сжимает врага тройным окружением, принуждает к сдаче остатки армии фельдмаршала Паулюса, заставляет фашистскую Германию услышать звон похоронных колоколов. Разумеется, тут в лице Сталинграда я вижу нашу Красную Армию, нашу страну, наших людей, наш справедливый строй.

…Продолжая свой рассказ, я снова вернусь к этому короткому, многозначительному слову — чудо! Рядом я поставлю другое великое слово — жизнь!

Кому не приходилось слышать это название — Мамаев курган!

Мамаев курган в Сталинграде. Один из узлов многодневного сражения. Один из опорных пунктов нашей обороны. Теперь там воздвигнут грандиозный монумент в честь героев Сталинградской битвы. Склонив голову, проходят гости Волгограда, приезжающие со всех концов страны и всего мира, мимо мраморных знамен, на которых начертаны имена доблестно погибших защитников Сталинграда, Волги, Мамаева кургана.

Имена… Имена… Имена… Русские, украинские, белорусские, грузинские, азербайджанские, — в них видишь весь наш народ-герой. И на одном из знамен среди других фамилий — Шамаев Марк…

И вдруг, как бы из небытия, приходит в редакцию письмо. Подпись — Марк Шамаев. Да, то самое имя. Тот самый человек. Тот самый воин. Он жив! Он заканчивает свое письмо так:

«…Мы теперь часто пишем и рассказываем молодому поколению и бойцам, приходящим в армию, о героической гибели отдельных героев. Это, конечно, очень важно. Но не внушаем ли мы молодежи неверную мысль, что героическое на войне ведет к неизбежной смерти? Ведь это совсем не так!»

Да, это не так!..

И вот я на пороге комнаты Марка Шамаева в центре Баку. Он не стар, моложе меня — ему пятьдесят восемь лет. Худощавый, стройный, подвижный, с улыбающимися глазами. Марк — сын одной из народностей, населяющих Азербайджан, татов, уроженец города Кубы.

В первый день войны, 22 июня 1941 года, Марк был уже в 48‑м инженерном полку НКВД. В апреле сорок второго года Марк подал заявление — он просил направить его на фронт. Вскоре же оказался в Сталинграде. Четыре месяца спустя его перевели в 19‑й полк 13‑й гвардейской дивизии А. Родимцева — ныне генерал-полковника, дважды Героя Советского Союза.

Родимцев! Передо мной тут же всплыли картины боев под Киевом, под Харьковом, — тогда впервые я услышал это имя, увидел человека, о котором уже тогда шла молва в окопах, молва, распространившаяся на всю нашу страну в дни Сталинградского сражения.

В августе дивизия, нуждавшаяся в переформировании после трехмесячных тяжелых боев, перебрасывается в Камышин. В ночь на 16 сентября, в разгар Сталинградского сражения, гвардейцы на катерах были доставлены на правый берег Волги — в Сталинград.

Был ли это город? То, что увидел Марк, было за десятки километров видимое зарево, потом по мере приближения — нечто изрыгающее пламя, перечерченное трассирующими пулями, вспыхивающее новыми и новыми взрывами. Немцы обнаружили ночную переправу дивизии, открыли артиллерийский огонь, один из катеров был подбит; спутники Марка спасли тонущих, и прямо с переправы полк, в котором служил Шамаев, бросился в наступление на Мамаев курган.

Да, на тот самый легендарный Мамаев курган!

Тот самый курган, где на тринадцатом по счету мраморном знамени в траурном зале в перечне погибших значится Марк Шамаев.

В ту далекую пору Марк был старшиной 6‑й роты младшего лейтенанта Чупринина. В момент штурма Мамаева курагана Марк был недалеко от своего командира. В те же часы, огненные, вихревые, Марк впервые увидел Родимцева: он был душой внезапного штурма. Наступление велось рассредоточенно. Надрывались минометы, с каждой минутой нарастал пулеметный огонь. Вспыхивало наше вездесущее, бессмертное «ура». Наземную свою оборону гитлеровцы подкрепили авиацией.

Вражеская пуля свалила командира. Марк отнес его в лощину. Командир умер на руках у Марка — казак, добрый, справедливый, бесстрашный человек! Осатанев от горя и злобы, Марк Шамаев бросился вперед. Он и его товарищи по полку оказались в самом горячем, «вредном» месте. Потери росли с каждой минутой. На помощь пришел 416‑й полк той же родимцевской дивизии. На рассвете наши солдаты ворвались в первую неприятельскую траншею. Бой шел и ночью — все перемешалось тут, наступление и оборона.

Ночь не спали, не отдыхали ни минуты — ночь боя, ночь штурма! В своей книге, посвященной Сталинградской битве, генерал А. Родимцев вспоминает: «…только к вечеру удалось попасть в расположение полка Долгова, который выбил гитлеровцев с Мамаева кургана».

Полк Долгова. Тот самый полк, где служил тогда Марк Шамаев!

Был еще страшный день — пять человек осталось на том участке Мамаева кургана, где держались Марк и его товарищи. Пять человек! В Сталинграде это было немало. Нет, совсем немало. Если учесть, что это были за люди — люди Сталинградской обороны!

…17 сентября Шамаева и его друзей перебросили с Мамаева кургана к пивному заводу против Дома специалистов, у здания Госбанка.

Здесь нет места для рассказа о том, что такое уличный бой в Сталинграде 1942 года. Фашистские военные обозреватели писали: это страшнее самого ада.

Линия фронта проходила здесь через этажи полуразрушенных зданий, подвалы, пепелища, заводские цехи. Проходила эта линия и по вертикали: на первых этажах — наши, на верхних — фашисты. Шамаев помнит: это был яростный ближний бой, в котором доходило до того, что противники хватали друг друга за горло и душили.

Ярость наших бойцов достигла наивысшего предела. Марк Шамаев, попавший в пополнение 19‑го гвардейского полка, в минуты затишья с некоторым солдатским удивлением вспоминал свое прежнее житье-бытье. Мирную жизнь, отца — сезонного рабочего, работу на рыбных промыслах, комсомольскую жизнь, райком, где он заведовал агитмассовым отделом, переезд из Кубы в Баку, труд переводчика на татский язык в Азербайджанском государственном издательстве.

Как странно все это выглядит, когда смотришь вот отсюда, из пекла сталинградского боя!

И вот однажды жена Марка получила похоронную.

Геройски погиб…

Но странно — с фронта от Марка приходили жене деньги. Она написала командиру полка. Тот вызвал писаря. Оказалось, что при переводе из части в часть, когда пятерых защитников Мамаева кургана направили в другой полк, писарь ошибся и счел Марка погибшим. И вышло так, что ошибка оказалась двойной: писарь забыл вычеркнуть Шамаева из списка погибших!

Ясность во все это внесло последнее письмо Марка в редакцию.

…В ноябре сорок второго года в затишье Марк вызвался добыть для кухни соли из брошенного железнодорожного эшелона. Полз до будки стрелочника, а там оказался фашист, выжидавший темноты, чтобы пробраться к своим. Он кинулся на Марка, стал душить, оба свалились, катались по земле, — Марк изловчился, ударил фашиста ногой, тот грохнулся наземь. Шамаев схватил брошенный в будке автомат нациста и прикончил его. Вернулся без соли, но с трофейным автоматом.

1 февраля 1943 года, в пору последних уличных боев в районе Красноармейска, Марк получил два тяжелых ранения. Было ранение и до этого — осколок мины во время схватки у Дома специалистов попал в правый бок. В санбате Марк дал себя перевязать и тут же вернулся в строй.

Но два новых ранения вынудили Шамаева провести в саратовском госпитале около четырех месяцев. Тогда же он узнал, что его и младшего политрука Мирошниченко, с которым вместе дрался на Мамаевом кургане, наградили медалями «За отвагу».

…Да, бой за Мамаев курган не забыт. Даже в той небывалой войне, не знающей равной в истории по ожесточенности сражений, едва ли найдешь еще пример, когда бы пять солдат обороняли большую часть высоты, да еще такой ключевой, как Мамаев курган. Может быть, за сутки тысячи раз смерть готова была поглотить Марка Шамаева, но отступала бессильно: человек оказывался посильнее смерти!

После госпиталя — Владикавказское военно-пехотное училище, затем Суздальское, но кончить курс не пришлось: Марка перебросили на Брянский фронт. То была пора нашего наступления на многих направлениях, был взят Орел, прозвучал в Москве первый артиллерийский салют. Пришел и на нашу улицу праздник, воевать стало веселее!

Но война оставалась войной. Однажды Марку поручили как командиру разведки достать «языка». Вышли ночью. Моросил дождь. Ползком через топь с двух сторон наши подкрались к вражеской пулеметной точке, рванулись в бункер, скрутили фашиста, заткнули рот платком — и назад. Гитлеровцы опомнились, накрыли нашу группу смертоносным светом ракет и шквальным огнем. Все же Марк и его подчиненные избежали гибели и доставили «языка» целым и невредимым.

Белорусский фронт… Первый Украинский фронт… Встречи с польскими и чехословацкими воинами, дружба с ними, а потом — Карпаты, война в горах, непривычная, тяжелая, полная неожиданностей, и — четвертое ранение!

Сутки лежал он на поле боя. Снова смерть склонилась над Марком. Несколько часов бойцы искали своего старшину. Нашли. Смерть попятилась, но не сдавалась, шла по пятам в то время, как товарищи Шамаева на самодельных носилках, скользя на мокрой, раскисшей от дождей земле, то опускаясь, чуть не ползком, то поднимаясь, несли его через шесть гор.

Смерть обдавала его своим холодным дыханием и тогда, когда везли его в Краков, затем во Львов. Марк вечно благодарен тем двум бойцам, что вынесли его с поля боя, и тому азербайджанцу — хирургу, который повелел смерти: «Уходи! Тут тебе не место! Такие не умирают!»

Вот что рассказал мне «парень с Мамаева кургана». Имя его начертано на мраморе в Сталинградском пантеоне бессмертия. А он остался живым! Но Марк, сталинградец, не отделяет себя от тех, кто четверть века назад погиб в дни небывалого легендарного сражения.

Единый подвиг! Единая слава! И для тех, кто погиб, и для тех, кто сумел одолеть самую смерть.

ВОЗДУШНЫЙ БОЕЦ

Когда лейтенанта Георгия Токарева попросили рассказать о его первом воздушном бое, он сказал:

— Мой первый бой интересен тем, что меня в этом бою сбили.

И улыбнулся, и все увидели, как он еще молод, и после его необычного ответа все захотели узнать, что же он испытал, когда война в первые же несколько минут боя разом обрушила на него полную меру того страшного, что может пережить воздушный боец.

Судьбу человека на войне во многом определяет именно первый бой. Плохо, если первый бой сложится неудачно, это может на долгое время лишить человека уверенности в своих силах, воля его будет надломлена ожиданием второй неудачи. Токареву не повезло. Первый бой не дал ему окрыляющего опыта победы. В первом бою он пережил гибель самолета, близость смерти и мучительное чувство обиды.

В тот день сто двадцать «юнкерсов» в сопровождении сорока «мессеров» совершали бомбардировочный налет на город Ливны. Георгий Токарев — он был тогда сержантом — в паре с Закировым кинулся в то черное, воющее, еще незнакомое ему, что заполнило небо над маленьким городом. Двадцатилетний юноша из летной школы атаковал знающих, умелых убийц, громивших города Польши, Франции, Бельгии, Греции. Он умел тогда смотреть только вперед, а опытный истребитель, по выражению асов, поворачивает голову на 360 градусов, другими словами — видит, а если не видит, то чувствует всю глубину неба. Токарев развернулся для атаки, и тут их с Закировым разъединили «мессеры», и Токарева зажали и стали оттягивать в сторону, чтобы добить одинокого, и оттащили до линии фронта, и он дрался отчаянно, и его все-таки сбили.

Он умел тогда смотреть только вперед. Он видел перед собой одного из атакующих «мессеров», решил переиграть его на виражах и заложил такой чудовищный вираж, что в глазах у него потемнело, и он зашел все же в хвост тому «мессеру», но не видел других. Второй «мессер» оказался в хвосте Токарева в ту секунду, когда он испытал ни с чем не сравнимое чувство близкого и точного своего удара, восторженное чувство победы, и вдруг увидел, как огненные жгуты хлещут по мотору, по бакам.

Уже не было возможности спасти самолет, пламя его пожирало. Токарев долго не мог оторваться от горящего самолета и выбраться из кабины, высвободить парашют. Его бил встречный поток воздуха, с него сорвало шлем, очки, сапог с ноги. Растерзанный, полуживой, он высвободился в последнюю минуту и почти тут же ударился о землю.

Сразу ему пришлось вскочить на ноги. В него стреляли. Он побежал в сторону, заполз в густую рожь и только там, пережидая беду, почувствовал, как ему больно, как ноют кости, какая страшная обида давит его.

Токарев не дал обиде свалить себя, он сохранил главное — мужество.

Первое поражение он сделал для себя школой. Он выверил каждое свое движение в том первом бою. Он искал ошибки и нашел все до одной, и среди них главную — ожидание того, что бой поведет его, летчика, за собой, что в бою как-то определится ход событий. Творцом событий в бою должен быть он сам, летчик Токарев, не ждать решения врага, а первому решать, стать хозяином боя с первой минуты. И когда враг это почувствует, он будет побежден.

Идея боя часто рождается мгновенно. Токарев помнил одну схватку капитана Закирова. В ней нравилась ему не только смелость, — смелых людей на войне много, — но самая идея боя, найденная в очень сложных обстоятельствах и в самый нужный момент. Закиров летел тогда на разведку вражеского аэродрома и был встречен сначала одной парой «мессеров», потом второй и, наконец, третьей. Один против шести — это тяжкие условия схватки. Закиров знал, что ничто хорошее его не ждет. Некоторое время он крутился в клубке «мессершмиттов», всеми средствами оттягивая почти предрешенный исход неравного боя. Но тут откуда-то вынырнул «Лавочкин», и вел его, видимо, настоящий парень. Он врезался в схватку, выручая неизвестного ему летчика, и тогда против шестерых гитлеровцев оказалось уже два советских летчика. Настоящие парни с первой минуты чувствуют друг друга. У одного родилась идея, другой ее подхватил — Закиров и тот, неизвестный, ринулись друг на друга. Да, они летели встречным курсом, как бы желая столкнуться, и лишь в последнюю секунду расходились в стороны, оба делали разворот и снова оказывались друг против друга, и снова летели навстречу, и опять разворотом возвращались в исходное положение, и снова мчались один на другого.

Разумеется, только летчик поймет, в чем тут дело. Так как они шли друг другу в лоб, то Закиров защищал хвост неизвестного «Лавочкина», а тот в свою очередь огнем пулеметов расшвыривал «мессеров» от хвоста Закирова. Фашистские пилоты не смогли разорвать слившуюся воедино волю двух советских летчиков — «мессеры» умаялись и ушли ни с чем. А Закиров с неизвестным разлетелись, кивнув друг другу крыльями, каждый по своим делам. Через двадцать минут Закиров над Ливнами ударом в брюхо сбил очередной «Мессершмитт-110».

Сержант Токарев все примечал, ко всему присматривался, самый маленький ростом на всем аэродроме, но и самый, пожалуй, упрямый. С наибольшей придирчивостью он изучал самого себя, сравнивал с другими, учился в боях. Тысячи советских людей в первое время войны были в таком же положении, пехотинцы и танкисты. Красная Армия, отступая, смотрела в лицо новой суровой войне, чтобы в беде познать ее и, наконец, взять войну в свои руки. Среди тысяч и тысяч таких людей был и Георгий Токарев, маленький сержант. Он также прибирал к рукам свой участок большой войны.

В бою против двух «мессеров» над истерзанным Сталинградом ему понадобилось целых 30 минут, чтобы сбить одного из них, но все же он сбил его! Весной 1943 года маленький сержант дрался и с «Мессерами-110» и с «Фокке-вульфом-190», выискивал слабые стороны новых вражеских машин и постепенно вместе с другими летчиками чувствовал, как происходит в воздухе перелом в соотношении сил. Фашистов чаще и чаще вытесняли с неба, жгли, сбрасывали на землю не только мастерством воздушного боя, но теперь уже качеством и количеством советских самолетов. Над Курском Георгий Токарев участвовал в бою против 500 вражеских самолетов и увидел тогда, как выглядит настоящий разгром неприятельской воздушной армады.

Но тогда он был уже лейтенантом. К тому времени он сбил в одиночных и групповых боях одиннадцать фашистских самолетов. В июне бывший сержант уже командовал эскадрильей. Вот почему ему не стыдно рассказывать о том, что в первом бою его сбили, — так он начал школу войны.

Трудная школа. Бывает, летчик проводит в боях весь день и выбивается из сил настолько, что без помощи товарищей не может выбраться из кабины. Иногда десять минут сложного боя изматывают больше, чем трехчасовой нормальный полет. В десять минут летчик выкладывает громадный запас нервной энергии, — эти десять минут и приносят ему победу. Но бой продолжается, один сбитый враг еще не делает летного дня, нужно настигать других, очищать воздух для нашего наступления.

Когда пришел июль 1943 года, Георгий Токарев уже одиннадцать раз успел расплатиться с врагами за свою первую обиду. Он навязывает им свою тактику, выгодную для него и неудобную врагам.

Попробуем, как это делается в кино, замедлить и рассмотреть молнию воздушного маневра.

Что происходит иногда в течение минуты?

Токарев ведет бой с двумя стервятниками. Он тянется вслед за уходящим вверх «мессером» и намеренно допускает второго к себе на хвост. Но только до известного предела, который нужен Токареву, чтобы полувиражом вывернуть свой самолет назад и ринуться в лоб настигающему «мессеру».

Тот проскакивает мимо, а Токареву только это и нужно: теперь оба «мессера» находятся в одной стороне от него, он видит обоих и снова начинает игру. Он действительно играет маневром, как бы забирая в руки и все больше натягивая, изматывая нервы врагов.

Фигура повторяется.

Один фашист лезет вверх. Токарев повисает у него на хвосте, а второй подтягивается к нему сзади. Первый решает применить прием Токарева и вдруг разворачивается назад в лоб лейтенанту. Стреляет. Мимо! Проваливается в пике. Снизу он снова боевым разворотом лезет вверх, к лейтенанту.

Но теперь Токарев кончает игру.

Он не пошел вслед за гитлеровцем в пике и не потерял высоты. Он поджидает всползающего к нему фашиста и тут длинной пулеметной очередью валит его на землю. Второго он хочет вытянуть на высоту, где мотор воздушного пирата работает вяло, и тут добить его всей яростью затянувшейся схватки. Но у маленького лейтенанта кончается бензозапас. Токарев проклинает все на свете. Хоть бы винтом резануть врага! Но тот уже весь вымотался, бросает бой, проваливается в пике и уходит.

Так дерется теперь юноша, лейтенант, командир эскадрильи, которого фашисты сбили в первом бою, когда он был неумелым сержантом.

Это — небо июля 1943 года. Это наше небо вместе с нашей землей перешли в наступление.

1943

ПОД ФЛАГОМ АДМИРАЛА ИСАКОВА

Мог ли я предполагать в Баку двадцатых годов, что когда-нибудь познакомлюсь с адмиралом Иваном Степановичем Исаковым? Но именно тогда в городе, опаленном солнцем Апшерона, впервые услышал я его имя. В Бакинском театральном техникуме учился старше меня возрастом энтузиаст искусства Мельпомены, моряк-командир Борис Бетковский. От него-то и услышал я впервые о многих боевых операциях с участием будущего начальника штаба Военно-Морских Сил СССР.

— Иван Степанович начал свою службу гардемарином, потом мичманом на Балтике, — говорил плотный, жилистый, сухопарый Бетковекий. — Потом на Каспии, как и я.

— Строг?

— Не то слово. Требователен, но — по-джентльменски. С матросами не менее вежлив, нежели с нами, разрешу себе сказать, офицерами. Возглавлял эсминец «Деятельный» нашей Каспийской военной флотилии. До этого воевал на Волге в составе военной речной флотилии. В конце марта 1920 года отпраздновали мы там первый серьезный успех. Английский крейсер, который мы преследовали, взорвался на минном заграждении. Уцелевшие члены его экипажа перебрались на торпедные катера и ушли к югу… И увидели наши моряки сигнал по семафору — «Флагман поздравляет вас с первой победой над врагом».

Семафор — это текст, передаваемый флажками. Каждое движение флажком вверх, вниз, в стороны и так далее означает ту или иную букву.

Не заставляли себя ждать и новые успехи. 19 марта того же года Г. К. Орджоникидзе получил телеграмму Владимира Ильича Ленина: «Взять Баку нам крайне, крайне необходимо…» Баку — это нефть, бензин, масла для промышленности, хлеб, овощи для голодающей Республики, проход судов с таким грузом был свободен; враг изгнан с Волги… Освобождение важнейшего речного пути — одна из заслуг Волжской флотилии и ее командиров, в их числе И. С. Исакова.

Вот и в Азербайджане обстановка фантастически ложная, непонятная. Непонятная в наше время для нас резня между «татарами» (азербайджанцами) и армянами… Непонятны цели армяно-грузинских банд и бесчинствовавших, нарушив границу, турецких полков в Зангезуре и в Карабахе… И другое, невероятное, но гениальное по предвидению распоряжение Ленина: в цветущий, плодородный южный край, Азербайджан, идут из голодной России эшелоны с хлебом, зерном…Невероятно, а необходимо! Люди республики еще плохо знают, что такое Советская власть. Англичане и турки сулят им золотые горы. Но сражающаяся Российская Федерация способна напрячь силы и завоевать признательность, доверие, поддержку со стороны трудящихся страны Низами!

1 мая 1920 года. Командир «Деятельного» И. С. Исаков с борта эсминца наблюдает за восторженными манифестациями бакинцев. Настойчивое указание Ленина выполнено. Баку свободен!.. Однако «томми», их военачальники, не любящие поражений британского оружия, все еще грозят Советам с земли Ирана.

В те дни шел отбор в вооруженные силы Советов пленных белогвардейцев, моряков-офицеров. Иван Степанович, член специальной комиссии, узнав прежних коллег своих по Балтике еще до Юденича, Корнилова и Деникина, рекомендует восемь офицеров председателю комиссии. Тот морщится:

— Дружков своих выручаешь.

Иван Степанович доказывает фактами справедливость своего выбора. Тогда двое недалеких лейтенантов осведомляются:

— Их, часом, не расстреляют?

— Чудаки! Помещение даже не охраняется.

— А сколько нам будут платить?

Командир «Деятельного» только рукой махнул, раздосадованный неуместностью вопроса. А позже был доволен — семеро из восьми отобранных им офицеров честно и верно служили советскому флоту.

…Вера в гений Ленина укрепляется и на театре войны. В начале мая 1920 года неизвестный телеграммой известил о минах, сброшенных англичанами на внешнем рейде и подходах к нему в направлении персидского (название Иран появилось позже) порта Энзели. Еще одно свидетельство о крутых изломах истории и в Персии. Кучекхан нападает со своими аскерами на отряды англичан и на сородичей-помещиков, богачей, отдавая добытое бедноте. За голову революционера британское командование сулило большие деньги.

…16 мая на борт эсминца «Деятельный» вызваны его командиром Исаковым двое командиров судов и третий, Борис Бетковский (за талант актера и остроумие на любительских спектаклях Иван Степанович на неофициальных встречах называл его Беткач). Ситуация сложная! Персия нейтральна. Формального состояния войны против Великобритании у нас нет. Но ведь подданные короля Георга V, солдаты и моряки, нагло оккупировали Баку, захватили и расстреляли с помощью, с участием белогвардейцев двадцать шесть бакинских комиссаров и убрались с чужой земли только под воздействием решительного наступления армии Советов!.. Исаков в те часы взволнован — впервые он видит на борту своего корабля, вообще впервые видит Григория Константиновича Орджоникидзе… Как быть? Как избежать дипломатического конфликта и все же так или иначе изгнать интервентов из ближних к Азербайджану портов Персии? Тут военным морякам надо быть искусными дипломатами. Заявлено: суда Советов воюют не против англичан, тем более не против персов. Они будут сражаться против русских белогвардейцев!

Григорий Константинович подчеркивает в беседе с командирами флотилии: важная и трудная операция должна быть последней, то есть решающей!

И вот на траверзе — Энзели.

С борта эскадренного миноносца командир его Исаков не может наглядеться на Демавенд, прибрежную вершину, по высоте почти равную Казбеку, — все же по рождению он горец! Морякам нашим предстояло провести атакующий бой против потомков великого адмирала Горацио Нельсона, разгромившего когда-то мощный наполеоновский флот. У англичан сегодня — современные корабли. У нас же — технически устаревшие суда, в их числе с великим трудом и умением верного народу офицера Панцержанского перегнанные реками и каналами канонерские лодки «Ардаган» и «Карс», сменившие туманную Балтику на жаркий Каспий. Я не уверен, быть может, и «Деятельный» — пришелец с Балтийского моря. В истории боев за проливы Ирбень и Моонзунд, яростно атаковавшиеся немцами в 1916–1917 годах, значился боевой корабль «Деятельный».

Совладают ли русские матросы, потомки неграмотных крепостных крестьян, с эрудированными британскими моряками? Гадательно? К сожалению, да!

То ли по соглашению с властями Персии, то ли самочинно англичане превратили порт Энзели в свою военно-морскую базу. Угрозу эту нужно решительно устранить… Компасы наших судов не успели пройти девиацию, то есть сверку по звездам и солнцу. Иван Степанович с удовольствием вспоминает одного бакинского штурмана, заменившего девиацию жестом: он постучал себя по голове — компас! Показал на глаза, лихо сверкнув ими, — а это звезды! И оказался прав: несмотря на отсутствие девиационных поправок компаса, глаза штурмана и умение ориентироваться в незнакомых водах вывели флотилию точно к рейду Энзели…

«Деятельный» — это уже пятый после балтийского эсминца «Изяслав» корабль молодого командира. Он не гонится за чинами. Все идет своим чередом — одаренность его говорит сама за себя. Распорядительность, эрудиция, демократичность, свойственная русским морякам с давних времен.

Подтвердилось предупреждение о расставленных англичанами минах у рейда Энзели, телеграмма за подписью «Доброжелатель». Наши моряки сделали все, чтобы избежать аварий… Несмотря на сложность обстановки, Иван Степанович, склонный к любованию природой, так напоминавшей ему Армению, все ясней видел, как после размывающегося утреннего тумана вырисовываются на розоватом от солнца берегу пирамидальные тополя, будто устремленные к небу копья. Разве меняется ландшафт оттого, что там — берег неприятеля? Разве глуше из-за этого краски, жгучие краски южных садов, рощ, лесов?

В этот час он удовлетворен. Советские суда упредят противника, атакуют первыми! Внезапность — мать успеха, говорил Александр Суворов. Белогвардейские суда опаздывают. Биться предстоит с англичанами. Персидских солдат-аскеров возле Энзели нет. Россия, молодая Россия не объявляла войны Британии. Хорошо, но кто же, как не сыны Альбиона, ворвались в Баку, свергли в Азербайджане Советскую власть?

С трех направлений рано утром корабли нашей эскадры направились к Казьяну. Траверзом к берегу — «Деятельный», «Расторопный»… На траверзе западные Ворота города. 7.20 утра. Оба эсминца в быстром темпе, восполняя отсутствие «Делового» (командир Б. Бетковский), залпами бьют по обеим окраинам ирано-английкого порта. Со стороны англичан — двенадцать залпов крепостных орудий неприятеля. Напрасные усилия! Даже в отдалении от «Деятельного» и «Расторопного» всплесков не видно… Наши действуют и на суше. Кавалерийский дивизион — Ленкоранский — на рысях мчится к Энзели, поддерживаемый огнем «Пролетария» и «Ашхабада».

Нет, по сравнению с чрезвычайно опасными для Кронштадта и Петрограда сражениями русских боевых судов с эскадрами почти всего флота Вильгельма Гогенцоллерна за пролив Моонзунд, ведущий из Балтийского залива в Финский, здешние схватки на море — детская игра! Так думает участник тех боев на Балтике в 1917 году мичман Иван Исаков… Полное окружение англичан с запада, севера и востока? Отчего же они медлят? Позже мы узнаем — ларчик открывался просто. «Ларчиком» явился тогда дом в Энзели, занятый под штаб британцев. Пристрелочный снаряд крейсера «Роза Люксембург» угодил прямо в тот дом! Энзелийцы, отнюдь не влюбленные в оккупантов, рассказывали позже: представители командования владычицы морей выскакивали из окон в нижнем белье… Командир «Деятельного» ничего смешного в этом не находил — как же быть иначе, если пожар! Смеяться над попавшим в беду противником не смешно, а грешно! Так считают русские. Англичане же обиделись на русских моряков: верные чувству свойственного их народу юмора, сетовали британцы на то, что мы «воюем не по правилам». Истые джентльмены ночью не сражаются, а спят. Иван Степанович добавил: нет повода обвинять англичан и тем более насмехаться над ними. Они ведь и в самом еле почивали!

На случай контратаки неприятеля силами торпедных катеров Исаков, чей эсминец находился недалеко от мыса Энзели, напряженно следил со своим экипажем за движением в заливе… Звуки орудийного огня дали понять — десант советских моряков и армейцев начался, на Казьян, вблизи которого появилась было рота англичан, при первых же выстрелах скрывшаяся среди холмов. Роту сменили индийские подразделения. За ними с «люисганами», ручными пулеметами, — англичане. Мокрые, соскакивали по пояс в море наши десантники, бежали на берег с обычным «ура»!… Десант начался неудовлетворительно — мнение Исакова. Отчего? Серьезный риск для участников, в общем «одиноких». Хорошо, выручил отряд начальника Кожанова, добившегося перелома в ходе операции во взаимодействии с судами Каспийской флотилии. В те часы пересечены были все средства связи британцев не только от Энзели до Решта, но даже провода Индо-европейского телеграфа до самого Багдада, где дислоцировалось высшее на Ближнем Востоке командование короля Георга V.

Пишу об этом со слов Бориса Бетковского, картинно рассказавшего о действиях своего «Делового» и эсминца командира И. С. Исакова «Деятельный», позже — по статьям и личным свидетельствам адмирала флота в беседах со мной.

Энзелийская операция закончилась изгнанием англичан из Энзели при полной поддержке со стороны местного населения и тем, что энзелийский представитель правительства Персии прибыл на катере, измученный морской болезнью, богато одетый, толстый, и принес нашему командованию в лице И. С. Исакова извинения за причиненный ущерб, за советские торговые и прочие суда, угнанные англичанами в порт Энзели и в Казьян.

…Балтика. До второй мировой войны еще далеко. С восторгом принимаю предложение «моей» газеты «Известия» отправиться на крупные маневры Балтийского Военно-Морского Флота. Ленинград. Кронштадт… О, бывшему матросу речного буксира «Лифляндия» на Северной Двине, мечтавшему стать офицером флота, все здесь интересно и привлекательно. Финский залив… Остров Котлин… На нем Петр I наказал построить крепость, преграждающую путь к городу его имени, именовать же сию — Кронштадт!.. В имени этом — матросские бунты против царизма, трагедия контрреволюционного восстания 1919 года.

Великая вещь — корреспондентский билет! Бог мой, передо мной открылись в Кронштадте даже двери кабинета начальника штаба, в будущем — командующего Балтийским Военно-Морским Флотом Ивана Степановича Исакова. Я знал, этот человек, с виду совсем молодой, красивый мужественной, не миловидной, красотой, корректный, интеллигентный в каждом слове, в каждом движении, участвовал как моряк в первой империалистической войне, заслужил тогда первый офицерский чин, а затем, когда в России взяли власть ленинцы, рабочие, крестьяне, солдаты, матросы, без колебаний стал на их сторону, был активным командиром в морских операциях против белогвардейцев на море и на суше.

1917 год… Мичман Исаков на «Изяславе» — свидетель тому, как лучшие командиры судов германского флота, мечтая пробиться к Кронштадту, рвутся в сторону Моонзунда… Броненосцы «Слава», «Адмирал Макаров», «Гражданин», «Баян» дерзко вступают в бои. Тонут суда неприятеля, падают подбитые комендорами вражеские гидросамолеты. Балтика пожирает их, тянет на дно. «Изяслав» — в бою! Мичман Исаков руководит стрельбой кормовых орудий. Трагическая необходимость — революционный линкор-ветеран «Слава», выдержавший схватку с кораблями немцев, пришлось потопить в канале, предварительно дав проход кораблям нашим в Финский залив, а «Славу» превратить в подобное скалам препятствие перед судами кайзера, практически не дать им пройти в близкие к Кронштадту и Петрограду воды.

Имея повреждение, «Изяслав» отбыл в новый, еще не завершенный строительством порт Рогокюль. Ого! Раны не легкие. Погнуты движители — винты. Где найти пристанище для ремонта? Идти к Гангуту!.. Легко сказать. «Изяслав» будет на переходе в одиночестве. Внизу, под спокойной гладью моря, — вражеские субмарины, в небе — их самолеты!

А тут еще на борту скверный инцидент. В минувшем бою замолчало кормовое орудие. Чем-то ошарашенный заряжающий застыл на месте. Один из офицеров подскочил и в гневе стукнул беднягу по уху. Это возымело действие — матрос очнулся, пушка вновь зарявкала. Это сулило взрыв. Новые порядки, пришедшие на флот после Февральской революции, укрепившиеся большевиками, начисто отвергали бытовавшую в прежнее время кулачную расправу. Но тут сами большевики-матросы не то чтобы стали на защиту того офицера, но доказали — удар удару рознь. «Молчание» одного из орудий в тяжелом бою — проступок непростительный. И в том случае офицеру некогда было деликатно изъясняться растерявшимся матросом. Хлопок по уху тут же оживил и заряжающего, и его пушку.

Мичман Исаков членом партии большевиков еще не был, и пока непонятными были для него спешные сборы десантных отрядов, рейсы кораблей в Петроград, бегство прежних приятелей-офицеров с миноносцев, исчезновение других — по совершенно иным мотивам, и, как гром в сияющий солнцем день, — слух о том, что Лев Галлер, недавно старший офицер «Славы», будущий адмирал, действиями своими показал себя красным. Слух оказался чистейшей правдой. Пора было определить свою позицию в буре 1917 года. Еще изумительная новость. Мичмана Исакова матросы избрали старшим помощником командира! Удивляться ли этому? Матрос Дыбенко — первый народный комиссар по морским делам!

Все более ясными становились для беспартийного большевика самые странные события, изломы, круты повороты истории. Участвуя в тяжелых боях Моонзунда, поражался он тому, что союзники России англичане не препятствовали наступлению германского флота на Кронштадт, захвату ими Ревеля.

«Понятно, — думал теперь Исаков. — Рождение революционной России, по сути дела, превратило Англию и Германию из врагов в союзников, по крайней мере, в желании подавить чреватую социализмом страну».

Гельсингфорс скоро будет под пятой немцев: важная для русских военно-морская база! Часть наших кораблей с помощью ледоколов прорвалась в Кронштадт. В апреле и эсминец «Изяслав» отвалил от причала Южной гавани. Последним! Это тревожно, опасно, страшно, ведь на его борту ценное для страны имущество, а «тыл» эсминца защитить некому. К тому же одна из ремонтировавшихся турбин еще не смонтирована.

Но вот — победа! Двести пятьдесят боевых кораблей все же преодолели все препятствия на пути от Гельсингфорса в Кронштадт…

Основанная Петром крепость в содружестве с береговыми укреплениями, опоясывавшими огромное пространство, стала оплотом революционного Питера и всей советской впоследствии Прибалтики.

Мичман Исаков, начавший службу на «Изяславе» с тщательного изучения всех механизмов корабля нового типа, еще не различал после Февральской революции в среде командиров политические оттенки их взглядов и настроений. «Груб!.. С матросами невежлив!.. Держится надменно с коллегами!..» — вот что бросалось ему у иных в глаза. Так прошло полгода. Политическую позицию командиров Иван Степанович, самый молодой из начсостава корабля, оценивал прежде всего по степени их решимости и мужества в морских боях на Балтике 1917 года, в боях за Питер. Тем самым они как бы поддерживали большевиков. Не вникнув еще в основы Ленинского учения, Исаков считал: если большевики отстаивают свободу новой России, он мысленно и делом на их стороне.

Под брейд-вымпелом начальника дивизиона корабль участвовал в дозорах, в постановке минных заграждений. Это тем более было важно, что главковерх Корнилов и Керенский в своей ненависти к партии Ленина готовы были отдать Петроград немцам, но не допустить страшной для них социалистической революции. А это — на руку немцам, еще бы! Главковерх уже сдал врагу Ригу. Центробалт в Гельсингфорсе, где активную роль играли сторонники Ленина, пристально следил за решениями и боевыми действиями командиров Балтфлота.

Ночь. Исаков участвует в тайном от противника наращивании минных заграждений в Петерскапелле. Он — минный офицер. Заметил: сорок мин неисправны, защитные колпачки проржавели и вывинтить их немыслимо. Поручить это матросам? Нет, мичман не белоручка. Работа не безопасна. Он сам берется за зубило — сдвинуть колпачки. И добивается успеха. Матросы проникаются к нему уважением. Демократически настроенные коллеги мичмана, их немного, целиком одобряют мичмана «из Швейцарии». Так с юмором прозвал себя сын Армении.

Предательство англичан стало явным для защитников революционного Питера. Британцы стали на подходах к Петрограду прямыми союзниками немецкого флота. И поплатились за это: наши корабли отправили на дно в районе Кронштадта и в Копорской губе эскадренный миноносец и субмарину «владычицы морей». Впоследствии подводная лодка «Л‑55» была извлечена из морских глубин, восстановлена и вошла в строй действующих военных судов РСФСР.

Изломы истории коснулись и самого Исакова. Едва он вступил на борт артиллерийского транспорта «Рига», не послушав предупреждения машинного электрика Князева: там наших берут, как чекисты арестовали его. Что такое? В чем провинился перед революцией мичман? Объясняться с ним чекистам не было времени. После узнал — «Ригу» пытались использовать для бегства за рубеж некоторые высокопоставленные лица. Мичмана Исакова матросы освободили под залог.

Пришел конец боям с контрреволюционными войсками Юденича и кораблями коварного Альбиона. Балтика относительно спокойна.

…Вместе с писателем Львом Славиным, автором романа «Наследники» и пьесы «Интервенция» — сценического повествования о восстании французских моряков в Одессе девятнадцатого года, нас доставили катером на знаменитый линкор «Марат». Линейные корабли — главная сила флота и в первой, и во второй мировых войнах. Исполины — по тем временам — способны были уничтожить в бою вражеские корабли всех классов, наносить сокрушительные артиллерийские удары по береговым укреплениям и наземным войскам. Солидное водоизмещение… Орудия калибра 356–406 миллиметров. Экипаж — до 2500 моряков!

На «Марате» я увидел Ивана Степановича.

В тех маневрах этот линкор был флагманом. Над палубой гиганта реял брейд-вымпел — флаг, означающий присутствие на борту высшего военного должностного лица. В тот раз брейд-вымпел оповестил все корабли о том, что на борту корабля-флагмана — резиденция Народного комиссара сухопутных и Военно-Морских Сил Климента Ефремовича Ворошилова.

В первые часы, наблюдая за Исаковым в общении его с командирами корабля-флагмана, я был удивлен, если не больше, настороженным, скрытно холодноватым отношением к нему иных из них, стоявших, правда, не рядом с ним, а в стороне, обменивавшихся вполголоса короткими о нем репликами.

— Моряк! — ворчал один из них. — А родился там, где морем и не пахнет. В горах. На Кавказе.

Другие недоброжелатели, видимо, не могли ни к чему больше придраться, молчали, тем более что высказывать истинное свое отношение к Исакову не смели, слишком велик был авторитет начальника штаба Балтийского флота среди преобладающего большинства командиров и матросов. Чудаки! Моряк-горец! Позже я мог бы познакомить их с семьей дагестанцев, прирожденных горцев Гаджиевых. Еще в 1935 году был я на Тихоокеанском флоте, писал о командире тамошней подводной лодки Магомете Гаджиеве, первым применившем на Севере в годы минувшей войны тактику боя в надводном положении с кораблями противника, Герое Советского Союза, погибшем в неравном доблестном бою против германских военных кораблей. В семье горцев Гаджиевых — несколько командиров-подводников. Так что, вспоминая о них, я смеялся над наивным высокомерием якобы прирожденных морячков.

Человек, наделенный необыкновенным чувством юмора, Иван Степанович в ответ своему другу, знаменитому летчику-испытателю Владимиру Коккинаки, повторявшему с восхищением: «Моряк до последней капли крови!» — говорил, смеясь, что он — моряк из Швейцарии. Но тут же он, командир эсминца, писал жене, не скрывая радости: «Я капитан, Олька!»

…Но вернемся к давним маневрам. Еще до их начала в сопровождении одного из командиров я обошел почти все палубы и отсеки «Марата», настолько многочисленные, что могу сравнить их площадь с просторами нынешней московской гостиницы «Россия» близ Кремля, — ведь только кубрики и каюты линкора вмещали две с половиной тысячи матросов и офицеров!.. А помещения котельных и машинных отделений! По тем временам — арсенал науки и техники, средоточие открытий, изобретений, вершин механики, электротехники, автоматики, радиотехники, сгусток механизмов настолько плотный, что впечатление такое, будто вы, карлик, чудом попали внутрь чудовищной величины башенных часов, да еще в момент их ускоренного хода. И всюду с палубы на палубу — металлические трапы, где я, щеголяя выучкой матросской в дни юности, спускался, не держась за поручни и не поворотясь лицом к ступенькам, как шпак, по презрительному выражению офицеров старой армии.

А чистота всюду! Как в девичьей спаленке. Боцман, а то и вахтенные офицеры поминутно выхватывали из кармана девственно чистый платок и проводили по сверкавшим медным или стальным поручням, дверным рукояткам, бортовым «перильцам» верхней палубы, зеркалам, полированной мебели в кают-компании и прочему. И горе дневальным, если свежевыстиранный платок слегка темнел от пыли.

И снова испытал я неприятное чувство, услышав реплику кого-то из молодых командиров в адрес Исакова, в его отсутствие, разумеется.

— По анкете небось — пролетарий. А при старом строе был офицером, мичманом! Голубая кровь!

— Так он же при Керенском произведен в мичманы.

— А что твой Керенский — не старый строй?

…Иван Степанович своим от природы холеным лицом, если можно сказать — интеллигентным, при всей требовательности к подчиненным, мягкий в обращении с ними, даже как бы «породистый» внешне, и впрямь отличался от иных командиров, выходцев из деревни, еще не успевших приобрести небесполезный и на Красном Флоте лоск. Откуда это у когдатошнего армянского мальчугана из села Хаджикент, внука сельского мельника, обитавшего в азербайджанской Гяндже, сына дорожного техника, участника русско-турецкой войны, от кого Ваня впервые услышал о знаменитом кораблестроителе и адмирале Степане Макарове?.. Это уж дело природы, ее отбора.

…По обычаю, журналистов приглашали в кают-компанию, где увидели мы со Львом Славиным К. Е. Ворошилова, обычно весело настроенного, будущего командующего Балтфлотом В. Ф. Трибуца, И. С. Исакова. Не знаю, как сейчас, а прежде на столе и не в обеденное время стояли графины с густым клюквенным соком, витамины тогда не вошли еще в моду.

В отсутствие начальства один из командиров спрашивал молодого:

— Отчего вы режете котлету ножом, да еще держите его в кулаке перпендикулярно тарелке? Котлета и так рубленая, мягкая.

— А что?

— «Что, что»! Достаточно вилки. Кроме того, вилку, как и нож, не полагается держать в кулаке. Вы что — на бойне?

— Гм.

Как-то зашел в кают-компанию во время таких советов и сомнений Иван Степанович. Улыбнулся:

— Вы знаете, друзья, в чем существо так называемых правил хорошего тона? Здравый смысл. Удобство. Резать сваренную или жареную рыбу ножом нет необходимости, она и вилке поддается. Помните старый анекдот? Мичман упал за борт в Индийском океане, на него напала акула. «Кортиком, кортиком ее!» — кричат ему с борта. А он, верный этикету, кричит: «Рыбу — ножом? Ни за что!» Будем надеяться, акула оценила его воспитанность. Так вот, вам же несомненно придется бывать в зарубежных портах. За столом на банкетах будут и тамошние аристократы-офицеры. Вместо того чтобы подражать им неумело, стоит вам уже сейчас приобрести навыки светского, если угодно, поведения в обществе. Светского в прежнем понимании этого слова тут ничего нет. Есть разумные привычки интеллигентов. Взгляните на большинство ваших товарищей. Они пользуются столовыми приборами как надлежит, а это удобно и привлекательно, особенно на взгляд женщин, если они окажутся вашими соседками по столу. Ну, а если… Знаете, чем заканчивают англичане книгу о правилах хорошего тона? «Если вам не знакомы эти правила, ведите себя, как вам привычно, как можно более непринужденно, в пределах корректности, разумеется. И вас никто не осудит».

Будущий профессор, адмирал Исаков еще в молодости стал для своих питомцев не только учителем военно-морского дела, но и наставником в жизни, даже в обыденной. Не буквоедом, не назойливым экзаменатором, — в большинстве случаев его советы окрашены были доброжелательным юмором.

Но вот и начало маневров. Слушаю команды и вспоминаю особенности морского лексикона. Рапорт? Ни в коем случае. Рапо́рт! Компас? Боже упаси! Компа́с! Повторите! Нич-чего подобного. Репе-туйте!

«Бч-5». «Боевая часть — 5». Это — корабельная артиллерия. Прежде всего — орудия главного калибра. Они выдаются далеко за бронированные стенки высокой, большого диаметра башни. Массивные их стволы нависают над верхней палубой, тяжелые, внешне неповоротливые, угрожающие одним своим видом.

Впередсмотрящий матрос, стараясь упредить специальные приборы слежения за морем, докладывает:

— Впереди под углом таким-то — дымы!

Корабли эскадры «синих»?

После быстрого уточнения их курса и скорости, расстояния до целей последует команда открыть огонь.

— У вас нет ваты? — спрашивает меня сосед-командир. — Тогда крепко закройте уши ладонями. А то…

Да-а. Неповоротливые на вид башенные орудия мигом пришли в движение, стволы их плавно стали подниматься, подниматься, подниматься, одновременно поворачиваясь на нужный угол, и…

Веки сомкнулись сами собой. Палуба под ногами дрогнула. Землетрясение. Страшный суд. Конец света.

Сквозь щелки глаз вижу — вырвались оранжевые языки пламени из чудовищных стволов, и добрую часть верхней палубы заволокло черными клубами дыма.

…Не буду утруждать читателя, очевидно, знакомым ему описанием маневров. Когда примерные бои спустя два-три дня закончились, нас со Львом Славиным и другими журналистами перевели на эсминец. Пришло время стрельб боевыми снарядами по далеким целям — макетам «вражеских» судов или большого размера щитам на море. Ворошилов, Исаков, Трибуц поблагодарили артиллеристов за точные попадания… Катером — на берег. Близилась ночь.

— Сюда, на нас с вами, будет произведен десант! — поделился с нами Иван Степанович. — Спать не придется. Считать себя также защитниками береговых укреплений.

И пришла ночь. Море метрах в трехстах заволокло туманом.

— Дымовая завеса, — пояснил Исаков. — Не наша. Десанта!

Минут только через пять я заметил в «тумане» очертания торпедных катеров, небольших транспортных судов, барж и шлюпок. Их встретили огнем. Десант не замедлил начать артиллерийскую, пулеметную и винтовочную дуэль. Не достигнув шлюпками берега, нападающие, матросы и офицеры, стреляя на ходу, опускались на воду, погружаясь по пояс в море, падая и вновь поднимаясь, упорно продвигались к нашему расположению. Бой длился в глубине суши часа полтора. Офицеры-консультанты со специальными повязками на рукавах установили наконец: верх одержали участники десанта. Мы со Славиным оказались пленными.

— Считайте и меня таковым, — сдерживая улыбку, сказал Исаков. — А что делать? Война есть война!

Шутил. А сам чувствовал, знал, готовился: рано или поздно смертельная схватка с фашизмом станет реальностью, не маневрами. Пройдет два года, и на земле республиканской Испании начнется первый зловещий акт будущей трагедии.

И вот — совершенно не нужный нам, печальный вооруженный конфликт с Финляндией, в первые же недели рождения Советской республики декретом Ленина получившей полную государственную самостоятельность. Конфликт явно вызван провокациями гитлеровской Германии. Прежде чем направить меня в 9‑ю армию у границы, ПУР РККА дает мне другой «адрес» — Балтфлот.

Любимейший из городов, где я учился в гимназии, — Ленинград. Адмиралтейство. Там выдают мне форму командира Военно-Морского Флота. Катер до Кронштадта. Являюсь к заместителю наркома ВМФ СССР.

— А-а, давний знакомый! — улыбается Иван Степанович. — Гм. Дать вам под командование сторожевик? В таком обмундировании вы произведете на экипаж потрясающее впечатление и своим видом мгновенно установите железную дисциплину. Чем могу быть полезен?

— Товарищ адмирал, мне бы куда-нибудь… где погорячее.

— Не иначе? Тишина вам не по нраву? Ну что — ступайте на пирс миноносцев. Найдете там эсминец командира Святова. Вот вам записка. В смысле «горячего» адрес даю правильный. Не сетуйте потом!

По пути вспоминаю действительный случай.

Один из журналистов, как и я, одетый в форму моряка-командира, но никогда не бывавший на морях, не знавший Устава и обычаев флотских, направляясь к трапу со стоявшим возле него часовым, еще издали, галантно сняв фуражку, стал кланяться, а подойдя к матросу, пытался пожать ему руку, разжимая кисть часового, державшего винтовку приемом «к ноге».

Думая, что такая небывальщина просто почудилась ему, матрос все же резко выдернул кисть из руки «командира», а небывальщина продолжалась.

— Друг мой, — сказал диковинный офицер. — Не поможете ли вы мне в знак моего величайшего к вам уважения найти… э‑э‑э заведующего этим пароходом?

Вахтенный матрос чуть не упал от изумления и гнева.

Командир боевого корабля — заведующий?! А эсминец, вооруженный торпедами, артиллерией, зенитными установками, — пароход?!

К счастью, подобных «командиров» я в годы войны не встречал ни на море, ни на суше.

…И вот я у Святова. Блондин с короткими, пшеничного цвета усиками очень напоминает Василия Ивановича Чапаева. Следующая ночь дала мне возможность убедиться — сходство с начдивом не только внешнее.

— Я занят, — отрывисто сказал мне командир эсминца.

— Прошу извинить. Я направлен на ваш корабль.

— Никто вас не мог направить на мой корабль. Экипаж укомплектован полностью.

— Я журналист.

— А-а! Тем более сейчас здесь вам не место.

— Мое место там, куда я послан Главным Политуправлением.

— А я вам говорю, сегодня и завтра вам не место у нас. Через два дня, если мы успешно проведем операцию, готов принять вас.

Я вынул записку замнаркома Военно-Морского Флота.

— Ну-у!.. Что делать. Предупреждаю — спать не придется! Перед рассветом отвалим!

Какой там сон!.. Сидя в кресле в кают-компании, я вспоминал книги о сражениях на Балтике. Первая мировая… Гражданская война… В той и другой участвовал И. С. Исаков… Теперь не помню, смешалось у меня в памяти, что читал я в ту пору, что рассказывал позже адмирал флота, вспоминая, как в лето 1914 года он, гардемарин, то есть воспитанник военно-морского училища, посланный на Тихий океан, тысячи миль прошел на судах тамошних, видел океан в квадратах, где разыгрались морские сражения 1904–1905 годов, где погиб «Петропавловск» с адмиралом Макаровым и художником Верещагиным, где, прорываясь из японского плена с боем, наш корабль, его люди, не желая сдаваться вновь врагу, решили потопить его и погибнуть с ним, — в Ленинграде на левой стороне Невы есть памятник: превозмогая напор хлынувшей в открытый кингстон воды русский матрос продолжает оттягивать вправо дверцу кингстона, увеличивая мощный поток, смертельный для него, однако бессильный сломить его руку.

…Посвятив меня вкратце еще в штабе флота в существо предстоявших операций, Иван Степанович рекомендовал прочесть книги о морских сражениях на Балтике в 1914–1917 годах и в годы становления Вооруженных Сил РСФСР. Драматическое, длительное сражение в проливе Моонзунд, где в августе 1915 года 17 линкоров, 12 крейсеров, 65 эсминцев и 14 вспомогательных судов кайзеровского германского флота пытались прорваться через пролив в Рижский залив, угрожая Риге и Петрограду. Один германский отряд в составе девяноста одного судна разной мощности прорвался, но после боя с русским линкором «Слава» 19–20 августа вынужден был отстояться на якоре и уйти. В течение двух лет после этого сражения немцы не пытались проникнуть в Рижский залив. Правда, русский флот имел в тех боях серьезнейшие потери.

— На примере Балтийского флота вы сможете убедиться — наш Красный Флот, храня опыт и традиции флотоводцев русских, начиная с беспримерного адмирала Ушакова, адмиралов Нахимова, Корнилова, Истомина, не дал англичанам овладеть ключом к Петрограду, тем самым Кронштадтом, где мы с вами сейчас беседуем. Конечно же маневры, несмотря на их размах и максимальную приближенность к условиям боя действительного, дадут вам далеко не полное представление о мощи, возможностях и тактике Морских Сил нашей страны.

С этим напутствием адмирала Исакова (адмиральские звания впервые были введены в России Петром I, в нашем флоте — в мае 1940 года) я и ждал рискованного рейда Святова (тоже будущего адмирала) к финскому берегу.

Какой там сон! Эсминец Святова отдал швартовы ночью. Затемно миновал несколько островов и сбавил ход у южного берега Финляндии. Командиры видели в бинокли что-то на берегу, вскоре и я сквозь дымку тумана различил острый шпиль колокольни, часть высоких зданий и какие-то строения в правой стороне городка, вероятно, склады. Странно! Вооруженный конфликт, а Святов командует:

— Полный вперед — зюйд-норд!

Еще ближе к берегу. Еще и еще.

— Право на борт! Держать курс траверзом к берегу.

То есть борт эсминца будет перпендикулярен линии берега.

Странно! Неужели финны оставили без орудийного прикрытия свой город, столь близкий к Кронштадту? Нет, разумеется. Отчего же Святов ведет эсминец под неминуемый удар орудий неприятеля? Видимо, Иван Степанович не напрасно обещал: где Святов, там — горячо! Да, горячо, но совершенно непонятно. Эсминец крейсирует все ближе и ближе к земле Финляндии. Тишина. Но вот, кажется, нечто «горячее». На десятом-одиннадцатом витке миноносца вдоль берега, видим, — оранжевая вспышка правее города… Знаю, у многих представление, будто после выстрела снаряд мгновенно разрывается где-то поблизости. Тут и позже на фронте убедился: преодолевая толщу воздуха, шелестящий снаряд разрывается спустя несколько долгих, мучительных секунд.

— Из тяжелых бьет!

Недолет. Фонтан балтийской воды вздымается в десятках метров от нас. Вторая вспышка. Ждем. Перелет. Теперь последует то, что артиллеристы называют «вилкой». Внеся поправки, враг направит третий удар прямо в нас.

— Полный вперед! — командует на мостике Святов.

— Впереди — минное поле! — докладывает взволнованный неожиданностью матрос, наблюдающий за морем с мачты.

Снаряд уже летит. Впереди — гибель! У Святова доли секунды на решение.

— Полный вперед! — упрямо повторяет он. Что же это? Самоубийство? Эсминец рывком вперед, а снаряд разрывается за нашей кормой. Не выдерживаю, кидаюсь поднять осколок, отдергиваю руку — раскален! Святов решил, видимо: тяжелый снаряд либо часть палубы пробьет, достанет до машинного отделения, то ли выроет часть борта диаметром метров в пять, тогда — на дно! Минное же поле не сплошное, есть надежда проскочить между минами. Так и вышло. Улыбаясь, Святов приказал взять курс на Кронштадт. Что же это за операция? В нас били, мы не отвечали. Едва не оказались на дне. А результат?

— Не догадываетесь? — спросил меня Иван Степанович уже в Кронштадте. Я догадывался, но не до конца. — Свои хорошо укрепленные позиции там, где вы были утром, Маннергейм держал в строжайшей тайне, не поддаваясь ни на какие уловки. Там у них дальнобойные крепостные орудия, вероятнее всего германские, так что, собственно говоря, вы наблюдали «бой» с гитлеровцами в большей степени, нежели с финнами. Так вот, мы приказали Святову, не открывая огня, самым нахальным образом максимально приблизиться к берегу и курсировать там, пока даже упрямые финны не выдержат и не откроют огонь из орудий главного калибра. А Маннергейм скрывал ту прибрежную крепость до самого критического момента в вооруженном конфликте.

— А наши разведчики-картографы по трем «вырванным» у противника вспышкам успели нанести расположение их батарей! Понял теперь.

— Как вам понравился Святов?

— Ну-у!..

…Будучи уже адмиралом, И. С. Исаков остался самим собой. Он приглашен был встречать 1942 год в неизвестном мне официальном кругу с участием дипломатов. Иван Степанович же пришел в скудно обставленную комнату моей будущей жены и встретил праздник наедине с ее сыном. Налил коньяк себе в фужер и, несколько помедлив, капель двадцать мальчугану. Ахнуть не успел, как тот проглотил и попросил еще. Ларчик открывался просто. Дом не отапливался, А. А. Фадеев добился для сотрудников Правления Союза разрешения приобретать немного водки. Согреваясь так, подросток поразил адмирала бесстрашным отношением к «согревающему».

В последний раз я видел Ивана Степановича у него дома, в здании на берегу Москвы-реки. Пришел за советом, как и что истолковать в полнометражном будущем фильме о Военно-Морском Флоте нашей страны. Прикрыв пледом протез ноги, ампутированной после тяжелого ранения в горах над Черным морем, адмирал флота, оживившись, разъяснял нам с режиссером основы стратегии и тактики наших Морских Сил, особенности и методы использования боевых кораблей разного назначения, предельные границы показа нашей новейшей техники, возможности внешней имитации дальнобойных ракет, не нуждавшихся в том, чтобы их изучали потом на пленке зарубежные специалисты, «Остальное снимайте смело!» И добавил под конец: «Снимайте в действии!» Что и было сделано. Тогда же я видел у Ивана Степановича его новейший по тем временам, да и теперь, «Морской атлас», обнимающий моря и океаны всей планеты, — важное руководство для кораблевождения и в ближних, и в самых дальних водах. Адмирал был любезен, по-своему весел, хотя боль терзала его неотступно в месте ампутации у самого бедра… Коммунист в своих убеждениях и поступках, сын дорожного техника, был в научных трудах своих и остается одним из самых эрудированных военачальников, незабываемым и для новых поколений слушателей начальником Военно-Морской академии, искусным стратегом войны на морях. И человеком, на редкость привлекательным своей интеллигентностью, мягкостью обращения с людьми, оптимизмом и доброжелательностью.

1977

КОЛЕСА И ПЕРО

Пора рассказать о моих соавторах по фронтовым корреспонденциям.

Нет, это не литераторы. Это — водители автомобилей. К счастью, они здравствуют — известинцы Степан Гаврилович Казаков, Иван Никитич Климов, Иван Васильевич Желтяков и девушки-шоферы, отвозившие нас на передовую: Дуся Терешина, Соня Антонова, Паша Иванова и их подруги. Жаль было девчат, но что было делать, днями фронтовых водителей не хватало.

28 июня 1941 года… Поэт Алексей Сурков, фотокорреспондент «Известий» Павел Трошкин и я распоряжением редакции направлены в сторону Минска. Павел раздражен медленным движением воинского эшелона: «Восьмой день войны, а в газете ни одного боевого снимка!» По селектору связываемся с начальником Белорусского вокзала, просим передать в редакцию: пусть вышлют что угодно с мотором на колесах в Можайск. Надежды встретить редакционную машину в бесконечных потоках товарных поездов и грузовиков на пристанционной площади у нас почти не было. Ходили туда и обратно по перрону станции, озираясь на площадь, забитую машинами и людьми в шинелях, скатанных и надетых на плечо, — никаких надежд! И вдруг истошное:

— Изве-ести-ия-а‑а!..

Кинулись на незнакомый голос. Стоит пикап, рядом — высокий крепыш Павел Иванович Боровков.

— Куда везти?

— К Смоленску!

Город в огне. Перекусили на площади, в дыму, чем попало и двинулись к Минску. О чертовщина, нежданная беда — Минск взят неприятелем. Остановились в Могилеве. Павел Трошкин в сопровождении Константина Симонова успел, рискуя и своей жизнью и спутника, снять подожженные нашими артиллеристами фашистские танки. С полными записями блокнотами, минуя Смоленск, добрались до лагеря газеты Западного фронта «Красноармейская правда». С Трошкиным и Боровковым ездил на передовую, где сдерживали гитлеровцев артиллеристы командира Рузе, бившие, передвигаясь с рубежа на рубеж, по яростно наступающему неприятелю из тяжелых орудий — прямой наводкой! Это противоречит Уставу. Но что делать? Снарядами, способными разить противника с расстояния в 10–15 километров из-за отсутствия других огневых средств отпора приходилось батарейцам Рузе, елико возможно, долго сдерживать солдат блицкрига необычными мерами. Тем самым артиллеристы давали возможность пехоте отойти на новые позиции и там встретить врага.

И молодцом оказался наш бравый водитель Павел Боровков.

— Вы, Павел Артемьевич, пешком на съемку не ходите. Я подвезу вас хоть под самый нос к немчуре И товарища Кригера тоже. Вы с малого расстояния и вперед, а для пикапа я везде укрытие найду. Хоть в воронке! Запасные баллоны у меня есть. Выберемся из любой мясорубки.

Так он и поступал. Говорун, весельчак, жизнелюб! Присоединившийся к нам осенью в Вязьме драматург Константин Финн называл кабину Боровкова камерой пыток. При всех своих достоинствах Боровков разговорчив был донельзя. И все в форме монолога. Наказан был тем, что пришлось ему сидеть в кабине в одиночестве; хватаясь за уши, мы удирали в кузов от его трескотни. В остальном — безупречен.

Словоизвержение где угодно и когда угодно. Под бомбежкой, под артогнем, днем и ночью. Не лишен был элегичности. Помню, в местечке с приятным названием Пропойск он говорил молодой соседке по хате, мечтательно и томно:

— Бесконечность. Обратите внимание, Верочка, простите, — Вера Григорьевна!

— А что, Павел Иванович?

— Бесконечность, моя родная!

— Где же, уважаемый Павел Иванович?

Романтик показывал на небо:

— Созвездие Псов, к примеру. Или там — Кассиопея!

Непреодолимых препятствий для Павла Ивановича не существовало. Было однажды так: у нашего пикапа вышла из строя ступица колеса. Мы спешили чрезвычайно. 2 октября армия фон Бока начала «решающее», как всегда у Гитлера, наступление на Москву, на сей раз было оно в самом деле решительным и обширным. Даже название операции говорит о том — «Тайфун». Задержимся — попадем в окружение… Павел не растерялся, не медлил. Вырубил топором подходящего размера полено, вытесал из него подобие ступицы, приладил на место и сказал, довольно улыбаясь:

— Пожалуйте!

Так мы избежали плена, хотя с новой «ступицей» трясло основательно.

Другой эпизод. Двигались мы неподалеку от передовой. По некоторым обстоятельствам я соскочил с машины. Пикап остановился, ждал. В это время послышались звуки — взззви‑и! Взглянув налево, я увидел пылавший склад с немецкими снарядами. Поджег его только что пролетевший над нами истребитель, видимо, наш. Раскаляясь, снаряды взрывались, остальные выстреливали от детонации, но вместо ровного шелеста, что издает вылетающий из ствола орудия снаряд, тут они, снаряды, скорее летели со звуком бульканья и разрывались близко от нас, что естественно, — не было для их полета той силы, которую придает им нарезной ствол… Разумеется, я кинулся на тронувшийся уже пикап, вскочил на борт, а тут машина врезалась в невидимую издали трясину и завязла. Снаряды продолжали рваться рядом. Навострив нас на поиски сваленных деревьев, рубку кустарника, Боровков подложил все это под задний мост пикапа и, уперев в относительно сухое место рычаг — длинный шест, распорядился одним навалиться на него, а другим — толкать машину задом вон из болота. Все это получилось не сразу, четверть часа ушло на возню с полузатопленной машиной, но Боровков, не обращая особенно внимания на частые разрывы, невозмутимо выручал нас из беды. Как же не назвать Павла Боровкова моим соавтором хотя бы по этим нескольким строкам, не говоря о целых фронтовых очерках, которые остались бы ненаписанными из-за гибели авторов или из-за опоздания к месту захватывающе интересных событий?

После войны Павел Иванович работал водителем московских такси. Есть у меня фото: сорок первый год, Западный фронт; облокотившись на стенку пикапа, стоит рядом с Константином Симоновым Боровков, а на капоте, свесив с налипшей глиной сапоги, сидят известинец Петр Белявский и я. В День Победы, в семьдесят пятом году, Боровков и я были дома у Константина Михайловича. Усмехнувшись, Симонов сказал: «Вернемся в год сорок первый!» Мы вышли во двор. Пикапа, разумеется, не было. Стояла серая «Волга» писателя, Он определил нас по местам в соответствии с только что упомянутой мной фотографией, и получился двойник ее, только присутствуем мы на ней не в заляпанной одежде, не в гимнастерках, не в сапогах, а в тщательно выглаженных цивильных брюках, пиджаках, Симонов же — в неизменном своем свитере. Павел Иванович выглядит строго, остальные улыбаются.

Совсем другая натура — Степан Гаврилович Казаков, работающий теперь водителем автобусов. Степенный, неторопливый, подчас иронический, он поражал меня отличным знанием истории России и мог часами рассказывать за рулем о хитросплетениях политики немок-императриц, тем более что шла война с их отдаленными потомками, и обычно предельно вежливый Казаков разрешал себе порою крепкое словцо в адрес тех венценосных немок.

Фронтовые путешествия начались у нас со Степаном Гавриловичем в самые напряженные недели сражения под Москвой, а после Сталинграда завершились в районе Курской дуги, где бои по масштабам своим, по ожесточению обеих сторон не отличались, пожалуй, от сталинградских. Предусмотрительности Степана Гавриловича, отнюдь не испуганного, а расчетливого в любой обстановке, обязан я тем, что уцелели он, я и «эмочка». Труднее всего было у Понырей. Славившаяся до войны обилием и превосходными вкусом и запахом яблок, станция эта превратилась по велению судьбы в узел самых кровопролитных боев, — несколько раз переходила она из рук в руки. Казаков дал мне возможность быть свидетелем яростных схваток наших войск с гитлеровскими — понимал, что значит для «Известий» достоверная, а не из чужих уст узнанная, картина сражения. Потом, глянув на мой переполненный впечатлениями блокнот, сказал:

— Хватит! А то редакция не увидит ни ваших донесений, ни вас самих.

И поворотил, как Тарас Бульба своих сынов, поворотил «эмку» и меня в сторону армейского узла связи.

Бывал я у Степана Гавриловича и дома у него в Москве. Чем-то своим, домашним потчевала нас жена его, Татьяна Николаевна, бухгалтер автобазы «Известий». Степан же Гаврилович захаживал в дни возвращения в столицу ко мне на Первую Мещанскую. Дружим мы с ним до сих пор.

…Иван Никитич Климов. Мой сосед по дому. Участник боев у Хасана и позже — под Халхин-Голом. Был тогда лейтенантом. Ходил в атаку на траншеи японцев, имел ранения, словом, боевой офицер, оптимист и скептик в одном лице, готовый осмеять невежду или трусоватого коллегу. В обращении были мы с Ваней на равных, на «ты». С ним пережили мы, пожалуй, самые острые злоключения. Никогда Иван Никитич не препятствовал мне «рвать» вперед и вперед, часто — без карты, наобум, по своему разумению, в одиночестве, вдвоем, как большинство корреспондентов, не собранных в группы, как солдаты, а действовавшие особняком, поневоле, нет же у них ни сопровождающих, ни охраны. Вперед, вперед, лишь бы поспеть с новыми сведениями о ходе сражения в очередной номер газеты.

Вот и мчались мы однажды мимо армейского штаба, дивизионных штабов в направлении Наро-Фоминска. Лес, лес, лес… Снега. Впереди — крутой холм. Только собрался Ваня, поддав акселератор, перемахнуть через него, как раздался выстрел. Справа от шоссе бежал к нам взбешенный капитан:

— Сто-ой! Предатели!

Ваня остановил машину. Я показал редакционное удостоверение.

— В плен захотелось? — рычал капитан. — Что? На высоте — противник. Гони машину в укрытие, не делай из нее лишней мишени для фрицев!

Пришлось остаться в роте на ночь. В предрассветный час рота пыталась вернуть высоту. К сожалению, пока безуспешно.

В другой раз Климов доставил на передовую Евгения Петрова, Петра Белявского и меня. Рядом — автомобильный мост. Налетели «юнкерсы» и «мессершмитты». Над нами разыгрался короткий бой в небе. Нетерпеливый Евгений Петрович выскочил из «эмочки», наблюдал за схваткой в воздухе. Человек бывалый, к тому же с ленцой, Петр Иванович дремал после бессонной ночи в купе лимузина. Петров:

— Вы заметили, у каждого из самолетов свое выражение лица? Как у людей. Вон те, с черными крестами, похожи на монахов-иезуитов.

— Да, — отозвался Ваня. — Верно, Евгений Петрович. Вот сейчас наши их как следует кастрируют, оскопят. Чтоб ихние фрау не получили известного всем удовольствия.

Было и так — во время артобстрела и бомбежки я попросил Ваню остановиться у штаба партизан. Очередная волна «хейнкелей». Вокруг столбами вздыбленная земля. Я укрылся в бетонном своего рода акведуке. Климов остался у машины, никогда не бросал ее на произвол судьбы. Рисковал, но был прав. Какие же фронтовые корреспонденты без колес! Да, не раз Иван Никитич выручал меня и от конфуза перед редакцией (опоздание с материалом), и от смерти.

…Иван Васильевич Желтяков. Летчик, поневоле оставивший штурвал истребителя из-за слабых легких. Любезный до чрезвычайности. Улыбается в любой обстановке, покой ли, тревога ли. Мастерство вождения автомобиля дополнено виртуозностью бывшего пилота. Сейчас у него — «Москвич», купленный когда-то с помощью Ильи Григорьевича Эренбурга, — Ваня в свободные от работы в редакции дни обслуживал писателя и его дочь Ирину Ильиничну.

Великолепно, и без карты, ориентировался Желтяков на местности. Вы убедитесь в этом чуть позже… Был Ваня свидетелем неприятного для меня инцидента. Где-то под Воронежем мы устроили свой бивак в лесу, — в деревне ночлега для нас не нашлось. Там и завтракали, там и спали. Как-то выскочил на тропинку из-за деревьев водитель известинца Валентина Антонова — Иван Гвоздев. Без ремня, — он же «дома», хоть крыши и нет над головой. Мимо шел высокий генерал, член Военного Совета фронта Сусайков. Остановил беднягу:

— В штрафную захотел? Где ремень? Оружие куда дел?

— Товарищ, генерал, да мы же тут живем, с корреспондентами.

— Какие еще корреспонденты в лесу? Явишься сейчас же к коменданту штаба!

Я, догоняя генерала, объяснял:

— Нас тут поселили, мест нет в деревне. Товарищ генерал, он же не виноват, он как бы дома.

— До-ома? Я покажу вам дом!

Полчаса спустя нашли нас особисты. Мы объяснили им причину недоразумения. Те поняли. Но… Велено убрать нас с фронта. Пострадал я невинно. Шофер-то у меня был Желтяков, не Гвоздев. Но где было объяснять это генералу! Он — беспощаден. И вернулись мы с Желтяковым, не без удовольствия, признаться, на Степной фронт К. К. Рокоссовского. Бои шли там непрерывно… За утренней трапезой настигли нас однажды немецкие самолеты. В их группу дерзко врезался наш «ястребок». Дрался минут десять, и с душераздирающим ревом «МИГ» с черным шлейфом дыма рухнул наземь. Мы бросились спасать пилота. Напрасно. От сильного удара мотор ушел в глубь грунта метра на два, на три. И следов бедного летчика не смогли найти.

Расстроенные, вернулись к берегу. Ваня Желтяков, как и мы, разделся, плавал в реке, ныряя, отфыркиваясь, наслаждаясь. Вдруг бурный порыв ветра подхватил его одежду и кинул в воду. Загребая саженками, Ваня рванулся выручать свое добро. Достал со дна, разложил на берегу. О ужас! Черт с ними, с ассигнациями, на фронте они практически не нужны! Но продовольственные и вещевые аттестаты! Без них с голоду пропадешь, и через полгода без носков, рубахи и брюк красоваться будешь. И принялся бедный Ваня сушить на ветру свои аттестаты, прижимая их руками, грудью и даже тем местом, на которое натягивают штаны. Очень уж резвился степной ветер.

Однажды близились сумерки, мы куда-то спешили, а шоссе во всю ширину занято было машинами танковой бригады. Обождав полчаса, раздраженные, мы решили: пойду я к командиру и попрошу как-то дать нам дорогу.

— Нет, — говорит Ваня, — хоть вы и командир «эмки», а мне легче столковаться с бригадным.

Пошел в голову колонны. Приветствовал полковника, приложив ладонь к пилотке:

— Товарищ начбриг, отчего колонна стоит?

— А тебе что? Откуда?

Ваня объяснил.

— Летчик, говоришь? А стоим мы оттого, что они — танки и бронетранспортеры — в трясине завязли. Мы их и должны выручить, вот и остановились на ночь глядя, черт ее побрал!

— Товарищ полковник, извините, дайте добро, и я выведу всю колонну по нужному вам направлению. А завязшие ваши железины уже тащат к шоссе.

— Ты-ы выведешь? Ночью?

— Вы же сами подтвердили — я пилот!

Начбригу только и оставалось дать Ване добро… Желтяков во мгле, чутьем, или зоркими глазами, или по звукам напиравших на грунт колес, или инстинктом авиатора направлял колонну то по середине шоссе, то слегка скашивал в стороны, чувствуя неладное на асфальте и надеясь провести танки по относительно сухой почве. Так и вышло, авиатор-известинец не ошибался. В лесу нашел нужную просеку, пригодную для прохода танков, сказал:

— По карте нужный вам пункт по этой дороге и налево.

Полковник даже обнял Ваню. Еще бы! Назначенный час для дислокации его танков в указанном командованием населенном пункте приближался. Бригада ушла. Мы с Ваней остались ночевать в лесу. Утром разбудил нас окрик:

— Корреспонденты?

Группа танкистов окружила нас, напрасно пытаясь отобрать личное оружие, и сопроводила, доставила в штаб бригады. Доложили:

— Арестованные во дворе.

— Какие арестованные? — удивился полковник. — Мне о ЧП не докладывали.

— Вон — двое. Оружие не отдают.

— Ну, и растяпы вы! Это же корреспонденты.

— Не знаем. Комендант штаба приказал доставить.

— Ладно, можете быть свободны.

Полковник пригласил нас с Желтяковым в избу, там подали завтрак, и какой! Как летчики и подводники, мастера танковых рейдов на питание, на снабжение не жаловались. Голодные, мы, не скрывая этого, безжалостно уничтожали свинину, макароны, помидоры, соленые огурцы, грибы…

Вопросительно взглянув на нас, комбриг спросил:

— А… этого… гм… Не против?

— Какого? — невинно поинтересовались мы, отлично зная, о чем идет речь.

— Ну, за выручку, что оказал нам товарищ…

— Желтяков.

— Ну, да. Ваня! Так за него?

И мы с наслаждением выпили здоровье верного моего спутника.

Без их колес и мастерства вождения не работало бы и перо.

1977

ОДНОПОЛЧАНЕ

Павла Артемьевича Трошкина, бывшего соседа моего по дому и приятеля, впервые встретил я в «Известях» после его возвращения с битвы при Халхин-Голе. В затемненной своей лаборатории он проявлял снимки японских бункеров, траншей. Пустыни, степи, японцы, зарывшиеся в землю для фанатической обороны или взятые в плен.

Он был возбужден, но отнюдь не печален. Солдат по натуре! Сражение в Монголии было для него первым военным испытанием, он выдержал его с честью. Недаром в годы войны против фашизма стал другом столь же смелого Константина Симонова.

…28 июня 1941 года. К полудню мы в редакции. Тогдашний наш «главный» Лев Яковлевич Ровинский, обычно мягкий в обращении с сотрудниками, по-военному строго давал направление:

— Петру Белявскому и Константину Тараданкину — на юг. Михаил Сувинский остается пока в Средней Азии, писатели Борис Лапин, Захар Левин, Лев Славин (в первые недели войны они были причислены к «Известиям») получат указания от начальника военного отдела. Фотокорреспонденты Павел Трошкин, Николай Петров, Самарий Гурарий, Александр Егоров будут действовать вместе с Петром Белявским, Константином Симоновым и Евгением Кригером на Западном фронте. Выезд немедленно, сегодня!

Думали мы достигнуть линии фронта по ту сторону границы с Германией, а, к отчаянию нашему, не проехали, не прошли дальше окруженного с юга, севера и востока Могилева — на западе обреченная дивизия сдерживала бешеный натиск гитлеровцев. В очерке о Константине Симонове мною рассказано, как он отказался остаться в стороне, когда Павел Трошкин снимал разбитые нашей дивизионной артиллерией гитлеровские танки явно на виду у противника, прозевавшего в тот ранний час «русского разведчика».

Так мужество и самообладание дали возможность Трошкину опубликовать в нашей газете первые снимки битой стальной техники врага.

Там же рассказано о том, как мы, пятеро журналистов со своим одиноким пикапом, едва не попали в лапы к немцам на пути в «тыл» из Могилева к Чаусам в Белоруссии, — упоминаю об этом для того лишь, чтобы напомнить: Павел вел себя, пожалуй, наиболее решительно, по-пластунски пробравшись на окраину рощи и выяснив, что неведомые нам машины, шедшие к Чаусам, — танки, и не советские, а нацистские!

Смоленск… Бивак газеты Западного фронта «Красноармейская правда». Там Алексей Сурков, будущий начальник военного отдела «Известий» Николай Баканов, правдист Оскар Курганов, художники Орест Верейский, Андрей Гончаров — последователь замечательного графика Алексея Фаворского, приятель Верейского и мой, тоже график Виталий Горяев. Трошкин был быстр в движениях, общителен, отзывчив, неистощимо весел. У командиров, солдат, генералов он вызывал чувство уважения и симпатии искренностью, храбростью, умением обращаться с оружием, особенно с автоматами, нашими и трофейными. Нередко состязались мы в стрельбе по мишеням. Павел — всегда на первом месте. Но даже и я при моей близорукости попадал из винтовки в «яблочко» с расстояния в сто метров.

Любил Трошкин и потанцевать с девчатами, медсестрами, связистками; они шли на это охотно, друг мой был очень хорош собой. Мог и выпить в удобный для того час, но никогда не пьянел. Обольщая интендантов, для нас первых добывал шерстяные офицерские (а мы и были офицерами) галифе, гимнастерки, хромовые сапоги. Щеголеват был.

Сталинград… Поздняя осень 1942 года. Мы живем рядом с Политуправлением фронта в приволжском селе Средняя Ахтуба (я за невзрачный вид и ненастную пору называл ее — Нижесредняя Ахтуба). Краснозвездинцы Василий Коротеев, похожий своей худощавостью и выправкой на юнкера Леонид Высокоостровский, известинец Леонид Кудреватых, писатели Константин Симонов и Андрей Платонов.

Переправа с левого берега Волги на правый… Буксир «Абхазец» капитана Хлынина и комиссара, журналиста по профессии Комлева, матроса Марии Ягуповой, раненной в голову, подлечившейся в родной деревне и вернувшейся в невыносимый ад переправы… Под обстрелом мы с Павлом, миновав под осколками привязанную к корме «Абхазца» баржу, поднялись на палубу буксира, поближе к надстройке машинного отделения, ночь выдалась холодная.

Вот и штаб командующего 42‑й армией, будущего маршала Василия Ивановича Чуйкова. Прощаясь, милый и теперь пишущий мне Комлев спрашивает:

— Ну, мы — работники переправы. Мы обязаны. А вам зачем лезть в пасть крокодилу?

— У вас своя профессия. У нас — своя. И тут мы с вами равны.

Отделы штаба разместились в прорытых в толщу прибрежного откоса тесных норах. При взрывах бомб на головы офицерам сыплются песок, комки глины, всякая дрянь. Услышав рев приближающихся «юнкерсов», пожилой дозорный кричит находящимся вне укрытий:

— Хожде-ние-е!

Падает, перевязав руку, раненную минуту назад, снова звонит в колокол: «Хожде-ние!..»

Павел торопится. Вместе с кинооператором Софьиным собирается проникнуть поближе к неприятелю.

— А ты, Женя, останься. Со мной Софьин, ранит кого-нибудь из двоих, вынесем один другого.

Это напоминает Трошкин о нашем правиле под Москвой: нужно, не нужно — всегда рядом! Друг выручит из беды друга.

— А сегодня ты нам не нужен, Женя, только мешать будешь, лишняя мишень для немцев, — тебе важнее всего узнать общую обстановку и условия, сложившиеся для нашей армии. Оставайся в штабе.

Условия для нашей армии? Такого не бывало в истории войн. Штаб командующего находится не в десятках километров, как принято, от противника, а в сотнях метров!.. Назад пути нет — волжские глубины! Глина у воды бурая от потоков горевшей нефти, стекавшей по откосу из пробитых снарядами баков и цистерн. Догорает пристанский дебаркадер, в огне строения водной спортивной станции. Налеты вражеской авиации через каждые десять — пятнадцать минут. Штаб 42‑й разобщен неприятельским вклинением со славной дивизией генерала Александра Родимцева, знакомой мне еще по боям у Харькова. Дивизия упорно сражается «в одиночестве». И выдержит до разгрома шестой армии фельдмаршала Паулюса!

Наконец возвращаются Павел с Софьиным. Живы! Не только сумка, но и карманы Трошкина набиты отснятыми кассетами. Мне кажется, они пахнут порохом, огнем…

Начало лета 1943 года. Хутор Кубань Курской области. Опять с нами Павел Трошкин, рядом — Андрей Платонов, всюду поспевающий Костя Симонов, его приятель, фотокорреспондент Яков Халип, предельно остроумный, и начальник группы кинодокументалистов Федор Киселев. Чаще всего наведываемся мы с Павлом к командующему Центральным фронтом, то есть левым крылом наших войск, замыкающим «дугу» с Севера — Рокоссовскому. Его советы дают нам с Пашей возможность побывать на самых горячих выступах нашего оборонявшегося, а вскоре перешедшего в наступление фронта.

Павел в восторге. Боюсь преувеличений, но после Халхин-Гола, битвы под Москвой, торжества нашего оружия в освобожденном Сталинграде ему как мастеру военных съемок «по масштабу» пришлось по душе сражение в районе Курской дуги. И здесь он, как в старину говорили, страху не имал, — похудел, гоняя с одного участка фронта на другой, в самое пекло, обожженный страстным желанием снять то, что никто до него не снимал, с запекшимися от усталости губами, жаждущий новых и новых эпизодов для объектива своей «лейки».

Кто мог состязаться с ним в оперативности? Только «Калиостро» Виктор Темин, фотокорреспондент «Прады» с его фотоаппаратом, подаренным еще Алексеем Максимовичем Горьким (он и до сих пор работает с ним), — все его коллеги полны были ревности к чудодею, умевшему невесть как раньше доставить в редакцию только что отснятый материал. Однажды, отчаявшись попасть в военный самолет, отправлявшийся в Москву, он неожиданно для себя крикнул, превозмогая шум уже работающих винтов:

— Старшина Васильев! Ко мне!

Он был поражен — неизвестный ему старшина вышел из салона самолета. Виктор и не знал, что таковой существует.

— Вам приказано явиться в штаб. Полетите следующим самолетом!

И Темин быстро поднялся в машину, сел на единственное свободное место. Победителей не судят. Даже коллеги прощали ему его в общем полезные для «Правды» «фокусы».

Павел не был способен на них, всегда был правдив, прям, хитростей не любил… В 1942 году на взбаламученной взрывами Волге он ходил к занятому неприятелем берегу Сталинграда на боевом катере Волжской речной флотилии, с трудом найденной нами в одном из притоков великой реки, — так умело замаскировали моряки свои небольшие суда. Вместе с матросами под огнем помогал вытащить из-под носа у немцев наших раненых, перенести их на борт и вынести к спасению, к жизни… Так и здесь он был солдатом, только стрелял затвором «лейки», не спусковым крючком винтовки и не пулей. Ни минуты отдыха у фотокорреспондентов Трошкина, Дмитрия Бальтерманца, Якова Рюмкина, Макса Альперта, Якова Халипа, Евгения Халдея, Анатолия Гребнева, Николая Петрова — у всего корпуса фотолетописцев минувшей войны. И всех нас, журналистов и писателей фронта, связала и по сей день братская дружба.

Павел был, как и правдист Михаил Калашников, рядом со мной под Севастополем 1944 года, как бы старшиной всей группы из многих газет. Я благодарен ему. Он разрешал мне сопровождать себя в наиболее близкую от неприятеля «точку» для съемок. Поэтому видел я немецких, румынских, венгерских, власовских и снова немецких солдат так отчетливо, как не смог бы рассмотреть с обычного для пишущих расстояния.

К счастью, до осени сорок четвертого вражеские пули не задевали нас.

Но вот пришла осень 1944‑го. Румыния. Букурешти. Отель «Амбассадор». С фронта Павел приезжает чинить свою «эмку» на филиале завода Форда. Его не узнать. Весельчак, жизнелюб, влюбленный в музыку, женщин, не гурман, но не прочь усладиться в переполненных яствами и вином ресторанах, — ну как же, Румыния на стороне Германии, и Гитлер не грабит ее как других! — Павел занят только своей машиной. Ни подвальчики с мамалыгой в масле и цуйкой — водкой, настоянной на анисе и белеющей, если налить в стакан воды, ни комфортабельный после бункеров и окопов, сеновалов, амбаров номер в «Амбассадоре», ни общество Константина Симонова, хозяйственного и веселого Самария Гурария, пылкого Константина Тараданкина — известинца, искрящегося остроумием Яши Халипа — ничто не оживляло его.

Исхудавший, бледный, он неразговорчив, грустен, мрачен.

Получил свою обновленную фронтовую машину, попрощался с нами и уехал к себе на фронт.

Возвращаясь вечером в гостиницу, увидел я группу встревоженных корреспондентов. Что такое?

— Трошкина нет!

— Ну он же уехал.

— Убит Павел!

Я с трудом удержался на ногах. Нет Павла? Что же, он предчувствовал? Не похоже на него. На другой день мы узнали: на пересечении двух шоссе Павла просили регулировщики, какой дорогой он хочет ехать дальше, более дальней и безопасной от «зеленых» банд?

— Короткой, — буркнул он, не терпя возражений.

И продолжал путь. Сзади шла вторая «эмка» с горючим. Обернувшись, Павел увидел: горит, горит задняя машина… Вскоре же послышались ружейные и пулеметные выстрелы. Павел выскочил из кабины водителя в кювет. Свет восходившего солнца ударил ему в глаза и ослепил. Бил и бил из автомата на звук выстрелов, не видел, попадает или нет. Еще миг — и упал, пораженный в сердце.

Водитель Дмитрий ползком добрался до ближайшей деревни, просил помочь вытащить в безопасное место Павла. Крестьяне отказались:

— Утром. Сейчас нельзя. Стреляют же там!

На рассвете пришли к месту убийства. Да, то было убийство. Обнаружили две раны: бандеровцы и в умершего Павла всадили еще пулю! Такая злоба жила в них.

Тело Павла отвезли во Львов. Похоронами руководил Виктор Полторацкий. Прощались с другом с воинскими почестями. Салют из винтовок взвода пехотинцев! Цветы. Слезы.

Его дочь Карина получает, как и я, письма от львовских школьников, ухаживающих за могилой ее отца.

— Добиваемся, — пишут, — чтобы одну из улиц Львова назвали улицей Павла Трошкина.

И добились.

Имя его золотыми буквами вычеканено на мраморной доске в конференц-зале «Известий».

…Однополчанин на языке французов — комбатан. Это слово означает не просто служащий в том же полку. Смысл его шире — солдат или офицер, сидящий в окопе рядом с тобой, готовый вместе с тобой пролить кровь за свой народ, и вот — проливший, не сосед в строю, не просто сосед в траншее, а друг.

Таким и был для всех нас Павел.

1977

НАСТУПЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

И вдруг ему почудилось, будто при всем внешнем дружелюбии спутники относятся к нему не то чтобы с недоверием, но с едва ощутимой настороженностью, им же самим непонятной и странной. Впрочем, Сергей Васильевич не был твердо уверен в справедливости возникшего у него ощущения, тем более что его попутчики, как и сам он, были не только ветеранами Отечественной войны, но служили когда-то в одном с ним соединении.

Дорога приближалась к Днепру… Да, не ожидал Сергей Васильевич Харламов, что он, коренной обитатель Подмосковья, тракторист совхоза «Озеры», человек как будто ровной, спокойной судьбы, далекий от горделивых помыслов о собственной персоне, к тому же однолюб в смысле привязанности к приокской земле, где родился, куда вернулся из армии, — не ожидал Сергей Васильевич, что четверть века спустя снова окажется на далекой от дома земле, политой и его кровью.

И началось все это опять-таки странно.

Однажды в своих «Озерах», что в ста пятидесяти километрах от Москвы, получил он письмо с Украины, с Черниговщины. Письмо вроде ясное, а в то же время загадочное. Как-то очень бережно, не выказывая причины своего обращения, работники Черниговского обкома, как бы намекая на что-то неизвестное, просили Харламова сообщить подробности его военной биографии. Не слишком понимая, что к чему, Сергей Васильевич ответил уважительно, пребывая, однако, в полном недоумении.

И тогда с Украины пришло второе письмо с приложением фотографии.

На снимке был запечатлен траурный обелиск, установленный у Днепра, близ знакомого гвардии ефрейтору прибрежного городка Любеча. Обелиск памяти павших в боях героев.

И вот осенью 1968 года Сергей Васильевич Харламов в числе других ветеранов получил приглашение на торжества 25‑летия со дня освобождения черниговской земли. В Чернигове один из гостей тронул его за рукав, кивнул в сторону такси:

— Мы еще успеем вернуться сюда. А пока, если хотите, наведаемся в наши с вами места.

И вот в этой-то поездке дальним краем души ощутил Харламов, будто попутчики относятся к нему с каким-то неопределенным и в чем-то даже тревожным ожиданием, которое пытаются скрыть.

Так, они подъехали к городу Любечу. Впереди — Днепр. Днепр!.. Если соединить старинные ратные песни Украины, если вернуться к временам вольнолюбивой Запорожской Сечи, если вспомнить чудодейственные слова Гоголя о Днепре, все равно превзойдут то былое солдатские деяния на Днепре осенью 1943 года. Той осенью, когда наши войска с ходу преодолели этот важнейший водный рубеж.

Сойдя с машины, Сергей Васильевич и его спутники направились к месту, особенному для жителей Любеча, к месту печали, славы, бессмертия.

Обелиск… Тот самый обелиск, что был на фотографии, присланной Сергею Васильевичу из Чернигова. Золотом на камне начертаны имена гвардии капитана Трубицына Н. П., гвардии лейтенанта Григорьева Л. М, гвардии лейтенанта Кудрявицкого Д. А., гвардии сержанта Опалева А. К. и… гвардии ефрейтора Харламова С. В.

Только вот теперь, когда Харламов стоял возле торжественно-траурного монумента, он понял потаенную настороженность спутников, столкнувшихся с судьбой удивительной, необыкновенной, к тому же известной им весьма смутно, по воле стоустой молвы. Да и ему-то было тоже не по себе стоять у скорбного обелиска и видеть на камне свое имя в ряду с именами павших в бою, награжденных званием Героя Советского Союза посмертно.

На обратном пути шофер рассказывал, что-де слух такой есть, будто похоронен где-то в здешних местах герой-солдат и сияет его имя на могильном камне, и почести воздают люди той солдатской могилке, а сам-то солдат жив и где-то ходит по белу свету благополучно.

— А он позади тебя сидит, — сказал один из спутников Сергея Васильевича. Шофера так тряхнуло от этого сообщения, что он забыл о руле, машине, скорости и очнулся уже в кювете вместе со всеми пассажирами.

Но это было после. А еще до посещения обелиска в прибрежном городке, где когда-то накапливались войска перед боем за Днепр, офицеры-ветераны без всяких стараний со стороны Харламова, по чистой случайности могли убедиться, что их настороженность лишена всяких оснований. Увидев знакомые места, Сергей Васильевич умолк, ушел в себя, вернулся в прошлое, угадывал памятные его приметы. Говорил задумчиво, как бы про себя: «А вот в одном из этих трех домов мы баню строили полковую…»

— Ну, как же, — подхватила местная женщина. — В том доме и была ваша баня, в крайнем.

— Ага, — продолжал Харламов, размышляя вслух, спутники его радостно переглядывались. — А вон там, ниже, над самым лугом, прямое попадание было, особенное…

Забыв обо всех, кто рядом, гвардии ефрейтор вспоминал, вспоминал, и ничего больше не нужно было новым его друзьям, освобождавшимся от тягостных для них сомнений. Тот, чье имя на траурном обелиске, и тот, кто идет сейчас рядом с ними, — это один и тот же человек. И, как бы обнявшись с ним по-солдатски, все они, воевавшие в тех же местах, памятью своей возвращались в ту давнюю битву.

Война для Сергея Харламова началась еще на родной Оке. Там крестьянствовал его отец. Там и Сергей после школы познал труд хлебороба, сеял, косил, хозяйствовал в колхозе, больше руками, машин было совсем не богато. Когда подступила к его дому война, Сергей взялся за оружие, еще до призыва в армию. Война кружила поблизости. Помнит он, как в Озерках стояли кавалеристы генерала Белова, как жители, и с ними Сергей, рыли окопы и противотанковые рвы, как взяли его в истребительный батальон охранять мосты, узлы связи, текстильную фабрику, подступы к городку.

На фронт юноша прибыл в разгар битвы на Курской дуге, когда взят был Орел. Огненный вал наступления подхватил, повлек за собой Сергея, и начался для него долгий, тяжелый, великий труд войны. Много песен сложено о доблести пехотинцев, летчиков, танкистов, артиллеристов, но ведь не менее опасной и трудной была работа фронтовиков-связистов. Кто знает, сотнями или тысячами километров нужно измерять путь, преодоленный Сергеем в сражениях, рядом со смертью, всегда под огнем, где ползком, где короткими перебежками, с проволокой, скользящей с катушки, с жестким приказом быстрее обнаружить повреждение и связь восстановить во что бы то ни стало, любой ценой. Нелегко подыматься солдатам из окопа в атаку, навстречу огню, но ведь их много, вперед они бросаются вместе, а каково связисту, действующему чаще всего в одиночку, в таком же огне, в той же схватке со смертью, днем и ночью, в наступлении и в обороне, все часы и минуты войны, без передышки: связь нужна всегда!.. Впрочем, легкой службы на войне не бывает.

На рассвете 22 сентября сорок третьего года полк, где служил связистом Сергей, подошел с боями к Днепру. Готовиться к штурму помогали партизаны, тащили кое-какие подручные средства. Мало их было, пришлось потом плыть даже на сорванных с изб дверях, на мешках с сеном, на чем попало, лишь бы плыть. Ждать подхода инженерных частей не было времени. Сентябрьской ночью во мгле, в тишине, в немоте пошли на штурм правого берега.

Беззвучно разматывалась катушка, соскальзывал провод в Днепр, чудилось, нагрянут на фашистов внезапно… Но их обнаружили. Грозный свет осветительных немецких ракет вспыхнул над Днепром. Шквал огня обрушился на утлые лодчонки, на плоты — легко было гитлеровцам бить с прибрежных высот по освещенному Днепру. Вздыбился Днепр, захлебывались в воде разбитые снарядами посудины, тонули раненые и ослабевшие, но видел Сергей, что живая, яростная волна наступления все же упрямо приливает к правому берегу. Его лодка вот-вот прорвется к прибрежной отмели. Где-то рядом бьет и бьет по ней пулемет.

И тут свет для него померк надолго.

…Очнулся связист в госпитале. Документов при нем почему-то не оказалось. За долгие месяцы лечения врачам удалось спасти ему ноги, он смог ходить, бегать, как прежде. Вернулся в строй, в артиллерию. Однажды, читая «Правду», задумался.

— Чего грустишь? — спросил проходивший мимо командир.

— Да вот не пойму. Видно, однофамилец мой…

В тот день газеты опубликовали Указ о награждении Золотыми Звездами Героев посмертно. Был в списке и Харламов Сергей Васильевич, Конечно, однофамилец! Но отчего же рядом с ним знакомые имена участников днепровского штурма? Тут и командир полка, которому Сергей обеспечивал тогда связь. Было о чем задуматься.

Новое начальство Сергея связалось с отделом кадров Белорусского фронта. Было точно установлено — званием Героя удостоен именно тот Сергей Харламов, о котором я рассказываю. Высокую награду вручали торжественно. А со временем выяснилось, каким образом имя Сергея занесли в список награжденных посмертно. Он лежал на приднепровской земле без признаков жизни, с проводом, зажатым в руке. Убит парень, с печалью подумали нашедшие его солдаты. И взяли с собой его документы. Нашли же Сергея и доставили к врачам солдаты другой части позднее, когда мощной волной хлынули на правый берег Днепра наши войска.

Не буду здесь рассказывать, как участвовал Сергей в Параде Победы, как стал мастером реактивной артиллерии и лишь в 1954 году распростился с армией в звании младшего лейтенанта. Я сижу рядом с замечательным трактористом Харламовым, постигаю его метод тщательной, быстрой и в то же время безопасной для растений обработки огородных массивов, узнаю, как осторожно, но смело он повышал в свое время скорость движения трактора на зазеленевших огородах в пойме Оки. И догадываюсь, что тут надежно сохранилась в нем армейская, фронтовая привычка действовать расчетливо, обстоятельно, трезво, где-то с раздумьем новатора, а где-то — с напором участника легендарного Днепровского штурма.

И нетрудно понять, за что фронтовик, Герой Советского Союза, замечательный тракторист Сергей Васильевич Харламов на исходе одной мирной пятилетки был награжден орденом Трудового Красного Знамени, а недавно — орденом Октябрьской Революции. Человек по натуре скромнейший, в убеждениях прочный, в суждениях неторопливый, он и теперь хранит навыки армейской жизни. Так же осмотрителен и невозмутимо спокоен, каким видели его в бою, зато горяч и упрям в достижении выбранной цели. Признается, что и в трактористы пошел оттого, что их служба, особенности их взаимоотношений чем-то близки армейским порядкам. Вот он говорит, как всегда, спокойно: «Кто же, если не мы, в ответе за землю?» И вы вспоминаете молодого связиста, через многие и многие земли и реки прошедшего со своим бесконечным проводом, чаще всего в одиночестве лицом к лицу со смертельной опасностью.

Напоследок мне говорят в совхозе «Озеры»:

— На редкость бескорыстный этот человек. Польза дела для него превыше всего. Коммунист! Возьмите хотя бы недавний случай. Предлагает ему наш директор Петухов Гавриил Петрович (тоже, кстати, ветеран-фронтовик), предлагает, говорю, новенький трактор. Это всегда выгодно трактористу, всегда хорошо. А Харламов отвечает: «Нет. Потому нет, что должен я от старого взять весь его резерв». Вот как. И не принял новую машину. Хотя новая и в работе легче, конечно, и заработаешь на ней больше. Такой он, Харламов, всегда и во всем.

— Так что же? — спросил я, прощаясь с Сергеем Васильевичем. — Наступление продолжается?

Он развел руками, улыбнулся и кивнул в знак согласия: что ж, выходит, так оно и есть!

1961

ЭТОГО НЕ ЗАБЫТЬ!

В этой книжке я осмеливаюсь рассказать кое-что о ранней своей поре. Тем самым хочу познакомить читателя конечно же не с самим собой, а с другими людьми, Может, не всем известными, но примечательными каждый по-своему. В конце концов, разве не есть наша жизнь прежде всего узнавание новых и новых людей? Дружба с ними, влюбленность в них, без которой пустым и безрадостным было бы наше с вами существование. Встречи с такими людьми на долгом пути из юности в наши дни во многом сделали меня таким, какой я есть, плохой ли, хороший ли.

Так вот, возвращение в прошлое необходимо, чтобы пояснить, как с далекой поры сама жизнь вела меня к дружбе с такими людьми, помогала понять их, увлечься ими, запомнить надолго, если не навсегда.

…В наш век повернуть время вспять не так уж трудно: билет в твою давно отшумевшую юность стоит всего-то двадцать пять — тридцать рублей, немного для такого необыкновенного путешествия. От несбывшихся начинаний и новых запоздалых надежд, от иронии достаточно пожившего человека, иронии, обращенной на самого себя, крылатая машина меньше чем за три часа возвращает во времена упоительной мечты, дерзких решений, неожиданных и порою опрометчивых поступков, приносивших иногда успех, как ни странно, именно потому, что они были опрометчивыми.

Куда же вернуться?

Ну, хотя бы в канун двадцатых годов и в двадцатые годы в Архангельск, город у Белого моря.

Однако попытаюсь объяснить сначала, отчего вдруг меня потянуло в прошлое, когда и как это случилось. Тут нет ничего особенного, исключительного. Просто стечение каких-то обстоятельств, подходящее настроение, внезапно возникшие ассоциации…

Произошло это не столь давно в Москве ранним воскресным утром. Отлично помню — был день выборов в Советский парламент.

В такое утро многие встают рано, хотя это выходной день, и я тоже встал тогда рано и вышел на улицу.

Мы все, очевидно, любим это время в Москве. Город только просыпается. Улицы еще пусты. И ты остаешься будто один на один с древними и новыми строениями, видишь как бы чертеж города, его силуэт, рисунок — ясный, почти прозрачный в такое утро, чуть даже голубоватый в ранней дымке.

В другую пору ты бываешь занят повседневными делами, глядишь на недавно возникшие здания, кварталы, площади, сады и не видишь их в спешке, не замечаешь на бегу. А в то утро они явились в удивительной новизне и отчетливости, словно чудом удалось поймать взглядом и остановить на миг перевоплощение архитектурного замысла из первого наброска и чертежа в живую, объемную, масштабную геометрию новых зданий и новых районов Москвы.

О, теперь-то ты видишь: немало, нет, немало сделано уже сегодня для той, будущей Москвы!

Тихо.

Город всматривается сам в себя, молчаливый, мечтательный, замерший в ожидании. Ну да, он ждет первых людей на своих улицах, первых вестников утра.

От Кутузовского проспекта к месту выборов нарочно иду кружным путем. Иду по набережной сонной Москвы-реки, считаю этажи раскрытого фолианта СЭВа, сбиваясь со счета и снова начиная считать. Левее гостиницы «Украина», за памятником Тарасу Шевченко, просившему нас, нынешних, помянуть его добрым, тихим словом, набережную продолжили, можно идти и дальше вдоль берега, тылами респектабельного проспекта. А на той стороне, за «Трехгоркой», начинается роща, такая славная в большом каменно-асфальтовом городе. Плакучие ивы, низко наклонясь над водой, моют свои длинные зеленые волосы. Это окраина Краснопресненского парка.

Ну, а выше, на пути к площади Восстания, есть еще один парк. Там, наверно, уже проснулись звери. Зевают. Тигр вылизывает свою огромную мохнатую лапу; выгибая фигурные шеи, охорашиваются лебеди… Доброе утро, приятели!

Прозрачное, спокойное небо. Деревья. Вода. Птицы.

Вы живете в Москве? Не кажется ли вам, что в этом огромном беспокойном городе с каждым годом все больше и больше птиц? И неба. Небо над Москвой стало просторнее с той поры, когда новые улицы, здания, районы стали строить не сплошь, стена к стене, дом к дому, как на старом Арбате или на Тверской, а с просветами между строениями. И туда, в эти просветы, иногда довольно обширные, садовники переселяют из окрестных лесов молодые деревья. Возле дома, где я живу у Москвы-реки, недавно отцвели вишня, яблоня, сирень, акация… В бензино-моторной буре. Удивительно.

Ну а птицы? В самом деле — их стало больше? Что ж, так оно и должно быть. Там, где деревья, там и птицы.

Кстати, не забыть бы взглянуть за ограду набережной. Там еще ранней весной поселились две дикие утки — селезень и его подруга. Да, да, дикие утки почти в центре столицы. Плавают, высматривают что-то в темной воде, вдруг быстро погружают в нее головы, потом отряхиваются, приостанавливаются и плывут дальше. Чтобы отряхнуться, они должны сделать два-три взмаха крыльями. Тогда тела их косо приподнимаются над водой, только перья хвоста притоплены, и вот мои уточки напоминают уже маленькие глиссеры.

Иногда я приношу с собой немного хлеба, жду, когда крылатые странники окажутся поближе, и осторожно кидаю им крошки. Может, они голодны: все же попали в чужие края? Никакого внимания. Скорее оттенок пренебрежения есть в их повадке. Медленно, без признаков страха супруги меняют курс и удаляются с подчеркнуто независимым видом.

Откуда они появились тут? Из зоопарка? Или с далекого-далекого юга, из далеких неведомых стран? Вчера видел, как они бродили на узенькой отмели под Калининским мостом, их вспугнула волна от проходившего теплохода. Вместе они вскинулись в воздух, прошли под мостом, выше и выше, над фабричными трубами «Трехгорки», и растворились в сумеречном небе.

Ну а сейчас они снова здесь.

Да, что-то меняется в нашем городе…

На той стороне реки, там, за деревьями прибрежного парка, я знаю, есть на Красной Пресне квартал, который до войны называли так: Новые дома.

Новые дома… По теперешним-то временам? А тогда их называли гордо: новые!.. То были первенцы жилищного строительства в Москве. Невзрачные, скромные, а все же всем памятно то давнее место, — была там мебельная фабрика Шмита; сын владельца, студент Николай, большевистски настроенный революционер, погиб после боев его отряда против казаков. Бились рядом с ним рабочие той же фабрики, его друзья, единомышленники, хоть и «подчиненные» его отца, да и его самого как наследника владельца предприятия. Фабрика перешла ему по закону. Он завещал все свое состояние партии ленинцев.

Кварталы Шмитовского проезда называли гордо — Новые дома. Теперь-то они составляют, по правде говоря, одну стотысячную часть новых домов, новых кварталов, новых районов строительства, самого обширного и энергичного во всем мире. До войны же сюда, в Шмитовский проезд, названный именем молодого революционера 1905 года, многие приезжали поглазеть на новые дома. Новые дома для ткачих, мастеров, инженеров, механиков. Новые дома… Теперь в соседстве с нынешними зданиями-башнями они кажутся приземистыми, тесными, стародавними…

Я не молод, многое пришлось повидать, и знаю: народ наш выражает свою волю не только в дни выборов.

В сущности, народ сделал свой выбор еще в ту ночь 25 октября 1917 года, когда за власть Советов проголосовала своим выстрелом «Аврора».

Мы голосовали за свою Советскую власть, за партию, за Ленина, за свое будущее еще в пору гражданской войны, разрухи, лишений, голода, когда даже Ильич, ни при каких обстоятельствах не терявший присутствия духа, не склонный к драматическим восклицаниям, одну из своих телеграмм о немедленной, сверх срочной помощи голодающим рабочим закончил словами «ради бога».

Ради бога!.. Давнее обиходное выражение, означающее крайнюю, предельную настоятельность просьбы. Вот как было тяжело. Но и тогда рабочие и крестьяне на фронтах и в тылу невиданным, фантастическим подвигом проголосовали за свою власть, отстояли ее в жестоких сражениях и в смертной схватке с голодом и разрухой…

Сегодня нет у меня никаких особенных дел. Иду беззаботно, не спеша, и, так как лет мне уже немало, начинаю вспоминать всякую всячину, то, что случилось в далеком уже прошлом, затерялось в памяти и всплывает порой по совершенно непонятным причинам. Я дойду до того места, где мне вручат избирательный бюллетень. Маленький, легкий листок бумаги. Я взвешу его на ладони и попытаюсь ощутить, понять, что же он олицетворяет собой в моих мыслях, чувствах, воспоминаниях.

Я взвешу маленький листок на ладони и, наверное, вспомню далекий 1920 год, Архангельск на Северной Двине, морозный февраль, то утро, когда мы с соседскими мальчишками выбежали на улицу и увидели, что там больше не маячат фигуры английских солдат-интервентов и на реке уже не видны английские мониторы, сгинул английский миноносец «Аттентив», что значит «Внимательный». И еще — заботливый. Заботливый? Ну и ну, англичане и впрямь не лишены чувства юмора!

Сгинули оккупанты. Самодовольные, сытые, щеголеватые, вечно жевавшие шоколад и резиновую жвачку, воевавшие с комфортом, «со всеми удобствами».

Уж мы-то, мальчишки, это знали. Проскальзывая чудом в кантины, армейские магазины «союзников», мы завороженно, хоть и без всякой надежды, пялили глаза на консервные банки с вареньем, джемом, яйцами в порошке, мясом, пивом, какао с молоком, сладким кофе и бог его знает с чем еще, — у нас животы бурчали от привычного недоедания. Поразительно: нас это не очень-то огорчало. Теперь я могу понять эту странность. Дистанция между жителями Архангельска и пришельцами с моря в отношении рациона, снабжения, питания была так фантастически велика, что «союзники» со всеми их невиданными яствами и блистательной экипировкой представлялись нам кем-то вроде марсиан.

Мы, мальчишки и девчонки, сгорали от любопытства и удивления. Боже мой, какие френчи с огромными карманами, набитыми всякой всячиной! Какие галифе с широкими напусками, раструбами, сшитые, кстати, весьма добротно. Какие нарядные, блестящие краги у офицеров! Но еще больше нам нравились тяжелые, сверхпрочные солдатские ботинки с подошвой толстой, как плитки английского шоколада, с металлическими шипами, с подковками на каблуках, — их, наверное, никогда не сносить!

И уж окончательно поражали нас такие излишества «марсианской» экипировки, как, например, выдававшееся каждому солдату специальное приспособление, такая пластинка с прорезями, собиравшая вместе и закреплявшая «золотые» пуговицы френча или куртки на предмет чистки и наведения на пуговицы сверхъестественного блеска. Уйма таких пустяков, вызывавших у нас под конец не любопытство, не зависть, а откровенно ироническое отношение: с такой амуницией так плохо воевать?! Но вот одна вещь… Признаюсь, у меня до сих пор сохранилось желание иметь что-нибудь подобное. А тогда! О, тогда мы даже во сне видели, как один какой-нибудь разиня-кома́н (почему-то пришельцев-англичан мы называли презрительно кома́нами. «Come in!» — «Подойди!») потеряет такую вещицу, а мы тут же ее подберем. Что же это такое? Это большой нож с черной гофрированной рукояткой, с толстым шилом-штыком для пробивания дырки в железной коробке с какао или пивом, с приспособлениями для вскрывания консервов и т. д. и т. п.

Собственно говоря, нам-то, тогдашним мальчишкам, в этом сказочном универсальном ноже мог пригодиться только самый нож. Остальное же — на что оно нам? Для нас и пшено было лакомством, а пшенную кашу, как известно, в жестяные банки не запечатывают. Консервов же ни мы, ни наши папы и мамы, как говорится, даже не нюхали.

Словом, «союзники» были экипированы сверх всякой меры, а вооружены, конечно, еще пуще того. Да, вооружены они были превосходно.

И вдруг…

И вдруг в одну ночь, к рассвету, как ведьма в сказках при первом крике петуха, сгинули все они, дородные, по-сытому красивые, франтоватые. Вежливые и безжалостные. Сгинули.

Непонятно.

Впрочем, непонятное попытаюсь объяснить позже, а сейчас память упрямо возвращает меня в то далекое зимнее утро двадцатого года, когда, выскочив на улицу, мы вдруг увидели прежний Архангельск, северодвинский русский город, мгновенно освободившийся от признаков интервенции.

Тот же наш город. Простой. Неказистый. Верный себе русский город.

…Морозным февральским утром 1920 года входили в город красноармейцы 6‑й нашей армии, одетые кое-как, — тут уже не до шоколада, не до галифе британского покроя, — давно не бритые, не только усталые, но изможденные, наверное, голодные, но каким же вкусным оказался нам черный хлеб, который на ходу давали мальчишкам и девчонкам красные солдаты из своего скудного пайка!

Не забуду этот хлеб — грубый, тяжелый, какой-то колючий, пополам с мякиной хлеб 1920 года. Я прижал черный каравайчик к груди, побежал домой и с гордостью показал отцу и матери. Они еще ничего не знали.

— Странно, — сказал отец. — Это дали тебе эти?.. Как их? Киплинги? (Отец знал и любил английскую литературу.)

Но тут он усомнился:

— Они же не станут есть такой хлеб. Нет, нет. Постой, что там в городе? Что произошло?

Отец и мать стали расспрашивать, откуда у меня этот хлеб, и я рассказывал, торопясь, захлебываясь, и никак не мог объяснить, что же случилось в одну короткую ночь, и они разводили руками, изумлялись, не верили, а я все говорил, говорил, пытаясь объяснить, передать, какие усталые эти русские солдаты и как холодно, совсем уж некрасиво одеты и, наверное, живут голоднее всех нас, а вот отдали свой хлеб нам, ребятам.

Неожиданно вкусный хлеб с мякиной…

— Хлеб победы, — сказал отец задумчиво и удивлено.

Почему он удивился? Это я понял позже.

Да, так вот — хлеб победы.

В тот же вечер произошло нечто страшное и в то же время утвердившее в нас веру в справедливость людей революции.

Мы жили в доме, принадлежавшем едва ли не крупнейшему в губернии богатею — промышленнику Кыркалову, которого знал и ненавидел весь Архангельск. Поздно вечером к нам пришли насупленные, налитые гневом красноармейцы, схватили отца, растерянного, ничего не понимавшего, взяли его за ворот, заперлись с ним в одной из комнат, угрожали винтовками, припоминая зверства Кыркалова, обиды, которые причинил заводчик.

Они собирались расправиться с отцом, убить, в яростном исступлении принимая его за Кыркалова-душегуба.

И уже ничего нельзя было сделать, такой ненавистью были налиты красноармейцы, немыслимо было пробиться сквозь эту ненависть и объяснить, что они грозят смертью не Кыркалову, сбежавшему с интервентами, а его соседу, простому учителю. Ничего нельзя было сделать, нам не верили, и мать плакала, беспомощно металась, причитала, и в страхе, что отца убьют, я выбежал за помощью на улицу.

Была ночь, улицы давно опустели, и только наряд краснофлотцев, на мое счастье, проходил мимо нашего дома.

То была первая ночь после освобождения города, еще было тревожно, глухо, опасность еще висела над Архангельском.

Но матросы пошли за мной, и, хотя конечно же красноармейцы были роднее им и ближе, нежели неизвестный горожанин, онемевший под наведенными на него стволами винтовок, они все же разобрались во всем и выдворили ослепленных ненавистью мстителей. Они попрощались, посоветовав запереть на ночь входную дверь, пожелали нам спокойной ночи — спокойной в полном смысле этого слова — и удалились, такие же серьезные, сдержанные, помнится мне, настороженные, какими я видел их в ночном дозоре и в столкновении со слепой яростью нежданных наших гостей.

Страшное обернулось добрым и потому — непонятным.

Я, изумленный и восторженный, и все же, как все мои сверстники, недоверчивый к доброму, не мог понять: что же это было? Чудо? Случайная, небрежная прихоть моряков, которых в только что отбитом городе конечно же поджидали более серьезные происшествия и опасности?

Что еще?

Только забота о порядке в городе?

Может быть, та же пренебрежительная щедрость, с которой в день вторжения в Архангельск солдаты и матросы Антанты швыряли нам «бишки» — каменно-твердые галеты, припасенные для войны в Африке и для завоевания русского Севера?.. Но даже мы, мальчишки и девчонки, ничего не смыслившие в политике, все же чувствовали разницу между подачкой, брошенной завоевателями от непомерной их сытости, и тем скудным черным хлебом, которым не угощали нас, а делились с нами полуголодные, замерзшие бойцы 6‑й нашей армии.

Интервенция! Она перед моими глазами.

Среди многочисленного англосаксонского воинства затерялись общительные французы в светло-голубой форме, был даже небольшой отряд славян — сербов.

Вот сколько их было всяких.

А какие у них были парады!

Шотландцы шли с волынщиками впереди. Щеки у волынщиков раздувались. Не оборачиваясь, виртуозно жонглировал своим длинным жезлом тамбурмажор, дирижер, что ли. На острие жезла колыхалось нечто вроде хоругви. Жезл повелевал. Жезл гипнотизировал волынщиков. Жезл пленял, покорял уличных зевак, сводил с ума архангелогородских барышень из приличных семейств и их чувствительных мамаш, принадлежавших к местной элите бакалейщиков, старших приказчиков или акцизных чиновников.

Нет, право же, эти парады были неподражаемы.

Отличная песня. Веселая песня. Задорная песня. Я до сих пор ее помню.

Длинен путь

До Типперери,

Далеко идти…

Английские «томми» пели ее когда-то в Индии, пели в Африке, — где только не пели ее солдаты колонизаторов! Полстолетия назад они решили спеть ее и в нашем Архангельске.

Хорошая песня.

Так отчего же, черт возьми, именно там на моих глазах пошли прахом и этот как будто веселый задор, и вся эта немыслимая «красота» парадов, драк в сквере, галифе и френчей?

Как могли сгинуть в одну ночь отлично вооруженные и экипированные, поддержанные еще и своим флотом войска Антанты под натиском бедно и разношерстно одетых и уж никак не сытых бойцов 6‑й армии Советов?

Ответить на этот вопрос теперь просто: достаточно перелистать страницы истории гражданской войны, но мне хочется вспомнить, как тот же, в общем, ответ складывался тогда у меня, четырнадцатилетнего гимназиста.

…Помню, Февральская революция 1917 года не произвела на меня большого впечатления. То есть конечно же поражало то обстоятельство, что Россия теперь без царя, без Распутина и всего, что с ним было связано (краем уха и я кое-что слышал об этом), без полиции и жандармов и т. д. и т. п.

Ну а дальше?

О том, что же будет дальше, даже отец, наивысший для меня авторитет, не мог сказать ничего, — он не был ни политиком, ни революционером. После тюрьмы 1905 года жил столь же неопределенными ожиданиями, как многие русские интеллигенты. Для них святыми оставались понятия «конституция», признаться, весьма туманное; «парламент», подозрительно смахивавший на английский; «революция», жившая в их сознании как родная сестра Великой французской революции 1789 года, с такими героями, как даже не обличитель крупной буржуазии «неистовый» Марат или «неподкупный» Робеспьер, а скорее «либерал», ставленник дворян и собственников Мирабо.

Словом, и отец не мог помочь мне понять, что же будет дальше после того, как Россия наконец-то свергла царя.

Но вот что меня удивляло, что я и сегодня ощущаю как отзвук тогдашних детских раздумий: Февральская революция почти ничего не изменила в окружавших меня людях. О, как хотелось тогда встретить где-нибудь на Петроградском проспекте, или на Кузнечихе, или в Соломбале нового Марата или Робеспьера, которые хоть как-то отличались бы от привычных обитателей архангельских улиц — владельцев лавок, их конторщиков, преданных своим повелителям, лесопромышленников-миллионеров, торговавших аж с самой Европой, предприимчивых кустарей, сумевших растолкать своих конкурентов и обзавестись собственным «делом», собственной парадной вывеской и солидной репутацией негоциантов!

После февраля 1917 года эта публика по-прежнему задавала тон в городе, кишмя кишела на площадях, гуляньях, в скверике рядом с собором, где по вечерам коротала время архангельская «знать», даже на митингах, поражавших и нас, мальчишек, пышным и ровно ничего не значившим словоизвержением. Впрочем, все они, видимо, мечтали о своем Бонапарте (северный Бонапарт явился позже в обличье российского генерала Миллера, задавшего затем лататы вместе с такими высокими покровителями, как британский командующий генерал Пул и сменивший его генерал Айронсайд).

Да, на мой тогдашний взгляд, мало что изменилось в людях после свалившей царя революции. Те же скучные будничные заботы обывателей, то же преклонение перед собственным брюхом, те же мечты о фантастической карьере в передней у воротилы-заводчика Кыркалова или о волшебном наследстве, свалившемся неизвестно почему и неизвестно откуда.

Вкусы и чаяния обывателей помельче определялись интересами, заимствованными у таких «властителей дум», как тот же богатей Кыркалов (что это была за птица, я знал по собственному опыту: мальчишкой работал у него на тереблении льна и хлебнул горя от его скорых на руку надсмотрщиков; лен, конечно, был для Кыркалова мелочишкой, ему принадлежали чуть ли не все лесозаводы губернии и добрый кус дивных, бесконечных лесов этого края. Может, я преувеличиваю, но мне тогда казалось, что Кыркалов — это нечто вроде Ротшильда или Рокфеллера).

Где же, в чем же все-таки революция, думал я (или теперь мне кажется, что я так думал), глядя на воротил-толстосумов и молившихся на них горожан-обывателей.

Потом пришел октябрь 1917 года.

И даже я, мальчишка, вскоре почувствовал: что-то изменилось. Многое изменилось. И — что было понятнее всего, виднее всего обыкновеннейшему третьекласснику — изменились люди. Вернее, многие из них. Закоренелые, заскорузлые скопидомы остались прежними, но откуда-то возникли другие, совсем на них не похожие хозяева города, — не было в них трусливого обывательского ожидания удачи или счастья, они знали, чего хотят, чего добиваются (не только для себя), не очень-то тратили время на митинговое словоизвержение, зато уверенно, властно и, чувствовалось, по праву устанавливали в Архангельске свой порядок. Не только «муниципальный», что ли, порядок, но самый порядок жизни, действия, движения в будущее.

— Кто они, эти люди? — спрашивал я у отца.

— Большевики, — отвечал он коротко.

Пока это мне еще ни о чем не говорило.

— Откуда они?

— Как откуда? Отсюда же. Большинство отсюда. Архангельские.

— А где же они были до сих пор?

Отец молчал, думал. Потом излагал свою догадку:

— Они были где-то рядом с нами. Только не на главных улицах и не на гуляньях в твоем любимом сквере. Туда их, может, и не пустили бы. Видишь ли, большинство из них — мастеровые, рабочие, моряки, лесорубы, ну, ты понимаешь. Вот на Кузнечихе ты мог их встретить, на Бакарице, в Соломбале, в Экономии… Ну, а некоторых — в тюрьмах.

Я начинал кое-что понимать. Кузнечиха, Соломбала, Бакарица, Экономия — окраины города, там жили мастеровые, портовики.

— Они ведь какие-то особенные люди? Верно, папа? Ну, нет, они, конечно, такие, как мы, как все, а все-таки совсем не такие. И не такие, как ты, правда?

— Да, пожалуй, — говорил отец и задумывался.

Бойцы 6‑й нашей армии были веселы. Губы у них свело от стужи, а все же они пели что-то озорное, видимо, смешное, залихватское… Черт побери! Их можно понять. Сытая Антанта показала пятки. Архангельск снова наш!

Почему на всю жизнь врезалось в память то удивительное утро в Архангельске? Многое пришлось пережить за отгремевшие с тех пор полвека, а далекое февральское утро 1920 года видится ясно, будто это сегодня поднялось над землей тогдашнее студеное солнце.

Почему это запомнилось навсегда, оттеснив даже более яркие, эффектные и значительные впечатления, картины, события?

Почему, наконец, до зубов вооруженные, сытые, холеные войска Антанты ударились в бегство от большевистской армии, принужденной скупиться на каждый ружейный патрон, считаную-пересчитаную осьмушку хлеба?

Быть может, мало их было в Архангельске, солдат Антанты?

Мало? Что вы! На улицах Архангельска в ту пору без всяких учебников и картинок можно было изучат географию почти всей планеты. Антанта пригнала к нам шотландцев с их пестрыми юбочками и голыми коленками, с диковинными волынками, напоминавшими кавказские винные бурдюки, канадцев, австралийцев и новозеландцев в их широкополых шляпах с лихо загнутой справа «полой», американцев в низко надвинутых на лоб шляпах-стетсонах, вызывавших у нас восторг и зависть, — ах, значит, не только в книжках существует дикий Запад с его прериями, ковбоями и шерифами!..

…Был у меня тогда хороший друг, Гора Дмитриев. Мы сидели с ним на одной парте в первом ряду, возле самой кафедры. Я и тогда был близорук, плохо видел написанное на доске, меня посадили на первую парту, рядом с первым учеником. А Гора действительно был способным, начитанным, одаренным мальчиком, я бы сказал теперь, с наклонностями ученого, исследователя. И еще прельщало меня в нем чувство юмора, удивительно сочетавшееся с его «ученостью». К юмору я неравнодушен с малых лет, и, пожалуй, именно это обстоятельство прежде всего нас сблизило.

В часы скучных уроков мы с Горой незаметно для других тешили себя такой игрой: в знак крайнего внимания и почтительного уважения друг к другу мы вытягивали губы трубочкой, превращаясь в прославленных, надутых, напыщенных мужей науки, исполненных наивысшей благопристойности, но втайне задыхавшихся от зависти и презрения друг к другу.

— Смею заметить вам, — начинал один из нас, — в аспекте современных представлений о психической бифуркации ума является… э-э-э…

— Мой уважаемый коллега безнадежно путается между реальным и трансцендентальным, — раздуваясь от чувства самоуважения, вещал другой. — Априори можно было бы утверждать, что бифуркация в чем-то тождественна эманации духовного, непознаваемого однако…

— Но даже элементарнейшая философская пропедевтика…

— Это же алогично, анормально, аразумно, ареально, апедагогично, адопустимо и адоказуемо!..

— Нет, почтеннейший, это в высшей степени… гм… реально, педагогично, доказуемо, логично, разумно, нормально и даже аутентично!.. Коллега, я фраппирован!..

Мы так вживались в образы спесивых жрецов науки, что, вызванные вдруг к доске, начинали отвечать на вопрос учителя в той же манере маститых, обремененных годами и славой псевдоученых. Вот это как раз и было смешнее всего. По крайней мере так нам казалось.

Но я отвлекся. Просто вспомнил милого, не по годам эрудированного, веселого, в то же время очень серьезного, целеустремленного Гору Дмитриева.

Вспомнил же я сейчас давнего своего друга вот отчего: полвека назад он первый познакомил меня с книгами Фейербаха, раннего Каутского, Плеханова, Маркса, Энгельса, вовлек в споры о существе и о будущем революции в России, о том, кто такие меньшевики, кто такие большевики и на чьей стороне правда.

Отец Горы был революционером-профессионалом, его хорошо знали в Архангельске, и, когда с интервенцией было покончено, он занял видное положение в местных организациях. Крепко сложенный, высокий, неторопливый в движениях, как-то подчеркнуто авторитетный, внешне он почему-то напоминал мне Мопассана. И усы у него были такие же. Для нас с Горой он был «последней инстанцией» в наших политических спорах. Марксистскую литературу он знал превосходно. Дело революции, подпольной борьбы в условиях царизма изучил на собственном опыте. И все же…

Вечные неожиданности и противоречия жизни. Из-за этого «и все же» я навсегда потерял моего Гору. Началось все, в общем, незаметно для нас обоих.

Однажды мы с Горой впервые разошлись во мнениях. Речь шла, хорошо помню, о позиции германских социал-демократов в годы первой мировой войны. В свои пятнадцать лет я уже читал кое-что о необходимости единства действий и солидарности марксистских партий в случае войны, разъединяющей их кровавой линией фронта.

— Как же так? — спрашивал я Гору, который был для меня неоспоримым авторитетом. — Каутский — марсист, немецкие социал-демократы — марксисты, и если так, то они должны были в 1914 году не за военные кредиты голосовать, а выступить против Вильгельма и Круппа, против зачинщиков войны. Разве не так, Гора?

Робко я ждал ответа. Ведь это впервые осмелился я возразить Горе, такому начитанному, такому убежденному, открывшему для меня Марксово учение о развитии общества, о борьбе классов, о том, что все на земле должно принадлежать тем, кто своим разумом и своими руками создает необходимые человечеству ценности.

Что же ответит мне Гора? Я еще потому волновался, что хорошо знал его преклонение перед Каутским. Что ответит мне Гора? Сокрушит неоспоримыми аргументами? Или просто улыбнется уничтожающе, подчеркивая наивность и школярскую скороспелость моих суждений?

Нет, Гора поступил честно, да и не мог он по своей натуре поступить иначе. Озадаченный, он молчал. Мой робкий вопрос, намекавший на грехопадение Каутского, застал его врасплох. Я же не мог сдерживаться и пробормотал:

— Видишь ли, Гора, по-моему, Каутский и его партия изменили Марксу, предали Маркса…

Нет, это уж слишком! Этого Гора не мог выдержать. В таком гневе я еще никогда его не видел. Бледный, задыхающийся, он только и смог выдавить из себя:

— Ты… Ты что? Ты понимаешь, что ты сказал? Каутский — предатель?!

И, рванув за руку, чуть не порвав на мне рубашку, он потащил меня к отцу, к нашему с ним «патриарху» в области революционной теории. Нет, заранее Гора не упрекал, не корил, не клеймил меня за то, что было в его глазах кощунством. Сверля глазами отца, такого уверенного в себе, такого убежденного в собственной правоте, Гора, уже от себя, задал ему тот самый мой вопрос. И застыл в ожидании.

«Патриарх» смотрел на нас внимательно. Молчал, теребил пушистые усы. Потом, догадавшись, кто явился источником сомнений, спокойно обратился ко мне:

— А вы не думаете, молодой человек, что милитаристы, империалисты — словом, те, кому войны выгодны, водятся не только в Германии, но и еще кое-где? Скажем, в Англии, во Франции, в Америке… Что водились они и в России Николая Второго?

— Конечно, — шептал я, проваливаясь сквозь пол.

— Почему же Каутский и его сторонники должны были предавать свою родину в угоду английскому, французскому, американскому капиталу?

Я был смят, уничтожен спокойным и даже как будто бесстрастным замечанием взрослого собеседника, да еще такого просвещенного, умного. И все же, барахтаясь в вихре возникавших и тут же терявшихся мыслей, я смог выдохнуть:

— Но ведь тогда… Тогда и революции никогда нигде не будет. Не может ее быть, если даже революционеры будут поддерживать всяких кайзеров и гинденбургов…

— По-вашему, милый юноша, родина — понятие уже устаревшее, архаическое?

— Нет, что вы!..

— Настоящие социал-демократы тут не согласятся с вами. Хе-хе… И Каутский в их числе.

Вдруг меня осенило. Беспорядочный рой догадок, мыслей, навеянных чтением большевистских брошюрок, мгновенно сжался, слился в одну фразу:

— Это только кажется, что родина одна для всех, что она одинаковая, что ли, для всех, кто живет в стране.

— Ха! Неясно, молодой человек! Туманно-с!

— Ну… Понимаете, рабочие видят родину по-своему, а капиталисты — по-своему. Так вот, Каутский, который вроде бы за рабочих, заставил свою партию голосовать не за родину Маркса, а за родину Вильгельма и Круппа.

— Ага. Так. Слушаю! Дальше. Впрочем, я начинаю догадываться, уважаемый…

И я выпалил:

— В России по-настоящему защищали свою родину те, кто выступил против войны, кто добивался поражения царской армии. Это невероятно, это не сразу можно понять, но… Эти люди шли даже на поражение России только для того, чтобы превратить войну капиталистов в войну за будущее России… Понимаете?.. Черт, я неясно выражаюсь…

Воцарилась грозная для меня тишина. Гора, уже не бледный, а пылающий, окаменел, только глаза его впились то в меня, то в отца. Тот все еще молчал. Потом встал с кресла, посмотрел на меня, как на незнакомого и неприятного ему человека, и сказал:

— Вы выражаетесь достаточно ясно. К сожалению, больше нам разговаривать, собственно, не о чем. Я все понял.

В отчаянии я бросился к двери. Мой друг, мой Гора не пошел за мной, как всегда, провожая. Молча он стоял рядом с отцом, а тот бросил мне вдогонку:

— В боль-ше-вики метите, сударь?.. Что ж! Теперь это модно! Весьма!

Сударь! Мне же только пятнадцать лет… Я еще хотел спросить, что значит словечко «модно» по отношению к моим словам и моему поведению, но услышал только брезгливое:

— Желаю успеха, ува-жа-емый!

В голове у меня шумело, будто передо мной с треском захлопнули дверь.

Скажи же что-нибудь, Гора! Уж ты-то знаешь меня, как никто. Гора!..

Он стоял позади отца, ошеломленный, и молчал. Но его лицо! Все было в нем — недоумение, обида, жалость, отчаяние… И гордость. Да, я помню хорошо — гордость. Чем же он гордился! Даже в такую минуту, ужасную для меня и для него тоже? Взглядами отца? Да, видимо.

Россия будет погублена большевиками! Друг мой отравлен.

Так я потерял Гору.

Время было яростное, даже мальчишки не прощали друг другу отступничества от своих убеждений. Время было сложное, отец Горы стоял на позиции меньшевиков, как я узнал вскоре, и Гора шел за отцом.

И не стало у меня друга. Самого близкого. Самого умного. Самого честного… То есть бывали минуты, когда, как прежде, мы отводили душу на уроках, глубокомысленно пороли несусветную чушь, наобум и некстати нафаршированную сверхнаучными терминами, толкли воду в ступе, как бесталанные и сварливые болтуны-корифеи. Но по-старому смешно нам никогда уже не было. По-прежнему мы собирались в сарайчике на заднем дворе у Горы, бесконечно, влюбленно напоминали друг другу стихи, ставшие чем-то неотъемлемым от нас… «В полдневный жар в долине Дагестана с свинцом в груди лежал недвижим я…», «На севере диком стоит одиноко…», «Выхожу один я на дорогу…»

Один…

Спорили, как бывало, о том, кто же нам ближе — блистательный, а порой холодный, даже злой Бунин или чуждавшийся всего внешнего, «изысканно красивого» Чехов, непостижимо простой Чехов — и грустный, и полный оптимизма, на переломе двух веков побеждавший свою грусть россиянина верой в будущее, ожиданием будущего! Чехов! Я готов был за него в любую драку, готов в огонь и в воду…

Да, в заветном нашем сарайчике все было будто по-прежнему: и обмен «диссертациями», тут уж совершенно откровенный разговор о моем неприятии «достойнейшего», прекраснодушного И. С. Тургенева и любви к стихам Михаила Лермонтова, творца княжны Мэри и Печорина.

Были и философские споры, и упражнения в прозе, и тончайшие прогнозы того, кем станет каждый из нас, когда, ликуя, покинет школьную парту. Все, все по-прежнему… Не стало лишь малого — радости, увлеченности, доверчивой влюбленности в друга.

Что-то кончилось.

Нас разъединило одно, презрительно брошенное отцом Горы слово.

Большевик.

Может быть, тогда я впервые стал задумываться над тем, что же это за слово, что за сила в нем, способная или соединить людей на жизнь и на смерть, или оттолкнуть навсегда. Теперь-то я готов понять: все шло у нас с Горой своим чередом, неизбежно, неотвратимо, иначе и не могло быть. Он всегда был тверд и упорен в своих взглядах — в юношеских научных влечениях, в литературных привязанностях, во всем. Преданный своему отцу, он тоже стал последователем меньшевиков, и я никогда уже не узнаю, как далеко ушел он по этому пути, какое крушение впереди могла готовить ему судьба. Вскоре, еще в Архангельске, мы потеряли друг друга из виду.

Где же ты, Гора?.. Вижу тебя до сих пор. Ты стоишь между отцом и мною, и твое молчание для меня гибельно, будто ты отталкиваешь и меня, и все необыкновенное, мечтательное, веселое, невозвратное в нашей дружбе. Где ты, Гора?

Да, то было трудное время выбора.

Солдаты Антанты?

Нет, мы, мальчуганы, ничего не имели против французских Андре или против английских Джонни, Бобби, Томми. Что вы!..

Но все чаще и чаше мы слышали угрюмые, зловещие, еще непонятные нам слова — Мудьюг… Йоканьга… Мхи…

Собственно, что такое Мхи, мы знали. Это тундра, начинающаяся сразу за окраиной Архангельска, ровная, плоская, если глядеть на нее издали, а вблизи кочковатая, мягкая, насыщенная влагой, бесконечная — до самого горизонта и дальше, дальше, за Полярный круг, к Ледовитому океану.

Ничего в них страшного, в этих Мхах. Как славно было собирать там по осени морошку, эту болотную малину, плотненькую, крепенькую, кисленькую, или пахучую траву, уже не помню ее названия, употреблявшуюся дома в качестве заварки вместо исчезнувшего в ту пору чая. В однообразном, монотонном ландшафте тундры есть свое обаяние — печальное и, наверное, мудрое.

Но ведь страшного во всем этом ничего нет?

Отчего же взрослые при нас, детях, замолкали, если речь шла о Мхах? Отчего все более угрюмым становилось уже и для нас это протяжное, тревожное, безнадежное, как волчий вой на луну, — Му-удью-у-у-уг?.. Отчего люди бледнели при одном упоминании об Йоканьге?

И то, и другое, и третье потеряли в те времена свой собственный географический смысл, приобрели иной — скорбный, траурный.

Интервенты и их белогвардейские подручные сгоняли людей на Мхи, отвозили на остров Белого моря не для того, чтобы они там работали, строили, как-то существовали, — нет, для того только, чтобы люди теряли надежду, прощались с жизнью, умирали, исчезали навеки.

Вот как обернулась для иных архангелогородцев немудреная английская песенка о Типперери. Нам-то, мальчишкам и девчонкам, первое время никак не удавалось соединить в одно корректного, в общем-то благожелательного «томми», забавлявшего нас матросской клоунадой, когда однажды английский монитор снял с аварийного пароходика участников школьной экскурсии и отвез ребят домой, в Архангельск (был такой случай), или тогда же снисходительного «томми», терпеливо обучавшего нас приемам бокса, да так виртуозно, что «Томми», не шевелясь, стоял на месте, и все-таки мы никак не могли попасть перчаткой ему в лицо, в его подзадоривающую улыбку, — и тех же «томми», убивавших во Мхах на Мудьюге, в Йоканьге неугодных кому-то безоружных, схваченных интервентами русских людей!

Понять этого мы не могли.

Но постепенно стали кое-что понимать.

Чудится мне, что и многие «томми» что-то важное поняли. Во всяком случае, мы вскоре убедились, что воевать они не хотят. Не хотят воевать с русскими. Не хотят воевать с большевиками. Не хотят, и все тут! И ничего не могут с ними поделать ни генерал Айронсайд, ни генерал Пул, смещенный за неудачи на фронте под Архангельском, за то, что ничего не могли они поделать со всей своей амуницией, вооружением, консервами, машинками для чистки пуговиц.

Большевики были в подполье? Где? Скоро ли восстанут?

Мы-то, ребята, тогда путем ничего не знали. Взрослые при нас сворачивали разговор на пустяки, на обыденщину. Поэтому и сейчас память не подсказывает мне ничего определенного о настроениях, о чувствах, о радостях и горестях людей тогдашнего Архангельска. А злоупотреблять чужими архивами, только сейчас найденными фактами тут не хочется, — пока что я вижу все глазами мальчишки, каким был в ту далекую пору.

Как бы то ни было, но и мы, ребята, кое-что замечали, о чем-то догадывались.

Скажем, в гостях у моих родителей часто бывал английский офицер, пленивший меня уже описанными выше британскими галифе, британским френчем с большущими карманами, британскими офицерскими крагами вместо обычных обмоток. Он отлично говорил по-русски. Он тоже одаривал меня шоколадом. Он тоже знал приемы бокса, хотя не столь совершенно, как молниеносно уклонявшиеся от ударов «томми». Он был спортивен, весел, красив. Британец в духе Редьярда Киплинга.

Но, черт возьми, какого лешего надо англичанину в нашем доме? Что ему нужно от моих родителей? Угадав, видимо, мой немой вопрос, отец однажды посмотрел на меня задумчиво и спросил:

— Ты знаешь, как его зовут?

Нет, я не знал. Или забыл. Или недослышал при первом знакомстве. Наверно, какой-нибудь Чарльз или Эдуард.

— Его зовут Василий Семенович, — сообщил отец. И добавил после некоторой паузы: — Не уверен, что это его настоящее имя. Ну, а заметил ты, как он говорит по-русски?

Да, это я заметил. Хорошо говорит.

— А что он делает? Командует?

— Гм… Нет, вряд ли он командует. Хотя, конечно, многое и от него зависит. Видишь ли, Гуга, этот наш знакомый — инженер. И он строит большую радиостанцию.

— Для англичан?

Отец развел руками:

— Да, для англичан.

— А он англичанин?

Отец почему-то промолчал.

Не буду притворяться, что я многое знаю об этом Василии Семеновиче. Не буду придумывать по методу любителей художественного вымысла в документальной прозе, не буду изобретать потрясающих приключений и подвигов веселого британского инженера, расскажу только о том, что слышал своими ушами, что помню и знаю достоверно. Как-то я забежал в столовую схватить со стола кусок хлеба и убежать обратно во двор к своим ребятам и вдруг услышал: слова англичанина:

— Ну-с, сооружение радиостанции заканчиваю. Можно было бы построить ее в десять раз скорее, она очень нужна союзному командованию. Но бывают случаи, когда я предпочитаю строить медленно, очень медленно. Настолько медленно, чтобы… — Он глянул на меня и закончил вполголоса: —…чтобы не вызвать ничьих подозрений.

Чувствуя себя лишним, я ринулся к дверям и услышал нечто странное:

— Хо-хо! Я неплохой все-таки инженер. Во всяко! случае, достаточно знающий, чтобы выстроить им станцию, которая никогда не будет работать!

Почему он сказал это так весело и так (мне показалось) злобно?

Опять-таки и тут ничего не стану домысливать. Как было, так и было. Как помню, так и помню. Знаю что мощная радиостанция была наконец выстроена. Знаю, что до самого бегства «союзников» она так и не принесла им пользы. Радиостанция была построена с точным расчетом на то, что работать она не будет, не сможет.

Что я еще помню в этой связи? Я помню, что с того самого дня, когда «союзники» с помпой отпраздновали пуск военной радиостанции, веселый, эффектный, щедрый на шоколад британец Василий Семенович больше не бывал в нашем доме. И никогда больше я его не встречал. Он исчез из города.

Кто же он? Кем он был на самом деле?

Ничего по сему поводу не имею прибавить.

Но все-таки воспоминание о нашем домашнем «британце» уже тогда позволило мне что-то понимать, о чем-то догадываться, когда речь шла о «загадочных» и вездесущих большевиках.

Да, так вот, видимо, «томми» тоже догадывались. Им порою давали для этого достаточно ощутимый повод.

И вот нет «союзников», нет!

Это — и позор первого командующего войсками интервентов английского генерала Pool, что в переводе на русский означает «Лужа», а pull — «тащить», что весьма соответствовало интервентам. Так вот, Пул в самом деле оказался в луже из-за того, что его солдаты не хотели воевать против русских, не знали, какое зло нанесли, могли нанести «Bolsheviks» им самим и их семьям, а второй командующий Айронсайд (Железная Сторона) оказался и впрямь железной стороной английской демократии, поощряя аресты архангельских рабочих, расстрелы во Мхах, окружающих город с севера, допросы с пристрастием в Мудьюге и на Йоканьге, лагерях в Белом море.

Свара была в самом стане наших врагов. Ежевечерне в сквере близ собора на нынешней улице Павлика Виноградова происходили драки между британскими матросами и нашими военными моряками, то есть русскими матросами-белогвардейцами формально, а в большинстве своем если не стоявшими на стороне большевиков, то во всяком случае ненавидевшими непрошеных гостей, какими бы друзьями России они ни рядились. Бились всерьез, «томми» — боксом, наши — традиционным кулачным боем, разумеется, без перчаток, и наутро ремонтникам приходилось чинить или заново ладить сломанную ограду сквера.

Случалось кое-что и посерьезней. Однажды летом в парке у драматического театра, расположенного за нынешней площадью Свободы, за лютеранской церковью и дальше в сторону речки Кузнечихи, во время антракта, когда публика высыпала на аллеи, вкушала мороженое и пиво, услышал я невесть откуда раздавшиеся винтовочные выстрелы. Непорядки в центре мирного города, охранявшегося и флотом Великобритании, и ее войсками, и военной полицией? Как это может быть? «Томми» стремглав бежали мимо театра, к дальнему выходу из парка. Стреляли, как тогда выражались, «пачками», то есть обоймами. Солдаты Дикой дивизии, повстанцы, все же по крышам и задним дворам скрылись от англичан.

…В Соломбале, где мы жили последние годы, соседом по квартире нашей был моряк Драгун, побеждавший ночами свою недавнюю темноту и невежество. За полночь он заставлял себя лечь и спал каких-нибудь три часа, а рано утром уходил в порт, на работу.

Он говорил мне, школьнику:

— Тебе хорошо. Давай! У тебя есть еще время. Ты успеешь сделать столько!.. Ого!

Драгун дал мне первые, после Горы Дмитриева, политические книжки, и я помню, хорошо помню их темную, жесткую бумагу с вкрапленными соломинками, древесиной, их дешевые обложки из мягкого коричневого картона. Помню, как за неимением миллиона рублей (могу напутать, но тогда, по-моему, счет деньгам шел на миллионы) топтался я возле газетного киоска, где звали к себе такие книжки, как «Что делать?» еще не очень знакомого мне Ленина или «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» более знакомого Плеханова.

Весь 1922 год по вечерам, после школы, я усердно штудировал первый том «Капитала» Маркса, готовя новые возражения «меньшевику» Горе, подражая комиссару, его усидчивости и упорству в битве с собственным невежеством. И если я почувствовал вкус к материалистической философии, к правде Маркса и Ленина, то немалая и, главное, первая заслуга в этом принадлежит конечно же тому комиссару Драгуну, моряку, упрямо распознававшему истину в книжках под грубой обложкой.

Из Архангельска моя семья переехала на юг, в Дербент, затем в Баку.

Англичан в Баку, разумеется, я не застал.

Только горестное, неотступно звучавшее в душе — пе-ре-гон Ах-ча-Куй-ма… Нам, влюбленным в стихи, о той страшной беде своей болью напоминали все тот же гнев Николая Асеева, все тот же песенный плач, неутешный плач Сергея Есенина, «бакинца» по дружбе с тамошними людьми, российского, рязанского пиита, взывавшего сквозь дали Каспия к неведомой Шаганэ… Он любил Баку и его людей, он любил придуманную им Шаганэ, любил Восток с его давними поэтами и гуриями, олицетворявшими мечту о великой любви, о жизни доброй и мудрой.

Однажды я встретил Сергея Есенина. Он медленно шел по Ольгинской улице, направляясь к морю, к Приморскому бульвару. Это было незадолго до его гибели в «Англетере». Помню, я с трудом узнал его. По фотографиям я помнил русоволосого отрока, прекрасного, с лицом по-детски нежным, в его глазах — ожидание необыкновенной жизни и непонятная, странная для такого юноши печаль.

Я замер, восторгаясь, что вижу, близко от себя вижу этого человека, боясь ошибиться, ужасаясь тому, что этот немолодой, да, немолодой по внешним признакам человек с одутловатым, красным лицом — это он, он, он! Есенин!.. О, что бы я отдал за то, чтобы глаза обманули меня, чтобы этот прохожий, как бы теряющий самого себя, отсутствующий, погасший, — чтобы этот человек не был Есениным. А тот, русоволосый, прекрасный отрок, счастливый, победительно идущий вслед за своей мечтой о жизни, — таким и остался бы навсегда, там, в России, на рязанской земле, на многолюдных, упоительно звонких, волшебных ристалищах поэтов в Москве!

Убитый непонятной мне бедой, ошеломленный, стоял я в обтекавшей меня толпе, провожая взглядом в чем-то изменившее мне божество…

Я видел в Баку и Маяковского.

Он выступал в помещении огромного оперного театра — Маиловского, как тогда его называли. Давка на улице, у подъездов, в фойе, в зале была неистовая. Уже отзвенели все звонки, уже просрочено время, объявленное в афишах, а вечер начинать немыслимо: шум, стенания, вопли — вавилонское столпотворение. Я безнадежно застрял в дверях на балконе, где смертным боем шли на капельдинеров студенты. В ужасе я увидел, что далеко впереди, внизу, уже вышел на сцену человек, при виде которого мне показалось, что наш оперный театр не столь уж велик. Боже мой, я же все пропущу, я ничего не услышу в этом гаме, в этом штурме безбилетных! И вдруг тот великан на сцене сказал простым комнатным тоном:

— Слушайте, вы! Там, на балконе!.. У студентов нет билетов? А откуда у них деньги на билеты? Пустите их так!

И на мгновение воцарилась тишина. И тут же взорвалась топотом десятков ног, стуком и скрежетом откидных сидений на галерке, благодарным ревом студентов. Тогда Владимир Владимирович чуть (именно чуть) прибавил звука в голосе и совершенно по-деловому предложил:

— Ти-хо! Все равно вы все меня не перекричите! — И добавил великодушно, щедро, как гостеприимный хозяин: — Самый сильный голос в Советском Союзе сейчас будет вам представлен!

И невероятный шум разом оборвался, перекрыт голосом поистине всесветным, грянувшим без всякого напряжения, просто и весьма деловито.

Тишина…

Но я не стану вспоминать свои тогдашние, огромные, как вселенная, переживания. О том, как читал Маяковский свои стихи, как разговаривал со всеми нами, со всей страной, со всем миром, рассказано достаточно, не стоит повторяться.

Лучше вспомним Баку того времени, Баку двадцатых годов.

…Смешение Азии и Европы… Молчаливые, скользящие, как тени, женщины в парандже и оглушивший нас приезд Маяковского. Огненнобородые купцы из Ирана и такие революционеры-большевики, реформаторы нефтяной промышленности, как неутомимый, вездесущий, властный Александр Серебровский. Деловые кварталы с внушительными зданиями, конторами, банками изгнанных нефтяных магнатов и лабиринты узких, темных средневековых улочек в крепости, где в дни шахсейвахсея еще можно было увидеть обряд самоистязания фанатиков-мусульман. Гигантские жаровни с дымящимися бараньими кишками на базарах и респектабельный ресторан в тогдашнем бакинском небоскребе «Новая Европа». Охота на быстроногих джейранов в степях Азербайджана и уроки биомеханики по Мейерхольду в театральном училище. Суета обреченных последышей нэпа и появление на экранах «Броненосца «Потемкина» — как взрыв, как штурм и победа! Амбалы-носильщики, способные в одиночку таскать рояли на заплечном плетеном «горбе», и первые «эдисоны» в среде нефтяников Апшерона. Древний Баку, где средневековье соседствовало с еще не узнанным, незнакомым будущим, — и само Будущее, сама Революция в деяниях легендарного Кирова.

В Баку мои родители вместе со мной перебрались из Архангельска поздней осенью, когда экзамены в Азербайджанский университет уже закончились и я остался было на мели, теряя впустую год. И тут — о счастье! — меня выручил человек, о котором я просто не имею права умолчать. То был знакомый моих родителей еще по Питеру — знаток искусства сцены, театровед, педагог, блестящий и в свое время знаменитый в Петербурге мастер художественного чтения Владимир Владимирович Сладкопевцев (вы, несомненно, видели его во многих советских фильмах, скажем, в «Чапаеве»). В двадцатых годах он создал и возглавил Бакинское театральное училище, именовавшееся почему-то театральным техникумом (тогда даже в названиях, кстати или некстати, любили помянуть технику). Он-то и сказал, узнав о моей беде: «Зачем Гуге терять год? Пусть пока идет ко мне в училище. Не мечтал быть актером? Не страшно. Научиться чему-то можно всюду, в том числе и в театре…»

Отчего я вспоминаю об этом человеке? Оттого, что и он, и его совсем не обычное училище, и близкие друзья по техникуму (я бы их назвал фанатиками новаторства) сыграли в моей жизни такую же важную роль, как тот моряк-комиссар Драгун, как бойцы 6‑й армии под Архангельском, как мой учитель Алексей Гемп: они вели меня в «сегодня», вели к пониманию примечательных событий нашего времени.

Разрешите же хоть бегло рассказать о том, как, к счастью для театра, я все-таки не стал актером. Как ни странно, я (и советский театр) обязан этим волшебнику театральной педагогики, эрудиту и новатору в своей области Владимиру Владимировичу Сладкопевцеву. Отчего же мой учитель, влюбленный в театр, в конце концов помог мне отдалиться от театра, найти иную дорогу в жизнь? Это произошло потому, что профессор Сладкопевцев был человеком необычайно широких знаний, интересов и увлечений. Преданность искусству театра совмещалась у него с увлечением философией, психологией, тайнами литературного мастерства, такими, новыми тогда, направлениями, как биомеханика или научная организация труда.

Занятия в училище Сладкопевцева дали мне, пожалуй, больше, чем мог дать университет. Это сказано совсем не в обиду университетам. Просто именно со мной получилось так, что счастливые особенности сладкопевцевской школы дали возможность «найти себя», понять главное в себе, в поисках своей судьбы, опереться на бесконечное многообразие увлечений, исканий, переживаний, вызванных общением с талантливым учителем.

Но об этом коротко не расскажешь… Вспомню главное: с первого же курса, едва ли не с первой лекции Владимир Владимирович вызвал во многих из нас ощущение, сперва неясное, неосознанное, будто мы не ученики, а сотворцы учителя, не студенты, а мастера, от которых мир ждет творческих и самостоятельных свершений.

Сладкопевцев захватывал, зажигал нас неистовым новаторством Эйзенштейна, возвышенным реализмом Станиславского, чудом вахтанговских откровений в сфере истинной театральности, озарения таких рыцарей театра, как Марджанов…

Поразительно: Сладкопевцев был уже в летах. Как человек, как мастер он сложился еще до революции. Но право же, он был моложе нас всех, влюбленных в театр девчонок и мальчишек. Он был более эйзенштейновец, чем сам Эйзенштейн, более вахтанговец, чем сам Вахтангов… Биомеханика, НОТ на театре, трагическое через смешное, как у Чаплина, эксцентриада, пантомима, неожиданные, как вдруг блеснувшая мысль, эксперименты в часы ученических этюдов, — в эту атмосферу мы были вовлечены учителем. А ведь шел только 1923 год…

Он не был коммунистом. Вернее, он был коммунистом, но без партийного билета. Он никогда не злоупотреблял революционной фразой. Но и увлечение всем новым, революционным на театре, и постоянное возвращение к наставлениям о достоинстве и чести настоящего актера, и скромность его, и бескорыстие, и душевный огонь — все это было порождено влюбленностью в Революцию. Все это непременно передавалось нам.

В Баку познакомился я с инженером-нефтяником Семеном Борцем. Гражданская война… В хату Борца, где он жил с красноармейцами — двое из них были братьями, — в хату постучали с улицы. Семен Борц с двумя товарищами открыли дверь, третьего не было в хате, он вышел в штаб.

— Гуляем на деревне, — сказали со двора. — Поплясали бы с девчатами. Приглашаем!.. На суп с грибами…

Голос вошел в хату с морозным облаком и исчез вместе с ним. Голос был хриплый от холода, слова с трудом отдирались от замерзших губ.

Один из братьев, великий плясун и насмешник, встал с койки, где спал, накрывшись шинелью, оделся и ушел, виновато улыбаясь. Знал, что идти не нужно, опасно…

Другой брат все еще был в штабе.

Через час в хату постучали снова.

— Принимайте своего, — кричали со двора. — Поел, попил, поплясал!

Борц вышел с товарищем во двор. Никого не было. Стояла лошадь, запряженная в сани. Лицом к небу лежал в санях великий плясун. В лоб его вбита красноармейская звезда, солома и опилки торчат из распоротого живота.

Борц с товарищем вносят веселого парня в хату и кладут на то же место, откуда он встал, приглашенный на гулянку. Каждую минуту может войти его брат. Поверх головы они накрывают плясуна шинелью, садятся на свои места и молчат.

Приходит брат из штаба, бегает по избе, согревает ноги и болтает о фронтовых новостях.

— Что же Федька-то молчит? — спрашивает он наконец.

— Федька спит, — отвечает Борц, и опять брат бегает из угла в угол.

Потом ему надоедает.

— Вставай, Федор, — кричит он, и кровь ударяет ему в голову. Брат плясуна откидывает шинель со скамьи, где тот лежит с красноармейской звездой во лбу.

Борц с товарищем продолжают сидеть на своих местах. Все молчат, молчат, пока кровь шумит, шумит, шумит у них в сердцах.

Выучив этот урок, Борц продолжал необычную трудную свою подготовку к инженерству в отряде по изъятию церковных ценностей. Богобоязненные старухи плевали ему в лицо ядовитой слюной. Он вытирался, улыбаясь. Посильней богохульства была для старух его усмешка.

Потом вступил в партию и последний, самый легкий экзамен держал в Горной академии, откуда ушел инженером на Сураханские нефтяные промыслы в Баку.

Это была высшая школа советского инженера, где Борц помимо учения о сопротивлении материалов прошел законы классового сопротивления. Сама революция вошла в этот курс наук и расширила формулы настолько, что они стали равновелики делу молодого класса.

Баку… Это был странный, удивительный, в чем-то загадочный город.

Он полон миллионами запахов, по набережной ходят иранские негоцианты, учтивые, как тигры, и мимо грохочет трамвай, и ему кланяется верблюд, и редкие тогда иностранцы удивляются барабанному бою в крепостных улочках. Город окружает бухту дымящимся рогом, а кладбище бежит в гору, прочь от пестрой, веселой жизни и скрывается справа за рыжим, угрюмым горбом.

Так лежал новый город, еще не распакованный Борцем.

Раскрывая его, Борц вспомнил фразу одного француза:

— Тот, кто владеет нефтью, будет владеть и миром, ибо он будет господствовать на море с помощью тяжелой нефти, в воздухе — с помощью очищенных до совершенства нефтяных продуктов и на суше — с помощью керосина. Кроме того, он будет экономически господствовать над людьми благодаря фантастическому богатству, извлекаемому из нефти, этой удивительной субстанции, которая в настоящее время ценится больше, чем само золото.

Лорд Керзон выслушал эту тираду в Англии, и у него тоже нашлись кое-какие мысли по этому поводу.

— Союзники приплыли к победе на волнах нефти, — напомнил он витиевато.

Из Франции ему согласно кивнул головой Клемансо, заметивший задумчиво:

— В битвах грядущего дня нефть столь же необходима, как и кровь.

Борц понял, что не существует больше на свете беспартийной нефти. Нефть господина Детердинга состоит в партии империалистов и в их словаре помещена рядом со словом «кровь», хотя заглавные буквы у этих слов разные.

И Борц пошел записывать бакинскую нефть в ряды большевистской партии.

Сураханы — самый молодой, беспокойный район. Здесь даже пожилые, опытные инженеры, заслужившие высокий авторитет на промыслах Балаханского района, теряли голову.

Так началась, например, знаменитая паника перед шестым горизонтом.

Рабочий Хаиров, член бюро райкома, помнит, как забил фонтан на 7000 тонн в сутки — чистая нефть. Одной струей она перешибала суточную добычу чуть не всех семи промыслов. На другое утро Хаиров смотрел в стекло мерника, не верил своим глазам, звал других рабочих проверять. Рабочие смотрели в стекло и видели то же, что и Хаиров, — воду, чистую воду, без единой капли вчерашней нефти.

Помню, я писал об этом в те давние годы.

Давностью лет, молодостью моей, увлеченностью «новаторскими» литературными приемами объясняются и чересчур эксцентрические выражения и сравнения, и чрезмерная пылкость описаний, и «экзотичность», что ли, самой фигуры инженера Борца. И, главное, то обстоятельство, что Борц выглядит будто инженером-одиночкой.

Поверьте, было и тогда немало энергичных, талантливых инженеров в Баку. Но я писал именно о Борце, и вот он выглядит сегодня одиноким. Что ж? Писать заново? А может быть, все-таки оставить как было? И сохранить тем самым жар того времени, ощущение юности — страны и моей?..

Странности сураханских скважин выворачивают наизнанку производственный опыт знатоков нефти, писал я тогда. Никто ничего не понимает. То назревающие фонтанами пласты напролом бьют из недр, сшибают стальную арматуру, рвутся наружу смертным боем. То вдруг скважины съеживаются, забитые песком, и молчат годами, отплевываясь газом или подземной водой.

Под землей перешибают друг другу путь вода, песок и нефть. Чудовищные схватки возникают в истоках скважин. Наверху ничего не видно. Седые инженеры в бешенстве рвут геологические карты. Все идет к черту.

Так надрывались Сураханы во время первого и второго, более глубокого, прорыва. Бастовали внизу плохо разведанные пятый и шестой горизонты. Для их обуздания нужны были специалисты, у которых скорость мысли равнялась бы скорости света. Надо опередить, укротить опасную игру стихий.

На пятом и шестом промыслах идут свирепые споры о способах ликвидации прорыва.

Чаще всего повторяется слово «Борц».

Что такое Борц?

Это один из ресурсов.

Нужно ли понимать под ресурсами только железо, трубы, сталь, флянцы — мертвый инвентарь? Разве не следует маневрировать и другими ресурсами производства — людьми, специалистами, мастерами, рабочими? Это разве не ресурсы первой важности — людские ресурсы?

Так говорит Борц. И вот как он работает.

Лекции, профессора — все это хорошо, но, черт возьми, этого мало. Борц идет в самые глухие места промысла, к бывалым старикам и спрашивает: «Отцы, можно у вас учиться?» И становится рядом с ними, и учится у них сорокалетнему опыту, хотя перед этим его учили академики.

От стариков он уходит обогащенный, с полным неумением работать в одиночестве. Люди, люди, промысловые парни и ветераны — вот что самое главное. Разве на пятом промысле не живет Тихон Михелев, слесарь, тот самый, к дому которого иногда по ночам подъезжают редкие в то время легковые автомобили? Из машины выходят встревоженные люди, приехавшие за двадцать километров, с Биби-Эйбата, с той стороны Баку. Они просят слесаря Михелева выехать с ними в их район, укрощать горящий фонтан. Там уже погибло море нефти. Михелев садится в машину, едет и тушит зловещий фонтан. Ну да, у него большой опыт, на фонтане он спокоен, как хирург на операции.

Вот с такими людьми нужно работать. Но разве много таких? Лодыри, лодыри одолевают промысел.

— Вранье! — говорит Борц. — Покажите мне лодыря!

Ему показывают слесаря Рубцова. Этот лихой парень прошел неуязвимым через ушаты, ведра и бочки ругани. Ее изливали на него все шесть сменившихся начальников, но он подсыхал на солнышке, равнодушный к упрекам, взысканиям, увещеваниям, уговорам. Борц пришел к нему. Неожиданно попросил взяться за самую трудную на промысле работу. Он не ругал, он просто воодушевлял Рубцова, он утверждал, что Рубцов незаменим, никто, кроме Рубцова, не сможет выполнить важнейшее поручение… Слесарь смотрел на Борца, не веря своим ушам, но вдруг набрался решимости, воспламенился и пошел заворачивать на промысле необыкновенные дела.

— Где ваш лодырь? — кричал Борц хулителям.

Но тут с промысла пришли и сказали, что Рубцов опять сдает. Борц идет к Рубцову и шепчет ему на ухо, что если такие золотые руки, как рубцовские, бездействуют, то на кого же надеяться промыслу? И Рубцов, как павлин, раздувается от гордости, выпячивает грудь и наваливает себе на спину черт знает что, он выводит промысел из прорыва, он становится великим.

К Борцу приходит дежурный слесарь и говорит, что обойти за ночную вахту тридцать буровых он не согласен. Семен Борц, заведующий промыслом, оставляет свой кабинет, идет со слесарем на дежурство, обходит за ночь не один, а три раза все тридцать буровых и доказывает, что при этом можно еще часа полтора из вахты побездельничать. По пятам за ним ходит дежурный слесарь. Выражение лица у него восторженное. Он побежден, он доволен своим поражением. Ай-ай-ай! Вот это урок, это пример.

— Наврали на золотых работников! — кричит Семен Борц.

И вдруг отменяет все договоры по социалистическому соревнованию. Профком ощетинивается — это еще что за выходка со стороны партийца?

— Рву бумажное соревнование! — отвечает Борц и первый в бакинских нефтяных районах доводит план до буровой. Он разбивает прежнюю махину промысла на три цеха — глубоко-насосный, компрессорно-эксплуатационный и цех перекачки нефти. План цехов Борц разносит по буровым и заново начинает соревнование. Промысел берет разбег снова.

Все, буквально все, становятся ударниками.

— Хитрецы, — задумывается Борц. — Они могут меня надуть. Не верю торжественной бумаге. Крик, шум, поди разберись!

Он зовет промыслового статистика. Они шепчутся с ним ночами, возятся с картонными карточками.

И когда один из слесарей приходит жаловаться, что работает он много, а получает мало, Борц вдруг заявляет:

— Знаешь, дружище, давай-ка я переведу тебя на сдельщину. Жалованье ты огребаешь по три рубля пятьдесят в день. А по сдельщине выйдет тебе ровно девяносто копеек.

И слесарю показана была его личная карточка, как бы фотография рабочего дня, где увидел он всю свою ленивую, нерадивую работу. А ведь был вроде передовиком в соревновании. Так Семен Борц разоблачает показное, бумажное соревнование.

Борц знает всех, писал я тогда. И всем друг, он работал с каждым в буровой, в реве фонтанов. И вот он спокойно маневрирует людскими ресурсами промысла. Возможность аварии, прорыва, катастрофы всюду предотвращена у него опорой на людей надежных, испытанных в боях за нефть. Каждый на своем участке становится человеком ответственным, командиром.

— Что значит единоначалие? — спрашивает Борц. — Это значит, что каждый из нас — начальник в своей работе.

Сам Борц, красный командир, вспоминает в Сураханах свой фронт. Он переносит фронт двадцатого года в девятьсот тридцатый год.

— Что такое? — спрашивает он у рабочих.

Они отвечают, что фонтан засорен подземным песком, администрация запретила прочищать: опасно. Рабочие, в общем, недовольны такой административной осторожностью.

— Конечно, глупости! — кричит инженер. — Выдумали опасности во время прорыва.

Он обращается к коммунистам, собирает вокруг себя комсомольцев, вместе с ними колдует в онемевшей буровой и пробивает пробку. Свирепеющая с каждой секундой нефть бьет в лицо, в глаза, в рот. Борц и смельчаки добровольцы гонят трусов, сменяют друг друга под нефтяным ливнем, принимают на свои спины хлещущие недра. Через шесть часов все они, с обвисшими от страшной усталости руками, идут через промысел и встречают комиссию специалистов.

— Мы идем исследовать пробку, — говорит комиссия.

— Откупорена ваша пробка, — отвечает Борц и выдавливает нефть из ослепших глаз. — Можете записать в протокол…

Какая же сила помогала таким инженерам, как Борц? Все та же. Главная. Решающая. Люди! Влюбленность в людей.

О Семене Борце можно рассказывать много. Это боец, революционер, коммунист, инженер нового, советского склада. Таких выдвигала жизнь на заре пятилеток. Инженер он божьей милостью, знаниями, талантом, и все-таки главное в нем — безграничная вера в людей, работа с людьми, восхищение ими. Правда, не забудем, что было ему кем восхищаться. Он оказался в ту далекую пору в среде закаленного, дружного, доблестного рабочего класса Баку… Помню свою короткую, скромную телеграмму, посланную в редакцию осенью 1930 года: «На шестом промысле Сураханов суточная добыча выражалась в 2800 тоннах нефти. Через пятьдесят дней после прихода инженера Борца добыча возросла до 3500 тонн».

Начало великих работ, трудное, сложное, как начало всякого наступления, и в самом деле часто напоминало сражение — с его воодушевлением и опасностями, с его жертвами и победами. Особенно это относится к огнедышащему нефтяному Баку. Тут все чревато бедствием, взрывами, пожарами, и в те ранние годы мы в центре города не раз слышали зловещий гул укрощаемого где-то фонтана, долгий, бесконечный шум, напоминавший о том, что взбесилось чрево земного шара, что днем и ночью, порою неделями напролет, черные, задыхающиеся от густой едкой нефти люди ведут геройское единоборство с недрами. Все мы, и взрослые, и мальчишки, знали в лицо Мамиконяна, с восторгом и страхом бежали за его машиной в минуты тревоги, — начальника пожарных команд «Азнефти» знала вся страна, так велика была его слава и так понятна всем опасность пожаров на Апшероне, насыщенном скрытым, затаенным огнем. Теперь-то люди совладали с этой опасностью, почти устранили ее новой техникой, железной дисциплиной — всем, что человек может противопоставить слепой и часто жестокой природе нефтяных месторождений.

А тогда… А тогда свои герои нужны были всюду, как нужны они на фронте, в бою.

У промысловой конторы стоит ослепительная машина. Сам Баринов, начальник «Азнефти», приехал из Баку на пятый промысел. У Борца где-то у черта на куличках громыхает поспевший фонтан. Туда нужно срочно перебросить флянцы. Нет грузовика. Надменный, скучающий, сидит шофер на блистательном «паккарде» Баринова. Через минуту он стоит на земле, обескураженный, и смотрит, как сидящий за рулем Борц на щегольском автомобиле перебрасывает к ревущему фонтану свои многопудовые ржавые флянцы.

Вечером Борц разговаривает с Бариновым,

— Что ж ты государственную машину ободрал? — спрашивает начальник бакинской нефти.

Борц смотрит на «паккард». Вид у того действительно неказистый. Борц выхватывает из кармана пятьдесят рублей и дает Баринову. Он считает, что большего ремонт обивки не стоит. А пятьдесят рублей — это все же меньше, чем сотни тысяч рублей — цена спасенного фонтана.

— Рискованный парень, — высказываются стоящие рядом рабочие и при укрощении следующего фонтана заимствуют у инженера его умение рисковать.

И вот в самые трудные дни лихорадивших Сураханов у Борца вдруг смолкает на промысле самый надежный, мощный фонтан. В конторе собирается глубокомысленная комиссия. «Причины неясны, необходимо длительное изучение…» — записывает секретарь в графе «Слушали».

А Борц проводит свой выходной день на промысле. Возле больного фонтана его уши терзает катастрофическая тишина.

Теперь-то можно без волнения и тревоги вспоминать те времена, рубеж между двадцатыми и тридцатыми годами, когда возникала неотступная необходимость форсировать «осветление» программ нефтепереработки, другими словами, резко увеличить производство «светлых» нефтепродуктов, нужных моторам. С крестьянской лошадки страна пересаживалась на тракторы и автомобили.

Процесс «осветления» программ начинался мучительно. В Баку строился и опасно «бунтовал», не подчинялся людям первый в стране крекинг-завод. По тому времени предприятие новое, для нас очень сложное, со многими неизвестными. Взялись сооружать его по договору специалисты английской фирмы «Виккерс» — Ломакс, Джексон, шотландец Ванан.

В двух словах и весьма приблизительно поясняю: в условиях высоких температур и огромного давления молекулы мазута при крекинг-процессе расцепляются так, чтобы, перестроившись заново, полученные частицы дали в результате иной продукт — высокосортный бензин, пригодный для автомобилей и самолетов. Первый патент на этот чудо-процесс, напомнивший мне в юности библейские фокусы Саваофа, создавшего-де за шесть рабочих дней и землю, и небо, и даже лягушек, был получен еще в 1891 году русским инженером, впоследствии почетным академиком В. Г. Шуховым.

Но получилось так, что уже в советскую пору строительство и освоение первого крекинг-завода было поручено специалистам английской фирмы, — видимо, нужда наша в высокооктановых сортах бензина была так велика, что избрали «скоростной» вариант рождения нового для нас предприятия.

Скоростной вариант не удался.

Самоуверенные британцы завод построили, а вот освоить его не могли. Не знали, не понимали, как он должен работать. Завод оказался умнее и упрямей специалистов «Виккерса». Озадаченные, они пытались все же пустить завод, но чудовищная энергия, заключенная в нем, отвечала взрывами. В среде англичан не прекращались распри, осложняемые субординацией и разницей в служебном положении каждого из них. Глава группы и автор проекта Ломакс на людях делал вил, что все в порядке, дела идут хорошо. А завод стоял или взрывался. Взрывался. Взрывался и вспыльчивый Джексон — знающий, честный инженер. Он осмеливался доказывать Ломаксу, что проект кое в чем грешит. Старый специалист Ли склонялся к тому же, но молчал, не желая портить отношения с Ломаксом. Шотландцу Ванану, оператору, было труднее всех. Он стоял у пульта управления и ждал, когда все полетит в тартарары, весь завод, как это было когда-то в Америке.

Время шло. Программа «осветления» нефти была под угрозой. И вот на лихорадивший крекинг-завод стали приходить молодые специалисты из Бакинского политехникума. Пришел инженер Злобинский. Пришел Юрий Богословский, студент. Вместе с другими они начали разгадывать опасные тайны крекинг-процесса. Повторяю, время первой пятилетки часто требовало настоящих подвигов от рабочих, строителей, инженеров. Был опытный пуск завода, очередной. Надменный Ломакс одним своим видом гарантировал успех. Инженер Злобинский и шотландец Ванан ходили возле камер, надеясь: наконец-то успех!

Крекинг-установка не подчинялась британцам, то и дело взрывалась в разных местах. Наши инженеры, подчиненные Ломаксу, обменивались наблюдениями, крича друг другу на ухо: насилие над запертым в реакторы веществом сопровождается нестерпимым визгом. Они чувствовали, знали: Ломакс в чем-то ошибается. Шотландец болел туберкулезом. Ходил в шерстяной курточке даже летом. Это спасло ему жизнь, когда раздался взрыв и пылающий мазут обрушился на людей.

Злобинский кинулся к месту аварии, бежал сквозь огненный коридор. Крекинг-установку от огня отстояли, героя спасти не удалось. Вскоре он умер от страшных ожогов, один из героев трудного освоения крекинг-процесса.

В июле 1929 года англичане отказались продолжать работу, передали нам завод с 50‑процентной скидкой против договора, заплатили неустойку и уехали. Так и не сумели совладать со своим же заводом. Им надоело взрываться.

А один из важных участков «осветления» программы по нефти, непонятный, таинственный крекинг-завод, все еще стоял без движения, без пользы для набиравшего темпы народного хозяйства.

Таким образом, для бакинских инженеров чисто техническая задача освоения нового завода становилась задачей политической, классовой, революционной, поскольку каждый участник на обширном фронте пятилетки по-своему определял общий успех революции на тринадцатом году существования Советского государства.

Сроки, сроки!

С посланцами «Виккерса» церемонились. Нашим специалистам сразу отпустили минимум времени на завершение всех работ. Ждали бензина первые советские автомобили. Завершалось сооружение Сталинградского тракторного завода. Расправляла крылья наша авиация.

«Непонятный» завод оказался в руках советских специалистов. Студент-стажер Юрий Богословский стал дежурным инженером в загадочном по тем временам мире крекинга. Долго не мог он застегивать наглухо воротничок сорочки, помнил, как трудно было сорвать такой же воротничок с охваченного пламенем Злобинского. Наши инженеры изучали грозные законы крекинга, перестраивали процесс, искали для завода нужный режим. 9 февраля 1930 года, раньше срока, крекинг вступил в эксплуатацию. Правительство прислало людям завода приказ-благодарность.

Давно это было, но память и теперь возвращает меня в прошлое, к тем дням, когда первая пятилетка набирала темпы и силы, когда необыкновенные трудности строительства порождали и необыкновенных героев, когда многое делалось впервые, и никто нам не помогал, и все же мы шли вперед и вперед.

…Снова я зову вас в лето 1930 года. Страна шла к Шестнадцатому съезду партии. Бакинцы шли к шестнадцатому подземному горизонту.

Сегодня это может показаться наивным, но тогда, тогда… Тогда люди Биби-Эйбата, азербайджанцы и русские, грузины и армяне, нефтяники, — тогда они придавали особое значение такому совпадению: то был съезд развернутого наступления социализма по всему фронту, а у них тоже развернулось героическое, трудное наступление к неизведанному шестнадцатому горизонту.

И самое это слово — «горизонт» — отождествлялось у них с новыми горизонтами, новыми далями, что откроет перед всеми партийный съезд. И они работали как черти, они не считались ни со временем, ни с усталостью, ни с опасностями, они совершали чудеса настойчивости и упорства, пока наконец земля не дрогнула от далекого гула и ударил фонтан чудовищной силы, об укрощении которого можно было бы написать целую книгу.

О том, как это было, расскажу словами тогдашней своей корреспонденции в «Комсомольскую правду».

…Биби-Эйбат лежит за правым, холмистым плечом Баку. Он черен, жирен, расположен в большой котловине. Полукругом стоят вокруг него черствые, мертвые горы. Они проржавели рыжей пылью, ничто живое не растет на холмах.

Как стволы гигантских пушек, со дна Биби-Эйбата упираются в небо буровые вышки. Они стоят как черный лес без ветвей и листьев. «Кукушка» — промысловый поезд — двумя крыльями путей облетает выстроенный людьми лес.

Ее встречают с двух сторон странные существа, кивающие железными головами на длинных железных шеях, — глубокие насосы. Они качают нефть из чрева планеты маленькими глотками и все машут, машут длинными шеями и железными головами. Ненасытные сосунки величиной в слона.

Слева горы расступаются. Целая буря кислорода, чистоты, свежести, голубизны врывается в жирное удушье и жар Биби-Эйбата — море… Неподвижный воздух Биби-Эйбата густ: он входит в легкие, как отравленное масло, он бредит дымом, пожарами, газом. Черная от нефти земля чавкает под ногами. Тысячи солнц плывут в нефтяных лужах. Нефтяные реки, нефтяные озера в канавах и ямах-ловушках текут, блистая радугой. По пути к морю их перехватывают насосы и по трубам вгоняют в резервуары.

Резервуары стоят в черном лесу вышек, как банки с консервами из жира нашей планеты.

Воздух — нефть. Земля — нефть. Море — нефть. Жизнь на Биби-Эйбате, дыхание на Биби-Эйбате, работа на Биби-Эйбате — нефть.

Люди Биби-Эйбата — азербайджанцы, русские, армяне, татары, грузины — готовились к Шестнадцатому съезду партии.

Двенадцать месяцев шла к шестнадцатому горизонту буровая партия скважины номер 132. Шестнадцатый горизонт, или шестнадцатый пласт, разведывался впервые. Это один из самых глубоких и обильных пластов нефтеносной земли. 1080 метров были пройдены, земля расступилась под вращающейся сталью.

Был близок шестнадцатый горизонт. Тогда наступили те самые четырнадцать дней, о которых страна знает только по скупой телеграмме ТАСС в десять строк.

6 июня 1930 года бурильщик с вышки 132 телефонировал в контору заведующего промыслом рабочему Фомину. Фомин слушал голос бурильщика, плохо понимал слова, но смысл обнаруживался со страшной силой. Бурильщик голыми руками не мог удержать бунт планеты, давление земного шара. Фомин выскочил из конторы, его несло к буровой.

…Глубина 1080 метров, поди останови!

Добежал. Вышка. Бил в уши дальний глубинный гул. На километр с чем-то внизу, в скважине, ревела разбуженная нефть. Рвутся, давят, напирают через назревающую нефтяным фонтаном скважину газ, подземные воды, дремавшие миллионы лет.

Фомин, рабочие, инженеры заперли глотку скважины чугунной задвижкой. Газ изнутри все же вырывался, слегка пошевеливая, погромыхивая чугунной плитой. Потные, бледные, осатаневшие люди у скважины 132 вступили в единоборство с преждевременно разбуженным фонтаном. Скважина мощная, это слышно по ее голосу, по гулу недр. Но она заговорила на 1080 метре, на 15 метров раньше, чем нужно было буровой партии, и буровая партия взялась «загонять фонтан обратно», пока не будет укорочен последний, восьмой башмак, рассчитанный на бо́льшую глубину.

Если трудно унять кровь из перерезанной артерии, то какие нужны люди, какая работа, чтобы зажать струю «черной крови», нефти, разбежавшуюся с тысячеметровой глубины, попридержать внутреннее давление земного шара?

Четверо суток рабочие качали в скважину барит и раствор соли. Под давлением в сорок атмосфер насосы отдавливали нефть назад в недра. Фонтан рычал, отплевывался, — все было напрасно, все шло прахом.

Чугунную задвижку Фомин предложил заменить стальной арматурой. Ее собирали тут же. Она весила четыре тонны — арматура из труб, отводов, флянцев, стальных каналов для укрощенного фонтана. Но прежде чем надеть на фонтан стальной намордник, предстояло убрать чугунную плиту, выпустить на свободу извержение шестнадцатого пласта и снова задушить его. Сделать это собирались люди, хрупкие, маломощные по сравнению с адовой силой далеких недр.

Они оттащили чугунную задвижку. Их шатало от собственной дерзости. В уши, в лицо, в голову, в грудь ударила нефтью скважина, и люди вспомнили, что когда-то на пожаре горящей вышки порвало барабанные перепонки Мамиконяну, самому знаменитому и бесстрашному пожарному республики. Тогда же от скважины автомобили отвезли по лазаретам героев-нефтяников, отравленных газом, ослепших, оглохших, — среди них были и краснофлотцы, помогавшие сбивать пламя. Не скоро вышли они из больницы.

Пожар был в 1926 году, тоже на Биби-Эйбате, пламя все же сбили, перешибли, и на четвертые сутки воздух Баку перестал дрожать, небо и море приняли свой обыкновенный черный, а не красный цвет.

Теперь на буровой номер 132 работали слесари Казабродов, Мурадов и их товарищи. Они проникли в ревущую вышку. Были бесконечно долгие секунды, когда окружающих ожидание несло, как буря. Потом слесари вышли наружу.

Арматура зажимала теперь скважину всеми своими четырьмя тоннами. Она была рассчитана на очень большое давление снизу. Но все это оказалось ерундой, игрушкой. 18 июля в два часа дня фонтан начал раскачивать, мять и корежить стальные трубы. Он мял сталь, как ребенок мнет глину. Четыре тонны двинулись с затворов, сорвались, их бросило в воздух высоко над землей и швырнуло в сторону.

Фонтан прорвался через намордник.

Сначала газ, потом вода, наконец, чистая нефть ударили в небо. Нефть вставала ревущим столбом, била в деревянную вышку, раздвигала доску и выхлестывала на промысел черным ливнем.

Нефть била с давлением в 150 атмосфер. Через несколько минут ближайшие трехэтажные жилые дома стали черными: нефть текла через крыши в квартиры и просачивалась через все этажи к земле. Триста семейств рабочих, магазин ЦРК, все живое из шести корпусов на автомобилях вывезли в безопасное место, — черная река неслась вниз, к морю. Промысел захлебывался в нефти.

Шесть дней армейцы караульной роты питались из чужих кухонь: нефтью залило и ротные котлы. Засыпающим голосом рассказывал потом командир роты, что шесть дней полтораста рабочих и армейцы не спали, рыли отводные ямы, чтобы нефть не ушла к морю. Новые сапоги командир кинул: их разъело нефтью.

Пятнадцать тысяч тонн нефти выбросил за двое суток фонтан. Чтобы взять эту нефть в обычной работе, промыслу понадобилось бы немало времени.

Затем наступила самая трудная пора. Все резервуары, все земляные ямы и ловушки промысла были забиты. Биби-Эйбат распирало нефтью. В этом море горючего за полкилометра от скважины, на другом промысле — номер четырнадцать, вдруг вырвался к небу огненный язык, грохот пошел по Биби-Эйбату, — горел соседний фонтан.

Командир роты:

— За пять минут до этого меня прямо черт какой-то поднял, понесло меня к этой вышке. Подхожу, не дошел сколько-то там шагов — рвануло вышку огнем. Тут же вижу — в сторону бежит человек. Я схватил его. Мне плевать было на него в эту минуту, я его назад под конвоем в штаб отправил, а сам — на пожар.

Ночью в штабе комиссар допрашивал пойманного. Руки бежавшего от вышки были опалены огнем. Он бормотал, что закуривал папиросу, нечаянно бросил спичку, — неосторожность, нужно простить!..

Позже рабочие рассказывали, что до тех пор бежавший не курил.

А вот на залитом нефтью промысле, когда пожарные команды сторожили каждую искорку от вылетавших из скважин раскаленных камней, только тогда бежавшему понадобилось вдруг закурить. Бежавший прибыл на промысел всего несколько дней назад. Его черные руки и черная душа опалены поджогом…

Фонтанирующую буровую номер 132 решили накрыть плитой. Плотники разделись почти догола и, принимая на спину падавшую нефть, сколачивали деревянный помост в сторону буровой. Потом полтораста рабочих выстроились возле входа на вышку и по двое продвигались по настилу к вышке.

Там нефть сбивала с ног. Если бы рабочий очутился на секунду над самой струей фонтана, его унесло бы вверх, его бы измяло о крышу буровой.

Разве может человек своей рукой остановить мчащийся поезд? На Биби-Эйбате думают, что да, может.

Шатаясь, зажимая ладонями глаза, избитые фонтаном, через каждые три минуты выходили на помост и скользили вниз двое рабочих — очередная смена. Им вытирали лицо паклей, как вытирают залитую маслом машину. Следующие двое шли в ревущую фонтаном буровую, и так все полтораста принимали нефть на себя и устанавливали над скважиной железный заслон.

Внизу гусеничный трактор через блок на стальных тросах тянул плиту вверх, к пространству над скважиной. Фотографа из толпы сбило с ног хлеставшей нефтью. Так и не снял он работу ста пятидесяти обнаженных черных рабочих — азербайджанцев, русских, грузин, армян…

Среди них были первыми машинист Лысов, затем Аветисов, Балаян. Черными вылезали наружу завпромыслом Фомин и его помощник Арутюнов. Не спали все шесть суток молодой инженер Ладжиевский и рядом с ним Мамед-Усейн и Абызов, секретарь партячейки промысла.

К ним шел на помощь весь Биби-Эйбат, добровольно, без резолюций. Рабочие, техники, инженеры забывали о выходных днях, о необходимости есть, спать.

На третьи сутки в 1 час 15 минут внезапная тишина рванула воздух. Летели по ветру и падали на землю последние струи нефти. Черная, бурлящая вышка вдруг замолкла, в тишине журчали нефтяные ручьи. Последняя нефть стекала по лицам рабочих. Улыбаясь тишине, засыпая на ходу, рабочие качали в скважину воду, чтобы задавить, примять фонтан давлением водяного столба.

Сорок семь лет назад я писал:

сейчас на буровой номер 132 установили новую арматуру: заперли бушевание недр в трубы, чтобы нефть подчинялась людям, их воле, их плану;

сейчас на всех промыслах Биби-Эйбата телефоны надрываются, мембраны в трубках клокочут, добытчики жидкого солнца требуют свободных резервуаров, Биби-Эйбат переполнен нефтью;

сейчас Фомин и все сто пятьдесят плотников по утрам промывают глаза борной кислотой и крепким чаем, глаза исхлестаны нефтью, бившей с пушечной силой;

так здесь открыли шестнадцатый, сильнейший нефтеносный горизонт, и рабочие Баку как бы преподнесли его большевистскому съезду в Москве, открывшему перед страной шестнадцатый горизонт классовой борьбы, революции, социализма.

…Это мой давний газетный репортаж в «Комсомольскую правду». Отсюда и «эффект присутствия», и излишняя, пожалуй, выспренность, и юношеская восторженность, от которой, впрочем, не могу избавиться до сих пор. В остальном все тут правда. Уважение к факту, точность воспроизведения событий — закон журналистики.

Опасно посещать места своей юности, если не бывал там многие годы. Все милое, что когда-то поражало воображение, а позже поэтизировалось воспоминаниями, при новой встрече чаще всего блекнет, гаснет, если не исчезает совсем. И вот я прилетел в Баку лет тридцать спустя после предыдущей с ним встречи.

В первый же вечер принялся бродить по городу и вскоре заблудился там, где должен быть знаком мне каждый дом, каждый поворот, каждый уголок, каждый ход в лабиринте старой крепости.

Я сбился с пути чуть не в первые же минуты после выхода из гостиницы. И не в крепости, где и в самом деле легко потерять ориентировку в узких проходах, тупиках, в темных, извилистых улочках-коридорах. Нет, я заблудился в центре города. Что за чертовщина!

Потом я понял, что колдун, сбивший меня с толку, — это свет, обыкновенное электричество.

Изобретательно и весело играет Баку с неоновым светом.

Вот небольшая площадь, в мое время ее называли Парапетом. Я не узнал прежнего Парапета. Он сиял, он звал к себе огнями и светом. На Парапете и прежде теснились деревья. Но теперь даже листва источает свет. Кажется, что вся площадь построена из света. Нет камня, нет бетона, а есть свет. Хочешь ты или не хочешь, а тебе становится весело. На такой лад настраивают и Приморский бульвар, и Нагорный парк с памятником Сергею Мироновичу Кирову на вершине.

Я помню эту гору. В давние годы она была рыжевато-желтой, голой, печальной, мертвой. Нависая над городом своей громадой, она довершала впечатление зноя и духоты. Чем-то сродни была она пыльным бурям, метавшимся по улицам Баку, когда начинал завывать норд, ветер угрюмый и злой. А тут я увидел эту гору в зеленом пиршестве деревьев, увидел аллеи и террасы, гигантскими ступенями поднимающиеся к подножию памятника, по вечерам вздымающие над городом и над морем волны электрических огней. Туда, в это царство деревьев и света, связывая по вертикали Приморский бульвар и Нагорный парк, бегут и бегут вагончики фуникулера. Фуникулер? Нет, всего этого не было.

Вот, скажем, тот же Парапет. Впечатление вечного праздника порождается здесь отнюдь не какими-то световыми вавилонами. Тут я увидел среди деревьев маленькие источники света. Это были легкие строения, источавшие красные, зеленые, желтые лучи. Для чего они могут быть предназначены? Какие-то павильоны радости, оптимизма. Поставлены они не в ряд, не впритык, а уступами, и это также придает им нарядность, впечатление необычного. Заинтересовавшись, я открыл дверь в один из таких павильончиков. Ничего особенного внутри не было. Просто висел телефонный аппарат, и только. Павильоны оптимизма оказались будками телефонов-автоматов. Вот и все. Но, честное слово, выглядят они так, что говорить по телефону захочется только о чем-то веселом и счастливом. Вряд ли подобное желание возникает при виде обычных телефонных будок, напоминающих железные сундуки, которые, кстати, обходятся гораздо дороже бакинских сияющих павильончиков.

Но, кажется, я говорю о пустяках. Может быть, это и пустяки по сравнению с обширными районами нового жилищного строительства в Баку, где за год сооружается 15–17 тысяч квартир, а с вводом в строй новых индустриальных домостроительных комбинатов темпы строительства возрастут еще более. Верно. Однако как раз на фоне таких серьезных успехов начинаешь обращать внимание и на «пустяки». Как же не говорить о них, если я на собственном опыте убедился, что в массе своей они вызывают прилив хорошего настроения?

На каждом шагу замечаешь, что кто-то подумал о твоих удобствах, о том, чтобы на улице окружали тебя предметы хоть и простейшего обихода, но сделанные умно, с хорошим чувством формы. Где-то за рубежом появилась в газете фотография: «Вот как устроили в Баку кабины для регулировщиков уличного движения». Они и в самом деле примечательны. На косо поставленной консоли, занимающей на тротуаре не больше места, чем человеческая ступня, вынесена наверх застекленная кабина. Она будто невесома и чудом висит в воздухе, радуя глаз неожиданным, остроумным и рациональным решением.

На приморской площади, наискосок от здания «Азнефти», вам захочется отдохнуть в тени столь же невесомого внешне, легкого, современного по очертанию навеса, хотя павильон имеет вполне деловое предназначение — это стоянка такси. Тут же, на Приморском бульваре, ваш взгляд поневоле остановится на довольно внушительном по размаху строении, его кровля чем-то напоминает крылья. Это вызывает ассоциации с полетом, движением ветра над морем, что особенно уместно в жарком климате Апшерона…

Казалось бы, «фигура» кровли, заставляющая вспомнить о гиперболоиде, потребовала при сооружении сложной опалубки. Ничего подобного. Кривые здесь составлены из прямых элементов, ничем не затрудняющих процесс строительства, а в целом достигнута нужная жесткость конструкции, позволяющая перекрыть большое пространство. Неведомым образом все сооружение покоится всего лишь на трех опорах и радует интересным инженерным «парадоксом».

Я спросил, для чего предназначено славное строение. Мне ответили: это павильон шахматистов. Я недоверчиво улыбнулся, исполненный подозрений: не может быть, чтобы там обошлось без подачи пива и прочего привычного ассортимента. Вечером пришел, посмотрел. Дейсвительно, люди играют в шахматы. За всеми столиками, а их много, сидят люди и самозабвенно играют в шахматы. И в эти часы не нужно им пива. На столики не подается ничего, кроме деревянных коней, слонов, королей.

Зато, пройдя дальше по Приморскому бульвару, где неоновые светильники играют с веселой водой фонтанов, где завороженные мальчики не отрывают глаз от золотых рыбок в бассейнах, я смог утолить жажду в чайной, огражденной живой стеной из кустарника. Мелко колотый сахар ждет вас на каждом столике, а чай разносят непрестанно, ждать не приходится. Настоящий, хорошо заваренный, крепкий горячий чай, какой почему-то можно выпить только дома, а в столовых им обычно пренебрегают, предпочитая угощать нас жиденькой желтоватой водичкой. Чуть ли не впервые за долгие годы путешествий я наслаждался настоящим чаем в Баку.

Неподалеку отсюда я обратил внимание на внушительного размера раму, покоящуюся на воде, удаленную от берега в море. Вечерами внутри рамы вспыхивает экран кинематографа. Чуть дальше виднеется на бульваре своеобразной внешности здание детского театра, где к вечеру, когда детям пора спать, начинаются сеансы документального и научного кино — бесплатные, как и в том кинотеатре, чей экран стоит прямо на море.

Прибавьте к этим беглым впечатлениям вывески детского кафе и кафе для матери и ребенка. Прибавьте «Школьный пассаж» в центре города, где приготовлено для продажи все, что нужно детворе, даже билеты в тут же расположенное кино; прибавьте «Книжный пассаж» для взрослых и витрины в садах, где фотографии рассказывают о двадцати шести бакинских комиссарах, о писателях, об актерах и музыкантах Азербайджана, о давней их дружбе с литераторами и художниками России. Соедините все это в одном общем впечатлении, и вы поймете происхождение хорошего расположения и духа, охватившего вас после прогулок по улицам Баку.

Власти города проявили уважение к некоторым, пусть даже не очень существенным, привычкам бакинцев. Еще по двадцатым годам я помню старую Ольгинскую улицу, что ведет из центра к морю, к бульвару. Всегда-то здесь соперничали противоречивые интересы пешеходов и транспорта, представленного в ту пору фаэтонами. Улица сложилась давно как самый прямой и короткий выход к морю, и люди шли во всю ширину улицы, огрызаясь на фаэтонщиков. Потом тут проложили линию троллейбуса. Соперничество продолжалось, уже не с конным транспортом, а с электрическим.

А теперь бывшая Ольгинская, ныне улица Джапаридзе, отданная во власть пешеходам, совершенно преобразилась. Здания как будто те же, а улица стала какой-то своей, домашней. Ну, прежде всего, соглашаясь с пешеходами, отсюда убрали троллейбус. Недавно, заменив асфальт, проезжую часть выложили большими плитами камня. Отшлифованный до зеркального блеска, камень напоминает комнатный паркет и приглашает пройтись по нему, как запросто ходим мы по своей квартире. И улица, украшенная к тому же темно-зелеными кипарисами, действительно стала как бы частью нашего дома. Сюда приходят отдыхать, встречаться с друзьями, с любимой…

В таких вот прогулках по городу, намереваясь повидаться с работниками Бакинского Совета, я еще до встречи заочно с ними познакомился. В этом помогли мне внешность города, его особенности, о которых я пытаюсь тут рассказать коротко. Его «домашность», расположение к человеку, к его желаниям, привычкам и, может быть, мечтаниям.

Позже я говорил по душам с молодыми, талантливыми и задорными в своих творческих поисках архитекторами «Бакгипрогора» А. Н. Гюль-Ахмедовым, В. С. Шульгиным, М. Л. Товмасяном, А. С. Суркиным. Если соединить их высказывания с тем, что говорили мне тогда председатель исполкома Баксовета А. Д. Лемберанский, главный архитектор Баку В. М. Иванов и главный инженер «Бакгипрогора» Т. Я. Шаринский, то вкратце это можно изложить так:

— Много новых жилищ нужно нам строить. И мы строим много. Но в то же время нужно нам стремиться к тому, чтобы и в большом и в малом, в каждой мелочи город был обращен к людям, чтобы все в нем располагало к общению, к дружбе, чтобы каждый мог сказать: это мой город, это наш город. И мы не боимся этого слова «уют» в применении даже к большому индустриальному центру. Может быть, в идеале улица должна быть естественным продолжением нашей с вами квартиры, нашего дома.

И я видел, как в Баку архитектурно подчеркивают любовь к своему городу, уважение к нему. Были мы в недавно выстроенном Зеленом театре. Это — чудесное сооружение, если можно назвать сооружением амфитеатр и сцену, естественно и свободно расположенные в природном рельефе холма под открытым небом, где холлы, фойе, вестибюль представляют собой площадки и аллеи среди деревьев и кустарника, сохраненных строителями в полной неприкосновенности. Так вот, в этом театре позади портала нет никакой декорации. Это как бы гигантская рама, через нее открывается из амфитеатра перспектива великолепной бакинской бухты, неба и моря; это сердце Баку. Во время концерта я был поражен, что «декорациями» служили живые деревья парка, «живое» небо, просторы бакинской бухты.

Но может быть, красивое и удобное требует больших денег? А мне, напротив, думается, что любая вещь, сделанная с умом и вкусом, со знанием особых свойств материалов, в конечном счете обходится не дороже, а дешевле. За те же деньги в одном случае можно построить нечто унылое, а в другом — нечто привлекательное и остроумное. Те же летние кинотеатры, киоски прохладительных напитков, телефоны-автоматы, кабины для регулировщиков, на которые в Баку приятно взглянуть, уродовали бы улицу, если бы их поставили иначе, не придумали интересного, рационального решения, которое при той же стоимости дало выигрыш и в удобствах, и в «эстетике» улицы. Вот это желание, столь понятное и естественное, стало, видимо, законом для бакинских градостроителей и работников Баксовета. Что ж, это славный закон.

…Тут я должен рассказать об одном замечательном человеке — из тех, кого я искал, находил, вспоминал в своем путешествии в юность и обратно, в нынешний день.

Архитектурные особенности нового Баку, как и всюду, связаны с именами здешних градостроителей, зодчих, художников. Но есть одно имя, которое как бы обобщает труд сотен и тысяч людей, возвращающих молодость громадному городу.

Лемберанский… Алиш Джамилович Лемберанский…

Но ведь он не архитектор, не строитель, не художник.

Верно. И все же любой из коренных бакинцев, рассказывая о чем-то новом в облике города, не забудет упомянуть о заслугах А. Д. Лемберанского. Может не знать или забыть фамилию отдельного архитектора (кстати, напрасно нет у нас на зданиях табличек с именами зодчих), но уж Лемберанского не забудет, отзовется о нем с восхищением.

Даже в те годы, когда этого человека не было в Баку — он получил тогда назначение в Москву, в союзное министерство, — все равно горожане толковали о его новшествах так, будто Лемберанский никуда не уезжал и энергия, его увлеченность, авторитет по-прежнему вдохновляли архитекторов и строителей на интересные и смелые начинания.

Словом, современный Баку и Лемберанский, в понимании местных жителей, — это некое единство, нечто неразделимое.

В своем обиходе люди называют его «наш мэр».

Да, он долгое время был председателем Исполкома Бакинского Совета. Может быть, избрание на этот пост было для него неожиданным. Может быть, он даже пытался уклониться от новой для него миссии.

Человек техники, инженер до мозга костей, он возглавлял нефтеперегонные и нефтеперерабатывающие заводы «Азнефти» — все то сложное, для многих непонятное, обширное, связанное с таинственным превращением веществ, что мы видим, когда смотрим на Черный город и Белый город в Баку, на левой стороне бухты.

И вот он должен покинуть этот знакомый ему мир превращений и вплотную заняться делами, до тех пор ему несвойственными: благоустройство, строительство и т. д. и т. п.

Он был огорчен. Больше того, — обескуражен.

А пути назад не было.

Что ж, он принялся за дело. Инженер, организатор, командир индустрии, мог ли он ждать, что в заботах о любимом городе найдет второе свое призвание?

Он оказался не только энергичным, но и талантливым мэром. Бывая в Баку, замечая какие-то новшества внешности улиц и площадей, почти всегда я слышал:

— Это все Лемберанский!

Это не означало, что именно он автор проекта реконструкции Приморского бульвара или нарядных, легких, веселых строений «малой архитектуры»: киосков, павильонов, таверн на берегу моря или оригинальных, я бы сказал, грациозных светильников на шоссе, ведущем к аэропорту.

Нет, конечно. Но молва условно приписывала ему авторство, потому что именно он своей горячностью, настойчивостью и деловитостью зажигал архитекторов и художников, убеждая их или соглашаясь с ними в том, что, храня свою старину, Баку может и должен и по внешности стать городом второй половины XX века.

И Баку стал таким городом в удивительно короткий срок. И архитекторы и Лемберанский добились этого без миллионных или миллиардных затрат, добились, не прибегая к сооружению зданий-гигантов и фантастических небоскребов. Просто в городе стало законом: при возведении легких каких-то строений — летних кафе или навесов на стоянках автобуса, или залов для игроков в шахматы, или будок телефонов-автоматов, или даже газетных киосков — во всех этих случаях, отбрасывая шаблоны, добиваться новизны, привлекательности, своеобразия формы.

Одним из главных материалов в этом строительстве стал свет. Материал не столь уж дорогой. Невесомый. Но позволяющий добиваться поразительного эффекта. Определяя главное в этом эффекте, я бы сказал — оптимизм. Я уже говорил, как с помощью света будто в другой век переселилась одна из центральных площадей — Парапет. Вечерами площадь как праздник.

Да, именно ощущения оптимизма добивался Лемберанскнй, осуществляя новые и новые приемы «оформления» города. Оптимизма и современности. Увлекшись какой-то идеей, он был настойчив, непреклонен, нетерпим к отступлениям и компромиссам.

Однажды он решил снести все заборы в Баку. Все ограды, решетки и т. п. Снести их везде и всюду. Они уродуют улицы. Скрадывают свободное пространство дворов, парков, бульваров. Оказенивают городской ландшафт. Без нужды напоминают о прошлом, когда каждый хозяйчик старался отгородить свой участок от всего мира. Если это так уж необходимо, тяжелую ограду можно заменить низкорастущим кустарником.

И вот в Баку больше нет ни оград, ни заборов. И город стал еще более приветливым, добрым, гостеприимным.

Однажды я был свидетелем долгого разговора главного архитектора Иванова с упрямым и в общем-то влиятельным посетителем. Посетитель, имевший, кстати, отношение к военному ведомству, требовал оставить забор вокруг его хозяйства.

— Нельзя, — отвечает Иванов. — Постановление распространяется на всех.

— Для нас надо сделать исключение. У нас важный объект.

— Исключений нет и не будет.

— Важный, повторяю, объект…

Архитектор вспылил:

— Важный объект? Рядом с ним стоит шестиэтажный жилой дом. Я был там и с балкона имел счастье беспрепятственно наблюдать весь ваш важный объект из конца в конец. Так что ограда в этих условиях фикция. Напрасно упрямитесь.

— Я пойду к Лемберанскому!

— Что ж, если хотите терять драгоценное время…

Влиятельный посетитель прошел в кабинет мэра. Но вскоре вернулся и удалился в молчании.

Вид у него был умиротворенный и кроткий. Забор ему пришлось снести.

Не все давалось Лемберанскому легко в его градостроительных реформах. В Баку, с его памятниками старины, с его средневековой крепостью, с изумительным дворцом Ширваншахов, с Девичьей башней у самого края бухты, — в Баку есть немало противников «осовременивания» древнего города. Есть они и в среде маститых архитекторов, и во влиятельных республиканских органах. Не раз, приезжая в Баку, я с огорчением узнавал, что энергичный мэр сейчас или в очередном «бою» за свои новшества, или в очередной «опале».

«Бой», по правде говоря, не прекращался никогда, А «опала» снималась под влиянием того, главным образом, что упорный мэр все равно осуществлял свои начинания, бережно сочетая заботу об исторических памятниках с внедрением элементов современного градостроительства. И обновляющийся Баку в конце концов приходился по душе даже ярым противникам реформ.

Я всегда рад встретиться с Алишем Джамиловичем. Он буквально заражает людей своей жизнерадостной энергией. Редко я заставал его в кабинете. Догонять его нужно было на строительных площадках, на участках реконструкции Приморского бульвара, на площадке сооружения нового стадиона в Арменикенде, на горе. Теперь Лемберанский — заместитель Председателя Совета Министров Азербайджана, но по-прежнему продолжает следить за реконструкцией своего прекрасного города и помогать ему чем может.

…Но пора прощаться с терпеливым читателем.

Вот и старость не за горами. Как я жил? Для чего жил?

Шел к людям, долго шел к людям. К тем, кого полюбил, кого знал хорошо — на фронте, в мирные ли дни.

И еще осталась важная мысль. Что помогает быть человеку действительно Человеком. Общительность? Добрый нрав? Доблесть ума и сердца? Щедрость дарований?.. Да! Но не только же это.

Что же?

Этому имени еще не нашли. Это — инстинкт, подсказывающий, что самое важное в твоей жизни — не ты сам. Самое важное — не ты.

Но кто тогда?

Другие, идущие одной с тобой дорогой. Их много. И я в этой книге пытался в натуре своих героев найти и дать понять свойства миллионов, живущих в нашей стране, стране замечательных людей, Стране Советов.

1977

Content

Евгений Кригер
ДОРОГА К ЛЮДЯМ

ОТ АВТОРА

ЕВГЕНИЙ ПЕТРОВ

ОТ ГАВАНЫ ДО РУЗЫ

НИКОЛАЙ БУРДЕНКО

АЛЕКСАНДР ТВАРДОВСКИЙ

ГЕРАЛЬДИКА БАРДЫБАХИНЫХ

ВСЕВОЛОД ПУДОВКИН

КОНСТАНТИН СИМОНОВ

I

II

III

IV

V

ВИЛИС ЛАЦИС

СЛЕСАРЬ АНТОНОВ

ВАДИМ КОЖЕВНИКОВ

ПОБЕДИЛ ЧЕЛОВЕК

МИХАИЛ СВЕТЛОВ

АКАДЕМИК СКРЯБИН

БОЛЬШЕВИК

СУДЬБА «КИТОБОЯ»

ЮРИЙ ОЛЕША

ЛЕОНИД ПЕРВОМАЙСКИЙ

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК

СЕРГЕЙ ДИКОВСКИЙ

ИСЧЕЗАЮЩАЯ ГРАНЬ

РОДОСЛОВНАЯ ДОБЛЕСТИ

С СОЛДАТАМИ МАРШАЛА РОКОССОВСКОГО

ГАВРИЛОВ НИКОЛАЙ СТЕПАНОВИЧ

ПАРЕНЬ С МАМАЕВА КУРГАНА

ВОЗДУШНЫЙ БОЕЦ

ПОД ФЛАГОМ АДМИРАЛА ИСАКОВА

КОЛЕСА И ПЕРО

ОДНОПОЛЧАНЕ

НАСТУПЛЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

ЭТОГО НЕ ЗАБЫТЬ!