Уэйт Ребекка

Отцы наши

Ребекка Уэйт

Отцы наши

Посвящается Кейт Фередей, нашему замечательному другу, и всем, кто любил ее

Our Fathers

Rebecca Wait

Отцы наши грешили: их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их.

Плач 5:7

Если бы Катрина пережила тот день, она тоже бы сказала, что он ничем не отличался от всех остальных. Все было нормально. Она могла бы еще добавить, что нормальность — такова ее природа — можно заметить только после того, как она закончилась, что, пока все нормально, этого не ощущаешь.

Был март, и небо было такое же белесое, как обломки древесины, выброшенные на берег приливом. Она посылала мальчиков собирать эту древесину, потом сушила ее и топила печку, но и это не всегда помогало. На Литту весна приходила поздно. Было много таких дней, пронизывающе холодных и бесцветных. Иногда уединенность острова ужасала ее. Даже в самую ясную погоду невозможно было разглядеть большую землю, лежавшую в тридцати милях к востоку. На западе простирался Атлантический океан, и между ними и Канадой не было ничего, кроме маяка. Когда они только переехали на остров, Катрина чувствовала себя такой же оглушенной, как окружающая природа бесконечными зимами. Но Джон сказал, что она привыкнет, и она, кажется, привыкла.

В этот конкретный мартовский вторник море целый день было бурным. Оно бросалось на скалы, взрывалось пеной и отступало, чтобы набрать силы перед следующим валом. Ветер был уже очень крепким, он пригибал траву на махире[1] и толкал овец на скалах. К исходу дня он обещал еще усилиться, но островитяне не считали шторм за шторм, пока им на головы не начнут рушиться дома.

Мальчики уже вернулись из школы и играли около дома. Бет сидела в манеже и возилась с плюшевым мишкой и тряпичной книжкой, так что Катрина могла более или менее спокойно заниматься домашними делами. Она вытирала плинтусы, потому что на следующий день должен был зайти брат Джона с женой. Несмотря на то, что Катрина всегда содержала дом в чистоте, она обратила внимание на плинтусы, только когда осмотрела каждую комнату критическим взглядом, как бы со стороны. Джон бывал недоволен, если к приходу Малькольма и Хизер что-то оказывалось неидеально, хотя, казалось бы, с родственниками все должно быть проще.

Джон в тот день работал дома. Он почти не выходил из своего кабинета, только молча выпил чашку чая в одиннадцать часов, а в час спустился взять сэндвич, который она ему приготовила. Катрина поняла, как только проснулась, что сегодня мужа лучше не беспокоить. Но пока невозможно было сказать, насколько это будет тяжелый день.

Она закончила с плинтусами в гостиной, протерла той же влажной тряпкой верх пианино и подоконник и взяла метелочку на длинной ручке, чтобы дотянуться до углов на потолке. Потом отложила ее, чихнула три раза подряд и наклонилась над манежем Бет.

— Все в порядке, золотко? — спросила она, и Бет посмотрела на нее таким печальным, задумчивым взглядом, какой бывает у младенцев, как будто они прибыли из иного мира.

Бет положила мишку и протянула свою маленькую пухлую ручку к маминым сережкам. Катрина отошла, сняла сережки — серебряные висюльки, которые она не очень любила, но их много лет назад подарил ей Джон, — снова наклонилась к Бет и пощекотала ее под мышками. Бет широко, радостно улыбнулась и засмеялась своим удивительно глубоким смехом, от которого Катрина всегда тоже начинала смеяться.

— Тебе весело? — спросила она, и Бет ответила: «Бя-ля», — Катрина еще не определила, что это должно означать. Потом Бет добавила: «Мама» — и улыбнулась так широко, что глаза у нее закрылись, как будто она хотела проверить, насколько вообще можно растянуть мышцы лица. — Правильно, моя дорогая, — сказала Катрина, вытаскивая Бет из манежа. Она безмятежно вздохнула, почувствовав знакомую теплую тяжесть своего ребенка.

На улице Никки и Томми не решались уходить далеко от дома и укрывались от ветра под его стенами. Где-то через час начнет темнеть. Они знали, что скоро выйдет мама и попросит присмотреть за Бет, пока она занимается ужином, так что они старались воспользоваться своей свободой по полной. Томми стоял, засунув руки глубоко в карманы, и думал, что он бы, пожалуй, сегодня лучше поиграл дома, но Никки вытащил его на задний двор после полдника, сказав с большой важностью: «Нам надо поменьше шуметь». Это раздражало Томми, хотя он понимал, что брат прав. Никки всегда вел себя так, будто лучше знает, что надо делать, потому что ему было уже десять, и Томми терпеть не мог, когда тот говорил чужими словами, будто уже взрослый.

Но оба они отлично чувствовали флюиды, распространявшиеся по дому. Они знали, когда нужно держаться в сторонке.

Томми хотел поиграть в викингов, потому что они проходили их в школе и ему очень нравились викинги — какие они были свирепые и как далеко плавали, — хоть Никки и говорил, что викинги были их врагами. Сам Томми почти не покидал острова, только раз в месяц они ездили с мамой на пароме в Обан за покупками. Кроме этого, он однажды на выходных был на озере Лох-Ломонд, но это не считается, а в Глазго или в Лондоне никогда не был и ни разу в жизни не летал на самолете. Почти все, кого он знал, не бывали ни в каких интересных местах. Только Ангус, единственный, кроме них, мальчик в школе (хотя близняшки Вильсон были ничем не хуже мальчишек), прошлым летом ездил в Португалию с бабушкой и дедушкой из Дамфриса, и теперь он постоянно болтал о том, как там жарко и солнечно. Когда Никки велел ему наконец заткнуться, Ангус просто посмотрел на них обоих с сожалением и сказал, что, может, и им когда-нибудь удастся куда-нибудь съездить. Томми взбесился оттого, что кто-то смеет так разговаривать с Никки, особенно если этот кто-то на два года младше, и ударил Ангуса кулаком в плечо. Ангус заплакал, хотя Томми знал, что ему на самом деле не больно; миссис Браун заставила Томми извиниться и не пустила на прогулку. Но Томми был рад, что восстановил баланс, хотя и пришлось просить прощения. Ангус продолжал плакать. Томми думал, что Никки скажет ему спасибо после школы, но он только произнес: «Нельзя бить людей», и Томми опять разозлился, потому что Никки, как обычно, делал вид, что он взрослый.

Когда Томми робко предложил поиграть в викингов, Никки отказался. Он объявил, что вдвоем в них нельзя играть, но Томми считал это ерундой, потому что они всегда играли вдвоем, если только поблизости не было Ангуса или близняшек. Вдвоем можно играть почти во все что угодно. Нужно только вообразить себе недостающих персонажей, или каждый может играть за нескольких героев. Иногда они даже пытались задействовать Бет, но от нее толку не было. Она или сидела на земле и жевала что-нибудь, до чего могла дотянуться, или вставала на ножки и нетвердыми шажками пыталась куда-нибудь убрести, так что им приходилось бросать игру и ловить ее.

— Ну и во что же ты хочешь играть? — спросил он Никки, стараясь говорить достаточно обиженным тоном, чтобы тот понял, как его это задевает, но все-таки не слишком обиженным, а не то Никки назовет его малышом.

— В «Звездные войны», — ответил Никки.

Они часто играли в эту игру, хотя Томми подозревал, что Никки она не так уж и нравится. Они делали вид, что любят «Звездные войны», потому что папа их любил. Он показал им все серии — они были у него на кассетах — и сам смотрел вместе с ними, сидя в обнимку на диване. У Томми эти фильмы вызывали скуку и недоумение, они казались ему устаревшими, грубыми и глупыми, хотя он честно старался поверить в происходящее на экране. Но он знал, что все равно будет притворяться: когда они вместе смотрели «Звездные войны», папа всегда бывал в хорошем настроении. Однажды он признался им: «„Звездные войны" изменили мою жизнь. Благодаря им я осознал, что кроме этого острова есть еще целый мир. И я понял, что ваша мама создана для меня, когда она сказала, что тоже любит „Звездные войны". Большинство женщин ничего в них не понимают».

Хотя Томми был тогда еще маленьким, у него мелькнула неприятная мысль, что, возможно, их мама тоже притворяется.

— Я буду Люком Скайуокером, — решил Никки, — а ты можешь быть Дартом Вейдером.

Томми изготовился к обычной для них перебранке.

— Я не хочу быть Дартом Вейдером. Я всегда Дарт Вейдер.

— Ну, тебе придется, а иначе ничего не получится.

— Я хочу быть Ханом Соло.

Никки недоуменно покачал головой:

— Хан Соло не может бороться с Люком Скайуокером. Это совершенно бессмысленно.

— Тогда почему бы тебе не быть Дартом Вейдером?

Никки терпеливо посмотрел на него:

— Потому что игра не так устроена, Томми.

Некоторое время назад Томми решил, что ему не нравится, когда его называют Томми. За последние месяцы он вложил много усилий вто, чтобы все называли его Томом: это звучало солиднее. Но, по правде говоря, сам себя он по-прежнему воспринимал как Томми. Он уже смутно понимал, что само-восприятие человека создается другими людьми. Что человек не выбирает свой собственный образ.

— Я хочу быть Люком Скайуокером, — твердо сказал он Никки.

— Это невозможно. — Никки задумался. — Если ты очень-очень хочешь, — великодушно разрешил он, — можешь быть имперским штурмовиком.

— Я не хочу быть штурмовиком.

— Вот как мы сделаем: я немножко побуду Люком Скайуокером, а потом мы поменяемся, и ты будешь Ханом Соло, а я буду штурмовиком. Так будет честно.

Томми задумался. Эта идея выглядела справедливой, как и почти все, что предлагал Никки, но у него было смутное подозрение, что к тому моменту, когда Никки решит, что можно поменяться, уже будет время ужинать и поиграть в Хана Соло ему вряд ли удастся. Однако он понял, что дальше спорить бессмысленно — он никогда не одерживал верх, — и согласился.

Они стали искать палки, которые были у них вместо световых мечей, и наконец нашли их ярдах в десяти от дома — должно быть, зашвырнули туда несколько дней назад.

Томми взял свой световой меч, поднял его и сделал несколько пробных взмахов. Ему нравилось ощущение оружия в руках — он казался себе сильным и решительным. Однажды он сделает что-нибудь смелое и отважное, как викинги или Хан Соло. А сейчас ему пришло в голову, что можно притвориться, что он Хан Соло, а Никки — Дарт Вейдер. Эта мысль его очень обрадовала.

Фиона Маккензи, которой вчера исполнилось сорок и которая от этого чувствовала себя на удивление несчастной, заметила Томми и Никки, играющих с палками около дома, когда несла мусор на помойку. Интересно, во что они играют? — размышляла она. Наверное, в пиратов. Она помахала им рукой, и мальчики помахали в ответ. Томми сначала ее не заметил, но Никки пихнул его, чтобы он тоже поздоровался. Хорошие дети, заключила Фиона, что есть, то есть. Островитяне до мозга костей. Томми и Никки вернулись к игре, а Фиона увидела Катрину, вышедшую из задней двери с Бет на руках. Ей Фиона не стала махать. Катрина все равно ее не видела: она собиралась передать Бет Никки. Волосы у Катрины не были заплетены и спускались по спине — прекрасные рыжие волосы. Но скоро они начнут седеть, подумала Фиона, перекладывая мешок с мусором в другую руку. Это со всеми происходит, а Катрина не намного младше Фионы. Ну если только Катрина не решит со временем краситься. Но этого никак не может быть, возразила Фиона сама себе, удаляясь к помойке.

Сорок — так себе возраст. Она задумалась, не купить ли ей тот дорогой крем из рекламы — против морщин, укрепляющий и так далее, — и поняла, что не вынесет, если Гэвин станет над этим смеяться. Правда, можно ведь сделать все по-тихому: купить его в Обане на следующей неделе, незаметно пронести к себе в комнату и никому ничего не сказать. Не то чтобы от этих кремов был какой-то прок, но, может быть, она станет чувствовать себя счастливее.

Скрываясь за поворотом, Фиона представляла, что у Бэрдов на ужин. Ей всегда хотелось знать такие подробности. Они с Гэвином съедят остатки куриного жаркого, приготовленного накануне, когда заходили Кэти и Эд. Фионе показалось, что оно слишком водянистое, но, похоже, всем понравилось. Гэвин положил себе вторую порцию и ел так, что на щеке у него образовалось ярко-оранжевое пятно. Фиона пыталась обратить на это его внимание, но тщетно — так он и сидел с пятном до конца ужина.

Когда мама вернулась в дом, Никки и Томми усадили Бет, заботливо одетую в курточку и шапку, на одеяло у стены дома.

— Восхитительно, — сказал Томми, повторяя за кем-то, кого он слышал по телевизору. — Просто фантастика. — Ему нравилось, как это звучит.

— Неважно, — махнул рукой Никки. — Продолжаем играть.

И они продолжали играть еще несколько минут, но теперь, когда за ними со стороны наблюдала их маленькая сестра и время от времени глупо смеялась, иллюзия исчезла и ее было не вернуть, как они ни старались.

Никки остановился и оперся на световой меч.

— Может, как-то включить ее в игру? — предложил он.

— Как?

— Можем играть, как будто она мастер Йода, — сказал Никки, и им это показалось таким смешным, что они расхохотались. Том поглядывал на Никки, не перестал ли тот смеяться, и старался изо всех сил не отставать от брата. Наконец Никки остановился: — Надо поменьше шуметь.

И Томми рассудительно отозвался:

— Мы же не хотим мешать папе.

Пока они смеялись, Бет поднялась на ножки и побрела вдоль стены, решительно поглаживая кирпичную кладку, как будто бы это была собака или лошадь. Затем она вдруг повернулась к братьям и пошла в их сторону, раскинув руки и широко улыбаясь.

Томми почувствовал, что сейчас она упадет. Она так разогналась, а шаги ее были слишком неуверенными. Они с Никки не успели подхватить ее, прежде чем она растянулась на гравии. Мелкие камешки разлетелись во все стороны. Мальчики замерли на мгновение, потом Никки быстро подбежал к Бет, поднял ее и поставил на ноги, возможно в надежде отвлечь до того, как она поймет, что ей больно, и начнет реветь. Но это не помогло. Бет страдальчески сморщила личико и издала протяжный, хорошо знакомый братьям вой.

— Все в порядке, Лизка-Л иска, — утешал Никки, отряхивая ее. — Не так уж тебе и больно, — он стал демонстративно гладить и целовать ее колени. — Ну вот. Уже лучше.

— Кажется, она ударилась локтем, — предположил Томми.

— Я и его поцелую, Лиска. Видишь? Вот, теперь хорошо.

Бет продолжала плакать. Ее лицо покраснело. Томми подумал, что сейчас она немножко похожа на инопланетянина.

— Давай отведем ее к маме, — сказал он.

— С ней все в порядке, — ответил Никки, взяв Бет на руки и покачивая, хотя, на взгляд Томми, это не очень помогало.

— Лучше отвести ее в дом, — повторил он. Он точно не знал, действительно ли так беспокоится о Бет или просто хочет от нее отделаться.

— Нет. Она слишком шумит, — возразил Никки. — Подождем, пока она успокоится. Папа еще работает.

— Хочешь мишку? — спросил Томми, чтобы хоть как-то проявить заботу, но Бет продолжала реветь.

Никки качнул Бет так быстро, что она на несколько секунд перестала плакать, и снова начала, но уже не так сильно.

Никки качнул ее еще раз.

— Тебе нравится?

Бет успокоилась и ухватила в кулачок воротник куртки Никки. Томми следил за тем, как она с неуверенной улыбкой мнет его. По опыту он знал, что Бет сейчас раздумывает, надо ли ей снова начинать плакать. Он подошел к ней, расстегнул курточку и стал щекотать, как ей нравилось, и она рассмеялась своим странным глубоким смехом.

— Умница, — говорил он, — умница, Бетти.

Никки поставил Бет на землю и встал перед ней на колени, чтобы вытереть ей лицо краем своей футболки.

— Ты научишься ходить как следует, — сказал он ей ласково и добавил на манер мастера Йоды: — Медленнее ходить должна ты.

Томми захихикал. Бет, видя, что ее братья смеются, тоже засмеялась.

Когда фиона на обратном пути проходила мимо дома Бэрдов, уже начинало быстро темнеть. Она увидела Катрину, которая вышла, чтобы взять Бет и загнать мальчиков домой. Все они были освещены светом, лившимся из задней двери, но Фиона знала, что ее они в сгущающихся сумерках увидеть не могут.

Она стала шарить по карманам в поисках фонарика, который точно брала с собой. Хорошие дети, снова подумала она. Вежливые, милые мальчики. Фиона вспомнила, как однажды зашла к ним, когда Катрина задремала наверху с Бет, и Никки предложил ей чашку чая, как взрослый, а потом пришел малыш Томми и принес бисквиты, разложенные на тарелке ровным кругом. Чай был очень слабым, словно это было просто молоко с горячей водой. Но они так старались ей угодить, так хотели ее развлечь, чтобы при этом не побеспокоить маму. Фиона размышляла о своем сыне Стюарте, который, кажется, все больше и больше отстранялся от родителей. Он учился в школе в Обане и приезжал домой только на выходные. Но иногда Фиона, к стыду своему, радовалась, что его нет. Она ожидала, что он оставил ей что-то на день рождения — открытку или даже подарок, — и вчера тщательно обыскала весь дом, чувствуя себя очень глупо, но ничего не нашла, а когда вечером, как обычно, позвонила ему, он и не вспомнил о том, что у нее день рождения, пока она сама об этом не заговорила. Тогда он пожелал ей всего самого наилучшего и спросил вежливо, как у пожилого дальнего родственника, хорошо ли она провела этот день. Когда Фиона повесила трубку, она страшно разозлилась, но не на сына, а на мужа, который, по ее мнению, не должен был такого допустить. Фиона всегда следила за тем, чтобы на день рождения Гэвина Стюарт приготовил ему хотя бы открытку. Мужчины не так предупредительны, как женщины. Она подумала, каково будет Катрине с ее сыновьями, когда они вдруг превратятся в неуклюжих дерзких подростков. Раньше-то Стюарт собирал для нее полевые цветы по дороге из школы.

Наконец Фиона нашла фонарик в потайном кармане и стала смотреть, как Катрина и ее дети исчезают в доме. Последним ушел Никки, аккуратно поставив две длинные палки у задней двери, наверное, чтобы они с братом продолжили игруна следующий день, во что бы они там ни играли. Дверь закрылась, а через секунду погас свет. Фиона представила себе, как семейство Бэрдов угнездилось в своем теплом и светлом доме. Она надеялась, что Гэвин оставил включенной лампочку на крыльце, но он часто забывал. Ветер усиливался. Она знала, что ночью будет буря.

Когда Фиону допрашивала полиция, она сообщила, что проходила мимо дома Бэрдов к помойке около 17:35, а обратно возвращалась в шесть. Она не смотрела на часы, пока шла, но помнила, что, когда вернулась, часы в кухне показывали 18:20. От ее дома до дома Бэрдов было около пятнадцати минут ходу. Эта информация оказалась очень важной. Фиона была последним человеком, который видел семейство Бэрдов в живых.

Когда Никки и Томми Бэрды на следующий день не появились в школе, их учительница Эйлин Браун позвонила им домой. Никто не подошел к телефону. Эйлин пыталась дозвониться все утро, но трубку не брали. Она была единственным учителем в школе с пятью учениками, так что ей не с кем было посоветоваться, и чем дальше, тем больше она беспокоилась. От Катрины вряд ли можно было ожидать, что она оставит детей дома и не предупредит.

Во время последнего урока перед обедом, пока Ангус и близняшки Вильсон работали над моделями лодок викингов, Эйлин раскопала телефон фирмы в Обане, где Джон работал бухгалтером. Но секретарша, подошедшая к телефону, была удивлена. Она сказала, что Джон у них уже некоторое время не работает.

После обеда Эйлин не выдержала, позвонила мужу в медпункт и попросила его доехать до дома Бэрдов и посмотреть, все ли в порядке. Грег подумал, что его жена принимает все слишком близко к сердцу, но не хотел, чтобы она проволновалась весь день, — он знал, что если уж ей что-то взбредет в голову, то это обычно надолго. Хотя он был единственным врачом на острове, пациентов в тот день не было, так что он немедленно отправился в путь. До дома Бэрдов на другой стороне острова было двадцать минут езды — он добрался туда в третьем часу.

Позже, когда первое потрясение улеглось, когда Грег выпил несколько чашек сладкого чая и разговаривал с двумя полицейскими в доме Маккензи, он попытался очень точно восстановить, что произошло после того, как он приехал к дому Бэрдов. Но кое о чем он все-таки не мог связно рассказать, хотя рядом и сидела Эйлин с посеревшим лицом и держала его за руку. Некоторые вещи словами не выразить.

Когда никто не открыл дверь на звонок, Грег подождал несколько минут и позвонил снова. Он предположил, что звонок просто сломан. Тогда он попробовал постучать дверным молотком. Никакой реакции не последовало, так что Грег пришел к заключению, что Бэрды куда-то уехали. Тем не менее он решил обойти дом и постучать в заднюю дверь, чтобы потом с чистой совестью отчитаться перед Эйлин о тщательно выполненном задании.

Обходя вокруг дома, Грег мельком глянул в окно кухни. От увиденного он замер, хотя сначала и не осознал, что же видит. Позже он вспоминал, что подумал тогда: «Они затеяли ремонт. Но зачем же красить стены в красный?» Эта мысль была такой абсурдной, что он никогда о ней никому не рассказывал.

Затем он почувствовал, что холодеет до кончиков пальцев. Солнца не было, но день был светлым, и небо, отражавшееся в стекле, мешало ему как следует все рассмотреть. Однако он увидел достаточно, чтобы понять: кухня была залита кровью. Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом прижался к стеклу и приставил к лицу ладони. Красная комната. Пол весь в крови. Около тел она была яркой и блестящей, а в углах уже подсохла и потемнела. Дальняя стена тоже забрызгана кровью — пятна и потеки складывались в узоры, напомнившие Грегу абстрактные рисунки его детей.

Посредине этого красного взрыва лежала Катрина, подогнув ноги и закинув одну руку за голову, как будто она просто упала в обморок. Грег сразу опознал ее по лиловому джемперу, который она часто носила и который теперь насквозь промок от крови, и по рыжим волосам, разметанным вокруг нее, словно она плыла под водой. Через несколько мгновений Грег понял, что у Катрины нет половины головы, вместо нее — пустота, кроваво-красное месиво. Позже Грег думал, что это зрелище было поистине непристойным: никому, даже врачу, не положено видеть человека таким — как тушу, как груду окровавленного мяса.

Но самое неизгладимое впечатление произвела на него Бет, хотя он еле находил в себе силы смотреть в ее сторону. Он сразу же ее заметил — она лежала рядом с матерью, ближе к кухонной двери. Грег тут же отвел взгляд, но все-таки увидел, что глаза у нее открыты, а в маленькой груди зияет темно-красная дыра. Кем же надо быть, чтобы выстрелить из дробовика в младенца?

Грег знал, что если бы он вошел в кухню, то услышал бы густой запах свежего мяса, крови, запах скотобойни.

Тем не менее, пересилив себя, он попытался открыть заднюю дверь. Руки у него тряслись так сильно, что он не мог ухватиться за дверную ручку. Дверь была заперта, и он вздохнул с облегчением. В этот момент он был твердо уверен в одном: он не вынесет того, что еще может увидеть внутри дома.

Спотыкаясь, Грег вернулся к машине и поехал к Маккензи, ближайшим соседям Бэрдов, чтобы вызвать полицию и скорую помощь. Когда он рассказывал Гэвину Маккензи о том, что увидел, он не узнавал собственного голоса — резкого и перепуганного.

На острове не было полицейского участка, так что вертолет из Обана прилетел больше чем через час. Полиция взломала дверь дома Бэрдов.

Внутри они обнаружили тела тридцатидвухлетней Катрины Бэрд, ее годовалой дочери Элизабет, десятилетнего сына Николаса и тридцатисемилетнего мужа Джона. Все они были убиты выстрелами из дробовика. Был один выживший — восьмилетний Томас, которого нашли скорчившимся в шкафу в спальне своих родителей. Он лежал в луже собственной мочи, в состоянии, близком к кататоническому.

Потом Грег снова и снова повторял Эйлин: «Я должен был войти внутрь и найти его. Ему пришлось провести там еще час. Одному в этом доме. Я должен был забрать его».

И Эйлин неизменно отвечала: «Ты ничего не мог поделать, дорогой».

И Грег говорил: «Я должен был разбить окно».

И Эйлин говорила в ответ: «Ты не мог этого сделать».

Через два года Брауны продали дом и перебрались на остров Гаррис, где Грег стал вполне преуспевающим врачом общей практики. Покинув микроскопическую Литту и обосновавшись на большом острове, они почувствовали облегчение. Даже друг другу они никогда не признавались в том, что уехали из-за Бэрдов: Грег знал, что не сможет забыть маленькую Бет, если они останутся на острове, и Эйлин тоже это знала. (Грег так ничего и не смог забыть, даже когда их дети выросли, окончили школу и Брауны уехали с Гебридских островов искать счастья в Эдинбурге.)

Многие детали происшедшего так и остались загадкой, но основные факты были установлены уже в самом начале расследования. Эти факты были таковы: в девятом часу вечера в четверг 8 марта 1994 года Джон Бэрд, которого все, кто его знал, называли тихим человеком, нежно любящим свою семью, взял двустволку и застрелил из нее свою жену, двух детей, а потом застрелился сам.

Когда Томми наконец заговорил, он не смог дать внятного описания того, что произошло, но однозначно назвал убийцей своего отца. Вызвали Малькольма, брата Джона, жившего с женой на том же острове в трех милях к западу, чтобы он опознал тела и позаботился о Томми.

На острове никогда раньше не случалось убийств. Здесь вообще не случалось никаких серьезных преступлений. В этом маленьком сообществе все всех знали и все любили Бэрдов. По общему мнению, Джон Бэрд был почтенным семьянином, всегда готовым помочь соседям, всегда вежливым и предупредительным. Сначала никто не поверил, что это его рук дело, и по острову поползли слухи о каком-то чужаке, пробравшемся сюда и устроившем бойню. Но эти слухи быстро пресекли. Даже без свидетельства Томми улики против Джона были неопровержимы, и полиция не хотела возникновения паники из-за какого-то выдуманного маньяка. Они прямо заявили общественности: больше в связи с этим делом никого не разыскивают. Но и сами островитяне уже сообразили: любой чужак, попади он на Литту, немедленно вызвал бы волну толков и пересудов и никак не мог остаться незамеченным.

Люди недоумевали, что же такое произошло с Джоном. Ведь не просто так он сорвался. Никто не понимал, в чем тут дело, хотя позже стало известно, что за несколько месяцев до того он потерял работу и залез в долги. Но работу теряют многие, и никто не убивает из-за этого жену и детей. Кое-кто предположил, что у Катрины был роман на стороне, но это трудно было себе представить. На острове ничего невозможно скрыть. Все-таки должна быть какая-то внешняя причина; у нормальных людей не может просто так до такой степени поехать крыша. Что-то его подстрекнуло.

Некоторые вещи невозможно выбросить из головы, сколько бы лет ни прошло. В конце концов жители острова пришли к заключению, что, наверное, никого нельзя узнать по-настоящему, даже если это твои соседи или твоя собственная семья.

Часть 1

1

Гвин Маккензи пришел домой из паба, тщательно вытер ноги о коврик, как всегда, когда был подшофе, и сказал своей жене:

— Томми Бэрд вернулся.

Не то чтобы она забыла это имя — такое не забывается. Но упоминание его было так неожиданно, что сначала Фиона растерялась. Затем она вспомнила, как он с серьезным лицом стоял в магазине рядом с матерью, в яркой ветровке — они с братом носили такие. Фионе было шестьдесят три, но на память она не жаловалась.

— Малой Томми Бэрд? — воскликнула она. — Вот это да.

— Не такой уж он и малой теперь, — возразил Гэвин, сняв мокрую куртку и скрывшись на секунду из виду, чтобы повесить ее. — Ему, должно быть, лет тридцать или больше, — донесся его голос из прихожей.

Фиона молча считала в уме. Ее Стюарту в этом году исполнилось тридцать девять. Женат второй раз, кажется более удачно, хотя и Джоанна им очень нравилась.

— Тридцать один, — произнесла она и на некоторое время замолчала. — Зачем он приехал?

Гэвин вошел в комнату и пожал плечами:

— Я знаю не больше твоего, — что звучало несколько абсурдно, потому что ведь это он сообщил ей новости. — Его встретил Росс на пароме из Обана сегодня утром.

Услышав это, Фиона несколько расслабилась.

— Ах, Росс! Что ж, теперь каждому его слову верить? Да он свою жену не узнает, даже если она будет рядом стоять.

— Он говорил с ним, — ответил Гэвин, прислонившись к дверному косяку. — Росс говорил с Томми. На пароме больше никого не было. Ты же знаешь Росса. Он увидел чужака, да еще в это время года. Подошел и представился. Спросил у Томми, приехал ли он на выходные.

— А Томми, он назвал себя? — спросила Фиона.

— Ну. Хотя Росс сказал, что он и сам понял, когда подошел поближе, еще до того, как Томми открыл рот.

Фиона сама бы не могла объяснить, почему ее в этот момент одновременно бросило и в жар и в холод.

— Росс болтун, — отрезала она. Потом ее осенила другая мысль: — Может быть, он врал. Чужак этот.

Гэвин ухмыльнулся своей особенной улыбочкой, которую она так ненавидела и которую, как ей казалось, он припасал специально для нее. Она не была презрительной, Гэвин был для такого слишком добрым, но это было выражение крайней озадаченности, как будто бы за столько лет он все никак не мог привыкнуть к тем глупостям, которые она говорила, — и это было гораздо хуже презрения.

— С какой стати кому-то врать про такое?

Фионе нечего было на это ответить. Из трагической истории с Бэрдами она твердо усвоила, что люди могут действовать совершенно неожиданным образом, так, как никто и представить себе не мог.

— Но зачем ему теперь возвращаться?

— Наверное, приехал навестить Малькольма.

— Они не виделись много лет.

— И все-таки семья — это семья.

Фиона подумала — хотя и не сказала этого вслух, — что, возможно, для Томми слово «семья» имеет гораздо более сложное значение, чем для всех остальных.

Гэвин потопал на кухню. Фиона слышала, как он громыхает чайником.

— Я бы тоже выпила чашечку, — крикнула она ему, хотя и не очень-то надеялась на успех: с каждым годом он слышал все хуже, а по собственной инициативе он вряд ли станет ей чай наливать. Другие женщины ее возраста шутили на тему того, как хорошо выдрессировали мужей, но у Фионы, кажется, ничего не получилось.

Однако через несколько минут он таки принес две кружки, поставил — несколько неуклюже — одну из них на столик рядом с ней, а потом уселся в кресло у камина.

— Забавно то, — продолжил он так, будто в их разговоре не было никакого перерыва, — что Малькольм ни словом не обмолвился об этом. Он вчера был в баре и ничего не сказал.

— Может, он его и не ждал, — предположила Фиона, и эта мысль взволновала ее еще больше.

Последовало долгое молчание, было слышно только, как Гэвин прихлебывает чай. Фиона попыталась сосредоточиться на треске дров в камине, чтобы не замечать звуков, издаваемых мужем. Она научилась этому много лет назад. И она напоминала себе, что он хороший человек, что он добрый, что он всегда был терпелив к выходкам Стюарта. И эта терпеливость не имела ничего общего со слабостью.

— Томми Бэрд, — произнес Гэвин задумчиво. — Я всегда чувствовал неловкость по отношению к нему.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Фиона, снова ощущая и жар, и холод.

— Мне казалось, мы должны были каким-то образом понять. Ты так не думаешь? Понять. Может быть, что-то сделать.

— Не будь дураком, — ответила Фиона более раздраженным тоном, чем следовало. — Что мы могли сделать? — И с видом человека, решившего закончить разговор, добавила твердо: — Что толку мусолить такие ужасные вещи?

Она виделась с этой семьей почти каждый день, почти каждый день в течение десяти лет — и она ничего не заподозрила. Она не могла предвидеть — и никто не мог.

И она помнила, каким Томми стал потом. Как он в десять или одиннадцать лет с искаженным от ярости лицом швырнул в нее что-то — вазу, что ли? Какую-то вещь Хизер, которая разлетелась вдребезги, чуть-чуть не попав Фионе в голову. В него тогда словно бес вселился.

— Не хочешь кекса? — спросила она Гэвина, стараясь смягчить ту резкость, с которой говорила до этого, стараясь пригладить воспоминания о Томми. — Мы и половины съесть не успеем, прежде чем он зачерствеет.

— Ну, — ответил он, — было бы неплохо.

Не было никакой возможности предвидеть то, что случилось, твердила про себя Фиона, доставая из шкафа на кухне кекс и отрезая Гэвину большой кусок, а себе — поменьше. И вообще, успокаивала она себя, как обычно (хотя это не очень помогало), никто не может знать, что творится за закрытыми дверями.

2

Нет, Малькольм не ждал его. Когда вечером он открыл дверь и увидел в сгущающихся сумерках, что за ней стоит Томми, он был так потрясен, что на некоторое время потерял дар речи.

Конечно, Томми выглядел теперь совсем по-другому. Это был взрослый мужчина, ничуть не похожий на того мальчика, который много лет назад отсюда уехал. Но Малькольм узнал бы его где угодно, сколько бы лет ни прошло. Хуже всего было вот что: мальчик с возрастом не стал походить на Катрину. Нет, он был очень похож на Джона — такие же темно-карие глаза, такой же резко очерченный подбородок. И худощавым он был, как отец. Сходство было разительным. Малькольму оставалось только надеяться, что Томми этого не осознавал.

Шел дождь, хотя и не сильный, что для этих мест было редкостью. Но одежда человека, стоявшего у него на крыльце, не подходила ни для какой погоды на Гебридах. На Томми были только джинсы и свитер, а на ногах — кеды с тряпичным верхом. На плече висел рюкзак, но он вряд ли набит вещами, и уж точно там нет подходящей обуви и непромокаемой куртки.

— Томми, — сказал Малькольм, потому что, кажется, это все, что тут можно было сказать.

И тот ответил, посмотрев ему в глаза и сразу же отведя взгляд:

— Привет, Малькольм.

Последовала небольшая пауза.

— Не хочешь зайти? — Так могла бы сказать Хизер, и на несколько секунд у Малькольма перехватило дыхание оттого, как сильно он по ней скучает. Но потом внимание переключилось на чужака — и никакого не чужака, — переступившего порог, и вот в первый раз за двадцать лет Томми оказался в его доме.

— Надеюсь, ты не против… — начал Томми, но запнулся и оглядел узкую прихожую, как будто не понимая, как здесь очутился. Малькольм подумал, что она должна казаться ему теперь гораздо меньше: взрослый Томми занимал много больше места, чем ребенок.

Томми засунул руки в карманы, расправил плечи и снова заговорил:

— Я знаю, это странно — просто так объявиться здесь. Мне надо было позвонить, или написать, или… прислать имейл, или еще что-то, — он издал короткий смешок, не очень похожий на смех. — Правда, у меня нет твоего имейла. И телефона тоже нет. Не смог его найти.

— У меня нет имейла, — ответил Малькольм, думая о том, как странно слышать этот глубокий мужской голос, исходивший от Томми, от лица Джона. Выговор у Томми был тоже неожиданным. Какой-то неопределенный: не вполне шотландский, не вполне английский — прошлое Томми в нем едва угадывалось. — Я так и не смог со всем этим освоиться, — добавил Малькольм, чтобы прервать затянувшуюся паузу. — У Хизер лучше получалось. У нее был почтовый аккаунт и ноутбук. — Вдруг он осознал, что говорит, только чтобы заполнить неудобную тишину, и замолчал.

— А где Хизер? — спросил Томми, заглядывая через плечо Малькольма в кухню, как будто она действительно их там дожидалась. И Малькольма как обухом по голове ударило: ведь Томми ничегошеньки не знает, совсем ничего, словно все эти годы он лежал в земле, а теперь вот восстал из мертвых и стоит как ни в чем не бывало в прихожей у Малькольма, счищает грязь со штанов и спрашивает про Хизер.

Им обоим придется это вынести.

— Она умерла, — ответил Малькольм, — почти шесть лет тому назад.

Эти слова так поистрепались, что Малькольму уже не было больно. После смерти Хизер он в последний раз попробовал связаться с Томми, но единственный номер, который у него был, — Генри, двоюродного брата Томми, — больше не работал. Он был слишком погружен тогда в собственное горе, чтобы чувствовать досаду. А теперь уже давно выкинул Томми из головы.

— Инсульт, — продолжал он. — На самом деле два. Оба серьезные. После первого она прожила еще несколько лет, но потом у нее случился второй. — Томми молча глядел на него, так что Малькольм добавил: — Но она оставалась самой собой. До конца.

— Но… она же была такой молодой, — вздохнул Томми, и Малькольм поразился, насколько он огорчен. Ведь в конце концов, кем ему была Хизер?

— Ага, — кивнул Малькольм. — Слишком молодой.

Томми молчал.

— Проходи на кухню, — спохватился Малькольм. — Хочешь чашку чая?

— Да. Пожалуйста.

— Кидай свой рюкзак сюда пока что, — сказал Малькольм, показывая на обувницу у двери, и Томми так и сделал, а потом прошел за ним в маленькую кухню.

Надолго ли он приехал, спрашивал себя Малькольм, стараясь не паниковать. По крайней мере на два дня: до пятницы парома на большую землю не будет. Свободная комната была в ужасном состоянии — вся в пыли, завалена книгами и хламом до потолка. Малькольм постарался представить, что бы на его месте сделала Хизер. Ее-то ничто на свете не могло смутить. Она бы сказала ему, что надо решать проблемы по мере их возникновения, и занялась бы чаем. Так что, пока Томми сидел за столом, Малькольм привычными движениями набирал воду в чайник, доставал чашки и чайные пакетики, вынимал молоко из холодильника и собирался с духом. Старый чайник закипал с таким шумом, что разговаривать было невозможно, за это Малькольм был ему благодарен.

Он осторожно взглянул на Томми. Тот сидед тихо, положив руки перед собой на стол, как ребенок, который изо всех сил старается быть послушным. Но глаза его бегали по комнате, а когда он чувствовал, что Малькольм на него смотрит, тотчас же переводил взгляд обратно на руки. Интересно, подумал Малькольм, узнает ли он дом? Он стал вспоминать, но так и не вспомнил, что могло поменяться с того момента, как Томми уехал. Кажется, ничего. Они с Хизер особенно не увлекались — как это называется? — интерьерами. У них всегда было много других дел. Кухня с этой древней газовой плитой и дешевым, местами облупившимся ламинатом должна казаться Томми старомодной, обшарпанной и серой. Малькольму было непривычно рассматривать собственный дом глазами чужака.

— Тебе чай с сахаром? — спросил он.

— Только с молоком. Пожалуйста.

Малькольм принес кружки и сел напротив Томми. Напротив своего племянника, пронеслось у него в мозгу.

— Я расстроился, когда узнал о Джилл. Ужасная потеря.

— Я был далеко, — сказал Томми и замолчал. А когда Малькольм подумал, что он больше ничего не скажет, добавил: — Но я успел вернуться. Вовремя успел. Застал ее перед смертью.

— Очень жаль, что мы не смогли попасть на похороны, — кивнул Малькольм. — У Хизер был грипп. Я не мог ее оставить.

— Все в порядке.

На похоронах они могли бы впервые за много лет увидеть Томми. Хизер так хотела поехать. Они все-таки дозвонились до Генри, вернувшегося из Канады, когда болезнь его матери была уже в последней стадии. Он пообещал, что попросит Томми перезвонить им, но по какой-то причине Томми этого так и не сделал, и письма тоже остались без ответа.

«Бедный, бедный парень, — причитала Хизер, почти плача, когда они узнали о роковом диагнозе Джилл. — Как будто он и так мало родных потерял. И бедная Джилл. Она еще такая молодая». Тогда они и не подозревали, что Хизер сама умрет в таком же возрасте.

Малькольму хотелось бы поговорить о чем-нибудь другом, кроме смерти. Но о чем? Нельзя же приставать к родственнику с вопросами, зачем он, собственно, приехал. Голос Хизер у него в голове твердо произнес: «Нельзя. Пусть Томми сам расскажет, когда захочет».

— Как Генри? — спросил Малькольм через некоторое время, придумав новую тему для разговора.

Томми пожал плечами.

— Нормально. Мы мало общаемся. — И, почувствовав, что должен сообщить что-то еще, добавил: — Он женился. Живут в Ванкувере. Двое детей.

— Это хорошо, — ответил Малькольм, пытаясь вспомнить лицо Генри.

Томми кивнул и снова погрузился в молчание. На этот раз Малькольм не знал, как его нарушить.

Но в конце концов Томми произнес:

— А как дела с крофтом[2]?

Малькольму внезапно стало очень и очень стыдно, хотя, казалось бы, какое дело Томми до крофта, он же не за этим приехал.

— Мне пришлось продать его. Когда у Хизер случился первый инсульт. Слишком много возни было с ним, а денег он приносил мало. Совсем никаких денег, честно говоря. А я должен был быть рядом с ней.

— Мне так жаль Хизер, — сказал Томми глухо. — Правда.

Малькольм кивнул. Шесть лет прошло, а он все еще не знал, как реагировать на утешения. Не было никакого утешения.

— А ты? — спросил он, представляя, какие бы вопросы задала Хизер. — Ты женат?

Томми покачал головой и почти улыбнулся, но раздумал.

— Нет. Я нет. — И добавил после паузы: — Но у меня была девушка. Ее звали Кэролайн.

— Господи, — воскликнул Малькольм. — Она не?..

И тут Томми по-настоящему улыбнулся, сделав ртом странное движение, которого Малькольм не помнил.

— Нет, она не умерла. Мы расстались.

— Сожалею, — сказал Малькольм, сознавая, что говорит слишком официальным тоном. Но он чувствовал себя глупо оттого, что подумал, будто отношения могут кончиться только со смертью. — А дети есть?

— Нет. — Томми больше не улыбался.

Малькольм смотрел на него через стол, но Томми больше не распространялся на эту тему, а просто сидел, обхватив кружку руками, как будто ничего не случилось, как будто ему все еще одиннадцать, как будто он никуда не уезжал, а все это время так и сидел здесь тихо, пока Малькольм занимался своими делами и не замечал его.

— Где ты сейчас живешь? — спросил он.

— В Лондоне.

— И давно?

— Порядочно, — ответил Томми и, немного помолчав, добавил: — Я бывал там и сям. Какое-то время провел в Эдинбурге. В Манчестере. Даже в Лиссабоне.

— Я никогда не был в Португалии.

— А ты вообще выезжал из Шотландии?

Малькольм посмотрел на Томми, но лицо его ничего не выражало.

— Нет, — ответил он. — Никогда. Я не был нигде дальше Эдинбурга.

Томми кивнул.

— Мы собирались съездить в Испанию, — продолжал Малькольм. — Мы с Хизер. Но не на пляже лежать и так далее. Хизер хотела увидеть Барселону. Этот… — он, конечно, ни за что теперь не мог вспомнить название, хотя оно было очень красивым, — …собор. И все остальное. Мы уже почти забронировали гостиницу, но тут у Хизер случился инсульт.

Кто-нибудь другой мог бы снова сказать, как ему жаль, но Томми этого не сделал, и Малькольм был ему за это благодарен.

Последовала пауза, потом Малькольм спросил:

— Ты ночевал в Обане?

— Да. Я вчера на поезде доехал до Глазго, а вечером — до Обана. Хотел успеть на паром. — Томми немного поколебался и произнес неожиданно напряженным голосом, как будто заранее репетировал: — Извини, что я на тебя свалился как снег на голову. Могу ли я пожить у тебя немного? Скажем, неделю. Если я не нарушу твоих планов.

— Конечно, Томми, — ответил Малькольм, скрывая озабоченность за радушием, которое даже для него самого звучало фальшиво. — Я буду очень рад.

— Только если я не помешаю, — сказал Томми.

— Конечно, — повторил Малькольм. — Это твой дом.

Не очень удачно сказано. Томми посмотрел на него, и Малькольм, выдержав его взгляд, подумал: «Да, я все понимаю».

— Пойдем приберемся в твоей комнате, — предложил Малькольм. — А потом я займусь ужином.

Он повел Томми наверх по узкой лестнице. Они остановились у первой двери. Это был старый фермерский дом, который реконструировали в шестидесятые и с тех пор, в общем, не трогали. В нем были низкие потолки с балками, камин, двери с щеколдами и сквозняки. Наверху было только три комнаты, еле втиснутые под покатую крышу: одна крохотная пустая, потом спальня Малькольма и Хизер и ванная в конце небольшого коридора. Свободная комната когда-то принадлежала Томми, но Малькольм уже много лет ее так не воспринимал. В то время, когда Томми жил у них, они с Хизер часто слышали через стену, как он кричит во сне. Томми никогда не мог вспомнить, что ему снилось, когда Хизер его будила. Во всяком случае, он так говорил. И он писался в постель, не каждую ночь, недостаточно часто, до самого отъезда с острова. От стыда он приходил в ярость, а Хизер его угешала, говорила ему рассудительно, что это ничего страшного, что простыню можно поменять, что пижаму можно постирать, стиральные машины ведь и созданы для таких случаев. Это же не конец света. Хизер утверждала, что кошмары Томми закончатся, когда он станет старше и прошлое отодвинется дальше, но у Малькольма было свое мнение на этот счет (это он опознал тела, и у него были собственные кошмары).

Потянув за ручку двери, Малькольм думал, что из этого сохранилось в памяти Томми. Комната была в еще большем беспорядке, чем он боялся. Малькольм и Хизер уже давно перестали надеяться, что Томми когда-нибудь приедет их навестить, а своих детей у них не было. Они оставили в комнате одну кровать, да и то только потому, что ее было бы слишком трудно вытащить. Ее не застилали уже много лет, так что матрас был погребен под горой книг и старых журналов. Пол был заставлен коробками, в них лежали вещи им ненужные, но избавиться от них не хватало духу: сломанный приемник, который Малькольм одно время собирался починить, календари, которые каждое Рождество присылала им сестра Хизер и которые Хизер сохраняла ради рецептов (но никогда ими не пользовалась), игрушечный поезд из детства Малькольма, к которому он испытывал странные сентиментальные чувства, туристические буклеты, которые Хизер хранила, потому что, как она говорила, ей нравилось разглядывать фотографии. Культурный слой, нарастающий, когда так долго живешь в одном доме.

Там было и несколько коробок с вещами Хизер: ее одежда и некоторые украшения, сохраненные Малькольмом, плюс початый флакон духов; он иногда прокрадывался сюда и, смущаясь, подносил бутылочку к носу, отчего его захватывало чувство одновременного присутствия и отсутствия жены. Он бы никогда все это не выкинул, но в последнее время стал осознавать, что это странно — держать ее вещи в их спальне, там, где они всегда были: туфли и платья в шкафу, лак для волос и крем для лица на тумбочке. Возможно, размышлял он, в этом есть что-то «нездоровое», как сейчас принято говорить. Во всяком случае, Фиона Маккензи придерживалась именно такого мнения — она добрая женщина, но считает, что все знает лучше всех. Так что перенести все эти вещи в пустую комнату было разумным компромиссом.

В комнате стоял затхлый запах — чувствовалось, что она старая, подумал Малькольм. «Как и я сам», — добавил он про себя. Ему было шестьдесят два, но ощущал он себя старше.

— Тут надо кое-что расчистить, — произнес он и чуть не рассмеялся оттого, каким это было преуменьшением.

— Беспорядок меня не смущает, — ответил Томми.

— Мы можем что-то из этого отнести в сарай. Там в это время года не очень сыро, и я накрою сверху парусиной.

Следующие полчаса они молча работали — спускали коробки и сумки и выносили их в маленький сарайчик на заднем дворе. Тайком, пока Томми был на улице, Малькольм отнес несколько коробок с вещами Хизер, включая ту, где были духи, обратно в свою спальню и аккуратно поставил их на дно шкафа.

Когда большая часть пола и кровать были освобождены от хлама, оба они вовсю чихали. Малькольм подошел к кровати, встал коленями на матрас и стал открывать подъемное окно, — дерево покоробилось, так что оно поддалось только после нескольких рывков. Сырой запах вечернего дождя ворвался в комнату.

— Надо проветрить. Извини, что так пыльно, — он снова огляделся. — Нужно хорошенько пропылесосить.

— Я займусь этим, — сказал Томми.

— Хорошо, — кивнул Малькольм.

Он вытащил из кладовки пылесос и, пока Томми пылесосил, принялся искать чистые простыни, запасное теплое одеяло и подушки, которые, он точно знал, были у Хизер где-то припрятаны. Наконец он нашел их — они были запихнуты на верхнюю полку шкафа у них в спальне. Он боялся, что белье пропахло плесенью, но Хизер все аккуратно упаковала, а одеяло и подушки засунула в большой пластиковый мешок. Чудо, а не женщина.

Когда Малькольм вернулся в комнату, Томми выключил пылесос и, опершись на трубу, обозревал дело рук своих.

— Неплохо получилось, — сказал он.

— Да. Стало гораздо лучше, — одобрил Малькольм. Он вспомнил, как Томми ребенком вытирал пыль или мыл посуду и как он всегда хотел, чтобы его труды не остались незамеченными. Малькольм снова огляделся и произнес, понимая, что получается немножко смешно: — Да комнату не узнать.

Томми выдернул пылесос из розетки и смотал шнур, а Малькольм положил постельное белье на кровать. Но когда он начал расправлять простыню, Томми сказал: «Я сделаю» — и подошел к нему, как будто хотел забрать ее.

— Да ладно, давай я.

— Нет, я сам.

Малькольм отступил, удивленный настойчивостью Томми.

Неужели он помнит все те разы, когда им с Хизер приходилось перестилать ему постель в детстве? Малькольм надеялся, что дело в чем-то другом.

Спустив пылесос вниз, он заметил на обувнице рюкзак Томми. Когда Малькольм его поднял, он показался ему слишком легким. Он вообще привез с собой какие-нибудь вещи, кроме тех, что на нем? А они были никак не по погоде.

В комнате Томми аккуратно натягивал простыню на углы матраса.

— Я принес твою сумку, — Малькольм поставил ее рядом с дверью, чувствуя, будто переступил какую-то грань, как-то нарушил личное пространство Томми.

— Спасибо, — поблагодарил Томми.

Они немного помолчали.

— Ванная дальше по коридору, — сказал Малькольм.

— Я знаю. Я помню.

— Ну да, конечно. — И снова помолчали, потом Малькольм произнес: — Ладно, я пойду займусь ужином. Спускайся, когда будешь готов. Не торопись.

Он вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

В кухне Малькольм обозрел содержимое холодильника. Он был так потрясен приездом Томми, что ему пришлось долго собираться с мыслями. Он решил разогреть остатки пирога с курицей, приготовленного пару дней назад, но на двоих его не хватит. Есть же картошка, внезапно сообразил он; печеная картофелина, немного овощей и пирог — они наедятся. Он услышал, как наверху включили душ, как зашумели трубы, и с облечением понял, что Томми прямо сейчас сюда не спустится.

Когда Томми пришел, ужин был уже почти готов и Малькольм накрывал на стол. Волосы Томми были влажными после душа, но на нем была та же красная в клеточку рубашка, тот же свитер и те же джинсы, что и раньше. Томми нерешительно мялся у двери, пока Малькольм не сказал: «Садись». Тут его осенило, что надо предложить Томми выпить, но сам он почти не употреблял, так что в доме была только бутылка виски и какое-то старое шерри еще с тех времен, когда Хизер была жива. Виски, подумал он, будет в самый раз, но когда он предложил его Томми, смущенно извинившись, что у него нет ни пива, ни вина, тот поспешно отказался.

Малькольм суетливо раскладывал еду на тарелки, приговаривая:

— Тут не так много, уж что осталось. Надеюсь, ты не вегетарианец? — Эта мысль только что пришла ему в голову.

— Нет.

Малькольм наблюдал за тем, как его племянник трогает столовые приборы — слегка подвинул вилку, провел пальцем по ручке ножа, — но он не мог определить, от нервозности это или от рассеянности. Вдруг Томми спохватился и положил руки неподвижно на стол, одна на другую. Малькольм подумал, что он выглядит изможденным. Круги под глазами были почти багровыми, а само лицо — неестественно бледным, такого цвета, какой бывает у тяжело больных или мертвых.

Малькольм принес тарелки. Наверное, решил он, Томми нужно как следует поесть и хорошенько выспаться, но он не знал, его ли это слова или Хизер.

Они сидели друг напротив друга и молча ели. Малькольма это устраивало. В отличие от Хизер он никогда не тяготился тишиной, не чувствовал потребности говорить, просто чтобы что-то сказать. Но он отвык есть в чужом обществе. Он знал, что его поведение за столом неидеально — на это ему часто указывала Хизер, и в ее отсутствие дело могло стать только хуже. Он сгибался над едой, клал локти на стол и не опускал столовые приборы, пока жевал, — Хизер утверждала, что воспитанные люди так не делают.

Но Томми тоже не особенно умел вести себя за столом. Он ел быстро, опустив голову, как будто стараясь поскорее выполнить неприятную домашнюю работу. А может, он просто голоден как волк, пришло в голову Малькольму.

Наконец, почти закончив есть, Томми спросил:

— Ты сам это приготовил? Пирог? Малькольм кивнул с набитым ртом.

— Вкусно, — оценил Томми.

— Пару дней назад он был вкуснее, — возразил Малькольм, проглотив кусок. — Разогретый уже не то.

— Не помню, чтобы ты готовил, — сказал Томми. — Вроде этим всегда занималась Хизер.

Малькольм сам удивился, каким интимным показалось ему это замечание, как быстро и болезненно воскресает прошлое. Вот тут, на этом же самом месте, Томми сидел в детстве, Хизер квохтала над ним, а Малькольм молчал, предоставив ей самой с ним разбираться.

— Я научился после смерти Хизер, — объяснил он. — Пришлось. Оказалось, это не так трудно. Нужно просто найти рецепт и следовать ему. Тут нет никакого волшебства. — Он замолчал, почувствовав, будто предает этими словами Хизер. — Но я не умею готовить так, как она. Делаю, что получится.

Томми кивнул и больше ничего не сказал. Он закончил есть и положил приборы на стол. А через мгновение как будто опомнился, взял нож и вилку и ровно сложил их на тарелке. Затем оперся головой на руку. Казалось, он засыпает за столом.

Малькольм тоже покончил с едой и осторожно посмотрел на часы на стене. Была только половина девятого. Обычно в это время он выпивал чашку чая и читал книжку в гостиной или включал телевизор. Он пытался представить, как Томми проводил вечера, но ему ничего не приходило в голову.

Он встал, чтобы убрать со стола, но Томми сказал тоном, к которому Малькольм уже начал привыкать:

— Я сделаю.

— Поставь их у раковины, — ответил Малькольм. — Я вымою завтра утром.

Оставлять грязную посуду на завтра было одной из тех немногих слабостей, которые он позволил себе после смерти Хизер. В остальном он старался строго придерживаться ее распорядка.

Томми аккуратно сполоснул тарелки и приборы и поставил их рядом с раковиной. Он остался стоять, опершись на столешницу.

— Хочешь чаю? — спросил Малькольм. — Можем посмотреть телевизор, а еще у меня есть газеты… (Трехдневной давности, что для здешних мест было совсем неплохо, но у Томми могли быть другие взгляды на этот счет.)

— Я бы лучше лег спать, если ты не против. Трудный день.

— Конечно, — ответил Малькольм, стараясь скрыть облегчение. — У тебя есть все, что нужно?

Томми кивнул.

— Я только налью себе стакан воды на ночь.

Малькольм вспомнил, что он так делал и в детстве. У многих людей есть такая привычка.

— Ты знаешь, где тут все, — сказал он, не совсем уверенный в том, вопрос это или утверждение.

— Да.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Томми. Он помолчал немного, потом налил себе воды и вышел из кухни.

Оставшись в одиночестве за кухонным столом, Малькольм глубоко вздохнул. Он был рад, что Томми лег спать рано, так что им не пришлось совершать вечерний туалет в одно и то же время, вежливо пропускать друг друга в узком коридорчике по дороге в ванную, в пижамах чистить зубы по очереди.

Он поставил чайник и снова с тоской подумал о Хизер. Она бы знала, что делать, она бы все упростила. Малькольм признался самому себе — только в этот момент, пока он был один, — что не хотел бы, чтобы Томми жил у него. Он понимал — и не постеснялся бы об этом заявить, — как сильно он подвел этого мальчика. Как они все его подвели. И все равно не хотел, чтобы Томми был здесь, этот молодой человек, которого он совсем не знал, но который был до жути похож на Джона. Он не хотел разговаривать с ним, не хотел вспоминать. А пуще всего он не хотел признавать, что к тому времени, как Томми покинул остров, он начал его бояться, хотя изо всех сил старался побороть это чувство и ненавидел себя за него. Он напоминал себе, что Томми еще ребенок, которому пришлось столько вынести. Но тогда в Томми уже проявилось неистовство. Он уже стал причинять людям боль.

Тем не менее Хизер была бы безумно счастлива, что Томми вернулся, и Малькольм попытался отнестись к этому так же. Хизер всегда была намного лучше, намного добрее, намного храбрее всех остальных. Малькольм понял, что для Томми это должно было оказаться страшным ударом — вернуться и обнаружить, что Хизер больше нет. Конечно, он приехал не к нему.

Но если не считать двоюродного брата Томми в Канаде, они были друг для друга единственными живыми родственниками. Это чего-нибудь да стоило.

И возможно, семья все-таки что-то значила и для Томми, даже после всего, что произошло. Иначе зачем он приплыл сюда по морю через двадцать лет? Родная кровь не водица — неожиданно пронеслось в голове Малькольма. Это выражение ему совсем не понравилось. Он много лет пытался не думать о крови.

3

К тому времени, когда Томми встал на следующее утро, Малькольм не спал уже часов пять. Допустим, два из них он пролежал в постели — он резко проснулся в шестом часу утра и в ужасе думал о том, что же ему делать с Томми. А с семи часов он сидел на кухне, пил чай и читал газету. Работы в тот день у него не было. С тех пор как он продал крофт, он помогал Роберту Нэрну на ферме, но силос они уже заготовили — урвали два дня без дождя на прошлой неделе и работали всю ночь, а сейчас у Роберта был в гостях сын, он и поможет ему загнать оставшихся овец. Октябрь — относительно спокойный месяц. С завтрашнего дня они с Робертом займутся ремонтом. А на сегодня у него были запланированы всякие мелкие дела по дому и поход в магазин. Но теперь здесь Томми.

Малькольм старался мыться и одеваться как можно тише: в доме была хорошая слышимость, но к половине восьмого из комнаты Томми по-прежнему не доносилось ни звука. Малькольм снова побрел на кухню, но усидеть на одном месте ему было трудно.

Наконец около десяти он услышал, как Томми вышел из своей комнаты, как прошел по коридору, открыл и закрыл за собой дверь ванной. От интимности происходящего Малькольму стало не по себе. Он быстро вскочил, открыл краны и стал мыть кружку и миску из-под овсянки. Когда он закончил, с облегчением услышал звук льющейся в душе воды.

Через пятнадцать минут он услыхал, как Томми спускается по лестнице, и, когда тот вошел в кухню, изо всех сил постарался сделать вид, что ничего особенного не происходит. На Томми была та же одежда, что и накануне. Малькольм решил, что надо бы одолжить ему что-то из своих вещей, но не знал, как это сделать. Томми выглядел получше, чем прошлым вечером, не такой бледный, и круги под глазами не так заметны.

— Хорошо спал? — спросил Малькольм. Томми кивнул и потер щетину на щеке.

— Я и забыл, как здесь слышно непогоду.

— Ага, ночью был ветер.

— Я вслушивался в него, когда засыпал. Чувствуешь себя так близко к ветру и дождю. В городах такого не замечаешь.

— Там, наверное, больше уличного шума, — отозвался Малькольм. Он помолчал и добавил: — Машины и все такое. — Неужели, подумал он, все их разговоры будут такими, неужели в отсутствие Хизер он разучился вести нормальную беседу? И произнес более бодрым тоном: — Мне надо сходить в магазин. Пойдешь со мной? Можем поехать на машине, а можем немного прогуляться.

Томми пожал плечами.

— Конечно. Давай прогуляемся.

Через час они вышли из дому. На Томми была старая ветровка и запасные ботинки Малькольма. Они прошли по тропинке от дома к единственной на острове асфальтированной дороге, петлей огибавшей его центральную часть. Тот, кто сходил с дороги, должен был сам искать путь среди каменистых холмов и пустошей, но остров был всего лишь восемь миль в длину и три в ширину, и для его обитателей мало оставалось загадок в утесах и обрывах, на болотах, пляжах и черных скалах.

Малькольм и Томми отправились по нижней половине дороги с запада на восток. Идти было всего час, было сыро, но не ветрено. Сначала они шли молча. Малькольм понял, что смотрит по сторонам гораздо больше, чем обычно, пытаясь увидеть свой дом глазами Томми. По обеим сторонам дороги вздымались холмы, из зарослей папоротника и вереска торчали обломки скал. На бывшем крофте Малькольма паслись овцы, и он еще сильнее ощутил прилив тоски.

— Как дела у Ангуса Макинтайра? — наконец спросил Томми. — Он все еще на острове?

Малькольм не сразу сообразил, о ком идет речь. — Парень, с которым ты вместе ходил в школу? Томми кивнул.

— Макинтайры уехали, — сказал Малькольм. — Отправились на Малл, насколько я помню, когда Ангус был подростком. Не знаю, живут ли они там до сих пор. — Он замолчал, пытаясь выудить что-то еще из глубин памяти. — Мне кажется, в конце концов Мойра ушла от Джо. А может, это только слухи.

Хизер одно время поддерживала с ними связь, но потом… сам понимаешь.

Он заметил, что Томми оглянулся и ненадолго замешкался, но не сразу понял, в чем дело. Они прошли уже две трети пути и были теперь в восточной части острова, приближаясь к проселочной дороге, которая вела к старому дому Томми.

Малькольм не понимал, как на это реагировать, и решил положиться на Томми. Дом был продан через год после убийств. У Джона были финансовые затруднения. Это уже потом всплыло, и Малькольм оказался втянут в юридические споры, раздражавшие и угнетавшие его. Земля, как ему сказали, была имущественной массой. Дом пришлось продать, чтобы покрыть долги Джона и оплатить расходы на похороны, так что Томми в результате ничего не осталось. Дом был продан с аукциона какому-то инвестору и еще два года пустовал, а затем его купили Крис и Мэри Дагдейл, переехавшие на остров из Стерлинга. Когда они прибыли, Томми уже покинул остров, хотя они, конечно, знали про всю эту историю. Но воспринимали ее совсем не так живо, как местные жители. Прежде чем выставить дом на продажу, пришлось вызывать профессиональных уборщиков, чтобы отмыть кровь.

Когда Томми заговорил, Малькольм решил, что он скажет что-нибудь о доме. Но он только спросил:

— А близняшки Вильсон? Софи и Милли. Они тоже со мной ходили в школу.

— Вильсоны здесь, — ответил Малькольм, — Уна и Джеймс, во всяком случае. Девочки уехали, когда окончили школу. Милли живет в Глазго, замужем, двое детей. — Они миновали поворот, и Малькольм чувствовал, как он исчезает позади. — Софи в Лондоне, работает в каком-то журнале или газете. Родители говорят, счастлива. — Малькольм вспомнил близняшек в детстве, с одинаковыми косичками, славные девчушки. Они время от времени навещают родителей. Милли приезжает со всем своим семейством, а Софи иногда с бойфрендом. Всегда приятно их увидеть. — Молодежь здесь не задерживается. Не в наши времена. Большинство уезжает, как только им представится возможность.

Томми пожал плечами.

— Работы нет.

— Ну. — Но дело было в другом, и Томми знал это.

— Никто не работает на большой земле? — спросил Томми.

— Нет. Ты знаешь, как долго идет паром, и на него нельзя полагаться.

Последовала короткая пауза, потом Томми сказал:

— Мой отец так делал.

Малькольм собрался с мыслями, прежде чем ответить. На Томми он не глядел.

— У твоего отца были свои представления о том, как надо поступать.

Остаток пути они прошли молча.

Единственный на острове магазин располагался рядом с пристанью в Орсэге, на восточном побережье Литты. Это была самая населенная часть острова. Вдоль дороги к северу и западу от пристани было разбросано домов пятнадцать, и еще несколько стояло в глубине острова. Около магазина — почта и несколько сувенирных лавочек, работавших летом для туристов (если они приезжали), так что в Орсэге сновало куда больше людей, чем на всем остальном острове, где можно было гулять часами и никого не встретить.

Малькольм был удивлен, что они с Томми ни с кем не столкнулись, пока шли к магазину.

— Помнишь магазин? — спросил он у Томми.

— Да. — И после паузы: — Когда я стал жить у вас, я иногда помогал Хизер за прилавком. Когда была ее смена.

— Точно. — Как легко это у него вышло, «Когда я стал жить у вас». Возможно, все дело в практике. Возможно, умение обходить острые углы стало частью его натуры. Малькольм вспомнил, как прошлым вечером Томми возник из полутьмы у его двери, как будто просто материализовался там.

Малькольм с Томми вошли в магазин, за прилавком стояла Кэти Макдональд, седая и крепкая, и Малькольм мог точно определить, в какой момент она узнала Томми. Сначала при виде Малькольма с молодым чужаком на ее лице появилось выражение слабого любопытства. Когда же до нее дошло, кто это такой, оно сменилось изумлением, которое и заметил Малькольм прежде, чем она взяла себя в руки.

— Малькольм, — приветствовала она. — Ты сегодня не на ферме?

— Нет, у меня выходной.

— А это, должно быть… да неужели же Томми? — и она улыбнулась.

— Правильно, — подтвердил Малькольм. — Это Томми. Приехал чуток погостить.

Это прозвучало так обыденно, что Малькольм успокоился.

По реакции Томми было непонятно, узнал он Кэти или нет.

— Привет, — поздоровался он и с непроницаемым лицом засунул руки в карманы.

— Надо вот кое-чего прикупить, — сказал Малькольм.

— Как поживаешь, Томми? — спросила Кэти. — Давненько тебя не было.

— Все хорошо.

— Ты живешь на большой земле?

— Да, то тут, то там, — ответил Томми.

Интересно, подумал Малькольм, понимает ли он, насколько уклончивы его ответы, как будто его только что выпустили из тюрьмы и он хочет это скрыть. Ему пришла в голову мысль: а что, если его и вправду только что выпустили из тюрьмы? Нет, не может быть.

Томми рассматривал полки с чипсами и крекерами.

— Ассортимент изменился, — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Конечно, — отозвалась Кэти, и Малькольм был рад тому, как ее жизнерадостность делает ситуацию такой естественной. — Мы тут стараемся идти в ногу со временем.

Томми кивнул, перешел к холодильнику с сырами и стал изучать его содержимое.

Малькольм поскорее закончил с покупками, чувствуя себя до смешного неловко.

— Ты чего-нибудь хочешь, Томми? — окликнул он его, но тот в ответ только покачал головой.

— Что ж, рада была тебя видеть, Томми, — улыбнулась Кэти, когда Малькольм расплатился и сложил покупки в рюкзак. — Добро пожаловать домой.

При этих словах Томми, уже направлявшийся к двери, замер, и Малькольм увидел (или ему это показалось?), как напряглись его плечи. Но он обернулся к Кэти и сказал только «спасибо».

На улице он предложил взять у Малькольма рюкзак, но тот отказался:

— Я еще не такой дряхлый, парень.

На обратном пути Малькольм посмотрел на берег и сказал:

— Ты знаешь, на скалах дальше к югу обосновалась колония тюленей. Никогда их раньше здесь не видел. Если будет желание, можем как-нибудь сходить и попробовать найти их. Ты же в детстве добирался до южной оконечности, да?

— Или до северной, — ответил Томми. — Мы с Никки обычно ходили на север.

— Да ты что? Прямо до самого Крэгмура? — Северный конец острова был необитаем.

— Да. Там лучше всего было лазать по камням.

Больше он ничего не сказал. Малькольм подождал немного, но Томми только молча глядел на море.

Когда они уже почти дошли до поворота, Малькольм заметил Фиону Маккензи, которая вела магазинный фургон по северной части дороги — она закончила развозку на сегодня. Малькольм был рад, что они ушли, не застав ее, хотя точно знал, что, как только Фиона войдет магазин, Кэти ей расскажет про Томми и обе они будут сгорать от любопытства. Но лучше пока воздержаться от встречи с ней.

С Фионой далеко не так легко, как с Кэти, а Малькольм еще не придумал, как объяснить присутствие Томми даже самому себе.

И он так похож на своего отца.

Малькольму иногда еще снился Джон, и в этих кошмарах хуже всего было то, что это были никакие не кошмары. Просто обычный день, они с Джоном детьми играют в футбол или бегают по пляжу, но от этих тихих, мирных сцен Малькольм просыпался в холодном поту, потрясенный чувством, что случится что-то ужасное, а он не может этого предвидеть, не может предотвратить, даже теперь, когда все уже произошло.

4

Позже в тот вечер Томми спросил у Малькольма:

— Ты не возражаешь, если я воспользуюсь стиральной машиной?

Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди — защитный жест, как показалось Малькольму.

— Конечно.

Томми, посомневавшись, добавил:

— Я не взял с собой много одежды. Не знаю почему. Наверное, я спешил и… не подумал.

— Можем сейчас загрузить машину, — ответил Малькольм. — Ну и я могу одолжить тебе кое-что из вещей.

Он видел, что Томми колеблется, очевидно взвешивая, что хуже: носить дядину одежду или не носить никакой. В конце концов он согласился:

— Хорошо, спасибо.

Пока Томми закладывал одежду в машину, Малькольм порылся в шкафу в спальне и извлек старые джинсы, несколько футболок, свитер, носки и трусы (вот это было особенно неудобно, но он решил, что не может же Томми ходить без трусов). Он сложил одежду аккуратной стопкой на кровать Томми и спустился вниз, чтобы проверить, справится ли племянник с капризами древнего агрегата.

— Вот, подсоедини эти два шланга к кранам и проверь, что нигде не капает, прежде чем открывать их, — проинструктировал он Томми.

— К кухонным кранам?

— Ага. Она не подключена к водопроводу. И нужно зафиксировать дверцу тросом перед включением. Защелка сломана. А иногда она останавливается на половине, тогда надо ее как следует стукнуть, и она обычно продолжает работать. — Он сделал паузу, потом добавил: — Да, и не обращай внимания на грохот, там внутри что-то разболталось, но вреда от этого вроде нет.

— Малькольм, — сказал Томми, грустно глядя на потертый трос. — Я бы не хотел переступать черту, но…тебе не кажется, что, возможно, пришло время купить новую машину?

— Ты говоришь как Хизер, — покачал головой Малькольм. — И я тебе отвечу так же, как отвечал ей. Если она отстирывает одежду, то какие проблемы?

— Она была терпеливой женщиной, — пробормотал Томми, проверяя, что дверца плотно прилегает, и осторожно включая сначала краны, а потом саму машину. Кухня немедленно наполнилась оглушительным грохотом и лязгом. От неожиданности Томми подпрыгнул и тут же рассмеялся.

— Нелепая машина, — сказал он.

Малькольм решил не обижаться. Ему нравилось видеть, как Томми смеется. Поднимаясь по лестнице, он все еще ухмылялся и качал головой.

КОГДА ТОММИ СНОВА ПОЯВИЛСЯ на кухне, Малькольм уже занялся ужином. Томми был одет в старые вещи Малькольма, и это, похоже, его смущало. Малькольм не стал ничего ему говорить, но был рад, что Томми надел более подходящую одежду, особенно толстый свитер.

— Тосты с фасолью подойдут? — спросил Малькольм.

— Ну, — ответил Томми. — Конечно. Спасибо.

Малькольм заметил, что выговор племянника слегка изменился, теперь он говорил почти как шотландец.

Пока Малькольм разогревал фасоль, Томми болтался на кухне, время от времени предлагал свою помощь, перелистывал газету, лежавшую на столе, но, кажется, на самом деле не читал ее. Надо было взять пива в магазине, пожалел Малькольм. Что-то предложить Томми, чтобы разрядить принужденную атмосферу, которая опять у них установилась. Но когда он извинился и пригласил завтра сходить за пивом, Томми отказался:

— Нет. Спасибо. Я не пью.

— Да ты из рода ли Бэрдов? — воскликнул Малькольм и сразу же пожалел о сказанном. — Я и сам не особенно употребляю, по правде говоря, — поправился он.

— Я пил, — ответил Томми. — Вообще-то, я много пил. Недавно завязал. Это стало… выходить из-под контроля.

О боже, подумал Малькольм. Вот ведь какое дело.

— Мудрое решение, — сказал он, стараясь говорить нейтральным тоном.

Когда он положил еду, Томми оценил: «Выглядит аппетитно» — и на некоторое время вновь погрузился в молчание.

Тарелка Томми уже почти опустела, и только тогда он произнес:

— А большинство… — остановился он и начал заново: — Как ты думаешь, меня тут все помнят?

Малькольм взглянул на него.

— Да.

— На пароме со мной ехал мужчина, — продолжал Томми. — Он живет здесь. Росс что-то там.

— Росс Джонстон, надо полагать.

— Он разговаривал со мной, — сказал Томми. — Много.

— Тогда это точно он.

— Он, кажется, узнал меня. А потом, когда я назвал свое имя…

Надо к этому привыкнуть, подумал Малькольм. По крайней мере, можно быть уверенным, что Росс за пару дней разнесет новости по всему острову, даже без помощи Кэти и Фионы, так что люди, встретив Томми, не будут на него пялиться.

— Ты не помнишь его? — спросил он.

— Вообще-то нет.

— Он любит поговорить, что есть, то есть.

— Да уж, — произнес Томми с чувством.

— Мы, наверное, все к нему уже привыкли, — сказал Малькольм. — Но как он меня бесил! Я даже с ним однажды подрался.

— Не может быть.

— Трудно поверить, да? Мы были подростками. Это был единственный раз в моей жизни, когда я дрался. — Не считая отца.

— А в чем было дело? — поинтересовался Томми. — Я уже и не помню.

— Девушка?

Малькольм рассмеялся.

— На острове никогда не было столько девушек, чтобы из-за них драться. Нет, я не помню, в чем было дело. Но уверен, что это была какая-то глупость.

Томми отхлебнул воды и сказал:

— Не могу себе представить, чтобы ты с кем-нибудь дрался.

— Ну, это было всего один раз.

Томми посмотрел в сторону, глянул в окно, хотя там не было видно ничего, кроме темноты.

— А я часто дрался, так ведь? Когда стал жить у вас.

— Ну, — осторожно ответил Малькольм. — Время от времени.

— Я разбил нос Ангусу Макинтайру. И кажется, сломал его.

— Так и было. Ты его сломал. — Это не было последней каплей, но одной из последних.

— Мне всегда было за это стыдно, — признался Томми.

— Ты был еще ребенком.

У Малькольма были свои стыдные воспоминания.

В тот последний год с Томми, а еще больше — когда он уже уехал, Малькольм часто задумывался, винил ли Томми их в случившемся так же, как они винили сами себя, не поэтому ли он так часто терял контроль над собой, как будто бы их ненавидел. Хизер хотела, чтобы Томми опять стал ходить к психологу на большой земле — он прекратил это делать, когда ему исполнилось девять, и ни в какую не желал начинать снова, — кричал, ругался и даже швырял мебель, так что Хизер пришлось отступиться.

Конечно, они должны были настоять на своем.

— Он не на нас злится, Мэл, — сказала Хизер однажды после одного особенно неприятного скандала: они слышали глухие удары, Томми, как обычно, колотил стены своей комнаты. — Он просто злится. И ему ужасно больно. И только на нас он может отвести душу. Никого больше не осталось. У него больше никого не осталось.

И все-таки, все-таки, они его подвели.

5

На следующий день Малькольм встал рано и с некоторым облегчением отправился помогать Роберту чинить изгородь на утесах.

Он спросил у Томми: «Ничего, что я оставляю тебя одного?», и, конечно, Томми ответил отрицательно.

Малькольм с Робертом молча работали несколько часов на утесах у западного берега — вбивали новые деревянные столбы, а старые, прогнившие, складывали в кузов грузовика. Сильный ветер бил им в лицо, так что разговаривать было затруднительно. Овцы держались в стороне, явно не доверяя тому, что происходит.

Позже тем утром они спасались от ветра в грузовике и пили кофе из термоса.

Наконец Роберт сказал, как Малькольм и ожидал:

— Я слышал, Томми вернулся.

— Это правда.

Некоторое время Роберт больше ничего не говорил. Они прихлебывали кофе из пластмассовых стаканчиков.

В конце концов Роберт произнес:

— Давненько, да? Давненько ты о нем ничего не слышал. — В устах Роберта это означало любопытство.

— Давно, да.

— У него все в порядке?

— Вроде бы да.

— Странно, — сказал Роберт, — я имею в виду, ему должно быть странно. Вернуться сюда.

— Ну.

— И для тебя тоже.

Малькольм кивнул. Они допили остатки кофе и вернулись к работе. Но Малькольм, кажется, понял, что происходит. С возвращением Томми люди начали смотреть на него и вспоминать. Такого не было уже много лет. Когда Томми уехал, Малькольм почувствовал, что нить, связывавшая их с ним, ослабла. Она не порвалась окончательно, но стала не такой тугой. И через несколько лет он ощутил, что в глазах окружающих снова стал просто Малькольмом, а не братом Джона. И все-таки. Иногда он замечал, как в баре на него смотрит Дейви или как запинается Кэти, отсчитывая ему сдачу, и он понимал тогда, что они задаются вопросом: а что он знает?

Хизер, конечно, уверяла его, что он слишком чувствительный и выдумывает проблемы там, где их вовсе нет. «Это твои друзья, — говорила она, — никто ни о чем таком не думает».

Первое, допустим, было правдой. Но из этого не следовало, что и второе тоже правда.

— Нужно еще проволоки, — сообщил Роберт, приподымая молотком провисшую секцию.

— Пойду принесу, — ответил Малькольм и направился к машине. Взвешивая в руках моток, он задумался, как проводит утро Томми. Тут он забеспокоился оттого, что оставил чужака одного в своем доме. Господи, да чего он боится? Что Томми подожжет дом? Красть там, во всяком случае, было нечего.

Они с Робертом натянули новую проволоку между столбами: Малькольм натягивал, а Роберт закреплял.

— Мы сейчас готовимся к случке, — сказал Роберт. — Пригоним ярок через неделю или около того. Ты поможешь?

— Конечно.

Они будут сгонять ярок с холмов на поля, принадлежавшие когда-то Малькольму. Но об этом они никогда не упоминали. Малькольм думал, что дело было не в какой-то особой деликатности Роберта, а в его глубоком прагматизме: Роберт принимал вещи такими, какие они есть, и не видел смысла в том, чтобы размышлять, какими они были или могли бы быть. Малькольм давно знал Роберта и всегда уважал его. Но он не мог смотреть на мир так же, как ни пытался. Сам он слишком часто оглядывался на прошлое.

Отец Малькольма был фермером, и его отец тоже был фермером, и отец его отца тоже, и так в течение нескольких поколений все Бэрды обрабатывали одну и ту же полоску земли в западной части острова, плюс-минус несколько акров. Семнадцать акров, из которых шесть составляла плодородная пашня в пологой зеленой долине, а еще одиннадцать акров приходилось на продуваемую ветром пустошь, простиравшуюся в глубь острова. Еще был общий выгон, по большей части каменистый, которым пользовались все фермеры в общине.

Малькольм был старшим сыном и с детства знал, что унаследует крофт после смерти отца, но он не ожидал, что это случится так скоро, когда ему исполнилось только двадцать два. К этому времени у них было шестьдесят гебридских овец — пятьдесят шесть ярок и четыре барана, но Малькольму потом удалось несколько увеличить поголовье.

Жизнь у отца Малькольма была тяжелая, особенно зимой. Семь дней в неделю он вставал засветло и не возвращался домой до темноты. Денег не хватало. На доходы от крофта прожить было невозможно даже в те времена. Чтобы свести концы с концами, он подрабатывал гаваньмейстером. Малькольм иногда представлял, что отец мог бы стать совсем другим человеком, если бы не был фермером, если бы жил не здесь. По вечерам он пил, как и многие другие островитяне, фермеры и паромщики, и периодически срывал свою усталость и раздражение на жене и детях. Какая старая история, думал Малькольм. Пьяный разочарованный муж приходит домой и избивает свою семью.

Но, честно говоря, «избивает» — это громко сказано: так, неожиданный подзатыльник, который сбивает с ног и от которого звенит в ушах, или удар наотмашь по лицу — ужасно больно, но обычно даже синяка не остается. Непредсказуемость — вот что пугало Малькольма. Иногда отец был в ярости, но не поднимал ни на кого руки, а иногда улыбался и в следующую секунду грубо хватал за плечо. И как он орал! В основном на мать Малькольма, которую отец называл самой бесполезной женщиной на Земле, но иногда и мальчикам доставалось. Малькольм видел только один раз, как отец ударил мать, но всегда было совершенно понятно, кто главный объект его ненависти.

В детстве Малькольм считал, что Джон испытывает к отцу такое же отвращение, что и он сам. Но позже с изумлением обнаружил, что это не так. Когда они были подростками, даже когда отец был в особо дурном настроении, Джон всегда защищал его, и в конце концов Малькольм перестал говорить что-либо об отце, опасаясь, что Джон ему все перескажет. Став взрослым, Джон все-таки не дошел до того, чтобы утверждать, что самодурство отца пошло им на пользу, но если об этом заходила речь, просто пожимал плечами и говорил: «Он обращался с нами так же, как его папа обращался с ним. Нам это никак не навредило, правда?»

Малькольм не был в этом так уверен. Отцовские побои не закалили его — старшего сына, на которого все возлагали надежды, — а, наоборот, сделали боязливым: он все время сознавал собственную слабость, все время вздрагивал в ожидании удара.

Казалось, что Джон не то чтобы восхищается отцом, но, во всяком случае, лучше его понимает. Сколько бы отец ни драл его за уши и ни швырял о стену (и, возможно, думал впоследствии Малькольм, он преувеличивал в своих воспоминаниях частоту подобных случаев), Джон никогда на него не обижался. Иногда даже появлялось чувство, что он гордится тем, что не сопротивляется отцу. Можно было бы подумать, что если их отец и любил кого-нибудь (хотя слово «любовь» было к нему мало применимо), то это должен был быть Джон, сносивший все молчаливо и стоически, никогда не плакавший даже в раннем детстве и излучавший желание угодить отцу. Но тот был ко всему этому глух. Отец был разочарован тем, какой Джон маленький, тощий и слабый.

— Счастье, что крофт ему не достанется, — говаривал он. — Да он не сильнее овцы.

— Оставь его, Джек, — мягко заступалась мать. — Может, он еще вырастет. — Это было все, на что она была способна, защищая своего младшего сына, в любом случае никакого влияния на отца она не имела.

Ради Малькольма она отваживалась на большее, возможно полагая, что ему больше нужна ее защита. Малькольм знал, что не может оставаться бесстрастным, как Джон, когда отец ярился. Он был не таким смелым, как младший брат, хотя и был крупнее. Отец ужасал его, и мать, видимо, об этом знала. Много раз, когда отец бывал рассерженным или пьяным, или рассерженным и пьяным (может быть, дети не убрали за собой, не сделали работу по дому, совершили какой-то небольшой проступок в школе, а чаще всего не было никакой причины, кроме того, что он ненавидел свою жизнь и ничего не мог с ней поделать), она говорила ему, что Малькольма нет дома, что он не вернется до ужина, а на самом деле прятала сына в спальне, пока отцовский гнев не поутихнет. Для Джона она так не старалась, что Малькольм в детстве воспринимал как должное и стал задумываться над этим, только когда уже почти повзрослел. Он всегда знал, что мать любит его больше. Время от времени она говорила ему, какой он особенный, как он похож на нее, а Джон — на отца. Малькольм этого не замечал: у Джона с отцом не было ничего общего, и он и представить не мог, чтобы кто-то стал бояться его. Но мать вела себя с ним холодно и отстраненно, а Малькольма обожала. Она обнимала его и ерошила ему волосы, но он не помнил, чтобы она хоть раз сделала так с Джоном. От этого Малькольму было в равной степени приятно и стыдно. Позже он размышлял, не потому ли мать была так равнодушна к Джону, что он сам был независимым, замкнутым и непонятным. Но еще позже до него дошло, что, скорее всего, это поведение Джона было просто реакцией на безразличие матери.

Малькольм не помнил, чтобы они с Джоном в детстве обсуждали мать, за исключением одного случая. Джон тогда зашел в их общую спальню, швырнул на пол сумку (эта деталь отпечаталась особенно живо, хотя Малькольм понятия не имел, сколько им было тогда лет) и сказал:

— Она меня не любит. Она меня никогда не любила.

Малькольм помнил и то чувство вины, которое он тогда испытал, и то, как неловко ответил:

— Это неправда. — Хотя оба они прекрасно знали, что это так.

Джон повернулся к нему, изо всей силы толкнул и прошипел:

— Заткнись! Что за хуйню ты несешь!

У Малькольма перед глазами до сих пор вставало его перекошенное от гнева лицо. Тогда он действительно был похож на отца. Больше они эту тему не обсуждали.

Через много лет, после похорон матери они вдвоем напились в гостиной у Джона, когда остальные гости уже разошлись. Катрина и Хизер заглядывали к ним время от времени и приносили закуски, оставшиеся от поминок, — сосиски в тесте, чипсы и сэндвичи, но в конце концов решили больше не беспокоить мужчин.

Это был один из немногих случаев с тех пор, как они были детьми, когда Малькольм чувствовал близость со своим братом. Они смеялись, вспоминая, как мать постоянно мыла им шеи, ее коллекцию вязаных салфеток, как она тихо закатывала глаза, сталкиваясь с характером своего мужа (она была по-своему смелая женщина). Затем Малькольм сказал по-пьяному сентиментально, стараясь сохранить это ощущение единства между ними:

— Я знаю, она была непростым человеком. Но я думаю, что она старалась изо всех сил.

— Она была старая сука, — отрезал Джон лишь слегка заплетающимся языком. — Удивляюсь, как отец ее терпел. Это ее блеяние, ее дурацкие жалобы.

Малькольм был так потрясен, что не нашелся что ответить. Но с тех пор он никогда не забывал, что, хотя они с Джоном выросли в одном доме, у них были совершенно разные родители, совершенно разное детство.

КОГДА УМЕР ОТЕЦ, МАЛЬКОЛЬМ был уже ПОМОЛВ-лен с Хизер. Потом он думал, что без ее твердости и здравого смысла он бы ни за что не справился с Крофтом. Были моменты, особенно в первые трудные годы, когда он завидовал Джону, на котором не лежало никакой ответственности, от которого никто ничего не ожидал и который сбежал при первой возможности в Глазго, чтобы выучиться на бухгалтера (отец, как и следовало ожидать, разнес его решение в пух и прах, а вот мать, похоже, впечатлилась).

Но Хизер была намного умнее упрямых Бэрдов, всех вместе взятых. Она сказала прямо, безо всяких обиняков:

— Мы не сможем достаточно заработать на крофте, поэтому нам нужен план. — Хизер обожала планы, и Малькольм ей никогда не мешал. Но он был благодарен ей за то, что она ни разу даже не намекнула, что он должен избавиться от крофта. Во всем остальном он бы ей уступил, только не в этом. И поскольку единственным, что его заботило, был крофт, он с радостью прислушивался к ее планам.

У Хизер был талант изворачиваться, находить все новые способы пополнить тот скромный доход, который они извлекали из разведения овец. Она работала в магазине, а еще собирала на берегу съедобные ракушки и продавала их в рыбные магазины в Обане, делала сувениры для туристов — ожерелья из раковин, серьги с бисером, акварельки, вязаную одежду из овечьей шерсти. А Малькольм, как и большинство островитян, брался за всякую дополнительную работу. Одно время он, как и отец, был гаваньмейстером, но эта работа ему не нравилась, потому что слишком часто и слишком надолго отвлекала его от овец. Так что, когда Томми уехал, он с радостью передал ее Дейви Макфи, который и рад был ее взять. «Я давно на нее глаз положил», — сказал он тогда Малькольму. А Малькольм стал вместо Дейви утром и вечером водить по узкой островной дороге школьный автобус, привозил и развозил горстку детей, посещавших начальную школу на острове. Так или иначе, они с Хизер справлялись.

После первого инсульта у Хизер — ей было всего пятьдесят — Малькольм отказался от крофта. Раньше он думал, что от такого решения у него сердце разорвется, что это совершенно невозможно, но, когда пришла пора, оказалось, что решать тут нечего. Он не мог поступить иначе. Состояние Хизер ухудшалось, она не могла за собой ухаживать (хотя сама она это отрицала), а врачи предупреждали, что возможен второй инсульт. Так что, если ей отпущено немного времени, Малькольм хотел провести его вместе. Они с Хизер давно пришли к соглашению, что детей у них не будет, и сейчас он испытывал только легкое сожаление, что у него нет сына — или хотя бы дочери, — которому он мог бы передать крофт. Иногда Малькольму приходила в голову идея, что когда-нибудь Томми может вернуться, и тогда он обрадуется, обнаружив, что крофт его дожидается. Но это была такая абсурдная фантазия, что Малькольм не делился ею даже с Хизер.

Раздел крофта причинил ему больше боли, чем сам факт продажи. Никто не хотел или не мог себе позволить купить все семнадцать акров. Так что в конце концов Малькольм продал три акра пашни Россу Джонстону, который присоединил их к своему крофту, а остальное — Роберту, у которого была самая большая ферма на острове и который хотел увеличить поголовье шетландских коров. Земля слилась с их землей, как будто бы ее не возделывала на протяжении поколений семья Малькольма. Он бы отдал все почти за так — настолько он был подавлен самим процессом, настолько хотел, чтобы все поскорее закончилось, но Хизер не могла с этим смириться.

— Тебе будут нужны деньги на жизнь, Мал, — говорила она ему. — Особенно когда ты постареешь.

И сердце его упало, оттого что она сказала «ты», а не «мы».

— Кроме того, — продолжала она, — хорошо бы, чтобы что-нибудь осталось и для Томми. Бог свидетель, много ему не достанется, но хотя бы что-то, правда?

Малькольм согласился с ней, зная, что она, как всегда, права. Он получил за землю справедливую цену (слишком высокую, как потом говаривал Росс в баре, но безо всякой злобы), так что смог отложить немного денег на старость и небольшую сумму для Томми, если, конечно, он когда-нибудь вернется.

6

Он, разумеется, испытал потрясение оттого, что его снова называют Томми. А потом оно прошло, и это, наверное, было еще хуже.

Оставшись на целый день один в доме, он не знал, чем себя занять. Малькольм отправился рано утром работать на чьей-то чужой ферме (он тактично не стал вдаваться в подробности). В тишине, образовавшейся, когда дядя ушел, Том слонялся из комнаты в комнату, полуосознанно трогая вещи. Он проводил пальцами по спинкам стульев, рассеянно касался столов, вел рукой по перилам на лестнице.

Он считал, что не помнит как следует дома, но оказалось, что это не так. Разумеется, он все помнил. Дом ничуть не изменился. Он думал, что подготовился, но как же был поражен, обнаружив, что Малькольм стал стариком, а Хизер больше нет. Он знал, конечно, — он же не сумасшедший, — что время не остановилось в его отсутствие, но до конца не осознавал этого факта: он ожидал, что Малькольм и Хизер остались такими же бодрыми и крепкими, что Малькольм по-прежнему целыми днями возится с крофтом, а Хизер работает в магазине, или развозит продукты, или вяжет в гостиной. Том не был уверен, что встретит теплый прием, учитывая то, что он игнорировал их многие годы, и то, как он вел себя перед отъездом, но все-таки он верил, что они его ждут. (Он плакал у себя в комнате о смерти Хизер в тот первый вечер и сам удивлялся своим слезам. Ведь он почти не знал ее по болыпому-то счету.)

Днем он поднялся к себе и достал со дна рюкзака телефон. Он посмотрел на него, с неохотой включил — в первый раз с того дня, как покинул Лондон. Одна полоска. Через секунду появилось сообщение от Кэролайн двухдневной давности: «Просто дай мне знать, что с тобой все в порядке, хорошо?»

Не особенно раздумывая, Том написал быстрый ответ: «Со мной все в порядке. Я на острове. Надеюсь, у тебя все хорошо».

После некоторых колебаний он добавил: «Прости» — и быстро нажал на кнопку «Отправить», убедился, что сообщение доставлено, и снова выключил телефон.

В беспокойстве он спустился вниз и надел чужие плащ и ботинки. Сегодня дождя нет, пока что. Он вышел наружу и вдохнул холодный воздух. Дверь запирать не стал: здесь никто не запирал дверей; в детстве Том считал это само собой разумеющимся, но теперь такое поведение казалось ему странным. Он ведь мог зайти в любой дом, взять все, что хотел, перепугать хозяев. Но на острове никогда не случалось преступлений, кроме того, что совершил его отец, так что зачем запирать двери, если единственная опасность все равно уже внутри?

Выбрав наугад направление, Том пошел по верхней части дороги на северо-восток, а не на юго-восток, как они шли с Малькольмом накануне. Чем дальше к северу, тем больше становились холмы, поросшие папоротником и мхом, по обеим сторонам дороги. Но больше всего он обращал внимание на воздух. Еще в Обане его поразила свежесть ветра, запах соли, как сильно он отличается от загрязненного воздуха Лондона. Здесь это ощущалось еще сильнее. Он был холодный и сырой и даже в самую хорошую погоду оставлял впечатление тумана.

Том прошел час, ни о чем особенно не думая. Хотя он двигался по дороге, он никого не встретил, даже машины. Он не помнил, чтобы в детстве оказывался в такой изоляции, но, возможно, просто раньше он всегда был с Никки.

Дойдя до берега, он остановился. Куда ни посмотри, взгляд упирался в море. Удивительно, как мало внимания островитяне уделяли ему, хотя вода омывала все их жизни. Может быть, от этого они такие ограниченные. В конце концов Том повернулся и пошел назад к дому Малькольма, чувствуя, как море плещется у него за спиной.

Малькольм вернулся домой, когда уже начинало темнеть. Том сидел в кухне — не то чтобы именно ждал Малькольма, но больше он ничего не делал.

— Хорошо день прошел? — спросил Малькольм, стоя в дверях.

— Да, — ответил Томми, потом спохватился и добавил: — А у тебя?

— Тоже. — Малькольм пошел повесить куртку в прихожую. — Ты до сих пор любишь цветную капусту с сыром?

Вопрос застал Тома врасплох.

— Думаю, да. — Он не ел ее с детства. — Мама ее часто готовила.

— Вот как? Хотел приготовить на ужин, — произнес Малькольм, возвращаясь на кухню. — Идет?

— Да.

— Я пойду переоденусь, — сообщил Малькольм и поднялся наверх.

Позже тем же вечером Том сидел за кухонным столом и наблюдал, как Малькольм готовит. Он предложил помочь, но Малькольм отказался, сказав, что это работа для одного.

— Ты пока можешь накрыть на стол, — добавил он, вмешивая муку в миску с молоком на плите.

— Хорошо.

— Столько времени ушло, чтобы научиться готовить белый соус, — заметил Малькольм. — Трудно добиться нужной консистенции.

— Да. Поди избавься от комочков.

— Нужно постоянно мешать.

— Это правда. — Тому больше нечего было добавить, Малькольму, очевидно, тоже. Они замолчали.

Том осторожно изучал своего дядю. На нем был зеленый передник, вероятно принадлежавший Хизер; он помешивал соус с хмурой сосредоточенностью. Была какая-то несообразность в том, что его дядя стоит тут в переднике, размахивает деревянной ложкой и готовит блюдо, которое у Тома ассоциировалось с матерью. Было в этом что-то недостойное мужчины, хотя Том понимал, как абсурдна эта мысль.

Внезапно на него нахлынуло тошнотворное чувство стыда. Но это был не просто стыд, а какое-то воспоминание. Раньше в такие моменты Том отгораживался от собственных мыслей, чтобы они не вынесли на поверхность то, чего он не хотел видеть, но зачастую потом от этого было только больнее. Так что он усвоил, что лучше быть храбрым и сразу встречать память лицом к лицу. Поэтому он сознательно, мазохистски проследил, куда тянется нить этого чувства, и вспомнил. Стирка — вот что. Само по себе это было ничем не примечательное событие: мама попросила его развесить белье, а он отказался. Позже из-за этого родители поссорились. Но значение имело то, когда все это случилось, вот почему эта сцена всплывала у него в голове с завидной регулярностью, — это произошло всего за пару дней до убийства. И хотя во взрослом возрасте Том понимал, что, скорее всего, здесь нет никакой связи, от этого воспоминания его охватывал ужас, совершенно несоразмерный самому происшествию.

Он больше не смотрел на Малькольма и стал проживать все заново. Он увидел маму у раковины, с распущенными волосами. Он собирался пойти поиграть на улице с Ангусом. Том не был уверен, было ли это утро или вечер, но он физически переживал нетерпение и щемящее беспокойство — не только потому, что заставлял Ангуса ждать, тут было что-то еще, неуловимое, возможно связанное с глубинными страхами его детства: с боязнью все пропустить или остаться позади всех.

А мама сказала что-то вроде: «Ты никуда не пойдешь, пока не поможешь мне все это развесить».

Томми думал, что сейчас сделает то, что ему велено, как это всегда бывало. И сам удивился, когда открыл рот и сказал: «Нет». И уловил дрожь во всем теле оттого, что стал ей перечить.

В памяти не сохранилось, что ответила мама, но он знал, что она твердо стояла на своем, однако — удивительное дело! — и он тоже. Он ненавидел ее в тот момент и теперь помнил, каким поразительным было это чувство. «Я должен встретиться с Ангусом, — снова и снова повторял он, ощущая себя героем в своей непокорности. — Он ждет меня». А потом он сказал, сознавая, что заходит слишком далеко, но все равно сказал, и этот факт запомнился особенно отчетливо: «Стирка — женское дело».

Он не мог вспомнить мамину реакцию. Он был уверен, что она была в ярости, но слова забылись. Почему-то в его памяти мама обычно ничего не говорила.

И тут в разгар стычки вошел отец. От страха у Томми закружилась голова, он понял, что перестарался. Отец посмотрел на них и потребовал объяснить, отчего шум. Он, должно быть, работал у себя в кабинете.

Они рассказали ему, или, возможно, мама нехотя рассказала своим тихим голосом. Может, и Томми пронзительно прокричал в свою защиту, что у него нет времени, что его ждет Ангус, а может, он в страхе промолчал.

Но он не забыл, как отреагировал отец. Его отец, стоявший в дверях и улыбавшийся своей особой полуулыбкой, сказал что-то вроде: «Катрина, мальчику нужно гулять на улице. Он не может быть привязан к маминому переднику. — Потом он обратился к Томми: — Иди же. Мы не позволим ей сделать из тебя девчонку».

И Том помнил, как выскользнул наружу со смешанным чувством удовлетворения и предательства и что мама — так он думал — не смотрела ему вслед. Он ощущал триумф победы и ужас от нее, но к этому примешивалось тепло, наполнявшее его, когда мама ему улыбалась, когда наклонялась к нему, если он хотел ей что-то сказать, как она обнимала его, а он обвивал руками ее талию и прижимался к ней. Томми обожал маму как никого другого. Однажды, когда они с Никки были совсем маленькими, он признался брату, что любит маму больше, чем Бога и Иисуса, а Никки ответил на это: «Так нельзя говорить, — но сразу добавил: — Правда, я тоже».

Том знал, что не получил никакого удовольствия от игры с Ангусом в тот вечер или в то утро. Он все время думал о маме, о том, как она злится, и — что еще хуже — о том, как она обижена. Поступать по-своему оказалось совсем не так здорово, как он ожидал. От этого чувствуешь себя одиноким.

Малькольм обернулся и сказал:

— Уже почти готово.

Том кивнул и стал накрывать на стол.

Когда он вернулся домой в тот вечер, родители спорили. Томми слышал это из прихожей, потому что дверь в кухню была полуоткрыта. Он почти не помнил того, что они говорили, только ощущение ужаса от диких ноток в голосе отца, и все это, конечно же, из-за него. Но одна фраза, брошенная отцом, всплывала в памяти точно: «Ты все ноешь, ноешь, жалуешься хуй пойми на что». Томми запомнил это потому, что был потрясен, услышав, как отец произнес слово на букву «х» в доме, где никому никогда не позволялось ругаться, и испуган за мать, что ей пришлось вытерпеть по отношению к себе это ужасное слово. Он был потрясен до самого нутра, до такой степени, что рвота подступила к горлу, и он только с большим трудом сдержался.

Малькольм разложил цветную капусту в две миски и поставил их на стол.

— Выглядит аппетитно, — пробормотал Том. — Спасибо.

— Скорее всего, не так вкусно, как у твоей мамы, сказал Малькольм. — Но, наверное, есть можно.

Том кивнул и ничего не ответил. Он надеялся, что сегодня они снова смогут поесть молча: сама мысль о разговоре была для него сейчас невыносима.

Он стоял тогда в прихожей как вкопанный и не мог проползти в свою комнату, потому что боялся, что его услышат, боялся привлечь к себе внимание. Он должен был войти на кухню и сказать отцу, что это его вина, что он должен кричать на него, а не на маму. Но вместо этого он не двигался с места, пока мочевой пузырь болезненно не напомнил ему, что он хотел писать уже по дороге домой. Затем он услышал, как отец закричал: «Можешь нахуй забыть о кино на следующей неделе», — а потом хлопнула кухонная дверь. Тут Томми обнаружил, что снова может шевелиться. Он поспешил по коридору в ванную и запер за собой дверь.

Он стоял перед унитазом, глядел в него и пытался расслабить мышцы, чтобы пописать. Это было адское мучение: он отчаянно хотел, но ничего не получалось. Наконец сердце его стало стучать медленнее и наступило долгожданное облегчение. Наблюдая, как струится моча, он осмысливал последний акт трагедии, выпавшей на их долю. Очевидно, поход в кино в Обане, которого они все так долго ждали, не состоится. Может быть, предположил он, к следующим выходным настроение отца улучшится и он даже забудет про скандал. Но по опыту Томми знал, насколько это маловероятно. Отец не забывал.

(И впоследствии, конечно, эти слова часто приходили ему в голову: «Можешь нахуй забыть о кино на следующей неделе». Означали ли они, что он уже тогда все спланировал? Узнать невозможно.)

Подойдя к раковине, Томми представил, как расстроится Никки из-за кино. Он знал, что был причиной катастрофы. Но и мать тоже, ведь она не уступила отцу, хотя должна была, а вместо этого стала с ним спорить и довела до белого каления. Томми яростно тер руки и думал, что всякому очевидно, как глупо она иногда себя ведет. Так что гнев Томми был обращен на самого себя и на мать, и потом он всегда помнил об этом: что хотя он и винил во всем себя, но еще больше он винил ее.

7

На следующее утро Малькольму позвонил Дейви Макфи. Малькольм мыл на кухне тарелки и сковородку после вчерашнего ужина, а Томми ел овсянку за столом.

Малькольм пошел в прихожую и снял трубку.

— Зайдешь сегодня стаканчик пропустить, Малькольм? — сказал Дейви без предисловий.

Бар располагался в крошечной гостинице Лит-ты, закрывавшейся на зиму. Но бар работал для местных, во всяком случае, если позвонить Россу Джонстону, который им заправлял, и предупредить, что придешь (неприятным следствием этого была необходимость пить с ним). Все давно уже перестали смеяться над Малькольмом за то, что он выпивал дай бог полпинты эля. «Малькольм у нас не выпивоха», — говорили они друг другу, и это уже стало просто утверждением, а не критикой.

— Я сегодня останусь дома, — ответил Малькольм.

— Давненько мы тебя не видели.

— У меня… — Он сам не знал, почему колеблется; Дейви уже должен был знать. — У меня тут Томми гостит.

— Так приводи его, — предложил Дейви. — Ты знаешь, ему будут рады, — а потом добавил: — Тут есть люди, которые бы не прочь на него посмотреть. Что из него выросло.

Малькольм выслушал это молча. Он подумал, что большинство действительно испытывает к Томми теплые чувства, даже, можно сказать, участие, так что дело было в самом Малькольме.

— Я немного выдохся, Дейви, — отказался он. — В другой раз приду.

— Ты говоришь так, как будто тебе девятый десяток, а не седьмой, — усмехнулся Дейви. — Ну ладно, приходи в другой раз. С Томми, хорошо?

— Хорошо, — согласился Малькольм.

— Как он, кстати?

— Нормально.

— Женат?

— Нет.

— Слыхал, он в Лондоне живет.

— Да, — подтвердил Малькольм.

— Далеко он забрался, Томми Бэрд. — Дейви задумчиво помолчал и добавил: — Он был милым мальчиком.

Малькольм не знал, что на это ответить. Он полагал, что Дейви имел в виду до того, потому что мало кто назвал бы Томми милым после.

— Что ж, — сказал напоследок Дейви, — передавай ему привет. От всех нас.

— Передам, Дейви. Спасибо.

Малькольм положил трубку и вернулся на кухню. Он знал, что Томми не станет спрашивать, кто звонил: он уже усвоил, что племянник неукоснительно следит за соблюдением личных границ, и своих собственных, и Малькольма. Но, сам не зная почему, возможно, просто чтобы что-то сказать, он произнес:

— Это был Дейви Макфи. Помнишь его?

Томми нахмурился.

— Вообще-то нет. Извини.

— Он водил школьный автобус. Когда ты был ребенком. Не помнишь?

Лицо Томми прояснилось.

— А-а-а-а, да. Он был всегда очень приветлив с нами.

— Он спрашивал, не хотим ли мы пойти в бар при гостинице. Я сказал, не сегодня. — Вдруг Малькольм вспомнил, что Томми не пьет, что он завязал, что, возможно, у него даже была зависимость. — Нам вообще необязательно туда ходить, — промямлил он.

— Ты можешь пойти, Малькольм, — заявил Томми. — Само собой. Не нужно из-за меня отказываться от своих привычек. Я не хочу тебе мешать.

— Это не моя привычка, — ответил Малькольм, которому стало смешно и немножко обидно оттого, как Томми представляет себе его жизнь. — Это просто выпивка. Я все время с ними встречаюсь, с Дейви и остальными. От половины из них я бы и хотел сбежать, да некуда.

— Ну еще бы, — сказал сухо Томми. — Мы же на острове. — Он помолчал и добавил: — Вы говорили по-гэльски.

— Ага, говорили, — ответил Малькольм, внезапно почувствовав странное смущение. — Это же Дейви. Считает, что мы должны поддерживать язык. Не так много нас осталось. — Потом, чтобы Томми не решил, будто они не хотели, чтобы он что-то услышал, пробормотал: — Он спрашивал про тебя. Немного. Я сказал, у тебя все в порядке.

Томми кивнул.

— Давно я не слышал гэльского, — произнес он.

— Ну, все-таки это мой родной язык, я думаю.

Теперь это звучало странно. В детстве они с Джоном дома говорили по-гэльски, а по-английски только в школе. Даже когда он встретил Хизер, он говорил по-английски не очень ловко. Но теперь, в старости, он считал гэльский неуклюжим; когда они в баре переходили на старый язык, Малькольму казалось это чересчур высокопарным, глупой патетической попыткой удержать то, чего больше нет. И в какой-то момент — он не знал, когда точно, — этот язык стал для него гэльским, а не родным; теперь он всегда даже думал по-английски. И только во сне, и то редко, он мог бегло говорить на нем — на языке своей молодости, на языке своих пращуров — одновременно древнем и молодом.

— Ты же учил его в школе, так? — спросил он у Томми.

— Немножко. Я почти ничего не помню. Мы дома на нем никогда не говорили. — Малькольм и так это знал. Джон даже запретил Малькольму разговаривать с его детьми по-гэльски. Малькольм не знал точно, было ли это реакцией на их собственного отца, который бил их, если слышал, что они говорят по-английски, или просто Джон считал гэльский язык, как и большинство явлений островной жизни, «пережитком». Джон всегда хотел отделиться от остальных.

— Tha і fliuch[3], — неожиданно сказал Томми. Произношение у него было сносным.

Малькольм улыбнулся.

— Тут всегда так.

Ничто так не выявляет однообразие собственной жизни, как визит чужака. Так думал Малькольм в тот вечер, когда в третий раз за час предложил Томми чаю. «Господи, и с каких это пор я стал пить столько чаю? — спрашивал себя Малькольм. — Удивительно, что у меня хватает времени на что-то еще».

— Нет, спасибо, — отказался Томми в очередной раз.

— А я выпью, — решил Малькольм и пошел в кухню.

Они сидели в гостиной после возвращения с прогулки на юг по низменной части острова к заливу Олбэн. Но тюленей им увидеть не удалось. Малькольм читал детектив, а Томми — одну из старых книг Хизер, которую он взял с полки, не забыв вежливо спросить: «Можно?»

— Конечно, — ответил Малькольм. Он не успел разглядеть обложку, потому что Томми пошел с книгой на диван.

Теперь, принеся кружку, Малькольм поглядел на племянника.

Он сидел, поджав под себя ноги, точно так же, как в детстве, с выражением хмурой сосредоточенности на лице. Теперь Малькольм увидел, что он, как ни странно, выбрал «Женский портрет»[4]. Малькольму было скучно читать старые книги Хизер, а вот Томми, кажется, был поглощен чтением. Он всегда был способным парнем, припомнил Малькольм. В школе хорошо учился. Он был, пожалуй, таким же умным, как Хизер (хотя она никому бы не позволила называть себя умной), много читал и задавал вопросы. Они слышали от Джилл за несколько лет до ее смерти, что Томми поступил в университет, но Малькольм уже не помнил в какой именно. Где-то на севере Англии. В Манчестере, может быть, или в Дареме. Они с Хизер послали ему поздравительную открытку, однако ответа не получили (да и не ждали). Малькольм не знал, какой предмет изучал Томми, не знал даже, закончил тот университет или нет.

Он еще некоторое время наблюдал за Томми, но не мог придумать, как начать разговор.

— Я теперь не очень много читаю, — сказал Томми, вероятно почувствовав на себе взгляд.

— Нет?

— Раньше — да. Как-то утратил привычку.

— Наверное, там, в Лондоне, жизнь быстро движется? — спросил Малькольм: ему было трудно это представить.

— По-разному, — ответил Томми, но разговора не поддержал.

Малькольм вернулся к чтению, но тут Томми произнес:

— Давай я сегодня приготовлю ужин? — Он смотрел на Малькольма почти застенчиво. Вот тебе и цветная капуста с сыром, вздохнул Малькольм. Неужели она настолько не удалась? Но Томми пояснил: — Чтобы дать тебе передышку.

— Это несложно, — начал было возражать Малькольм. — На двоих готовить не труднее, чем на одного. — Потом он вспомнил, как мучительно вежлив Томми, и подумал, что, возможно, племянник будет чувствовать себя не так неловко, если приготовит ужин, так что он согласился: — Конечно, если хочешь. Очень мило с твоей стороны.

— Ты любишь омлет?

— Ну.

— Здорово, — сказал Томми, кивнув сам себе. — Договорились.

Он вернулся к чтению.

Томми приготовил вкусный омлет с сыром. Малькольм старался есть помедленнее, чтобы показать племяннику, что ему понравилось, а потом обнаружил, что Томми заглотил свою порцию за полминуты. В некотором отношении он не изменился. Неожиданно Малькольм живо вспомнил, как Катрина наклонялась к Томми, ерошила его волосы и говорила: «Никто у тебя не отнимает, сынок».

Они закончили есть, но из-за стола не вставали. Малькольм не понимал, хочет ли Томми поговорить или просто не знает, что делать дальше, как и он сам.

Когда Томми в конце концов открыл рот, он сказал нечто неожиданное:

— Омлет меня научил готовить отец.

Малькольм предусмотрительно не стал на это никак реагировать.

— Правда?

— Да, — продолжал Томми, тем же обычным отстраненным тоном. — Единственное, что он научил меня готовить.

— Насколько я помню, он никогда не интересовался готовкой. — Считал это женским делом. Но ведь и сам Малькольм так думал многие годы. Только в последнее время он стал осознавать, насколько старомоден. Как и Хизер в некотором отношении.

— Нет, — отозвался Томми. — Он никогда не готовил. Ни за что. Но он говорил, что мама не умеет делать приличный омлет. Он этим очень гордился. Обязательно хотел научить меня и Никки. Почему-то через столько лет я это помню.

— Неплохое умение, — сказал Малькольм, выбрав самую уклончивую реплику, которую только мог придумать.

— Но позже мне пришло в голову, — продолжал Томми, — как это странно, что взрослый мужчина гордится умением делать омлет. Я имею в виду, может, ему просто больше нечем было гордиться?

— Мне кажется, он много чем гордился, — возразил Малькольм.

Томми кивнул и не ответил. А спустя время зевнул и сказал:

— Наверное, скоро пойду спать. Может, еще немного почитаю. Который час?

Малькольм посмотрел на часы:

— Еще только начало девятого.

— Так рано? Господи!

— Вечера здесь могут быть долгими.

Томми, похоже, не совсем правильно это понял, отчего градус неловкости снова возрос.

— Ты знаешь, ты еще успеваешь пойти в бар. Я не возражаю. Пожалуйста, не надо оставаться только из-за меня.

— Нет, я… — Удивительно, подумал Малькольм, как я стараюсь, чтобы Томми не стеснялся, и как я сам стесняюсь. — Я никуда не хочу идти. Я просто хотел сказать, что тут может быть скучно, если ты к этому не привык. Не привык к такой тихой жизни.

— Наверное, я как раз и хочу тихой жизни.

— Что ж, — ответил Малькольм. — Тогда ты приехал, куда нужно. — И даже это замечание, как будто совершенно невинное, вплотную приближалось к чему-то опасному, затрагивало те мотивы, по которым Томми оказался здесь и которые по-прежнему оставались загадкой для Малькольма. Самый простой разговор с племянником утыкан ловушками.

— Надо полагать, — сказал Томми, вставая. — Ладно. Спокойной ночи.

«Может быть, Томми просто хотел устроить себе каникулы? — предположил Малькольм, когда племянник вышел из комнаты. — Может, он просто приехал отдохнуть на пару дней и больше ничего?»

Лежа в постели, Малькольм думал о своих друзьях, собравшихся в баре, и о том, обсуждают ли они его с Томми. Разумеется, обсуждают. Или, может, они не говорят о нем самом — из дружеских чувств они бы постарались этого не делать по мере возможности, — но он знал, что, скорее всего, они опять вернулись к старой нерешенной проблеме Джона. Все ломали над ней голову тогда, и теперь снова ломают. С этим ничего не поделаешь.

Малькольм вспомнил, как часто Хизер повторяла один и тот же вопрос: «Почему он это сделал?» Она горько винила себя в том, что не заметила никаких тревожных сигналов, как будто бы она несла ответственность за Джона, хотя они даже не были родственниками. Ведь не она выросла с ним в одном доме.

Другие тоже задавали Малькольму этот вопрос, в тот или иной период, как будто он обладал каким-то тайным знанием, как будто он был в этом как-то замешан. Нет, никто его не обвинял, он знал это, никто его не винил. Но за ним наблюдали, и он это чувствовал. Они тихо кружили вокруг него, дожидаясь момента, когда он решит поделиться своим знанием. Почему Джон это сделал? Все любили Джона. Малькольм обязан был им сказать, почему он это сделал. Он сошел с ума?

«Он их любил, — говорила Хизер. — Мы все это видели. Он обожал и Катрину, и детей».

«Дело в том, — сказал Дейви Малькольму на похоронах Джона (его хоронили отдельно от остальных; пришло много народу из уважения к Малькольму, хотя лично он бы предпочел, чтобы никто не пришел), — что это не был какой-то чужак. Это Джон. Он здесь родился. Он был одним из нас».

Малькольм прекрасно понял, что это была просто неуклюжая попытка проявить заботу. Дейви хотел разделить Джона на всех, чтобы немного облегчить бремя Малькольма.

Что творилось в голове у Джона? — все бы хотели это узнать. Многие ухватились за то, что у него были финансовые трудности, как будто это все объясняло. Он наделал долгов в десять тысяч фунтов по кредитной карте: покупал красивые костюмы, новую машину, останавливался в дорогих гостиницах, когда ездил на большую землю, и, хуже того, он просрочил платежи по ипотеке. Потом он потерял работу: фирма сократила несколько человек, не только Джона. Он скрывал это все, но когда его не стало, сразу же выяснилось, что дела его в страшном беспорядке.

«Слишком сильный стресс, — говорили люди. — Вот он и дошел до ручки». Но долги Джона, хотя они и ужасали Малькольма, все-таки не были катастрофой. За несколько лет он бы с ними разделался, если бы нашел новую работу, продал машину, жил по средствам.

Тем не менее Малькольм чувствовал, что некоторые люди узнали о долгах Джона с определенным облегчением, как будто ими все объяснялось. «Он, наверное, запаниковал, — оправдывали они. — Наверное, считал, что защищает семью. Временное помешательство». Они перестали обсуждать случившееся при Малькольме, и он был им благодарен. Но он не думал, что они совсем перестали об этом говорить, хотя возможно, на какое-то время они просто исчерпали предположения.

У него не было для них никаких ответов, таких, которые бы имели смысл. Среди них пряталось чудовище, а никто не замечал. Конечно, их это оскорбляло. Малькольм снова ощутил металлический привкус во рту, как когда ему позвонили в тот ужасный вечер, а потом горечь желчи.

«Не может быть, — повторяла Хизер в машине. — Я не верю».

Она говорила то же самое и на следующий день, и через неделю, и через месяц, хотя и поняла уже, что слова эти ничего не меняют. Малькольм согласно кивал головой, но самым большим, настоящим потрясением для него было то, что сам он поверил в случившееся без малейшего затруднения.

8

Когда на следующий день Малькольм предложил: «А не дойти ли нам до Крэгмура?», Том подумал о Никки. В некоторые дни он отчетливо помнил брата, в другие — гораздо более расплывчато. И Том не знал, когда тосковал о нем больше. Тосковать о ком-то, кто так давно умер, — странная штука. Столько пустоты смешано с болью. Единственное оставшееся воспоминание о Бет — то, каким теплым было ее маленькое тельце, когда он поднимал ее, и то, как она кривила рот, когда улыбалась, так что Никки говорил любя, что она похожа на лягушку. Том не имел ни малейшего представления, каким человеком она могла бы стать.

— Ага, — ответил он Малькольму. — До Крэгмура. — Сразу представились тюлени и черные скалы.

Они вышли около обеда и молча шли рядом. Крэгмур находился в отдаленной северной части острова, где не было домов, только поля, овцы и неровные каменистые холмы. Они шли по дороге чуть больше часа, а потом еще по тропе между полями и наконец добрались до утесов. Когда они проходили мимо старой заброшенной часовни, Малькольм сказал, указывая на нее:

— Четырнадцатый век, так ведь? Ее построили монахи из Айоны.

Это была приземистая часовня без крыши, у нее сохранились только три полуразвалившиеся стены из серого камня, которые были покрыты мхом и лишайником. Том вспомнил, как они с Никки тусовались у этих стен, ели сэндвичи, когда ходили на побережье. Они любили бывать тут, как будто это было их место.

— Считается, что здесь когда-то скрывался глава клана Маклаудов, да ведь? — спросил он у Малькольма, эта информация неожиданно всплыла в его голове. — От Макдональдов. Потом заявил, что его Бог спас. — А скорее, собственная трусость.

— Я слышал об этом, — ответил Малькольм, — но кто знает?

— Про остров есть столько историй, — сказал Том. — Кланы, битвы, пропавшие корабли. Вы до сих пор их рассказываете по вечерам в баре? — Он услышал резкость в собственном голосе и почувствовал, что Малькольм на него смотрит, но не обернулся.

— Иногда, — ответил Малькольм. — Думаю, люди любят истории.

— Люди любят истории про самих себя. Особенно здешние люди.

— Ну, наверное, это правда, — согласился Малькольм до бешенства взвешенным тоном.

«Да, дядю нелегко вывести из себя», — заключил Том, сам не зная, отчего так разозлился.

Они дошли до берега и спустились с утесов на обширный пустой пляж. Песок был ровным и влаж-ным и слегка поблескивал в рассеянном предвечернем свете. Темные скалы вдавались в Атлантику; в дымке еле можно было различить горбатые контуры других островов — Малла на севере и Джуры на востоке. На западе, в тысячах миль за пустынным морем, была Канада. На скалах неподалеку от берега расположились колонии бакланов, а на плоских камнях побольше в хорошую погоду грелись тюлени. Но сегодня, насколько мог видеть Том, их не было.

— Давненько я сюда не приходил, — сказал Малькольм. — В прошлый раз тоже никаких тюленей не видел. Может, они перебрались куда-то.

Том посмотрел на пустые скалы и подумал, что для них с Никки дело было не в тюленях. Когда дома они могли сообщить, что видели их, это было своего рода триумфом, и мама считала, что они очень умные, раз заметили тюленей. Но если им приходилось отвечать: «Нет, сегодня мы их не видели», они всегда старались изобразить разочарование — может быть, и для самих себя, — но на самом деле это не было для них трагедией.

Нет, дело было в самих скалах. Теперь Том внимательно разглядывал эти черные камни, торчавшие из утесов и вгрызавшиеся в море. Они были скользкими и коварными, слоистыми и с зазубренными краями. Они с Никки обожали карабкаться по ним на вершины утесов и соревноваться на скорость по двум параллельным грядам, уходившим в море. Томми знал, что у него есть преимущество, хотя он и был младше. Оба они доверяли камням и ходили по ним быстро и уверенно, хватаясь за них руками только в особо трудных и скользких местах. Оба они были по-детски бесстрашными и всегда инстинктивно знали, куда можно поставить ногу, а куда лучше не надо, даже когда передвигались быстро. Но Томми был шустрее, утесы казались его природной стихией, так что он чувствовал себя увереннее на щербатых камнях, чем на ровной сухой земле. Иногда ему приходилось останавливаться и дожидаться Никки.

Том перевел взгляд со скал на Малькольма.

— Вы с моим отцом в детстве часто играли вместе? — спросил он и увидел, как на лице Малькольма появилось выражение страха, как и всякий раз, когда речь заходила об отце Тома. На какую-то секунду Том испытал злобное удовлетворение: «Я с этим живу, так и вы живите». Но Малькольм тоже с этим жил.

— В раннем детстве, — ответил Малькольм. — Потом, я думаю, у нас были очень разные интересы. И всегда много работы на крофте, как только мы смогли ее выполнять.

— А сюда вы приходили?

— Очень редко.

Том задумался, действительно ли они с Никки передвигались по камням так быстро, как он это себе представлял. Наверное, нет. Но они, конечно, были проворными. Особенно он ценил это качество во время семейных прогулок по выходным. На северное побережье острова они редко ходили, но даже на восточном берегу, всего в двадцати минутах ходьбы от дома, были неплохие скалы. Не такие большие, не такие черные и не такие зазубренные, как скалы Крэгмура, но зато Томми мог справиться с ними еще быстрее, мог вскарабкаться по наклонной поверхности, когда остальные еще только подходили к подножию. Никки вскоре его догонял, но обычно Томми бывал первым, и это ему нравилось. Оба они интуитивно понимали, что их отец хотел, чтобы они были смелыми в физическом плане. Так что они учились быть стойкими и сильными, и если ударялись — разбивали колено или локоть об острый камень, — то не жаловались, хотя и могли рассчитывать на сочувствие матери. Но более всего они хотели быть достойными сыновьями своего отца.

— Мы с Никки часто лазали по этим скалам, — сказал Том Малькольму.

— Точно, — отозвался Малькольм. — Помню, однажды Никки сломал тут руку.

Том тоже это помнил.

— Не сломал. Вывихнул плечо.

— Вон оно что. Сколько ему тогда было, семь или восемь?

— По-моему, ему вот-вот должно было исполниться восемь. Это было за неделю до его дня рождения, потому что мы должны были поехать в Обан в развлекательный центр со всякими батутами, но не смогли из-за плеча Никки. — Мама потом все равно их туда свозила, когда Никки поправился, но дня рождения не получилось.

Даже через столько лет ход событий не изгладился из памяти: Том отчетливо помнил, как Никки, будто в замедленном кино, оступился и провалился в узкую расщелину между двумя огромными камнями. Они забрались уже достаточно высоко, примерно до половины утеса. Но Никки не упал прямо вниз: расщелина была такой узкой, что он отскакивал от ее стенок, как мячик, и приземлился на утрамбованный песок. Он вроде бы и не сильно ударился, но, очевидно, во время падения вывихнул плечо и, когда Томми добрался до него, был весь белый от потрясения, хватал ртом воздух и дрожал. Томми тоже был в шоке; он испугался, как никогда в жизни, но спустя несколько секунд им овладело странное спокойствие катастрофы, он снял свою куртку, накинул ее на брата и сказал, что им надо идти домой.

С час они ковыляли по грунтовой дороге. Когда потрясение улеглось, Никки начал плакать от боли. Томми давно не видел, чтобы брат плакал, — год, не меньше. Он сам как будто чувствовал боль. Мрачно глядя перед собой на тропу, он велел брату опереться на себя и пытался его отвлечь, пересказывая все истории из греческой мифологии, которые он вычитал из большой книжки с картинками, подаренной ему на Рождество. Никки, кажется, старался сосредоточиться на этих историях.

«А потом что?» — выпаливал он, если брат на минуточку останавливался, так что Томми пришлось рассказывать так, чтобы слова вылетали без заминки.

К счастью, когда они прошли половину дороги, но до главной было идти и идти, мимо проезжал Роберт Нэрн на грузовике. Он еще издали понял, что что-то не так, остановился и подобрал их. К тому моменту, как они добрались домой, Никки почти потерял сознание от боли, но отчаянно старался плакать не так громко, а Томми гладил здоровое плечо брата, тщетно стараясь его успокоить. Вызвали доктора Брауна, он скоро приехал и починил Никки. Томми показалось практически чудом то, как стремительно он все проделал. Мама считала, что Томми не должен оставаться в комнате и смотреть на это, но отец возразил, сказав, что он заслужил это право.

— Он просто впихнул его назад, — позже удивлялся Томми. Они с братом сидели рядом на кровати Никки и ели белый шоколад. Никки был еще слаб, но весел.

— Что, вот так? — спросил Никки. Он ничего не помнил после укола, хотя и оставался в сознании и закричал в тот момент, когда доктор Браун выполнил свой поразительный трюк.

— Да, вот так.

— Если это так просто, мы могли и сами сделать, — решил Никки. — Прямо на пляже.

— В следующий раз сделаем сами, — ответил Томми, хотя у него были определенные сомнения. — Теперь я знаю, как это делается.

Томми получил свою долю привилегий больного за то, что, как выразился отец, проявил смелость и сохранял спокойствие во время кризиса. Пожалуй, лучше всего (даже лучше белого шоколада) было то, что отец ими гордился. Мама плакала из-за того, что Никки больно, и радовалась, что они дома, но отец гордился ими. Они знали это, потому что он сам им сказал: «Вы крепкие ребята, раз добрались до дома».

— Отец… — начал было Том и остановился, не зная, как сформулировать. Он видел, что Малькольм смотрит на него и ждет продолжения. Терпеливо или со страхом? — Отец говорил, что Никки мог сломать себе шею. Он сказал, что знал мальчика, который упал с этих камней и сломал шею.

— Правда? — удивился Малькольм. — Кто-то из наших? Я такого не помню.

— Наверное, он хотел, чтобы мы были осторожнее, — произнес Том.

Он сам не верил в то, что сказал. Он думал, что отец любил говорить о насилии.

— Давай-ка пойдем к дому, — предложил Малькольм, — пока погода не испортилась.

— Да.

Они отвернулись от темного моря и пошли обратно к утесам.

На следующий день Никки поехал с мамой на пароме в Обан делать рентген; вернувшись, они сообщили, что все в порядке. Поскольку у Никки больше ничего не болело, а вечером им дали еще белого шоколада и отец остался ими доволен, оба мальчика были в конечном счете рады этому происшествию и позже часто его обсуждали. Но к приятному ощущению драмы и собственного героизма примешивалось послевкусие страха — понимание того, что ужасные вещи могут случиться, и случаются они просто так, как гром среди ясного неба. Мысль эта была для них новой, но в то же время они чувствовали, что знали это давно.

9

В тот вечер, когда все, кроме Томми, умерли, на ужин была курица с брокколи и печеной картошкой. Позже Томми мог во всех деталях вспомнить еду, хотя от разговоров, общения и чувств у него в памяти осталось только общее впечатление. Кроме того, что произошло в конце.

Соуса не было. К курице всегда полагался соус, потому что иначе она была слишком сухой, а отцу это не нравилось. Мама, казалось, размышляла о чем-то своем, наверное, поэтому она и забыла про соус. Томми заволновался. Было масло для печеного картофеля, но курицу полить было совсем нечем. Весь ужин Томми ждал, что отец заметит это и что-нибудь скажет. Он чувствовал, как у него покалывает в руках и в груди. Он посмотрел на Никки, который ел свою порцию так сосредоточенно, как будто решал задачки (Никки очень хорошо давалась математика). Томми подумал, что Никки тоже обеспокоен.

Он быстро заглотил курицу, чтобы показать всем, какая она вкусная, а вовсе не сухая. «Помедленнее, сынок, — сказала мама, — а то тебе плохо станет», — и на какой-то миг Томми разозлился на нее за то, что она не понимает, как он старается ей помочь.

Потом Никки стал рассказывать про ладьи викингов, что Томми раздражало еще больше, ведь это он был специалистом по викингам, а не Никки. Но затем он понял замысел брата — развлечь всех, отвлечь всех, не дать отцу разозлиться.

И действительно, отец почти никогда не злился на Никки, кроме тех случаев, когда ему никак не удавалось пригладить волосы перед походом в церковь. Отец любил Никки больше всех, Томми это знал, и Никки тоже, и их мама это знала, хотя все они делали вид, что не знают. Отец говорил, что Никки станет бухгалтером, как и он сам, потому что он отлично умеет обращаться с числами. Томми подумал, что Никки следовало бы говорить про математику, а не про викингов, но он решил, что они пришли Никки в голову, потому что в школе они делали макеты драккаров.

Пока Никки рассказывал, как викинги строили свои корабли, — Томми заметил, как умно он выбрал именно то, что могло больше всего заинтересовать отца, — Томми смотрел на маму. Он думал, что она должна обратить внимание на то, что викинги — это его тема, хотя бы повернуться к нему в какой-то момент, но она смотрела и смотрела на Никки, затем быстро глянула на отца и снова переключила внимание на Никки, улыбнулась ему своей особенной улыбкой, которую так любил Томми, и сказала: «Неужели? Очень интересно».

— Так что они сначала делали обшивку, — излагал Никки, — а потом вставляли внутрь каркас. Это называется… — И тут он запнулся. — Я забыл, как это называется. Способ, которым они делали обшивку. Мы это сегодня проходили.

Томми хотел было выпалить «Это называется внакрой», но тут отец произнес:

— Вгладь.

— Нет, — ляпнул Томми, не подумав. — Это называется внакрой.

Все повернулись к нему. Томми уловил, как вокруг него повисла тишина.

— Вгладь — это другой способ, — настаивал он. — Не у викингов.

— Ну, я не слышала ни о том, ни о другом, — попыталась спасти ситуацию мама, — так что вы все намного умнее меня.

Томми ждал, что отец заговорит. Он не решался поднять глаза и знал, что Никки тоже уставился в тарелку и думает, какой Томми дурак и как он всегда все портит.

— Думаешь, ты знаешь все лучше всех? — спросил отец. В голосе его было не раздражение, а любопытство.

Томми помотал головой. В ушах у него зашумело.

— Он так не думает, папа, — сказал Никки, и Томми был поражен его храбростью и его преданностью.

Отец сделал Никки знак рукой, чтобы тот замолчал, но Никки все равно продолжал:

— Просто он очень, очень любит викингов. Это его любимая тема. Папа, ты нас когда-нибудь свозишь в музей? Миссис Браун говорила, что в Глазго в музее есть всякие вещи викингов.

Умно. Томми не мог смотреть на отца, поэтому уставился на Никки. Тот имел вид совершенно невинный.

Последовала долгая пауза, после которой отец произнес:

— Да, это можно устроить. — И через секунду добавил: — Томми. Никто не любит всезнаек.

Томми быстро кивнул, глядя в тарелку. Отец взял вилку и отправил в рот кусок курицы.

— Она сухая, Катрина. — Он говорил спокойно. Несколько минут они ели молча, потом он отставил тарелку, встал, сообщил, что надо идти работать, и вышел из кухни.

Томми наконец медленно выдохнул, поняв, что мама и Никки сделали то же самое.

— На десерт крамбл, — сказала мама. — Заканчивайте, мальчики.

Она взъерошила Томми волосы, и он, почувствовав это и подумав о крамбле и о том, как Никки спас его, испытал прилив такой чистой и острой радости, как будто взлетел высоко вверх на качелях.

Когда они поднялись наверх, Никки заговорил: «Это называется внакрой, Томми. Я знаю, что ты был прав».

Томми кивнул. Он без объяснений понял, что хотел этим сказать Никки: сегодня все обошлось. В следующий раз будь осторожнее. Никки спустился вниз, а Томми остался в комнате и стал читать книгу про викингов.

Но, конечно, ничего не обошлось. А следующего раза не было. Позже психологи один за другим говорили Томми, что дети часто винят себя в трагедии, что они постоянно размышляют о том, что могли бы изменить, будто можно вернуться в прошлое и предотвратить то, что случилось. Магическое мышление. Томми кивал и делал вид, что успокоился. Но в мозгу у него продолжало вертеться: внакрой, внакрой, внакрой. Если бы он не стал поправлять отца. Если бы он был таким сообразительным, как Никки.

«Тут нет твоей вины», — говорили психологи.

Внакрой, внакрой, внакрой.

Но они не знали, что случилось потом. Томми им не рассказывал. Он знал это уже в восемь лет, знал и в десять, и в пятнадцать, и в двадцать. Дело было не в викингах. Это была просто ширма, за которую он прятался. Викингов можно было вынести — почти, а вот остальное — нет. Это было так ужасно, что обычно он даже не мог об этом думать. Но и не думать тоже не мог. Мысль об этом все время возникала на краю сознания, а потом его снова захлестывала ужасная тьма.

«Прости меня», — мысленно хотел обратиться он к Никки. Часто он просыпался с этими словами. Кэролайн однажды сказала, что он произнес их во сне.

Если бы он мог вернуться. Если бы он мог вернуться, и знал бы, что случится, и сделал бы все иначе. Сделал бы только одну вещь иначе. Малейшее усилие, малейшая доля секунды, другое решение и другой результат.

Внакрой, внакрой, внакрой.

Если бы, если бы, если бы.

10

Томми жил у Малькольма уже почти неделю, и дни их стали подчиняться определенному ритму. Малькольм вставал рано. Томми обычно вставал поздно. В некоторые дни Малькольм уходил помогать Роберту, но чаще всего после обеда возвращался. Потом, пока еще не стемнело, они с Томми шли на прогулку. Малькольм понятия не имел, чем Томми заполняет утренние часы. Иногда он заставал Томми в кресле в гостиной за чтением одной из книг Хизер. Он то ли закончил, то ли бросил читать «Женский портрет» и перешел к Томасу Харди. Обычно Томми готовил ланч и оставлял что-нибудь и Малькольму — сэндвич с сыром, завернутый в пищевую пленку, или пасту с томатным соусом, которую надо было разогреть.

Как-то вернувшись с прогулки, они сидели за кухонным столом, пили чай и в основном молчали. Иногда Томми задавал какие-то вопросы про крофт в прошлом или про нынешнее состояние сельского хозяйства на острове. «А он не забыл, — удивлялся Малькольм, — как тут все устроено. Послушать, как он рассуждает об овцеводстве, так можно подумать, что он здесь вырос». Малькольма поражала осведомленность Томми, потому что Джон всегда старался отделить себя и свою семью от фермерского быта. С тех пор как Джон уехал из дому, он не проявлял никакого интереса к крофту, даже когда умер отец и хозяйство перешло к Малькольму. Теперь Малькольм вынужден был признать, что Джон глумился над всем этим, настолько нарочитым было отсутствие интереса, которое он изображал, если Малькольм или кто-то другой заговаривал об этом. Нет, Джон не такой: он бухгалтер. Он работает головой, а не руками, не мышцами и сухожилиями, и его не интересует грубое, изнурительное существование, которое влачат все остальные на острове, надрывая спины в грязи и под дождем. Малькольм слышал пересуды в баре, будто Джон считал себя лучше всех. Но особого вреда в этом не было, людям он все равно нравился — более того, он впечатлял их. А теперь вот сын Джона, его взрослый ребенок, сидит напротив Малькольма и ведет беседы о копытной гнили, субсидиях и силосе.

Чего они никогда не обсуждали, так это жизнь Томми за последние двадцать лет и его планы на будущее. И чем дольше это длилось, тем большее беспокойство охватывало Малькольма, но ни о чем важном он не мог говорить. Он почти не задавал Томми вопросов, боясь проявлять любопытство.

Малькольм представлял себе, как Хизер говорит: «Вы друг друга стоите. Никак не можете дойти до сути дела, как все мужчины». Вот что она могла бы сказать, если бы была жива.

Изначально Томми собирался остаться на неделю. Малькольм думал, когда он уедет, но Томми об этом не заговаривал. Он не был уверен, хочет ли, чтобы Томми уехал, или нет. Ему было неловко, и он жаждал возвращения к спокойной жизни, к своему обычному распорядку. Но, с другой стороны, он беспокоился за Томми, чувствовал за него ответственность, даже через столько лет.

За последние дни во время прогулок они дважды встретили других жителей острова. В первый раз это был Кен Стюарт со своей колли Мораг. Когда Кен подошел, Малькольм понял, что у него перехватило дыхание, но Кен был от природы молчалив и не выказывал намерения долго болтать.

— Так ты вернулся? — спросил он у Томми, когда они поздоровались.

— Да.

— Многое изменилось, по-твоему?

Томми задумался над ответом.

— Нет, — наконец сказал он. — Я так не думаю.

— Да, мне тоже кажется, что мы более-менее остались такими же, — покачал головой Кен. Он подумал немного и добавил: — Теперь у нас служба не каждую неделю. Раз в месяц. Священник приезжает с Айлея или Малла.

Томми явно не знал, как на это реагировать.

— Не то чтобы туда много людей ходило, — продолжал Кен. — В церковь. — Малькольм недоумевал, зачем Кен столько говорит о церкви. Ведь сам он туда не ходит.

— А мирским чтецом у нас Марта Нэрн, — подхватил Малькольм, обращаясь то ли к Кену, то ли к Томми. — Она иногда и службу проводит.

Последовала небольшая пауза, после которой Кен сказал:

— Ладно, пойду дальше. — И добавил, обращаясь к Томми: — Рад был тебя видеть.

Они попрощались, и Кен продолжил прогулку, Мораг трусила рядом с ним.

Во второй раз встреча была более продолжительной. На шестой день пребывания Томми на острове они снова направлялись к заливу Олбэн и встретили Фиону Маккензи, шедшую им навстречу. Малькольм издалека заметил ее розовую ветровку, но она уже прошла изгиб дороги и, конечно, увидела их. Так что, если бы они развернулись, она бы решила, что они от нее убегают.

— Это Фиона, — сказал Малькольм Томми, желая хоть как-то его подготовить. — Фиона Маккензи. Ты помнишь ее? Она жила рядом с вами. В четверти мили или около того.

Сначала он подумал, что Томми не ответит, но он произнес:

— Да. Конечно.

Вдруг у Малькольма всплыл в голове один случай — какая-то из поздних вспышек Томми. Чем же он швырнул в Фиону, стоявшую посреди гостиной? Бедняжка просто зашла вернуть тарелку. Хрустальный петух — вдруг Малькольм ясно вспомнил, как он красиво разлетелся об стену фонтаном осколков, похожих на конфетти, просвистев в опасной близости от головы Фионы. Потом как он бросился и схватил Томми за руки, а Хизер увлекла Фиону в прихожую. Он понятия не имел, в чем она провинилась, что она такого ему сказала, что он завелся. После Томми плакал — не о Фионе, а о петухе, который ему очень нравился. «Это просто старое украшение», — строго отчитывала его Хизер, но дело было совершенно не в нем. Она заставила его написать Фионе письмо с извинениями и отвела его к ней, чтобы он лично вручил это письмо. Малькольм видел его сначала в тетради для черновиков, а затем переписанное самым красивым почерком, на который Томми был способен. Но что в нем было написано, он забыл.

Интересно, подумал Малькольм, помнит ли это Томми, или те годы расплылись у него в памяти.

Когда они подошли ближе, Томми сказал:

— Она дружила с мамой.

— Ну, — ответил Малькольм. Но Катрине было нелегко с ней общаться — Малькольм точно помнил, как однажды Хизер проговорилась ему. И правда, Фиона была нелегким человеком, очень озабоченным. Она слишком многого хотела от других людей — так это представлял себе Малькольм. Каждый разговор с ней требовал усилий, как будто она все время пыталась подойти слишком близко. Но, в сущности, она была хорошей женщиной.

— Смею думать, она захочет остановиться и поболтать, — продолжал намекать Малькольм, пока Фиона еще не могла его услышать. Он хотел донести до Томми мысль, что беседа с ней будет сильно отличаться от беседы с Кеном.

Томми ничего не ответил. Он засунул руки в карманы с таким видом, как показалось Малькольму, будто вот-вот предстанет перед судом.

— Малькольм! — крикнула Фиона ярдов с десяти. — Прекрасное утро. Такое светлое. — Подойдя ближе, она сказала: — А это, должно быть, Томми, кто же еще. — Она все время смотрела на него, едва удостаивая Малькольма взглядом.

Томми кивнул, а Малькольм добавил, чувствуя, что это необходимо:

— Правильно. Томми, ты помнишь Фиону?

— Да, — кивнул Томми. — Здравствуйте.

— Столько лет прошло, — всплеснула руками Фиона. — Когда я тебя последний раз видела, ты еще совсем пацаненком был. А теперь посмотрите-ка.

Томми, похоже, не нашелся что на это сказать.

— И что ты теперь поделываешь? — спросила Фиона, когда пауза уже несколько неприлично затянулась. — Где живешь?

— В Лондоне, — сообщил Томми. — Во всяком случае, последние несколько лет.

— В Ло-о-о-ондоне, — протянула Фиона. — Правда? Ну, должно быть, здорово там жить. Много всякого происходит, я думаю. Не то что здесь.

Малькольм заметил, что она говорит быстрее обычного. И что-то еще было в ее поведении — она явно была не в своей тарелке. Ему пришло в голову, что она точно так же не желала этой встречи, как и они. От этой мысли он расстроился, не за себя, а за Томми.

— Ну, — сказал Малькольм. — Томми привык к другому ритму жизни.

— И что ты делаешь в Лондоне? — продолжала Фиона. — Кем работаешь?

— Я разными вещами занимался, — ответил Томми, и Малькольм опять подумал, что он почти ничего не знает о его жизни, например, чем он зарабатывал последние десять лет. Накануне вечером он все-таки решился задать этот вопрос, но Томми ответил только: «Да разным. В основном всяким административным» — и, кажется, не выказал желания обсуждать эту тему дальше. Фионе он отвечал так же уклончиво. В конце концов, жизнь Томми — это действительно не их дело.

Фиону, похоже, лаконичный ответ Томми не смутил. Но она живет здесь, напомнил сам себе Малькольм. Конечно, она привыкла к молчаливым мужчинам.

— А жена у тебя там, в Лондоне, есть? Семья? — продолжала Фиона.

— Нет, — покачал головой Томми.

— Что ж, — с сомнением сказала Фиона. — У тебя еще есть много времени для всего этого. Наверное, мы тут рано семьями обзаводимся. Мы тебе, должно быть, кажемся скучными.

— Нет, — снова сказал Том. — Вовсе нет.

— Это он просто из вежливости, — встрял Малькольм, чувствуя, что беседа становится принужденной. — Тут молодому парню особенно нечего делать.

— И на сколько ты приехал? — спросила Фиона.

Малькольм тоже хотел бы это знать, но Фиона совершенно напрасно взяла быка за рога.

— Я еще точно не знаю, — ответил Томми. — От разного зависит.

— От работы, я полагаю, — сказала Фиона. — Сейчас все зависит от работы, правда?

После небольшой паузы Томми кивнул:

— Да. — Они стояли и молча смотрели друг на друга. Малькольм спас положение:

— Ладно, мы, пожалуй, пойдем. Скоро стемнеет.

— Конечно, — быстро отозвалась Фиона. — Ночи становятся длиннее, да? Рада была тебя снова увидеть, Томми. Береги себя.

Томми сдержанно улыбнулся и сказал:

— Вы тоже.

И Фиона наконец ушла, бросив через плечо:

— Хорошего вечера.

Малькольм и Томми продолжили путь в молчании.

Через несколько минут Томми спросил:

— Чем это я в нее запустил?

Малькольм посмотрел на него искоса.

— Хрустальным петухом.

— То есть ты это помнишь?

— С трудом.

Томми кивнул.

— Она, наверное, тоже помнит.

«Дело не в этом», — чуть было не ляпнул Малькольм, но вовремя остановился. Пусть уж лучше Томми думает, что дело ограничивалось петухом.

Больше за время прогулки Томми не произнес ни слова. Когда они вернулись домой, он исчез наверху. Малькольм сообразил, что Томми расстроен, но понятия не имел, что было настоящей причиной его огорчения и что он может сказать, чтобы утешить его.

Когда время подошло к половине седьмого, а Томми так и не вышел из комнаты, Малькольм сам поднялся наверх и тихо постучал в дверь.

— Томми? — позвал он.

Тут же в комнате послышалось движение, и племянник открыл дверь.

— Хочешь чашку чаю? — спросил Малькольм. Томми ненадолго задумался.

— Хорошо.

Он спустился вслед за Малькольмом и сел за кухонный стол, а Малькольм занялся чаем. У Томми был слегка пришибленный вид, как у человека, который только что проснулся, но Малькольм предположил, что он, скорее всего, не спал.

Сделав несколько глотков чая, Томми спросил: — Я все время кидался разными вещами, да?

— Ну, — ответил Малькольм.

— Я запомнил петуха, — продолжал Томми, — потому что потом мне было так стыдно. Из-за Хизер. Это была ее вещь. Я не имел права ее разбивать.

— Это ее не волновало.

— Полагаю, у меня была плохая репутация, — сказал Томми. — К тому моменту, как я уехал с острова.

— Ты был просто ребенком, Томми. Ты горевал. — Наверное, все это помнят.

— Даже если и помнят, никто тебя не попрекнет. Томми отпил еще чаю и внезапно сказал:

— Я знаю, что причиняю тебе неудобство. Спасибо, что приютил.

Малькольм поставил кружку на стол и посмотрел на Томми.

— Никаких проблем, — ответил он.

Томми быстро кивнул.

— И я знаю, что сказал, что уеду. Через неделю или около того.

Малькольм какое-то время молчал, пытаясь собраться с мыслями.

— Никто тебя не гонит, — наконец произнес он. Томми посмотрел ему в глаза.

— Я не собираюсь оставаться тут навсегда. И даже на несколько месяцев. Честное слово.

— Все в порядке.

— Просто, — Томми запнулся и потер рукой лицо. — Мне больше некуда идти. — Малькольм не сразу понял, что на это ответить, однако Томми снова быстро заговорил: — Но я со всем разберусь. Просто мне нужно время. Еще немножко времени.

Малькольм представил свою жену и с ее помощью нашел нужные слова:

— Ты можешь жить здесь столько, сколько тебе нужно, Томми.

И хотя Малькольм ничего не спрашивал, Томми стал говорить. Не глядя на Малькольма, он сказал:

— Я жил в Лондоне с Кэролайн. Мы довольно долго были вместе. Четыре года. Я думал, что, может быть, в этот раз… Но потом все пошло не так. Я все испортил. И я не знал, что делать.

Когда Малькольм понял, что Томми больше ничего не собирается добавить, он сказал с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал:

— Тебе нужно отдохнуть. Вот в чем дело.

— Да, — опустил глаза Томми. — Именно так.

— Мне жаль, что у вас так вышло. Ты?.. Она была хорошей?

— Да, — пробормотал Томми. — Я ее любил.

Малькольм кивнул. Он подумал о том, как ему не хватает Хизер, как он все не может забыть ее.

— Займемся-ка ужином, — предложил Малькольм. — Лазанья подойдет?

— Да, — ответил Томми и быстро встал из-за стола. — Я нарежу лук. — Он взял разделочную доску и нож, достал лук и уселся обратно за стол. Крутя луковицу в руке, он сказал безо всякой связи с предыдущим: — Откуда вообще у Хизер хрустальный петух?

От удивления Малькольм громко рассмеялся.

— Это был свадебный подарок от какой-то из тетушек. Думаю, она была рада, что ему пришел конец.

Томми кивнул и начал резать лук.

11

— Я вчера видела Томми, — сказала Фиона мужу на следующий день. Она отложила книгу и стала наблюдать за его реакцией. Почему-то ей очень не хотелось говорить об этом вчера, не хотелось призывать образ Томми в свой дом — настолько она была потрясена этой встречей.

Гэвин откликнулся, едва оторвавшись от газеты:

— Да? И как он?

— Нормально, — ответила Фиона со злостью, хотя и не могла бы объяснить, отчего злится. — Кажется, нормально. Мы довольно долго болтали.

— Хорошо.

Ничего хорошего, подумала Фиона. Ничего хорошего.

— Я рад за Малькольма, что Томми вернулся.

— Малькольм его не знает. И никто из нас.

— Не глупи, — сказал Гэвин, возвращаясь к чтению. — Он вырос здесь. Он один из нас.

— Ты разве не помнишь, что он вытворял? — воскликнула Фиона. — Он себя не контролировал. Под конец это было просто страшно.

— Да нет же.

— Он напал на меня, — настаивала Фиона.

— Ничего подобного, дурочка.

— Он швырнул в меня эту штуку. Разве ты не помнишь? Он мог меня убить.

— Мне кажется, ты немножко преувеличиваешь. Она яростно молчала.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Гэвин, — и это несправедливо.

— И о чем же я думаю? — спросила она.

— Ты думаешь, что он как отец.

— Ну, возможно, так и есть.

— Нет, Фиона.

Они замолчали. Фиона решила, что Гэвин больше ничего не скажет, но тут он положил газету на колени и произнес:

— На самом деле я их тоже видел. Утром. У пристани.

Вот вечно он так: самое важное откладывает напоследок.

— Правда? — удивилась Фиона. — Ты говорил с ними?

— Ну, — ответил Гэвин. — Я их пригласил на ужин. Как раз собирался тебе сказать.

Фиона хотела уже снова взяться за книгу, но после этих слов застыла.

— Ты что сделал?

— Пригласил их.

— Не спросив меня? Зачем ты это сделал? Гэвин пожал плечами.

— Я подумал, что будет невежливо их не позвать. И это же только ужин, и все.

— Я не хочу, чтобы он сюда приходил, — отрезала Фиона.

Гэвин изучающе посмотрел на нее.

— Фи, — наконец произнес он. — Ты должна перестать… так относиться к Томми. Это была не его вина.

— Я к Томми «так» не отношусь, — холодно сказала Фиона. — Но я бы хотела, чтобы моим мнением интересовались, когда дело касается ужина, который я приготовлю в собственном доме для кого-то, кого мы едва знаем, в конце-то концов.

— Вот я и спрашиваю твоего мнения, — преувеличенно терпеливо ответил Гэвин, — сейчас. Ты можешь назначить день. Я сказал, что мы созвонимся и договоримся.

Фиона молчала.

— Ну и что может случиться, дорогуша? — спросил Гэвин в своей обычной шутливой манере, которая всегда так злила Фиону. — Думаешь, он придет и всех нас зарежет?

— Это не смешно, — повысила голос Фиона. — Ты говоришь ужасные вещи. Я не понимаю, как ты можешь шутить про такое.

— Это случилось больше двадцати лет назад, — ответил Гэвин невозмутимо. — Чудовищная история, но что поделаешь. Жизнь продолжается.

Он ничего не принимает всерьез, заключила Фиона, наблюдая за тем, как Гэвин снова принялся за газету. И никогда не принимал. Но ведь именно за это она его и полюбила, да? За то, как легко он относится к жизни, какой он благоразумный и практичный. Ее собственная семья всегда любила театральные эффекты. Фиона бесилась оттого, что ее мать превращала все в драму, что она всюду совала нос, во все влезала. В девятнадцать Фиона сбежала в крепкие объятия Гэвина. Но вот в чем проблема. То, что мы делаем, будучи взрослыми, почти всегда зависит от нашего воспитания, так что мы женимся на своих противоположностях в тщетной попытке сбежать от семьи, не сознавая, что уже слишком поздно. Семья укоренилась в нас, так что в один прекрасный день мы подходим к зеркалу и видим в нем нашего отца или мать, которые ждали своего часа, а теперь вылупились из нашей кожи, как откормленный паразит. Фиона перестаралась, выбрав Гэвина, и теперь, через много лет, обнаружила, что они не только не притерлись друг к другу, но, наоборот, их различия стали более выраженными. Разумеется, Гэвин тоже это знал, он знал, что ему следовало жениться на ком-то более практичном, вроде Хизер или Кэти. Фиона была достаточно проницательной, чтобы понимать, как она его временами бесит, сколько труда ему стоит проявлять к ней терпение.

И еще Стюарт, пожалуй больше унаследовавший от нее, чем от Гэвина, взбалмошный и ранимый, он, кажется, никогда не хотел их навещать. Она беспокоилась за него и знала, что и Гэвин тоже беспокоится. Она боялась, что он несчастлив. Развод был болезненным, и она не была уверена, что Стюарт полностью от него оправился. С детьми он редко виделся, хотя Джоанна никаких препятствий ему не чинила. А Фиона с Гэвином их и вовсе почти не видели. Новая жена Стюарта Люси целыми днями работала и детей не хотела. Фиона считала себя виноватой во многих неудачах сына, потому что родители, в особенности матери, обычно в этом виноваты (Гэвин не слишком ей помогал, ему было все равно). Но где-то в глубине души она винила Бэрдов в том, что Стюарта нет на острове, хотя умом понимала, что никакого отношения та история к ее сыну не имеет.

Но Бэрды принесли на остров ужас, это правда. И Фиона винила их, в первую очередь Джона, но и Катрину, и даже Томми, потому что он был живым свидетельством, потому что он знал что-то, чего они не знали, видел то, чего никому не положено видеть, а теперь он снова здесь, бродит среди них, как призрак.

— Я помню, как он сидел напротив, — произнес вдруг Гэвин, и она вздрогнула. — Джон, я хочу сказать. Вы с Катриной болтали на кухне, а мы с Джоном были здесь. Пили виски.

Фиона вспомнила, как внимательно Джон смотрел на нее, когда расспрашивал ее о делах. Он умел слушать — действительно умел. Он вникал в малейшие перипетии ее жизни. К концу он, должно быть, стал другим.

— Странное дело, — сказал Гэвин задумчиво, и Фионе пришло в голову, что, возможно, она ошибалась в муже, что он наедине с собой чувствует то же самое, ту же опустошенность оттого, что ничего не заметил.

Она ждала продолжения, но Гэвин больше ничего не произнес. Фиона попыталась его подтолкнуть:

— Он так любил парней.

Но Гэвин только пожал плечами, и она поняла, что больше от него ничего не добьется.

В памяти всплыл случай, когда примерно за год до убийства их с Гэвином машина сломалась, им пришлось ждать неделю, пока ее починят, и Джон в те дни, когда работал на дому, специально заезжал за ней, чтобы отвезти на работу в магазин. Фиона снова представила доброе и внимательное лицо Джона, когда тот оборачивался к ней с водительского места. И его прекрасную машину.

Все это было непостижимо, но в конце концов сводилось для Фионы к вопросу, безжалостному в своей простоте: как, каким образом человек, день за днем казавшийся таким нормальным, однажды вечером вдруг мог встать из-за стола, взять дробовик и расстрелять всю семью, только по случайности оставив в живых одного ребенка? Фиона не была дурой — она понимала, что в этом человеке были глубины, которых никто из них не замечал. Никто не мог предвидеть того, что случилось, напоминала она себе. Но всех беспокоило возвращение Томми на остров. И он был вылитая копия отца. Само собой, это разбудило воспоминания.

12

Что, ради всего святого, могло побудить человека однажды вечером встать из-за стола и расстрелять свою семью?

Том знал, что на некоторые вопросы нет ответа, да это и не вопросы на самом деле, а просто въевшаяся в кости усталость, которая преследует тебя все время. Иногда он просыпался с ощущением, будто тело его сделано из бетона и он не может пошевелиться. А иногда тяжестью был Никки. Том радовался, что брат так часто навещает его, особенно в первые годы после отъезда с острова, когда он чувствовал себя настолько не связанным с миром, что, если бы не вес Никки, представлялось ему, он бы просто уплыл в небо и исчез без следа. Но Том вырос, а Никки остался ребенком — у них было все меньше и меньше общего.

Свет пробивался сквозь щели в дверцах шкафа, разрезая пространство на куски.

Томми сморгнул.

Из кухни донесся голос Малькольма:

— На ужин будет рыбный пирог, хорошо, Томми?

Том отозвался, радуясь, что его отвлекли:

— Да, здорово.

Потом он поднялся с дивана и пошел к дяде.

Малькольм нарезал овощи. На столе лежала газета; Том пододвинул к себе верхний разворот — это оказались книжные новинки — и стал читать.

Через некоторое время Малькольм, стоя спиной к Тому, заговорил:

— Ты знаешь, мы писали тебе, когда ты жил у Джилл. Каждые две недели. Во всяком случае, в течение нескольких лет.

Эта реплика привела Тома в замешательство. Он плохо спал накануне, и у него болела голова. Он не был расположен к задушевной беседе с Малькольмом, так что коротко извинился:

— Да. Прости, что не отвечал.

— Не в этом дело, — Малькольм полуобернулся. — Просто… мы не хотели, чтобы ты думал, что мы тебя забыли.

Том выдавил из себя улыбку.

— Наверное, меня было нелегко забыть.

На это Малькольм не знал, что ответить.

— Что ж, надеюсь, тебе было хорошо у Джилл, — сказал он.

— Да.

К чести Джилл, она всегда вела себя с Томом так же, как со своим родным сыном Генри. Но она не была тем человеком, которого можно назвать близким. С обоими мальчиками она обращалась как с ценными молодыми сотрудниками, а не с ближайшими родственниками. Возможно, Тому от этого было легче, учитывая его состояние в ту пору.

Малькольм положил овощи в сковороду и включил газ.

— А с Генри ты часто разговариваешь? — спросил он.

— Не особенно. Он уехал в Канаду больше десяти лет назад, и, ты знаешь, связи утрачиваются. Мы иногда переписываемся по имейлу.

Малькольм кивнул.

Том уже было вернулся к чтению, но тут Малькольм добавил:

— Как думаешь, ты будешь поддерживать связь с Кэролайн?

— Навряд ли.

Малькольм, кажется, не понимал, что такое законченные отношения. Том подумал, не объяснить ли ему все те причины, по которым их отношения было не спасти, — просто чтобы избежать ненужных вопросов, — но понял, что у него нет на это сил.

— Ты сбегаешь, — сказала Кэролайн, когда он собирал рюкзак.

— Да.

— Считаешь, это поможет?

У Тома не было ответа. Вряд ли ему хоть что-нибудь поможет.

— Ты всегда знал, что я хочу детей, — упрекнула Кэролайн. Она снова плакала.

— Да. Но… — Но что? Он и правда думал, что, когда придет время, все, может, будет в порядке.

— Я зря потратила на тебя время, — произнесла она. — Четыре года. Впустую.

— Я знаю, — он протянул ей руку. — Мне очень жаль.

— Не смей так говорить! — закричала она, отстраняясь. — Я тебя люблю. Ничего не было зря.

Это было хуже всего: что кто-то такой, как она, может любить его, а он все равно, как оказывается, не испытывает тех чувств, которые должен.

Он сделал еще одну попытку:

— Я не могу. Я думал, что смогу, но… — Собственные дети. Он должен был понять, что это невозможно. Какой он дурак, что надеялся и позволил ей надеяться.

— Так в чем же дело? — спросила она, и по ее голосу он понял, что она хочет обидеть его. — Ты боишься, что они унаследуют — что? Какое-то семейное расстройство?

— Нет, не в этом дело. Я не знаю, как объяснить.

— Тебе скорее следует бояться, что они унаследуют твою манеру одеваться.

От неожиданности Том невесело рассмеялся. Она всегда была непредсказуемой.

— Том, — сказала Кэролайн. — Это место. Зачем туда возвращаться? Не будет ли от этого хуже?

— Мне надо уехать, — ответил он.

— Ладно, поезжай в Брайтон[5] на выходные, как все нормальные люди. Или в Магалуф[6] сраный, если тебе нужна настоящая передышка. Но не возвращайся на этот богом забытый остров.

— Я должен, — настаивал он, хотя и не был уверен, что это правда. Он ни в чем не был уверен, кроме ощущения ужасной тяжести в теле.

— Я беспокоюсь, — сказала Кэролайн, — что у тебя не все будет в порядке. По-моему, у тебя не все в порядке.

Том покачал головой. У него никогда ничего не было в порядке.

Иногда Том задавался вопросом, есть ли еще на свете люди, несущие такое же бремя, и, если они есть, что они чувствуют и как с ним справляются. Временами он хотел умереть. То, что он выжил, никогда не казалось ему благом.

Нет, он бы не хотел умереть тогда. Он до сих пор ощущал ужас в животе, похожий на живое существо, от которого хотелось побежать в ванную и то ли рвать, то ли обделаться. Когда он думал об этом, когда ему это снилось, инстинкт оставался одним и тем же — спасти свою жизнь. Животные запрограммированы на самосохранение. И ребенком, и взрослым Том не хотел, чтобы его убили. Он не хотел, чтобы его тело, его грудь, его ноги, его голову разрывали свинцовые пули. Не хотел, чтобы его кровь и мозги забрызгали все стены.

Так что он не отказывался от спасения из той ситуации. Но если бы он только мог тихо уйти, мечтал он, это было бы прекрасно. В основном это было пассивное желание исчезнуть, но одно время он подумывал о том, чтобы взять дело в свои руки. Таблетки и водка. Или даже жестокая неотвратимость поезда. Но это было слишком утомительно. Если бы можно было умереть, просто захотев этого, без всяких дополнительных усилий с его стороны и без боли, он, наверное, так бы и сделал.

Он не знал наверняка, почему Никки спустился. Он был почти уверен, что его брат хотел посмотреть телевизор, но его волновало, что он не мажет этого как следует вспомнить, не может даже сообразить, какую программу Никки мог смотреть. От многого остались только расплывчатые фрагменты. Но совершенно отчетливо он помнил, что, когда все началось, Никки с мамой были внизу, и с ними была Бет, которая незадолго до того проснулась и заплакала, а он сам был один наверху в их общей с Никки спальне. Он читал книжку с картинками про викингов.

Послышались крики и выстрелы, но позже он не мог сказать, что из этого было раньше, или же и то и другое происходило одновременно. Он не мог сказать и того, как долго лежал, замерев и все еще держа книгу в руках. Затем он вскочил и побежал по коридору, крики стали громче, и потом, кажется, отец заорал: «Это ты сделала, сука!» (Томми позже рассказывал об этом полиции.) А через секунду он уже был в родительской спальне, хотя не мог объяснить, почему побежал именно туда. Он вообще не смог бы объяснить своих действий после того, как раздались выстрелы, не смог бы даже сказать, понимал ли, что происходит, что внизу все умирают. Но его тело само знало, что делать, — и вот он стоит посреди комнаты родителей. Он закрыл за собой дверь и стал в панике озираться в поисках убежища.

Потом он в основном помнил только охвативший его холод и то, как его сердце, казалось, выпрыгнуло из груди и стало биться во всем теле — в голове, в руках и в ногах. В голове стучало так, что он перестал слышать выстрелы. Только спустя некоторое время, когда мокрая пижама стала остывать и он задрожал, он понял, что описался. Это было странное и необычайное открытие — узнать, на что способно человеческое тело под действием ужаса. Он испытывал страх и до, и после, но не такой. Смертный ужас — это нечто совершенно другое. Тяжело обнаружить, что ты просто животное, которое отчаянно борется за свою жизнь. Этого он не забыл.

Вдоль дальней стены комнаты располагался встроенный шкаф, который отец установил несколько лет назад. Он очень гордился этим шкафом. Говорил, что он современный. Он был сделан из светлого дерева и состоял из нескольких секций — двух больших в середине и двух поменьше по бокам. Отец Томми хвастался, что это четыре шкафа в одном. Томми выбрал — хотя это вряд ли был сознательный выбор — узкую секцию слева, где висели старые куртки и несколько маминых платьев. Он заполз внутрь и затворил за собой дверь. Одежда пахла мамой. Он вжался в глубь шкафа, насколько мог. Он бы хотел, чтобы в нем было совсем темно, но между планками двери были щели, через которые пробивался свет, и можно было видеть тонкие полоски комнаты. На какое-то время он закрыл глаза. Он ни о чем не думал, когда дверь спальни распахнулась.

Большинство проживают свою жизнь, так и не узнав, хорошие они или плохие. Какое это, должно быть, прекрасное ощущение. А Том, шел ли он по лондонской улице, стоял ли на пешеходном переходе или сидел за столом на работе, всегда знал, что он за человек. И когда ты это узнаешь, это уже навсегда. Другие люди иногда могут поступать дурно — врать, изменять, манипулировать, — и потом им за это бывает стыдно, но в целом они продолжают считать себя хорошими. Не идеальными, возможно, но, во всяком случае, не плохими по своей сути. Он представлял, как это, наверное, спокойно — идти по жизни вот так. Том не знал, сколько на свете людей, действительно подвергшихся испытанию, — и сколько из них его провалили; людей, которые в ключевой момент сделали чудовищно неправильный выбор и вынуждены были жить с ним, вечно преследуемые стыдом, отмеченные невидимой печатью, о которой знали только они.

13

— Ты знаешь, нам необязательно туда идти, — добавил Малькольм, рассказав Тому, что Фиона пригласила их поужинать на следующий день. Он уже забыл о приглашении Гэвина, но тут позвонила Фиона, и он, сам не зная почему, пришел в замешательство.

Лицо Тома, как обычно, было непроницаемо.

— Все в порядке, — ответил он. — Почему бы нам не пойти?

— Она сказала, что пригласила еще Макдональдов. Кэти и Эда. Ты видел Кэти в магазине, помнишь?

— Да.

— И Дагдейлов, Криса и Мэри. Они… да, они переехали в ваш старый дом. Вскоре после того, как ты уехал на большую землю. — Он остановился, не в силах смотреть на Томми. Фиона считала, что Томми будет веселее в компании других людей. Малькольм не был в этом так уверен.

— Хорошо, — сказал Томми ничего не выражающим тоном.

— Они очень милые, — промямлил Малькольм. Было уже позже обычного, но Том еще не ушел наверх. Сегодня они пили ромашковый чай: накануне утром Том спросил Малькольма, не могли бы они пить вечером чай без кофеина (потому что, как он объяснил, он зачастую плохо спит), так что Малькольм прикупил травяного чая, возвращаясь от Роберта, которому помогал с кормушками. Ромашка была единственным вариантом. Да и то он был удивлен, что в их крошечном магазинчике продается что-то, кроме обычного чая, — надо полагать, теперь травяные чаи вошли в моду. На вкус Малькольма, болотная вода.

Кэти удивленно приподняла брови, когда он расплачивался.

— Это что-то новенькое, Малькольм.

— Ну, — ответил он, понимая, что объяснять что-то слишком сложно.

По какой-то причине он и сам решил выпить ромашки в этот вечер, возможно из-за неосознанного желания казаться более приветливым. Интересно, что сказали бы Росс или Дейви, увидев, как Малькольм с Томми сидят в девять вечера на кухне и попивают травяной чай.

— Во сколько мы идем к Фионе? — спросил Томми.

Малькольм понял, что он отчасти надеялся, что Томми откажется, и тогда ему не пришлось бы никуда идти. Он чувствовал, что вечер будет тяжелым. Даже больше: он внушал ему необъяснимый страх. Но Томми бы ни за что не отказался. Им, по-видимому, опять овладела пустота, выражавшаяся в виде отстраненной послушности.

— В семь.

— Ты часто ходишь к ним на ужин? — спросил Томми. — Вообще, ты часто ешь вместе с соседями?

— Время от времени, — ответил Малькольм, чувствуя какой-то подвох.

— Я ни разу не видел, — сказал Томми. Он глядел в чашку с чаем.

«Так ведь прошло всего девять дней», — хотел было возразить Малькольм.

— Надеюсь, я тебе не мешаю, — добавил Томми.

— Что ты имеешь в виду?

— Не нарушаю ход твоей жизни.

Опять двадцать пять.

— Томми, я не такой общительный, каким ты меня воображаешь, — воскликнул Малькольм. — И у моей жизни не так много хода, чтобы его нарушить.

Том засмеялся, и Малькольм подумал, что в нем что-то сдвинулось. Племянник наклонился, поставил локти на стол и посмотрел на Малькольма.

— Раньше здесь каждый месяц устраивали кей-ли[7], — сказал Томми. — Может быть, даже каждые две недели. Вы до сих пор так делаете?

— Иногда, — ответил Малькольм. — Раз в несколько месяцев. Мы уже не такие молодые, как раньше. Никто не хочет, чтобы Росс посреди танцев умер от сердечного приступа.

— И некому вас заменить.

Малькольм покачал головой, заметив про себя, что это было довольно бестактное замечание.

— Но вы все равно много общаетесь, правда? — спросил Томми. — Всегда так было.

Лицо Томми стало теперь более открытым. Малькольм вспомнил, каким балаболом он был в детстве, как оживленно говорил на свою любимую тему (о динозаврах? или это был Никки? нет, Томми любил историю), как Джон приподымал брови с выражением страдальческого терпения на лице и как внимательно всегда слушала Катрина.

— Мне кажется, мы довольно много общаемся, — сказал Малькольм. — В таких крошечных местах невозможно избегать друг друга.

— А ты не ощущаешь клаустрофобии?

Малькольм задумался.

— Может быть, изредка. Но я здесь вырос, не забывай. Никогда ничего другого не видел.

— Здесь мало что можно сделать так, чтобы другие не заметили.

— Здесь ничего невозможно сделать так, чтобы другие не заметили.

— Как ты думаешь, сколько времени я пробыл на острове, прежде чем все-все об этом узнали?

— Я прямо не знаю, — Малькольм сделал вид, что сомневается. — Может быть, целых три минуты.

— Три минуты блаженной анонимности, — покачал головой Томми. — Тебе бы Лондон показался странным. Мы с Кэролайн даже не знали, как зовут наших соседей снизу.

— Звучит неуютно.

— Наверное, мне это и нравилось. В этом есть какое-то спокойствие. Но… — Он помолчал недолго и добавил: — По-моему, неплохо, когда рядом есть люди, которые тебя знают. Помню, в детстве вы с Хизер все время к нам приходили, так ведь?

— Раз в неделю или что-то в этом роде, — сказал осторожно Малькольм. Наверное, раз в две недели. Он не мог признаться в этом Томми.

— Моя мама была общительной?

— Я бы сказал, да, — ответил Малькольм. — Ей нравились люди.

— Отец говорил, что она слишком много болтает, — сказал Томми. — Я помню, что он это сам говорил. Может быть, и не раз. Но не помню когда и почему.

Малькольм обдумал это и в конечном счете произнес:

— Она была довольно тихой, мама твоя. В целом. Наверное, иногда он ее и в этом упрекал. Ему было непросто угодить.

— Он считал, что она всегда должна делать то, что он хочет, — сказал Томми.

— Он сам никогда не знал, чего хочет.

Они замолчали. Разговор принял неожиданный оборот, и Малькольм искал способ перевести его в более безопасное русло, хотя и понимал, что у него нет права так поступать.

Он задумался, знает ли Томми или догадывается ли о событиях, которые привели к убийствам. Но зацепиться было особенно не за что. Катрина была скрытной при жизни, оставалась скрытной и после смерти. Они получили письмо от следователя, в котором излагалось все, что он обнаружил в связи с этим делом. Малькольм хотел получить как можно больше информации, хотя Хизер и говорила, что это глупо: он только еще больше расстроится. Сама она даже не взглянула на письмо. Следователь предупредил Малькольма, что отчет содержит «неутешительные подробности» («Да что вы говорите!» — хотел бы ответить ему Малькольм), но в конце концов он не узнал из него почти ничего нового, хотя отчет был напечатан на пяти страницах убористым шрифтом. Там были только голые факты: результаты полицейского расследования, кто, іде и как умер и в какой последовательности. Вкратце также описывались долги Джона.

Малькольм решил лично встретиться со следователем и поехал в Обан. Тот рассказал подробно обо всех выводах, к которым пришла полиция, ответил на все его вопросы. Он был очень любезен. Малькольм возвращался домой на пароме, все еще сжимая в руках отчет, но так и не узнав ничего нового. Хотя как могла полиция или следователь раскопать правду о его брате, если сам Малькольм этого не сумел? Он засунул письмо в нижний ящик стола и больше в него никогда не заглядывал. «Зачем вообще его хранить?» — спрашивала Хизер, и Малькольму нечего было ответить, кроме того, что он чувствовал, что так надо.

Время от времени он вспоминал еще об одной вещи. После похорон Катрины, Никки и Бет они разговаривали с Джилл, сестрой Катрины. Все собрались на поминки в доме Малькольма и Хизер, хотя места там было явно недостаточно; кому-то пришлось расположиться в саду, слава богу, хоть дождя не было. Малькольм стоял в узкой прихожей и разговаривал с Джилл, которая была так же вымотана событиями этого дня, как и он сам. С ней было непросто общаться, она была замкнутой, очень похожей на Катрину в этом отношении, но без той ее теплоты, смягчавшей застенчивость. После неуклюжей болтовни ни о чем Джилл неожиданно сказала: «Вы знаете, она звонила мне несколько недель назад. А я о ней уже два года ничего не слышала».

Малькольм кивнул. Он знал, что люди всегда сожалеют, что проводили недостаточно времени с покойными до их кончины; у него самого было такое чувство по отношению к собственному отцу, а ведь он его ненавидел.

«Она спросила, может ли приехать ненадолго с детьми, — продолжала Джилл. — На каникулы. Я уже хотела сказать ей, что у нас нет места. Мы ведь с ней не были близки. Но что-то такое было в ее голосе».

Вот что не давало покоя Малькольму многие годы — что-то в ее голосе.

Наверное, это ничего не значило. Люди выдумывают всякое, чтобы мучить себя после чьей-нибудь смерти. Но все равно Катрина, по-видимому, отказалась от этой идеи. Потому что в следующий раз через несколько недель раздался смятенный звонок от Хизер, а потом начались сенсационные новости в прессе. (От всего этого Малькольм с Хизер отгородили Томми. Хотя бы одну вещь они сделали правильно.)

— Ты никогда так с Хизер не разговаривал, — начал Том, нарушив ход его мыслей. — Так, как мой отец разговаривал с мамой. Не по-доброму, я хочу сказать.

— Нет. — Боже, надеюсь, что нет.

— Так почему же мой отец обращался со своей женой так, а ты — совсем иначе?

— Мы же не один и тот же человек, — ответил Малькольм, чувствуя, что говорит так, будто оправдывается.

— Я просто не понимаю, — воскликнул Томми, — почему он стал таким, а ты — другим. Ведь не мог же он быть от рождения плохим. Или мог?

Малькольм покачал головой:

— Я не знаю. — Они сам над этим задумывался. Но это выглядело маловероятным. Младенцы есть младенцы, правда? Дети есть дети.

— А каким был ваш отец? — спросил Томми.

Малькольм вздохнул. Он все взвесил и сказал:

— Он был несчастен. Он не любил нашу маму, и я думаю, что и нас не очень любил. Ни меня, ни Джона. — Поколебавшись, он добавил: — По правде говоря, он был той еще сволочью.

— Ну вот, видишь, — покачал головой Томми. — Это передается по наследству.

— Ну, может быть. — Малькольм заметил выражение смятения на лице Тома, прежде чем тот успел его скрыть, и только теперь осознал, что его племянник хотел у него спросить. Почему он сегодня такой тупой? Так что он попытался выразить свою мысль так же уклончиво, как и Томми:

— Я не верю, что похож на своего отца. Так что это не всегда так выходит. Я не верю, что мы обречены превратиться в своих родителей.

— Нет?

— Это же не генетическое, — сказал Малькольм, — это… — Он остановился, подыскивая достаточно нейтральное слово, — отношение твоего отца, отношение моего отца. Наверное, мы этому учимся. Наверное, Джон этому научился. Но это не неизбежно.

Томми замолчал на некоторое время. Потом пожал плечами и залпом осушил свою кружку.

— Да, наверное. В общем, ладно, я пойду к себе. — Он выдавил из себя жалкое подобие улыбки. — А все ромашка. От нее спать хочется.

— Хорошо, — кивнул Малькольм. Чтобы заполнить небольшую паузу, которая за этим последовала, он добавил: — Приятных снов. Я завтра утром пойду работать с Робертом, но после обеда вернусь.

— Ага. Спокойной ночи, Малькольм.

Томми вышел из кухни, и Малькольм медленно выдохнул.

Если говорить о Джоне, то Малькольм, как и Томми, прекрасно видел, что голые факты не имеют никакого особого смысла. Их отец сурово с ними обращался. Мать больше любила Малькольма. Ни то, ни другое не объясняет, как Джону пришла в голову мысль убить жену и детей.

Конечно, Малькольм знал, что можно легко заявить — убедив в этом и себя, — что они с Джоном никогда не были близки, что он и не знал по-настоящему своего брата. Но это не было правдой. Или, точнее, это было одновременно и правдой и неправдой, и чем старше становился Малькольм, тем к большему числу вещей он так относился.

Они играли с Джоном в раннем детстве. Они всегда были вместе. В подростковом возрасте их пути разошлись, хотя они и жили в одном доме и работали бок о бок, но в детстве они были товарищами. Они бродили по утесам и пляжам, как позже Томми и Никки. Они забирались на скалы на севере, чтобы посмотреть на тюленей, а летом плавали в море и потом играли в футбол на пляже, чтобы обсохнуть. Когда они помогали отцу, то тоже обычно делали это вместе: кормили овец и сгоняли их вниз с общего пастбища или, когда стали старше и сильнее, резали торф и помогали во время ягнения. Тяжелый труд и пронзительный холод раннего утра объединяли их, когда они пытались согреть руки и защитить лицо от ветра, а солнце вставало из-за утесов и окрашивало махирь золотом.

Детские воспоминания Малькольма в основном не были связаны с домом, и когда он представлял себя подростком — как он держит овцу, пока отец стрижет ее, или борется с ветром на склоне холма, или ведет комбайн по низинным лугам, — он видел рядом с собой Джона, хотя в те времена он уже, скорее всего, был один.

И Джон ненавидел крофт. Всегда ли он такой был или это началось позже? Малькольм думал, что даже в детстве Джон хотел другого. Он вспоминал про Джона и ранец, кожаный школьный ранец, который был предметом его вожделения и который он в конце концов получил на Рождество. Малькольм забыл, сколько его брату тогда было — может, семь, а может, восемь. Он так хорошо запомнил этот ранец, потому что тогда ему показалась совершенно необъяснимой эта страсть Джона, ведь особой нужды в таком ранце ни у кого из них не было: им не так много нужно было носить с собой в школу, и их старых рюкзаков вполне хватало. У Малькольма не умещалось в голове, как можно жаждать чего-то, от чего нет никакой пользы. Может, он даже дразнил Джона. Отец, во всяком случае, точно отпускал замечания вроде: «Ты что, комбикорм в нем будешь носить?»

Но Малькольм помнил восторг Джона, когда он обнаружил ранец в то Рождество, как он прыгнул маме на шею, а она засмеялась и тоже обняла его, и Малькольму было на удивление приятно на это смотреть. Какое-то время Джон повсюду таскал с собой этот ранец, и это выглядело довольно смешно в сочетании со старым толстым свитером с дырками на локтях и грязными ботинками.

Потом другое, более позднее воспоминание: они с Джоном зашли на кухню, а там — мама и ее подруга (он забыл, кто это мог быть), и эта женщина воскликнула: «Какой модный ранец, Джон! Что у тебя в нем?»

И прежде чем Джон успел ответить, мать сказала: «Да он пустой. У него там ничего нет. Он его просто так носит, для виду».

Она произнесла это беззлобно, со смехом, и Малькольм был уверен, что она не хотела его обидеть. Но он почувствовал, что брат унижен. И невозможно сказать, правильно ли он помнил или нет, но ему казалось, что с тех пор Джон перестал носить ранец.

Малькольм и сам понимал, как глупо придавать этому такое большое значение. В любом случае он, как и все, знал, какой странной тьмой становится прошлое, как мы выдергиваем из него кусочки и складываем их так, как нам нужно. Прошлое — это история, которую мы сами рассказываем.

«ты знаешь, мы можем переехать, — сказала ему Хизер через несколько месяцев после того, как это все случилось. — Заберем Томми и уберемся отсюда. Поедем куда-нибудь, где никто нас не знает».

В те дни Малькольм особенно болезненно ощущал, что люди задаются разными вопросами. Неужели насилие — семейная черта? Неужели в сыне Джона живет та же ярость, что и в нем самом? А может быть, и в Малькольме?

Что бы люди ни думали, Малькольм знал, что переехать они не могут. И он считал, что Хизер тоже это знала. Когда он ответил ей: «Здесь наш дом», она больше не стала обсуждать эту тему.

Но они должны были взять Томми и бежать, думал теперь Малькольм, сидя в одиночестве на кухне за остывающим ромашковым чаем. Он повел себя эгоистично, настаивая на том, чтобы они остались, даже когда стало понятно, что Томми не сможет жить на острове. Малькольм говорил о крофте, и о доме, и о корнях, и Хизер не спорила. Но настоящая причина была в другом, и, возможно, Хизер тоже это понимала.

Она верила, что им лучше отправиться в какое-то новое место, где их бы не воспринимали как родных человека, убившего жену и детей. Но эта мысль ужасала Малькольма. Вдали от острова, вдали от его пределов, он сам все равно бы знал, он бы знал, что он брат человека, который убил свою семью, и что еще от него останется, если он покинет остров? Здесь все его хорошо знали, причем задолго до того, как это случилось. Что бы они ни говорили за его спиной, сколько бы они ни обсуждали убийства, он для них все равно оставался Малькольмом, а Хизер оставалась Хизер, они были для них людьми, работавшими на крофте в западной части острова, они были местными. Малькольм отчаянно нуждался в том, чтобы жители острова поместили его в какой-то контекст, не связанный с тем, что сделал его брат, потому что он не верил, что у него самого это получится. Вне острова он бы существовал только на орбите этих убийств. Так что это был эгоизм, в котором он никогда не признавался даже Хизер; даже когда стало ясно, что Томми здесь не сможет оставаться, Малькольм никогда не рассматривал возможность отъезда, потому что, как бы ни боялся он за Томми, но за себя он боялся больше.

«Прости меня, — хотел бы он теперь сказать Томми. — Я подвел тебя».

И не только в этом. Он не смог защитить его до того — и Никки, и Бет тоже — и не смог защитить его потом. И в том и в другом случае он мог придумать объяснения, которые звучали бы убедительно для других. Он бы мог оправдать себя, если бы захотел. Но он не хотел.

14

Том, как обычно, лежал в постели без сна. Сегодня возбуждение, казалось, было еще сильнее, и он не понимал почему, если не считать того, что отец был поблизости. Но он никогда и не оставлял его. Он поехал с Томом в Ноттингем и жил вместе с Джилл, потом в Манчестер, в Эдинбург, в Лиссабон, последовал за ним в Лондон и, наконец, обосновался в их с Кэролайн квартире. Одно время Том надеялся, что Кэролайн сможет его прогнать, но в конце концов понял, что это не в человеческих силах.

Он встретил Кэролайн, когда был особенно подавлен, но этого он ей никогда не говорил; нельзя заставлять людей чувствовать, что вы от них зависите, что они нужны вам больше, чем допустимо. Он иногда задумывался, зачем она с ним живет — она была удивительной, она могла бы выбрать кого угодно, — но он вообще вряд ли понимал что-то в отношениях. Зачем кто-то с кем-то живет? Она говорила, что ей нравится проводить с ним время. Она говорила, что любит его. Какое-то время они были счастливы вместе.

Но он, конечно, оставался сыном своего отца.

— Ты весь вечер молчал, — сказала ему Кэролайн. Это было несколько месяцев назад, они шли к метро после ужина с друзьями, и у Тома было плохое настроение. Он смутно осознавал, что это ее вина.

— Можно подумать, у меня был выбор, — ответил он. — Ты же слова никому не давала вставить.

Он увидел изумление на ее лице, а затем обиду и на короткое время почувствовал удовлетворение оттого, что ранил ее, хотя и наблюдал за собой со стороны. И ненавидел себя.

Он помнил, как отец отпускал замечания по поводу маминой одежды, как он заставлял ее переодеваться перед тем, как идти в церковь. Он говорил, что цвета слишком яркие или что ее платье некрасивое (или даже «аляповатое» — глупое слово, над которым Томми и Никки потом смеялись, потому что в нем звучало слово «вата»), Томми, с одной стороны, злился на отца за маму, а с другой — знал, что она сама виновата, что одевается не так, как надо. Она создавала проблемы там, где этого не следовало делать. И Томми думал, что все отцы такие, что за закрытыми дверями все мужчины обращаются со своими женами вот так.

Став взрослым, Том приучился винить отца, а не мать. Теперь он считал себя просвещенным. Он много работал над собой и научился подвергать сомнению каждую машинальную мысль, приходившую ему в голову. И все-таки. Все-таки. Воззрения его отца таились где-то внутри него, свернувшись в кишках, как глист. Когда он говорил Кэролайн, что она слишком много болтает, он слышал голос своего отца.

Позже тем вечером, когда они вернулись домой, он извинялся:

— Прости. Прости меня. Я не знаю, почему я это сказал. Это неправда.

— Ты сказал это, чтобы меня расстроить, — ответила Кэролайн.

— Да. Прости меня.

И на следующий день она простила, потому что доверяла ему, хотя ей и не следовало этого делать (что же, и в этом она виновата?). Какая-то часть Тома наблюдала за всей этой сценой со стороны, наблюдала за его угрызениями совести, которые были совершенно искренними, и в то же время ожидала следующего раза.

И он всегда случался — следующий раз. Том становился холодным, отстраненным, огрызался на Кэролайн ни за что. Критиковал ее, когда она слишком громко ела или крошила на ковер, оставляла грязные от макияжа ватные диски в ванной или одежду на полу. Она не была аккуратной, это правда. В основном ему удавалось держать критические замечания при себе — молчаливый яростный шум в груди, который он ощущал, когда наблюдал за ней. Иногда он прорывался наружу, за что Тому всегда было стыдно. Одно дело — быть похожим на отца, другое дело — всем это демонстрировать.

Кэролайн обычно терпеливо относилась к нему, когда он был таким, когда на него находила депрессия и мир вокруг как будто сжимался и темнел. Возможно, за это он еще больше обижался на нее, потому что своей тихой внимательностью в такие периоды она напоминала ему маму.

Однажды он стал шарить в телефоне Кэролайн, пока та была на пробежке, потому что ему (безо всяких разумных на то оснований) пришло в голову, что она ему изменяет. Пока он просматривал ее эсэмэски, сердце в груди панически колотилось, но, разумеется, он ничего не нашел, кроме нескольких сообщений коллеге, которые были чуть более дружелюбными, — но Кэролайн так со всеми общалась. В любом случае, как позже думал Том, дело совершенно не в этом. Дело в том, что он это сделал. Кэролайн он не признался.

Но он обижался на нее, если она задерживалась на рабочих вечеринках, да если и не задерживалась, если она просто туда ходила. Он наверняка там, тот человек, с которым она переписывалась, а если не он, так кто-нибудь другой. Но Кэролайн работала в издательстве, она должна была ходить на эти вечеринки. Том разрешал ей пойти (да, именно так — разрешал), а потом в качестве наказания дулся на нее, когда она возвращалась домой. Когда это случалось, она или плакала, или злилась в ответ. На следующий день, когда тьма рассеивалась, Тому всегда было очень стыдно. Но он прекрасно сознавал, что делает, и знал, что сделает это еще.

Он все больше удивлялся, почему она от него не уходит. Конечно, он не всегда бывал чудовищем, даже не так часто. Они много вместе смеялись. И все равно. Он боялся, что она уйдет, и в то же время сурово осуждал за то, что она этого не делает. Странный когнитивный диссонанс — считать взгляды отца отвратительными и осознавать, что они живут внутри него. Но своему ребенку он эту болезнь не передаст. И не лучше ли ему вообще избегать отношений? Ему не следует навязывать себя женщинам. Он думал, что, раз уж он не может ничего сделать для своей мамы, он может кое-что не сделать для нее.

Иногда он спрашивал себя, не боится ли его Кэролайн. Он в это не верил, но, возможно, только потому, что не мог вынести мысли об этом. Он знал, что она с ним бывала счастлива, потому что она часто так говорила. Особенно поначалу все было чудесно, и какое-то время Тому казалось, что в этот раз все будет хорошо.

Но ничего не вышло. Быть мужчиной значит злиться. Быть мужчиной значит бояться.

15

Малькольм не сразу понял причину своего беспокойства по поводу ужина у Фионы. Он знал, что Томми будет неловко себя чувствовать, — в этом дело? Он подумал, что, может быть, и ему будет неловко. Кто-нибудь в какой-то момент скажет что-нибудь не то, и повиснет та напряженная тишина, которую Хизер всегда старалась не замечать.

Фиона перезвонила утром, чтобы напомнить о приглашении, как будто бы Малькольм мог о нем забыть или получить за это время более соблазнительное предложение.

— Да, Фиона, мы будем, — сказал он. — Ждем с нетерпением.

— В семь по-прежнему устраивает?

— Ага, конечно.

— Ты ведь на машине приедешь, Малькольм? Далековато идти пешком в такую погоду, да еще в темноте.

— Верно.

— Я думаю, даже Дагдейлы будут на машине.

— Мы тоже.

Уже телефонный разговор его утомил.

Утром Малькольм. как обычно, работал с Робер том, а после обеда они с Томми прошли полпути до Крэгмура. Хотя приближался ноябрь, небо было голубым и солнце сияло им со слабым упорством. Холмы выглядели светлее, чем обычно, и даже темные пятна папоротника отливали золотом.

— Здесь красиво, — сказал Томми, когда они взобрались на утес и стали смотреть вниз на пляж. — Иногда я забываю.

— Летом остров более гостеприимный, — отозвался Малькольм. — Могу тебя в этом заверить.

— Я никогда не думаю о нем летнем, — Томми засунул руки в карманы куртки и продолжал смотреть перед собой. — Я всегда представляю его в дождь или туман. Мне он всегда видится в серых и коричневых тонах.

— Этих цветов здесь полно.

— Но есть и другие.

По возвращении Томми пошел наверх и некоторое время не появлялся. Когда он наконец спустился, Малькольм увидел, что он переоделся в ту рубашку, в которой приехал. Он засомневался, не стоит ли и ему надеть более нарядную рубашку и менее поношенный свитер, раз уж Томми предпринял некоторое усилие, но он отказался от этой идеи. Обычно ему бы это не пришло в голову. Возвращаясь утром с фермы Роберта, он купил в магазине бутылку красного вина и теперь, неуклюже махнув ею в сторону Томми, сказал: «Что ж, думаю, нам пора идти».

В машине Томми молчал. Снаружи было темно, так что обстановка не располагала к беседе. Внезапно Малькольм осознал, что им придется проехать мимо старого дома Томми, потому что Маккензи жили дальше по той же дороге. Он задумался, почему это обстоятельство не приходило ему в голову раньше и нужно ли что-то сказать или лучше промолчать. Конечно, это теперь дом Дагдейлов. Томми, вероятно, странно будет сидеть с ними за одним столом. Малькольму оставалось надеяться, что никто не будет заострять внимание на этой теме.

Когда они подъезжали к восточной стороне острова, Малькольм почувствовал, что должен что-то сказать.

— Ты точно не против? — Это все, что ему удалось придумать.

— А? — ответил племянник, поворачиваясь к нему; он глядел в темноту за окном. — Да, конечно.

— Нам необязательно там долго оставаться.

— Все в порядке.

Через несколько минут они свернули с главной дороги на проселочную, где когда-то жил Томми.

— Почти приехали, — сообщил Малькольм, хотя в этом не было нужды.

Никто из них не промолвил ни слова, когда они проезжали мимо старого дома Томми. В окнах не горел свет, и фонарь на крыльце тоже был выключен, так что от дома, стоявшего чуть поодаль от дороги, можно было различить только темный силуэт. Дагдейлы, очевидно, уже уехали.

Через пять минут они добрались до дома Маккензи в самом конце дороги. Перед ним стояло две машины, и Малькольм узнал красный «вольво» Дагдейлов и синюю «тойоту» самих Маккензи. Макдональды, видимо, еще не приехали.

Малькольм припарковался рядом. Когда он вы — ключ ил мотор, воцарилась неожиданно густая и спокойная тишина.

— У меня не очень выходят светские беседы, — помедлив, сказал Томми.

— У меня тоже.

Они не успели позвонить в звонок, как Фиона, вероятно услышавшая машину, сама открыла им дверь.

— Малькольм, — воскликнула она, — Томми. Как хорошо, что вы смогли прийти. О, вино, как мило. — Она взяла у Малькольма бутылку и провела их в маленькую, ярко освещенную гостиную, где стояли с бокалами в руках Крис и Мэри Дагдейл, разговаривавшие с Гэвином.

— Малькольм! Томми! — закричал Гэвин с явно наигранной радостью. — Рад вас снова видеть! — Он подошел к ним, энергично потряс руку Томми, потом хлопнул Малькольма по плечу. Малькольм никогда не видел, чтобы этот тихий человек вел себя так эмоционально, и это внушало легкое беспокойство; когда они встретились в прошлый раз, Гэвин был совершенно нормальным, но, надо думать, теперь его завела Фиона. Малькольм представлял себе, как она говорит ему: «Постарайся быть веселым. Изо всех сил, Гэвин». От этой мысли Малькольм чуть не рассмеялся вслух.

Дагдейлы приветствовали их более сдержанно. Хотя они прожили на острове уже двадцать лет, большинство островитян по-прежнему смотрело на них как на приезжих, а кое-кто до сих пор ждал — с любопытством, а не со злорадством, — когда же они умотают обратно в Стерлинг. К тому же Крис работал графическим дизайнером, у него была своя маленькая фирма, которой он управлял прямо из дома, что озадачивало островитян, еще не совсем привыкших к появлению быстрого интернета. Мэри работала учительницей, заменив женщину, которая пришла на смену Эйлин Браун, — эта женщина прожила здесь всего год и уехала, заявив, что остров до невозможности далекий, до невозможности одинокий. (На эту тему все еще шутили в баре: что кто-то мог устроиться работать на Литту, перевезти сюда всю семью и не заметить, как далеко находится остров. Но в то время они изо всех сил старались оказать Хильде Грейди радушный прием. Никто не признавался в том, как сильно их задел ее отъезд, ее заявление, сводившее на нет их усилия.) Хотя Мэри уже так долго прожила на острове, в ней еще сохранялись следы городского лоска, но когда Малькольм сказал что-то в этом роде Хизер, она фыркнула и ответила: «Мэл, она же из Стерлинга, а не из Парижа. Ты, наверное, имеешь в виду, что она не такая обветренная, как все мы».

Сегодня Мэри накрасилась, что здесь нечасто увидишь, и Малькольма сразу поразил темно-красный цвет ее помады. Он подумал, что от этого ее рот выглядит тонким, но, может быть, это потому, что он не привык к такому, а Хизер часто говаривала, что он не любит того, к чему не привык.

Это были адекватные люди без предрассудков, но Малькольму казалось, что они все-таки должны испытывать некоторый дискомфорт, встретив наконец мальчика, чья семья была убита в их доме.

— Рад встрече, — сказал Крис, пожимая Томми руку и кивая Малькольму.

— Мы так много о вас слышали, Томми. — добавила Мэри и каким-то неуловимым обратом сразу как будто дала понять, что сожалеет об этой банальности, выражавшей гораздо больше, чем она бы хотела.

К счастью, паузу прервал Гэвин:

— Налить вам чего-нибудь? Вина, пива, виски?

— Мне, пожалуйста, просто воды, — ответил Томми, а Малькольм поспешно, чтобы никто не успел задуматься над просьбой племянника, добавил:

— А мне виски, если можно, Гэвин.

Фиона повесила их куртки в прихожей и вернулась в гостиную. Конечно, она сразу же начала суетиться. Когда Гэвин принес виски и стакан воды для Томми, она сказала:

— Гэвин, накапай Томми наливки. Не может же он пить воду просто так.

— Все в порядке, — отозвался Томми. — Мне нравится так.

— Вода иногда очень освежает, — немедленно сдала назад Фиона. — Иногда вода лучше всего, правда?

Томми кивнул, вежливо улыбнувшись. Малькольм надеялся, что не весь вечер пройдет вот так.

Раздался звонок в дверь.

— А это наверняка Эд и Кэти, — воскликнула Фиона с легким оттенком удивления, как будто не ждала их. Она тут же вернулась в сопровождении Макдональдов — Кэти, большой и спокойной, и ее мужа, худощавого, седого и постоянно хмурящегося, даже когда он бывал в хорошем настроении. Слегка радовался он только тогда, когда внутри у него оказывалась выпивка.

— Привет, Малькольм, — поздоровалась Кэти. — Рада тебя снова видеть, Томми.

Малькольм почувствовал к ней признательность за ее легкость и естественность и снова удивился ее загадочному браку с Эдом, раздражавшимся даже на своих старинных друзей. Малькольм попытался себе представить, как он обращается с чужаками, а потом понял, что встреча Эда с взрослым Томми — это, пожалуй, один из немногих случаев, когда он может наблюдать общение Эда с чужаком.

Эд преодолел коммуникативный барьер, ничего не сказав, просто засунув руки в карманы и уставившись в пол.

Гэвин опять забегал вокруг, спрашивая, чего кому принести, а потом вернулся с пивом для Эда и Кэти. Малькольм потягивал виски и жалел, что тоже не спросил пива. В одно время он как будто разлюбил виски. Хизер это нравилось; возможно, теперь, когда ее нет, он может перестать притворяться. Пока он размышлял, Фиона задавала вопросы.

— Как дела на ферме, Малькольм? Случка должна быть в самом разгаре.

— Почти, — отозвался Малькольм. — Роберт отложил на неделю. Наверное, на следующей начнем.

— Работа никогда не останавливается, да?

— Да. Это точно.

Фиона повернулась к Томми, молча стоявшему рядом.

— А ты никогда не думал заняться сельским хозяйством, Томми?

— Нет.

— Мне кажется, это занятие не для всех.

Малькольм смотрел на Томми и пытался понять, ответит ли племянник сам, или ему придется что-то сказать, чтобы заполнить паузу. Но тут Томми выдал:

— Мне нравится работать на свежем воздухе. Но фермерство — это тяжелый труд. Мне бы это не подошло.

— А напомни мне еще раз, чем ты занимаешься в Лондоне? — спросила Фиона.

— Менеджер по грантовому сопровождению, — лаконично ответил Томми, но Малькольму это выражение ровно ни о чем не говорило. — В исследовательском центре.

— И тебе нравится? — продолжала Фиона, явно в таком же недоумении, как и Малькольм.

— Не особенно.

— Что ж, — сказала Фиона. — Мы все должны что-то делать, так ведь? Чтобы зубы на полку не положить.

— С крофтом у меня этого не получалось, — пробормотал Малькольм.

— Так это же образ жизни, а не работа.

— Наверное. — Тут Малькольм внезапно задумался (возможно, впервые в жизни), что бы он делал, если бы не крофт. Стал бы бухгалтером, как Джон? Нет, у него всегда было не очень с цифрами. Скорее всего, работал бы на паромах. Крофт там или не крофт, но он бы никогда не уехал с острова, даже когда ему было двадцать и вся жизнь была впереди. А что, если то, что он все это время принимал за любовь, на самом деле было страхом?

Фиона извинилась и пошла проверить мясо, а Малькольм, оказавшись наедине с Томми, спросил: «Все в порядке?», и Томми кивнул.

Тут к ним подвалил Эд, уже подобревший от пива. Он отказался от стакана, и по тому, как он подносил пивную банку ко рту, Малькольм понял, что она уже почти пуста.

— Водичку попиваешь, парень? — спросил Эд у Томми.

— Да.

— Таку нас на острове не принято, — сказал Эд. Последовала неловкая пауза, Эд рассмеялся. Малькольм подумал, что он, похоже, выпил еще до того, как прийти сюда, чтобы получше подготовиться к трибуналу. И Малькольм едва ли мог его в этом винить.

— Вода очень освежает, — произнес Томми. Он посмотрел на Малькольма с каменным лицом. — Иногда вода лучше всего.

Кэти болтала с Крисом Дагдейлом и Гэвином (Мэри не было видно; наверное, она помогала Фионе на кухне), но тут она подошла к ним.

— Эдды себя прилично ведешь? — спросила она мужа, как обычно, добродушно, но Малькольм мог уловить нотки беспокойства в ее голосе.

— Ну, — ответил Эд, — просто треплюсь с Малькольмом и заново знакомлюсь с Томми.

— Эд, ему уже четвертый десяток, — сказала Кэти.

— Не в моей голове, — возразил Эд. — Когда ты кого-то знал еще пацаном, он для тебя таким навсегда и остается. Они не вырастают.

Малькольм непроизвольно подумал о Никки и Бет, надеясь, что Томми о них не думает.

— Ну и как тебе здесь? — обратилась Кэти к Томми. — Все осталось таким, как ты помнишь?

— Да, кажется, да, — ответил Томми. — Местность не сильно изменилась, по-моему. — Он немного помолчал. — Разве что новое поколение овец.

Не сразу до всех дошло, что он пошутил, и тогда Кэти и Эд от души рассмеялись. Малькольм улыбнулся, а Томми уставился в пол, как будто сам смутился от своего неуклюжего юмора.

В этот момент появились Фиона и Мэри и присоединились к их маленькому кружку.

— О чем веселье? — спросила Фиона. Кэти пересказала ей шутку, Малькольм подмигнул Томми, и Фиона с Мэри тоже засмеялись, правда несколько принужденно.

— Теперь вдобавок к овцам, — произнесла Мэри, — нам нужно новое поколение людей.

— Ну, Томми, — поддержала Кэти, — это уж ты и сам заметил. Мы все теперь старые. Ты приехал на остров, где одни дряхлые старики.

— Говори за себя, — сказал Эд. Снова вымученные смешки.

— Я думаю, ты не совсем права, — начала Фиона. — Взять хотя бы Логанов. Милая молодая пара, примерно твоего возраста, Томми, около тридцати.

— Около сорока, дорогуша, — отозвался Гэвин, стоявший на другом конце комнаты у камина и разговаривавший с Крисом.

— Все равно молодые, — возразила Фиона, бросив на мужа краткий упрекающий взгляд. — Они приехали сюда два года назад с двумя девочками, они теперь учатся в школе.

— Да, — подтвердила Мэри. — Хорошие дети. Миа и Сюзи.

— И они здесь обосновались и намерены остаться, — заключила Фиона. — Так что кое-какая новая кровь у нас есть.

Тут подошел Гэвин, а за ним Крис.

— Не собираются они тут жить. Просто отдыхают от своей суматошной жизни в Эдинбурге, и когда Миа пойдет в среднюю школу, они соберут манатки и уедут обратно на большую землю. Ей сейчас сколько, десять? Так что они тут еще на год задержатся, не больше.

— Гэвин, ты пессимист, — отрезала Фиона.

— Джеймс Логан практически прямым текстом сказал мне, что они так сделают, — настаивал Гэвин. — Нужно считаться с фактами. В наши дни люди не приезжают сюда, чтобы остаться навсегда.

— А как же Крис и Мэри? — торжествующе произнесла Фиона. — Они все еще здесь, хотя прошло уже двадцать лет. А сначала никто не верил, что они останутся. Крис, Мэри, ничего, если я это сейчас скажу? Вы живое доказательство тому, что еще есть надежда.

— Это правда, — улыбнулась Мэри. — Мы никуда не собираемся.

— И слава богу, — галантно отозвался Гэвин. — Лучших соседей я и представить себе не могу.

Это замечание на какое-то время повисло в воздухе, пока все делали из него плачевный вывод, напрашивающийся сам собой: хорошо иметь таких соседей, которые не собираются уничтожить сами себя в ужасающем акте (само)убийства.

Малькольм шевелил мозгами, придумывая, как сменить тему, но Томми нарушил молчание первым.

— Даже если новые люди и не приезжают, — сказал он, — в пользу острова говорит то, что никто из вас не уехал. Кто родился на острове, здесь и остается.

Малькольм посмотрел на племянника, отметив, как это было великодушно с его стороны.

Фиона тепло улыбнулась Томми и ответила:

— Может быть, еще не поздно заполучить тебя обратно, Томми?

— Да, может быть, тебе так здесь понравится, — добавила Кэти, — что ты не захочешь никуда уезжать?

Томми улыбнулся ни к чему не обязывающей улыбкой:

— Может быть.

На горячее были голени ягненка с пюре и капустой. Они были очень хороши. Малькольм решил, что Фиона, должно быть, изо всех сил билась над приготовлением, потому что, когда все остальные восхваляли еду, Гэвин заметил:

— Рад, что вам нравится. Фиона чуть не рехнулась с готовкой. Правда, Фиона?

Малькольм был уверен, что он не собирался ее смущать, но видел, что она была недовольна.

— Вовсе нет, — ответила она, и щеки ее покраснели.

— Да, спорим, ты целый день только и слышал что о ягнячьих ножках, — подхватил Эд. — Кэти такая же, когда к нам гости должны прийти. Психует и психует из-за готовки.

«Ты бы хоть помог ей», — подумал Малькольм, хотя знал, что сам он не очень-то помогал Хизер, когда она была жива. Тогда он считал, что от него проку не будет, но сейчас видел, сколько всего мог бы для нее сделать. Правда, вряд ли Хизер приняла бы его помощь. Он так и представлял, как она говорит: «Занимайся своими овцами», — а может, она и на самом деле так говорила.

— Гэвин, у Кэти пустой бокал, и у Криса тоже, — довольно резко, по мнению Малькольма, сказала Фиона. — Не мог бы ты, пожалуйста, принести еще напитков.

Гэвин ушел за новой бутылкой вина. Эд, усевшийся рядом с Малькольмом напротив Томми, заговорил:

— Ау тебя по-прежнему вода, Томми? Неужели мы не соблазним тебя на что-нибудь поосновательнее?

— Эд, оставь его в покое, — вступилась Кэти.

Малькольм решил, что Эд определенно пьян. Он снова стал придумывать, что бы такое сказать, чтобы поддержать беседу, но у него это никогда не получалось — в этих вопросах он всегда полагался на Хизер. Он попытался представить, что бы она сейчас говорила, и выдавил: «Зима близко», что прозвучало более многозначительно, чем ему хотелось.

Он видел, как Томми поперхнулся водой и быстро прикрыл рот. «Ну вот», — хотел сказать ему Малькольм.

— Да, погода портится, — произнесла Мэри, пока Гэвин, вернувшийся с бутылкой вина, наполнял всем бокалы (Томми прикрыл пустой бокал рукой и вежливо покачал головой; к счастью, Эд не обратил на это внимания). — Все темнее и темнее. Немножко депрессивно, правда?

— Не знаю, — ответила Кэти. — Мне всегда, в общем-то, нравилась зима, как по вечерам все собираются у огня. И потом, — добавила она, — если бы не было зимы, мы бы не ценили весну.

Молчание, последовавшее за этим замечанием, придало ему неожиданную основательность.

— Очень глубоко сказано, — отозвался Эд. — Очень глубоко, Кэти.

— «Всюду среди жизни сей смерть нас окружает»[8], — неожиданно произнес Гэвин, садясь на свое место. Малькольм подумал, что он тоже пьян.

Заметив негодующий взгляд жены, Гэвин стал объяснять:

— Я имею в виду, что, если бы не было смерти, мы бы не ценили жизнь. Разве не так?

— Давайте лучше перестанем говорить о смерти, — попросила Кэти. Малькольм старался не смотреть на Томми.

— Ты сама начала, — ответил Эд.

— Ничего подобного.

— Ты начала. Ты говорила о зиме и весне.

— Это не было метафорой.

Крис и Мэри засмеялись. Малькольм был рад, что еще один маленький кризис миновал, но чувствовал, что вечер будет трудным. Все чувствовали себя не в своей тарелке. Среди них витал призрак Джона Бэрда.

— Ты встретился с кем-нибудь из старых друзей, Томми? — спросила Кэти.

— В общем, нет, — ответил он. — Малькольм сказал, что Ангус Макинтайр уехал. Из школы. И близняшки Вильсон тоже.

— Молодежь вся уехала, — подтвердила Фиона, и Малькольм решил, что сейчас опять начнутся все те же причитания.

— Мы столкнулись с Кеном у залива Олбэн, — быстро сказал Малькольм.

— И ты же видел Росса на пароме, — обратилась Фиона к Томми. — Ты помнишь их — тех, кого встречаешь?

— Не всех, — ответил Томми и добавил почти извиняющимся тоном: — Я же был маленьким, когда уехал.

— Конечно, — подхватила Мэри. — Я с трудом запоминаю даже тех, кого каждый день встречаю, не говоря уж о старых знакомых.

— Это старческое, — произнес Крис, до этого долгое время не участвовавший в беседе.

— Позволю себе заметить, что я на три года тебя моложе, — парировала Мэри, поворачиваясь к нему, — так что, будь добр, воздержись от подобных замечаний.

Гэвин оглядел стол.

— Кому добавки? Еще пюре, Малькольм? А тебе, Джон?

Он глядел прямо на Томми, Малькольм почувствовал, что весь похолодел. Он видел, как застыла улыбка Гэвина в тот момент, когда он понял, что сказал.

— Томми, — быстро поправился он. Потом, очевидно понимая, что невозможно делать вид, будто ничего не случилось, добавил: — Извини.

— Все в порядке, — ответил Томми. Малькольм лихорадочно пытался придумать, как спасти положение, но в голову ничего не приходило.

— Какое прекрасное пюре, — громко обратилась Кэти к Фионе. — Такое нежное.

Томми, вероятно сжалившись над ними, спросил у Мэри, сидевшей напротив:

— Малькольм говорил, вы из Стерлинга.

— Верно, — подтвердила Мэри, и Малькольм уловил всеобщее облегчение — и, разумеется, свое. — То есть я-то выросла в деревне поблизости, а вот Крис родился в Стерлинге. Мы познакомились там в училище.

— Много, много лет назад, — вмешался Крис.

— Хватит уже.

— Моя мама была из Стерлинга, — сообщил Томми.

— Да, точно, — решительно подхватила Кэти. — Я припоминаю. А вы там бывали?

— Нет, — ответил Томми. — Никогда не был. — И, поколебавшись, добавил: — Это странно, да. Я думаю, у моей мамы были не очень хорошие отношения с ее матерью. Мы никогда ее не навещали.

— Это приятное место, — сказала Кэти.

— Да, мне говорили.

— И сельская местность вокруг очень красивая, — добавила Мэри. — И много ферм.

Томми кивнул.

— И много исторических памятников, — вмешалась Фиона. — Замок в первую очередь.

Малькольм решил, что Фиона вряд ли там бывала. Он, во всяком случае, не бывал и теперь недоумевал, почему так получилось. Так много мест на свете, которых он не видел. Он только однажды ездил в Эдинбург и ни разу не был в Лондоне. Ему уже шестьдесят два, а он не был в Лондоне.

Когда пришло время десерта, всє несколько расслабились. А скорее всего, подумал Малькольм, просто достаточно много выпили; он сам выпил гораздо больше, чем привык, хотя пил всего только второй или третий бокал вина. Надо бы остановиться: ему же еще везти Томми домой. Хотя, может быть, Томми справится. Тут он понял, что понятия не имеет, умеет ли Томми водить.

Фиона внесла тирамису в большой стеклянной миске, и все зааплодировали. Гэвин налил каждому немного десертного вина. Оно было таким сладким, что Малькольма передернуло.

Он считал, что Томми откажется от десертного вина, как и от всех остальных алкогольных напитков, но Томми разрешил налить себе чуть-чуть, пригубил и с вежливой улыбкой сказал:

— Очень неплохо.

Гэвину это явно понравилось, и он ответил:

— Ну еще бы. Я купил его в Обане. И все ждал подходящего случая, чтобы попробовать.

— Мы очень тронуты, — вмешался Эд. — Мы, значит, для тебя такие особенные.

Он смотрел на них затуманенным взглядом, и Малькольм почувствовал к нему легкое отвращение. Он бы не хотел, чтобы у Томми остались об острове такие воспоминания.

— Ты-то тут при чем, Эд? — возразил Гэвин. — Это Томми у нас почетный гость.

Томми проглотил остатки вина. Гэвин снова налил ему, и та быстрота, с какой Томми поднес бокал к губам, заставила Малькольма забеспокоиться.

Через некоторое время Фиона принесла сыр (боже, думал Малькольм, они же никогда столько не едят), а Гэвин предложил всем еще выпить. В комнате теперь установилась атмосфера хмельной легкости. Разговор неизбежно зашел о сельском хозяйстве, а потом перешел на политику, никого особо не интересовавшую, кроме Мэри, которая старалась быть в курсе текущих событий более, чем кто-либо другой на острове. Возможно, это оттого, заметил однажды Росс, что она приезжая.

Малькольм видел, как Томми согласился на бокал красного вина, предложенный Гэвином. Племянник откинулся в кресле, почти полулежал — таким расслабленным Малькольм его еще не видел за все время пребывания на острове.

— У меня есть тост, — вдруг объявил Эд. Он энергично оглядел собравшихся. — Тост за возвращение Томми домой.

Все одобрительно зашумели и послушно подняли бокалы.

— Добро пожаловать обратно, Томми, — сказал Эд. — Нужно было заколоть тучного тельца, а? Вместо ягненка. Просто безобразие, что тебя так долго не было.

— Эд, — проговорила Кэти предупреждающим тоном, как будто предвидела, куда ее муж может заехать.

— Да, именно так, — продолжал Эд. — Он не должен был допустить, чтобы то, что случилось, не позволяло ему приехать сюда. Он островитянин, он Бэрд, как и Малькольм. Как и Джон. Это было чистое безумие всего-навсего. Никто его не винит, Томми, он был не в себе.

В комнате как будто образовался вакуум. Малькольм встретился глазами с Фионой, и она сразу же отвела взгляд; на лице ее был написан ужас.

Сначала Томми молчал. Малькольм уже было решил, что все обошлось и они могут просто сменить тему, — почему же он никак не может ничего придумать? — но тут Томми произнес:

— Он не был безумным.

— Конечно, нет, — покачал головой Эд. — Только в самом конце.

— Я думаю, хватит уже, Эд, — наконец вышел из ступора Малькольм.

— Да, милый, — добавила Кэти. — Томми не хочет об этом разговаривать.

Эд кивнул и, кажется, готов был уже заткнуться. Но, хлебнув вина, он наклонился к Томми. Он явно собирался положить свою руку на руку Томми, вместо того чтобы немножко поразмыслить и спокойно оставить ее на столе между ними.

— Мы все знали твоего папу, Томми, — продолжал Эд. — Он не был плохим человеком. Он сделал ужасную вещь. Ужасную, ужасную вещь, — повторил он, как испорченная пластинка. — Но он не понимал, что делает. Не мог понимать.

И каким-то образом Малькольм почувствовал, что это было худшее, что только мог сказать Эд.

Он видел, как Томми повернулся к нему и процедил тихо и холодно:

— Он прекрасно понимал, что делает.

Тишина. В этот момент никто не знал, что предпринять, и Малькольм видел, что все нервно следят за Томми, как завороженные, ожидая, что будет дальше.

— Вы обманываете сами себя на его счет, — процедил Томми. Он больше не смотрел на Эда и уставился в пустую тарелку из-под сыра, так что было непонятно, обращается ли он только к Эду или ко всем ним. В отличие от остальных Томми был, на взгляд Малькольма, совершенно трезв. — Хороший человек не убивает свою семью. Он никогда не был хорошим человеком. Не делайте вид, что это было временное помешательство, потому что вам так проще.

Повисла долгая, беспомощная пауза. Эд раз или два пьяно кивнул, но на Томми он, кажется, не смотрел. Первой заговорила Мэри, может быть потому, что их с Крисом еще не было тогда на острове, так что обвинения Томми ее не касались.

— Мне так жаль, Томми, — промолвила она. — Тебе, наверное, было ужасно трудно.

И это простое замечание оказалось единственно правильной вещью, которую можно было сказать, притом что по-настоящему сказать было нечего. Томми вздохнул, расправил плечи и слегка кивнул.

— Кофе? — внезапно воскликнула Фиона. — Кто хочет кофе? Или чашечку чая?

— Ну, неплохо бы, — поддержала Кэти, а Гэвин в то же самое время произнес:

— Хорошая идея, Фи. Вот что нам сейчас нужно.

Глядя на Томми, Малькольм чувствовал, что именно он должен положить конец этому судилищу, не только ради себя и Томми, но и ради всех остальных. Тем не менее он понимал, что они не могут уйти прямо сейчас, пока слова Томми еще витают в воздухе. Это бы только ухудшило ситуацию. Нет, им придется еще вынести кофе — не больше получаса, подсчитал он, — и потом все кончится.

И вот они как-то убили следующие двадцать минут, обсуждая нейтральные темы и попивая кофе (Малькольм свой выхлебал быстро). Кэти и Мэри предпринимали героические усилия, чтобы ввести беседу в нормальное русло, рассказывая о своих детях, о том, кто когда приедет их навестить. В какой-то момент Малькольм решил, что прошло достаточно времени, так что они с Томми уже могут сбежать.

— Думаю, мы пойдем, Фиона, — сказал он. — Уже поздно.

— Подожди, Малькольм, — ответила она. — Спешить некуда. Томми еще даже не допил свой кофе.

— Все в порядке, — подтвердил Томми, делая последний глоток из чашки. — Я готов.

— Мне завтра рано вставать, — добавил Малькольм. — И у Томми был длинный день. — Зачем он это сказал? Томми же не ребенок.

Но затем Томми поблагодарил: «Спасибо за прием» — тихим, вежливым голосом, как будто бы ему все еще восемь лет и жизнь его не пошла под откос.

— Рада была вас видеть, — слабо ответила Фиона, и все дружно одобрительно зашумели. Малькольм попрощался и постарался высвободиться как можно быстрее, хотя Эд особенно долго жал им с Томми руки, будто бы желая сказать: «Никаких обид», — и вот наконец они оказались снаружи в морозной тьме, и дверь за ними закрылась.

Томми безмолвно обошел машину и уселся на пассажирское сиденье. Прежде чем открыть водительскую дверцу, Малькольм несколько секунд глубоко вдыхал ночной воздух, чтобы хоть немного побыть одному в спасительной тьме.

Он ехал медленно, боясь заблудиться, боясь ночной темноты и неровной дороги. По крайней мере, в темноте они не могли увидеть старого дома Томми, когда проезжали мимо, — это был явно не тот пейзаж, который им был сейчас нужен. Малькольм сжал руль и глядел прямо перед собой на маленький кусочек дороги, освещенный фарами. Крайне маловероятно, что они встретили бы другую машину, но на асфальтовом шоссе была опасность съехать в кювет или налететь на камни там, где дорога пролегала среди холмов.

Малькольм чувствовал, что проделать весь путь в молчании было бы неправильно, но придумать, что же сказать Томми, было нелегко. Он хотел что-нибудь сказать — что угодно, — чтобы рассеять то ужасное ощущение, которое овладело им, которое Томми вселил в них всех в маленькой гостиной Фионы.

— Еда была хорошей, — в конечном счете произнес он.

— Да.

— Фиона хорошо готовит.

— Да.

Последовала долгая пауза, и в конце концов Малькольм решился:

— Мне жаль, что так вышло с Эдом.

— Я знаю.

— Он был пьян. Да он и когда трезвый, немножко идиот.

— Дело не только в нем, — запротестовал Томми. — Во всех них.

— Они хотят как лучше.

— Как и большинство людей, — возразил Томми. — Но хотеть недостаточно.

— Нельзя их винить, — сказал Малькольм, зная, что на самом деле он имеет в виду. Нельзя меня винить. Но, конечно же, можно.

— Почему же? — спросил Томми яростно. — Они были рядом, разве нет? Вы все были рядом. Это же не внезапно произошло.

— Томми, дело было не так. Никто и представить себе не мог…

— Возможно, вы просто убедили себя в том, что это не ваше дело. Но это было ваше дело.

На это у Малькольма не было ответа.

Припарковавшись у дома, он выключил мотор, и они некоторое время сидели в тишине. Наконец Малькольм спросил, потому что знал, что должен:

— Он тебя обидел?

— Нет. Не в том смысле, который ты имеешь в виду.

— Прости. — Лампочка в машине погасла, и Малькольм не мог различить лица племянника.

Ровным голосом Томми произнес:

— Я ненавижу это ебаный остров. Если б я мог, я бы стер его с лица земли.

Он рывком открыл дверцу и вышел. Когда Малькольм последовал за ним в дом, Томми уже исчез наверху в своей спальне. А Малькольм остался сидеть один в кухне на несколько часов, зная, что заснуть он никак не сможет.

16

Так что вечер не вполне удался, сделал вывод Малькольм на следующее утро.

К счастью, ему нужно было рано уходить работать с Робертом.

Когда он вышел в семь утра, Томми, разумеется, еще и не думал вставать. Малькольм оставил ему записку о том, что ушел.

Погода была плохой даже по местным меркам. После спокойного дня накануне она поменялась, и, когда Малькольм встал в шесть утра, ветер бился о стены дома, а с ветром пришел и резкий ледяной дождь. Малькольм застегнулся до подбородка, натянул шерстяную шапку и отправился навстречу холоду и сырости.

Тяжелое утро. Они с Робертом потратили часа полтора на то, чтобы перевезти кормовые добавки овцам на выгоне. Они вытаскивали смесь из грузовика и раскладывали ее по кормушкам, а овцы апатично наблюдали за ними сквозь пелену дождя. Разговаривать во время работы было невозможно, вся их энергия уходила на то, чтобы таскать мешки и выдерживать натиск непогоды. Но Малькольм и рад был уйти с головой в физический труд. Можно было не думать ни о чем, кроме того, как болят спина и плечи и как свистит в ушах ветер.

— Теперь что? — спросил он у Роберта, когда они закончили и стояли около грузовика. Дождь кончился, но ветер по-прежнему неистовствовал, и, хотя их частично укрывал грузовик, Малькольму приходилось повышать голос, чтобы его было слышно.

— Все в порядке. Я сегодня справлюсь.

— Я не против помочь, — ответил Малькольм. Он чувствовал, как Роберт смотрит на него.

— Я думал, ты хочешь провести время дома, с Томми.

— Но не тогда, — возразил Малькольм, — когда нужно делать дело.

— Ладно, самое время обрезать им копыта. Займемся теми, что на пастбище.

С угодий около дома они загнали овец в загоны и стали ловить их по одной, хватать и крепко зажимать между ног, а затем счищать слежавшуюся грязь с копыт и подстригать их копыторезом. Это было послушное стадо, но никаким овцам не нравится, когда им подрезают копыта. Малькольм держал их крепко и делал все максимально быстро, а когда отпускал очередную овцу на пастбище, то приговаривал «умничка» или «ну вот и все». Даже вдвоем они долго провозились.

— Ни следа гнили, — заключил Малькольм во время передышки.

— Пока что нет, — отозвался Роберт. — Постучи по дереву. Хорошо, что ты здесь, Малькольм. Они с тобой спокойные.

— У меня большая практика, — пожал плечами Малькольм.

— У Гордона тоже большая практика, — ответил Роберт, имея в виду своего старшего сына, — но он их все равно пугает, когда этим занимается. У тебя талант обращаться с овцами.

Малькольм фыркнул.

— Спасибо, Роберт.

— Я серьезно говорю.

— Что ж, зато с людьми у меня так не получается.

Он представил, как пересказывает этот диалог Томми. Потом решил, что сейчас не хочет думать о Томми.

В полдень Марта, жена Роберта, покормила их супом на кухне. Они ели быстро, потому что хотели вернуться к работе, но Малькольм наслаждался короткой передышкой от холода.

— Как вообще у тебя дела? — спросил Роберт, сидевший напротив него и хлебавший суп со страшным шумом, несмотря на явно неодобрительные взгляды жены.

— Все хорошо, — ответил Малькольм. Потом добавил, так, чтобы история казалась нормальной, чтобы убедить себя, что она была нормальной: — Мы вчера вечером ужинали у Фионы и Гэвина.

— Дану?

— Там были Кэти и Эд. Крис и Мэри тоже.

— Хорошо провели время?

— Ну. Она прекрасно готовит.

Обдумывая прошлый вечер, Малькольм пришел к выводу, что могло быть и хуже. В конце концов, ничего особенного не произошло. Просто несколько резких замечаний от Томми, некоторая общая неловкость, несколько неожиданное завершение. Или что-то еще? Чувство еле сдерживаемой ярости ощущалось в Томми, когда он позволял ему прорываться наружу. Это было нелегко описать словами, и поэтому — а также потому, что они сами были в смятении, — Малькольм считал, что этот вечер не будут особенно широко обсуждать.

Надо бы, конечно, позвонить Фионе и поблагодарить ее. Вероятно, никто из них не упомянет ту неловкую сцену, а просто они перебросятся парой банальностей про вчерашний вечер. Он начал думать, что Томми, возможно, был прав, когда предположил, что они тут не смотрят в лицо реальности. Но разве это не самый безопасный путь? Ничто из того, что случилось, изменить невозможно.

Дождь снова застучал в окно.

— Давай вернемся к работе, — сказал Малькольм.

Когда он вечером вернулся домой, он был вы-мотан и промок, пропах овцами, а все мышцы его болели. Он застал Томми в гостиной — тот сидел на диване в одежде Малькольма и читал «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[9].

Малькольм постоял в дверях, а когда Томми поднял взгляд, спросил, указывая на книгу:

— Как, хорошая?

— Ему нравится красный цвет, — ответил Томми. — Кровь. Судьба. Ты знаешь…

Малькольм не знал. Он не был уверен, что даже Хизер поняла бы, как реагировать на это замечание. Она всегда говорила, что ей просто нравятся сюжеты.

— А что ты изучал в университете? — неожиданно спросил он у Томми. — Английский язык?

Томми улыбнулся.

— Нет. Историю.

— Ого. — Кажется, эта беседа никуда не приведет. — Тебе нравилось?

— Было неплохо.

Если Малькольм надеялся, что их вчерашний разговор ослабит какое-то напряжение между ними, уничтожит хотя бы один уровень отстраненности, он, по всей видимости, ошибался. Он чувствовал себя еще более скованно, чем раньше.

— Я пойду переоденусь, — сказал он и вышел из комнаты.

Когда он опять спустился (переодевался он долго — и уже согласился бы, что, возможно, старается избегать Томми), он обнаружил, что Томми жарит лук. От запаха у Малькольма защипало в глазах.

— Я ходил в магазин, — сообщил Томми, поворачиваясь к нему.

— Правда? Длинная прогулка в такую погоду. — Малькольм постоял в дверях, потом, понимая, что деваться некуда, прошел и сел к столу.

— Я хотел размяться. Кое-что прикупил. Подумал, что приготовлю ужин.

— Понятно, — кивнул Малькольм. Затем, собравшись с силами, добавил: — Очень хорошо. Спасибо.

— Паста с грибным соусом. Надеюсь, подойдет. У меня не очень богатый репертуар.

— Тебя Кэти обслуживала?

— Нет. Фиона.

Малькольм молчал, прикидывая, чего стоил Томми этот визит, это взаимодействие. Лицо Томми ничего не выражало.

— Я поблагодарил ее за вчерашний вечер, — продолжал Томми, поворачиваясь обратно к сковороде.

— Хорошо. Это хорошо.

Так, они уже говорили о вечере.

— Я сказал ей, что это была лучшая голень ягненка, которую я только ел.

Малькольм с трудом мог себе представить, как Томми говорит такое.

— Она действительно была хороша, — кивнул Малькольм. Внезапно он почувствовал настоятельную необходимость выпить, что было для него необычно. Он подошел к шкафу и достал старую бутылку виски. И оно сойдет за неимением лучшего.

— Я чуток дерну, — сообщил он. — Не возражаешь?

— Нет, конечно, — ответил Томми. Он выложил к луку грибы.

Малькольм сидел за столом и потягивал виски. Он и забыл, как выпивка может иногда успокаивать нервы.

Вдруг Томми произнес, не оборачиваясь к Малькольму:

— Слушай, извини за вчерашнее.

Застигнутый врасплох, Малькольм ответил не сразу.

— Не за что извиняться, — сказал он через некоторое время.

Томми кивнул и продолжал помешивать грибы. Малькольм решил, что это сигнализировало конец разговора, — беседы с Томми обычно начинались и заканчивались внезапно, пугающие темы возникали ниоткуда и исчезали почти так же быстро, как появлялись, — но тут Томми продолжил:

— Все это время я думал, что хотел бы расспросить тебя о своем отце. Но теперь понимаю, что это не так. Наверное, я хочу узнать про маму.

— Что ты хочешь знать? — осторожно спросил Малькольм.

Томми стал мешать в сковородке более энергично.

— Какой она была, я думаю? Я хочу сказать, я помню, какой она была для меня. В основном помню. Но как ее воспринимали другие люди?

Малькольм бы затруднился ответить на такой вопрос про любого человека, но, возможно, в особенности про Катрину.

— Она была…

И вот перед ним возникла Катрина.

— Она, кажется, милая, — сказала Хизер после того, как они первый раз с ней встретились. — И, конечно, красивая. Но, по-моему, немножечко…

— Что? — спросил тогда Малькольм.

— Я не знаю. Невыразительная?

Малькольма это удивило: Хизер редко плохо отзывалась о людях. Он забыл, что тогда ответил. Ему самому Катрина не казалась невыразительной, скорее сдержанной. Он считал, что в ней многое таится под поверхностью. И потом, конечно, Хизер с Катриной подружились. Он слышал, как они смеются в соседней комнате или негромко болтают.

— О чем вы разговаривали? — спрашивал он у Хизер.

— Да так, ни о чем, — отвечала она. — О всякой ерунде.

Малькольм никогда не напоминал Хизер о ее словах насчет Катрины, хотя ему любопытно было бы узнать, в какой момент жена поменяла свое мнение и как она теперь оценивает характер Катрины. Но, наверное, думал он, Хизер не смогла бы ответить, даже не поняла бы по-настоящему вопроса. Ей нравились люди, но она, как правило, не задумывалась о них, когда их не было рядом, она не «копалась в нутре», как, по ее словам, делал Малькольм (она говорила это со смесью нежности и изумления). Хизер не было дела до нутра.

Как и все остальные, Хизер почти ничего не знала об обстоятельствах брака Катрины. По ее изумлению после убийств Малькольм понял, что она точно так же была в неведении относительно того, как это могло произойти, как и другие. И как она потом себя корила.

Но в Катрине была, вероятно, и жесткость тоже. Нечего делать из нее святую, потому что никто не святой. Она так много впитала в себя секретов, которые выливали на нее другие люди («Спасибо, что выслушали» — Малькольм частенько слышал, как люди говорили ей так у гавани или по дороге в школу), но Катрина сама не спешила раскрывать душу. Была ли это бескорыстность, как можно подумать, или скупость? Потом Малькольм пришел к выводу, что это было скорее чувство самосохранения.

Что из этого он может сказать Томми, продолжавшему терпеливо ждать ответа?

— Твоя мама, — начал Малькольм, — была очень доброй. У нее для всех находилось время. — Бедная Катрина, низведенная до такого набора бесцветных предложений, как будто бы она и в самом деле была невыразительной, как когда-то считала Хизер. Малькольм знал, что должен постараться. — Я знаю, она наверняка была несчастна, но она никогда этого не показывала. Мы так мало знали. — И вот он уже снова пытается оправдаться. Он сменил курс: — Она обожала вас, детей. Она… — он чуть было не сказал «Она бы за вас умерла», но вовремя прикусил язык. — Она бы все для вас сделала. Вы втроем были всей ее жизнью.

Томми повернулся к нему и слушал очень внимательно, слегка наклонив голову набок. Когда Малькольм остановился, он произнес:

— Мы тоже это чувствовали. Наверное, хорошие родители всегда так делают — дают понять детям, как много они для них значат.

Малькольм молчал, думая о своей матери.

— Отец не любил, когда она много разговаривала с другими людьми, — сказал Томми.

Малькольм поразмышлял над этим признанием. Вот что он должен был заметить в то время. Заметил, но не придал должного значения, не разобрался. Он помнил, как Джон торопил Катрину, когда они шли из церкви, говорил, что им пора обедать. Он помнил, каким закрытым бывало лицо Катрины, когда ее муж был рядом, какой она становилась тихой и серьезной. А может, это ложные воспоминания.

— Я думаю, что у твоего отца было много проблем, — ответил Малькольм. — Большинство никогда бы этого не сказало. Но я всегда знал, что в нем есть… злость. Много злости. Только я не понимал…

— Да, я знаю это, — подтвердил Томми. — Я просто вчера вечером был расстроен, вот и все.

Как так получается, поражался Малькольм, что мы одновременно и замечаем и не замечаем то, что у нас под носом. Он знал, что с этим браком не все в порядке. Он всегда это ощущал, хотя и не выражал вслух. Он знал, что у Джона и Катрины все не так, как у них с Хизер. Но нельзя сказать, что Джон обращался с Катриной, как их отец обращался с матерью, — он не кричал и не бил ее, насколько ему известно. Малькольм просто не понимал, что есть и другие угрозы.

Пока Томми кипятил воду для пасты, Малькольм выскользнул из кухни и поднялся наверх. В спальне он порылся в нескольких старых коробках внизу шкафа, пока наконец не нашел конверт, который искал.

Он принес его в кухню, вынул верхнюю фотографию и передал ее со слегка застенчивым видом Томми, стоявшему у плиты.

На фотографии была Катрина рядом с их домом (с домом Дагдейлов, заметил Малькольм), к ней прижались с обеих сторон Томми и Никки. Никки около трех или четырех, а Томми еще младенец. Очевидно, было тепло, и мальчики были в свитерах, но без курток. У них были серьезные лица, какие иногда бывают у маленьких детей. Никки хмурился в камеру, а Томми смотрел на маму. Его маленькая ручка тянулась к волосам Катрины. Катрина смеялась, пытаясь поймать его за руку в тот момент, когда был сделан снимок.

— Она была очень симпатичной, правда? — сказал Томми, и Малькольм почувствовал застарелую боль в сердце.

— А фотографии отца у тебя есть?

С некоторой неохотой Малькольм вытащил второй снимок — выцветшую фотографию Катрины и Джона, сидящих рядом на пляже. Улыбки на их лицах были слегка натянутыми, так что они, вероятно, долго позировали. Сбоку на фотографии была и Хизер, смотревшая в сторону: она никогда не любила фотографироваться. Малькольм предположил, что снимать должен был он, но обстоятельств этого он не помнил.

Томми взял у него снимок и долго смотрел на него, молча и нахмурившись.

Малькольму хотелось знать, что происходит у него в голове, был ли Томми поражен их с отцом сходством, но когда Томми наконец заговорил, он сказал только:

— А он был не такой привлекательный, как мама.

— Мне кажется, он мог быть очаровательным, когда хотел, — ответил Малькольм, удивляясь самому себе: а какого, собственно, рожна он старается защитить брата? Но, наверное, дело было не в этом. Дело, скорее, было в том, что ему надо было объяснить Катрину Томми: как могло так получиться, что она вышла за него замуж. — Он из штанов выпрыгивал, чтобы быть очаровательным. Думаю, ему было важно нравиться людям.

Томми сделал резкое движение и вернул ему фотографии.

— Можно я возьму себе вторую? — спросил он. — Ту, где мы с мамой и Никки.

— Конечно. — Малькольм сделал несколько шагов в сторону. — Дай я принесу новый конверт, чтобы она не помялась. — Он быстро прошел в гостиную, порылся в ящиках стола и извлек чистый конверт. Он был рад, что на некоторое время оказался в одиночестве и что ему есть чем занять руки, которые, как он обнаружил, у него тряслись.

17

Сегодня том яснее видел лицо матери, когда лежал вечером в постели; он не знал, позаимствовал ли он его с фотографии в руке (он опять ее вынул, никак не мог с ней расстаться), или же снимок пробудил его собственную память.

Если бы он мог вернуться.

Было много такого, что он хотел бы изменить. Например, как он обращался с Кэролайн. И все-таки, если бы он мог вернуться и если бы не мог исправить самое главное преступление в своей жизни, он бы выбрал вот это. Мама повернулась бы к нему и попросила помочь со стиркой, а он ответил бы: «Да».

«Но ты был ребенком, — говорил он себе. — Не преувеличивай значения своих поступков».

И все-таки. Он подверг маму гневу отца. Это он вызвал спор между родителями, и это произошло всего за несколько дней до убийств. Возможно, это он причинил настоящий вред. И в любом случае, имела ли та ссора отношение к тому, что случилось потом, или нет, одним из последних поступков Тома по отношению к матери было предательство.

В конце концов он задремал и проснулся глубокой ночью. Он замерз, потому что лежал поверх одеяла. Закоченевший от холода, он с трудом сел на кровати и тут понял, что в его голове крутится один простой вопрос, как будто его задает кто-то другой.

Где был Никки?

Вот снова мама стоит у раковины, а он повторяет: «Нет, нет», — он не будет помогать со стиркой, а потом он пойдет играть с Ангусом. Но где был Никки?

Это была ненатянутая ниточка, которой он всегда пренебрегал, таким ничтожным казался этот вопрос по сравнению с тем, что случилось дальше. Но теперь он потянул за нее. Никки не просили помочь со стиркой. Этот факт никогда не играл большой роли в истории, хотя, конечно, от этого чувство несправедливости в нем только возрастало и укрепляло нежелание помочь. Никки не было дома? Осторожно, как будто вынимая гравий из раны, Том попытался разложить воспоминания по полочкам. Родители были дома, так что никто из них не мог взять Никки с собой. Ангус ждал его на дороге, так что Никки не мог быть с ним.

Это было самое странное.

Том понял, что хочет писать. Он вылез из постели и ощупью побрел по коридору в ванную. Сколько еще Малькольм позволит ему оставаться? — спрашивал он себя. Прошло уже одиннадцать дней. Том был уверен, что дядя не хочет, чтобы он здесь был, как бы Малькольм ни старался это скрыть (не слишком успешно). Никто не хотел, чтобы он здесь был. Он подумал об этом безо всякой жалости к себе.

Когда он закончил и стал мыть руки, он уставился в зеркало над раковиной. Он не чувствовал, что узнает себя, когда глядит на собственное отражение, и засомневался в том, нормально ли это. Но хуже, чем эта диссоциация, были те случаи, когда он видел только лицо отца, смотревшее на него.

Нужно придумать план, решил он. Ему нужна идея, куда дальше двигаться, что он может сделать. Но он устал. Он боялся, что дальше не будет ничего.

В раковине с утра оставались еще следы пены для бритья и черные волоски. Том включил воду, чтобы смыть их. Вода уходила медленно, так что он вынул ситечко, вытер пальцем с края черную слизь и отправил ее в темноту слива. Потом наклонился и всмотрелся в нее. Грязь по краям слива почти сразу же исчезала во тьме, невозможно было сказать, до какой глубины она доходила. На какой-то момент его захватила мысль о пустых трубах, уходящих все дальше и дальше, он представил, что стал таким маленьким, что может в них исчезнуть. Он пустил воду посильнее, чтобы посмотреть, сможет ли сделать так, чтобы вода не успела уйти и поднялась на поверхность. Когда ему это удалось, он был почти разочарован. Сначала далеко внизу появился слабый блеск, это мерцание все усиливалось, поднималось, вздымалось к краям и, наконец, стало чистым и безвредным на поверхности раковины.

Он снова сполоснул руки, и, когда выключил краны, все недостающие кусочки памяти тихо сложились у него в голове. Где был Никки? Никки был в постели в тот день, читал комиксы. Его плечо все еще болело, это было сразу после того, как он упал со скалы на пляже и им с Томми пришлось пройти полдороги до дома пешком. Никки нужен был отдых на пару дней, ему не разрешали играть и, конечно, от него не требовали выполнять никакую работу по дому.

Том испытал странное чувство, как будто мир вокруг меняет форму. В том, что он разрешил загадку, было некоторое удовлетворение, но в первую очередь он ощущал, что у него почва ушла из-под ног. Когда он брел по коридору обратно в комнату, до него дошло кое-что еще. Никки вывихнул плечо, когда ему вот-вот должно было исполниться восемь. А Тому, следовательно, было шесть. От осознания этого у Тома перехватило дыхание: это происшествие никак не могло случиться незадолго до убийств.

Возможно ли это? Том лег обратно на кровать и попытался сосредоточиться. Он был практически уверен, что не ошибается: в тот день у Никки еще болело плечо. Эту часть, когда он ее вспомнил, он ощущал как подлинную — мозг не изобрел ее на ходу, она всегда была в памяти, просто вне поля зрения. Но кто знает, что тут правда? Ведь спросить ему было не у кого.

Он забрался под одеяло и попытался согреться. Хотя он и не стал задергивать занавески перед сном, в комнате было совершенно темно. Если не было луны, ночью здесь было хоть глаз выколи, не то что в городах, где тьма всегда разбавлена. Том уже и позабыл тяжелую ткань ночей на островах.

Он снова попытался сфокусироваться на воспоминаниях, но ничего не получалось. Он ненавидел неотчетливость прошлого, она его пугала. Кроме того, ему казалось жестоким, что сами чувства — ужас, стыд — помнились очень живо, а так много фактических деталей ускользало. Это означало, что ему приходилось испытывать муки прошлого, не облегченные беспристрастностью взрослого. Повернувшись на бок, он подтянул колени и закрыл глаза.

Когда он снова проснулся, уже рассвело; комната была наполовину освещена бледным утренним светом. Том сел и снова оживил все в памяти. К тому моменту, когда он спустился и сделал себе кофе, в голове у него немножко прояснилось. Он был рад, что Малькольм еще не встал.

Стоя босиком над чайником и глядя на блеклую вересковую пустошь, Том пришел к выводу, что, скорее всего, его мозг соединил два похожих происшествия. Он подумал, что ссора по поводу стирки в действительности произошла за годы, а не за дни до убийств. Но, вероятно, за несколько дней до того, что случилось, тоже был какой-то спор — только он его сейчас не помнил. Потом, когда в голове все пошло кувырком, он эти две ссоры соединил в одну.

Когда он все это понял, он ничуть не удивился. Его ум таким образом старался удержать другое воспоминание — то, ужасное, занимавшее всю его сердцевину. И Том догадался, что оно постепенно стало искажать все остальные. Ему казалось, что он только того и заслуживал, чтобы его мозг зацепился давным-давно за один момент и решил сохранить его чистым и ярким ценой всего остального. Со временем все воспоминания свернулись вокруг того единственного, которого он не мог вынести, и постепенно переняли его ужасную форму.

18

В то утро зарядил ливень и ветер был яростным.

Малькольм рано ушел к Роберту, оставив Тома одного. Прослонявшись по дому некоторое время, Том смирился с тем, что сегодня неподходящий день для прогулок: ветер сбил бы его с ног. Но он не знал, чем себя занять. Сегодня он чувствовал себя особенно неуравновешенно.

Он попробовал читать, но когда не мог больше усидеть на одном месте, поднялся к себе в комнату и стал вслушиваться в то, как ветер обдувает стены дома, а дождь бьется в окно. Он надеялся, что сегодня Малькольм не пошел на утесы.

Ему не нужно было выходить из дому, чтобы знать, как под натиском дождя сейчас выглядит пустошь, как прибиты к земле травы, как волнуется серое море, наполовину скрытое густым туманом. Он знал и то, как изменится ландшафт, когда изменится погода, когда с головокружительной быстротой унесутся прочь тучи и выйдет солнце, как все заиграет красками, как луга снова станут зелеными, а небо и море — ярко-синими. Когда здесь менялась погода, она менялась быстро. Но пока все было вот так, сложно было представить, что может быть по-другому. Шторм был такой же деталью пейзажа, как и море.

Том начал чувствовать, что погода на него действует. Во всем теле он ощущал вспышки беспокойства, но говорил себе, что просто устал. Сон его был прерывистым. Он попытался лечь на кровать и отдохнуть, но не мог расслабиться под завывание и рев ветра, доносившиеся снаружи. От ветра дребезжали стекла. Как будто и сам дом трясется, хотя Том знал, что это ему, скорее всего, только кажется.

Внезапно он вскочил с кровати и снова пошел вниз. Надо двигаться, думал он. Но идти было некуда. Стоя перед окном гостиной, он прижал основания ладоней к глазам. Он хотел, чтобы Малькольм уже вернулся. Мысли его метались помимо его воли. Стирка, вывихнутое плечо, рыжие волосы мамы — он опять не мог вспомнить ее лица.

Дом трещал и стонал под ударами ветра. Том практически мог его себе представить, вал за валом тугого, яростного воздуха, набрасывавшегося на стены. Он забыл, как это здесь бывает, когда будто все стихии ярятся на тебя. Он представил, как на него обрушивается дом, как Малькольм приходит к груде камней и обнаруживает под ними Тома, окровавленного и переломанного.

Опасность такого шторма вот какая: он уносит тебя из своего времени. Том прижался лбом к окну, чтобы почувствовать пронзительный холод стекла. Он попытался делать осторожные, глубокие вдохи.

Непогода все приближалась и приближалась, и в конечном счете он ощутил ветер на своем лице, в ушах, во всем теле, в мозгу.

И он снова все увидел. Эта картина всегда была рядом с ним, но иногда нападала на него, подобно внезапному обмороку. Прошлой ночью он понял, что это вот-вот случится. Через щели в дверце шкафа комната казалась удивительно ярко освещенной. Память распадалась на кусочки, но они были связаны воедино чувством сопровождавшего их холода, ледяной дрожи во всем, во всем, во всем теле и тем, как мир как будто накренился и замедлился, как в кошмаре. Не было слышно ничего, кроме стука крови в ушах и звука, похожего на хлопанье крыльев.

Он видел, как дверь спальни отворилась и вошел Никки. Перед следующей картинкой был небольшой промежуток, и вот Никки стоит посреди комнаты и ищет его. Томми почувствовал, несмотря на холод, что брат думает, где бы спрятаться, и что он застыл, как и сам Томми до этого, и не может принять решения.

Потом Томми зашептал: «Никки, Никки» — и, толкнув дверь шкафа, приоткрыл ее. И Никки быстро залез к нему. Они сжались вместе в темноте, и Никки держал Томми за руку. В этой версии Никки смог вырасти, женился и завел детей.

И была другая версия, в которой Томми испытывал только холод и ничего не сказал.

В этой версии на следующей картинке в комнату очень медленно и спокойно вошел отец, нарезанный щелями в дверце на аккуратные слои. А потом был дробовик. Ничто не двигалось, так что, казалось, между этой картинкой и следующей вообще не прошло ни минуты, и вот на стене кровь, и в полосках от щелей в дверце шкафа. Все это время Томми оставался где был, задержав дыхание, стараясь даже не дрожать, и он видел, как отец обернулся и посмотрел прямо на него, как будто он мог видеть сквозь двери. А после этого ничего больше не было, только ледяной холод внутри и знание, что теперь, что бы он ни делал, он никогда не согреется.

Часть 2

1

Мать Катрины говорила: «у нас нет секретов. Когда люди любят друг друга, у них не бывает секретов».

Хотя Катрине было только одиннадцать, она уже начинала хотеть, чтобы какие-то секреты у них все-таки были. Недавно, например, мама сообщила, что ей трудно достичь оргазма во время проникающего полового акта. Катрина не совсем поняла все составляющие этой информации, но знала, что ей рассказывают что-то взрослое и ужасающее, и от этого в животе у нее все сжалось, а к лицу прилила горячая волна.

Иногда ей льстило, что мать ей доверяется. Она знала, что она мамин лучший друг, потому что мама ей это часто говорила, и Катрина была взволнована чувством собственной важности; она начинала осознавать, что матери ее подруг не полагаются на своих дочерей так, как мама Катрины — на нее. Сестра Катрины Джилл была на семь лет старше, и она уже уехала из дома и жила с бойфрендом в Эдинбурге. Мама Катрины говорила, что Джилл была таким человеком, «с которым трудно быть близким». При этом Катрина ощущала постыдный прилив гордости. Она знала, что она-то не такая.

Но иногда это утомляло. Ее мама часто грустила, часто бывала в плохом настроении, и тогда Катрине надо было утешать ее. И ей не разрешалось ничего держать в тайне. Обо всем надо было рассказывать. Если мама подозревала, что Катрина что-то скрывает, она напирала до тех пор, пока Катрина не сдавалась — либо говорила правду, либо выдумывала что-то, что понравилось бы маме, например: «У меня голова болит», и мама тогда отвечала: «У меня тоже сегодня ужасно болит голова», — и они вместе забирались в постель и лежали в темноте, пока все не проходило.

Катринина мать стала особенно в ней нуждаться после того, как ушел Катринин отец, но Катрина не очень сожалела, что он ушел. Она любила его иногда, когда он пел ей свою особую песенку или когда держал на коленях, пока они вместе смотрели кино. Но это закончилось, когда Катрине исполнилось семь, мама тогда сказала, что это «неуместно» — слово, которое она часто употребляла, хотя Катрина не вполне понимала, что именно оно значит, потому что мама использовала его в самых разных случаях. Она скучала по папиному теплу, по его объятиям и по той песенке: «Моя милая за океаном, моя милая за морем».

После того как мама Катрины сказала «неуместно» — это неровное, неуклюжее слово, обладавшее, по-видимому, огромной силой, — отец Катрины стал вести себя так, будто ее вообще нет, хотя временами он все еще болтал и смеялся с Джилл, если бывал в хорошем настроении. Иногда поздним вечером он натыкался на мебель. Катрина с раннего детства узнала и слово «алкоголик», потому что часто слышала, как мама его произносит. «Отвратительный алкоголик, — говорила она, — зачем я только вышла за него замуж». Потом она наклонялась близко-близко к Катрине, так, что запах ее духов, который обычно Катрине нравился, становился приторным и тошнотворным, а изо рта у нее пахло кислым. И еще она говорила: «Никогда не доверяй мужчинам. Они врут. Выйти за него замуж было самой большой ошибкой в моей жизни».

Катрина была сообразительным ребенком и могла сделать из этого утверждения логическое умозаключение: ее собственное рождение тоже было ошибкой. И она чувствовала вину за все те трудности, которые они причинили маме.

Отец Катрины ушел, когда ей исполнилось десять, вскоре после того, как Джилл собрала вещи и уехала в Эдинбург. Однажды Катрина вышла к завтраку и просто обнаружила, что его нет. За несколько месяцев семейный доход уменьшился вполовину. Но Катрина была больше расстроена отъездом Джилл, хотя по ее с мамой ссорам в последнее время она совсем не скучала.

Катрина была удивлена, в какое смятение пришла мама после ухода отца, учитывая, что она привыкла думать о нем как об их общем враге. Ей-казалось, что без него дом станет более спокойным. Надеялась, что теперь она сможет наконец тихонько посидеть и заняться уроками, не опасаясь неожиданных криков или хлопанья дверями внизу. И все-таки Катрина иногда лежала ночью в постели без сна (на самом деле это продолжалось несколько лет) и размышляла о том обстоятельстве, что ее собственный отец недостаточно любил ее, чтобы остаться. Такое ощущение, что он оставался ради Джилл, но не ради нее.

Мама слегла в постель на три дня и отказывалась вставать. «Он был всей моей жизнью», — повторяла она снова и снова. Катрина в ту неделю не ходила в школу, потому что мама сказала, что не вынесет одиночества. Так что Катрина часами сидела в темной, душной спальне и слушала, как мама плачет и говорит о предательстве. К третьему дню у них кончилась еда, и Катрине пришлось кормить себя и маму исключительно бутербродами с арахисовым маслом. Она не очень понимала, что будет делать, когда у них закончится хлеб, и начинала сильно беспокоиться по этому поводу.

На четвертый день она долго спала, вымотанная всем этим, и когда она встала и в ночной рубашке прошлепала в мамину спальню, обнаружила, что мамы нет. Катрина тут же запаниковала, вообразив, что мама тоже ушла, но тут услышала снизу мамин голос, звавший ее: «Катрина, иди, завтрак готов».

На кухне мама поставила на стол две тарелки и рядом с каждой — по стакану апельсинового сока. Катрина сразу заметила, что это был дорогой сорт, с мякотью, обычно они не могли себе его позволить. Мама готовила яичницу с беконом на сковородке, а в кастрюльке разогревалась тушеная фасоль. На столе уже были тосты и кусок свежего масла. Катрина, еще не до конца проснувшаяся, удивилась, откуда же взялась вся эта еда, а потом еще больше удивилась, откуда же взялось у мамы хорошее настроение.

— Мы так здорово заживем теперь, когда остались вдвоем, — сказала мама. — Ведь правда? Мы, девочки, против всего мира.

Катрина кивнула. Она подумала о Джилл, у которой теперь новая жизнь в Эдинбурге, и о том, когда она приедет навестить их, уже наполовину понимая, что правильный ответ — никогда. И все-таки Катрина испытала облегчение оттого, что мама оправилась, а еще она прямо-таки умирала с голоду, так что задавила колючее чувство беспокойства в груди и уселась за стол, чтобы поесть.

Потом было несколько месяцев «девчачьих поездок», заключавшихся в том, что мама внезапно налетала на Катрину, заставляла ее надевать новую одежду, которую мама ей купила (причем, как с тревогой заметила Катрина, каждое следующее платье было еще вычурнее предыдущего), и они шли гулять. Иногда это было удивительно: они ехали в Глазго, мама Катрины ходила по магазинам, а ей покупала большой молочный коктейль, затем они шли в кино («в кинематограф», как называла его мама, хотя Катрина знала, что так говорят только старики, и считала, что и мама это знает). Или они час добирались до пляжа и, сидя на песке, невзирая на холодный ветер, ели рыбу с жареной картошкой и мороженое.

— Разве мы плохо проводим время? — спрашивала у нее мама, и обычно Катрина соглашалась.

Но в других случаях эти вылазки были более странными, например, когда мама отвела ее в парикмахерскую, они сели рядом в кресла и мама попросила, смеясь своим высоким, звенящим смехом: «Сделайте так, чтоб мы были как сестры». Парикмахерша, очевидно, сжалилась над Катриной и сделала им обеим довольно неопределенную стрижку по плечи, которая была сама по себе недостаточно выразительной, чтобы особенно подчеркивать сходство. Катрине новая стрижка в общем понравилась, хотя она и предпочитала длинные волосы, чтобы заплетать их в две косички.

Некоторые из этих вылазок случались во время школьных занятий, что Катрине не нравилось. Она любила школу и беспокоилась о том, как бы не отстать. Самый худший раз был, когда она собиралась представлять в классе свой проект о Викторианской эпохе. Она работала над ним две недели и создала модель викторианского школьного класса из двух коробок для обуви, разрезанных и соединенных вместе скотчем. Она сделала парты из спичечных коробков и одела кукол из кукольного домика в школьную форму, которую сама сшила из темно-синей ткани. Учитель у доски размахивал спичечной тростью. Но когда в среду утром, в тот день, когда Катрина должна была показывать проект, мама объявила: «У меня для тебя приятный сюрприз», сердце ее упало.

Обычно она молча соглашалась с мамиными планами, но в этом случае стала возражать.

— Я должна рассказывать про свой проект по истории. Мам, я не могу его пропустить. Сегодня моя очередь.

— Не будь такой дурочкой, — махнула рукой мама. Она улыбалась, но это была одна из тех улыбочек, похожих на яйцо в мешочек, жидкое внутри, но застывшее по краям, — Катрина давно уже научилась не доверять этой улыбке. — Это просто скучный школьный проект.

— Но он про Викторианскую эпоху, — возразила Катрина, понимая, что эта реплика не передает всего того, что она хочет выразить.

— Не будь занудой, любимая, — ответила мама, и вопрос был закрыт.

Они поехали в Глазго и пообедали в ресторане, который Катрина назвала бы изысканным и который, как она боялась, был им не по карману. После ресторана мама повела ее в книжный и выбрала для нее книгу о религии Викторианской эпохи, а расплачиваясь, предупредила: «Бери. И только попробуй теперь сказать, что ты пропускаешь школу». Улыбнувшись продавцу, она добавила: «Моя дочь очень ответственно относится к школьным заданиям». Она говорила это с таким произношением, которое иногда использовала, — оно было шикарным, почти английским.

Катрина прекрасно видела, что это книга для взрослых: она была очень толстой и шрифт был очень мелкий. А еще она была в твердом переплете, и ощущение беспокойства в груди у Катрины усилилось, когда она увидела, сколько эта книга стоит. Но она ничего не высказала маме, потому что знала, что если сделает это, то улыбка с маминого лица пропадет и она назовет Катрину неблагодарной.

Когда Катрина пришла на следующий день в школу, она спросила учительницу, можно ли все-таки показать проект, но миссис Кристи ответила: «К сожалению, у нас уже нет на это времени. Мы должны переходить к изучению Солнечной системы». Видя смятение Катрины, она добавила: «Но я изучу его очень внимательно, обещаю».

Катрина вручила ей свой проект, но миссис Кристи потом не вернула его и вообще его больше не упоминала. Катрина не получила отметку «отлично», на которую рассчитывала. От некоторых одноклассников она слышала, что накануне все получили «отлично» за свои проекты, и она была уверена, что и она бы получила тоже, и тогда у нее было бы десять «отлично», и директор школы вручил бы ей закладку для книги и значок. Но в той четверти она так и не набрала десяти, так что закладки не получила.

Какое-то время отец Катрины приходил навестить ее. Это были странные, напряженные субботы, они шли прогуляться и съедали по пирожному в кафе за углом. Но мама Катрины обычно хотела непременно присутствовать тоже, чтобы «контролировать», так что все предсказуемо заканчивалось язвительными замечаниями мамы и все более яростными ответами папы, после этого в лучшем случае наступала гнетущая тишина, а в худшем — был скандал. В любом из них Катрина часто оставалась без пирожного. Посещения становились все реже и реже и наконец вовсе прекратились. В общем, Катрина не возражала.

Но с течением времени она все больше беспокоилась о деньгах. Ее мама работала на полставки администратором в оптике и часто жаловалась, что отец Катрины присылает ей недостаточно денег, чтобы хватало на жизнь.

— Если это было неочевидно раньше, — говорила она, — теперь совершенно ясно, как мало он думает о собственной дочери. Наверняка он все пропивает. Хочет, похоже, чтобы мы умерли с голоду.

Катрина никогда в жизни не голодала, но эта мысль угнездилась в ней и вызывала панику. Может быть, скоро деньги закончатся. Поэтому она стала полуосознанно переедать, как будто стараясь наесться впрок на грядущие голодные месяцы.

— Дорогая, если ты будешь продолжать в том же духе, ты станешь жирной, — однажды заявила мама, увидев, как Катрина положила себе вторую порцию картофельного пюре. Она говорила так, как будто стать жирной — хуже, чем голодать, но Катрина не могла перестать. У нее развился страх ложиться спать голодной, поэтому она стала запасать галеты «Джейкобс» у себя в комнате, — она тратила на них карманные деньги и подаренные надень рождения бабушкой и дедушкой. Жирной она не стала, однако мама говорила, что никто на ней не женится, если она так и будет ходить с вечно озабоченным лицом.

— Но в некотором отношении, — добавляла мама, — это может быть и к счастью. Лучше быть старой девой, чем выйти замуж за человека вроде твоего отца.

Через несколько лет Катрина узнала, что Джилл продолжала видеться с отцом дплоть до его смерти от инфаркта в возрасте пятидесяти одного года, когда Катрине было чуть за двадцать и она была уже помолвлена. Именно Джилл сообщила ей о его смерти. Она ощутила прилив грусти, но не более того: сложно было что-то чувствовать по отношению к человеку, который, по сути дела, был для нее посторонним.

— Он был хорошим человеком, — говорила Джилл сквозь слезы. — У него были проблемы, но он был добрым.

Катрине было стыдно за то, как мало она сама переживала. Но в день свадьбы ей вдруг стало очень не хватать отца. Неожиданно, когда она шла по проходу в церкви об руку с мамой, она заплакала, что все восприняли как слезы счастливой невесты, а не как слезы женщины, которая горюет об оставившем ее отце, или, вернее сказать, оторванном от нее.

Учитывая все возрастающую частоту «девчачьих поездок», для Катрины было почти облегчением, когда ее мама вновь проявила интерес к мужчинам. В голове Катрины не вполне укладывалось, как мама может рассматривать потенциальные кандидатуры на замену отца, принимая во внимание то, как часто она радовалась его отсутствию и как сильно она его ненавидела во время его редких визитов. Тем не менее через полгода после развода мама Катрины привела домой первого бойфренда. Его звали Майкл, и мама сообщила, что они встретились в автобусе по дороге на работу. «Это судьба», — заключила она. Майкл был добр к Катрине: когда он приходил по вечерам, он иногда приносил ей пакет «летающих тарелок»[10] и спрашивал, чем они занимались в школе. Но едва Катрина начала надеяться, что он женится на маме и будет их обеспечивать, как он исчез, а на смену ему явился Джо, который никогда с Катриной не разговаривал и даже не смотрел на нее, а потом Алан, который пах сигаретами и потом, и, наконец, Каллум, который разговаривал с Катриной, но в такой озорной и шутливой манере, что она его не понимала.

Как только начались бойфренды, прогулки закончились, вернее, они продолжались, но обычно без Катрины. Мама теперь ходила на пляж, в кино и рестораны с бойфрендами. Иногда Катрину нехотя брали с собой, но чаще оставляли с соседкой или одну дома.

Однако мама Катрины не могла допустить, чтобы дочь считала себя покинутой. Поэтому Катрина была в курсе всех интимных подробностей относительно текущего увлечения мамы. Она знала, например, что с Джо мама чувствовала себя «безопаснее», чем с любым другим мужчиной за многие годы, но что любовник он был хилый («Ты знаешь, в постели, — добавляла мама, чтобы все окончательно прояснить. — Сексуально»), а Каллум знал, как удовлетворить женщину («сексуально»), но доверять ему, по словам мамы, было нельзя.

— А поскольку мне трудно достичь оргазма во время проникающего полового акта, — сказала мама Катрины, — нужно, чтобы мужчина немножко потрудился. Не все на это готовы. — Она посмотрела на Катрину с легкой улыбкой. — Ты когда-нибудь поймешь это. Мужчины бывают очень эгоистичны. — Потом, после небольшой паузы, добавила: — Я имею в виду стимуляцию клитора.

В этом момент Катрина убежала, сославшись на домашнее задание. Но мама всегда знала, что это только отговорка.

— Как это я воспитала такую ханжу? — крикнула она вслед Катрине. — Ты должна быть мне благодарна за то, что я пытаюсь тебя образовывать.

Большинство матерей держат своих дочерей в неведении.

После этого Катрине было трудно смотреть на маминых партнеров. Иногда она слышала звуки, доносившиеся из маминой спальни, даже в середине дня. Она старалась побольше бывать вне дома, ходила в гости к подругам (они у нее были), или просто гуляла в одиночестве по городу, или читала у себя в комнате. Она была такой неуклюжей и косноязычной в присутствии маминых бойфрендов, что мама называла ее угрюмой и неблагодарной.

— Я стольким пожертвовала ради тебя, — не уставала она напоминать Катрине. — У меня была собственная жизнь в Глазго, каждый вечер свидания, сотни друзей и милая квартирушка, где я жила сама по себе. У меня часто бывали вечеринки, пока ты не появилась. — Катрина понимала, что мама путает ее с Джилл, с ее первой неожиданной беременностью, пока она еще «не освоилась со спиралью». Сама Катрина была второй осечкой. Как бы то ни было, в других случаях Катрина слышала совсем другое — как мама жаловалась, что ей пришлось втиснуться в грязную комнатенку, кишевшую крысами, когда она жила в Глазго, потому что родители ей совершенно не помогали. — Но, конечно, я тебя ни в чем не упрекаю, — добавляла мама. — Правда, когда ты ведешь себя капризно и испорченно, меня это обижает, после всех тех жертв, на которые я ради тебя пошла. Ты хоть знаешь, как тяжело одной воспитывать двух дочерей? От твоего отца толку не было. А теперь я осталась одна с тобой. Мне ужасно одиноко. — Тут она обычно принималась плакать, и Катрине приходилось утешать ее.

Одним из плюсов маминых бойфрендов было то, что Катрина наконец могла спокойно учиться без того, чтобы мама обзывала ее синим чулком или жаловалась, что Катрина не обращает на нее внимания. Катрине исполнилось четырнадцать, и она начала понимать, не без помощи учителей, что она достаточно умная и что у нее есть шанс хорошо сдать выпускные, когда придет время. Хотя математика ей давалась с трудом, по английскому и истории она успевала, могла излагать свои мысли четко и изящно, и у нее было интуитивное чувство грамматики. Учитель английского считал, что она может стать школьной учительницей или журналистом, а поскольку мысль о том, чтобы стоять перед классом, ужасала ее, Катрина выбрала второе.

Она знала, что маме об этом выборе лучше не рассказывать, потому что мама наверняка скажет ей не глупить, скажет, что она не создана для журналистики, что для этого нужно больше твердости и проворства, чем есть у Катрины. Она бы произнесла это ласково и с улыбкой, как будто бы только желая помочь. Но Катрина уже не доверяла маминой помощи. Много лет она ощущала, что едва может дышать, будто для нее не оставалось места — все занимала мама. Она еще не могла смотреть на нее хоть сколько-нибудь отстраненно, но уже начала испытывать сильнейшее желание убраться подальше.

Когда Каллум в конечном счете ушел, после нескольких месяцев криков и хлопанья дверями (Катрина уже привыкла смотреть на это как на просто утомительную часть своей жизни), мама улеглась в постель так же, как после ухода Катрининого отца. Катрина, которой было уже шестнадцать, воспользовалась этим в своих интересах. Она работала по субботам и воскресеньям в ближайшем газетном киоске, так что у них хватило бы денег на овощи для супа, если бы мама потеряла работу. В остальные дни она приносила маме чай и тосты с джемом и заставляла ее время от времени умываться. Она знала, что эта буря пройдет, как и все другие.

И она, естественно, прошла. Мама встала с постели, как Лазарь, умылась и причесалась, накрасилась яркой губной помадой и объявила, что в жизни ей ничего не нужно, кроме дочери, и что, пока они вместе, ни один мужчина ничего им не сделает. Она еще не знала, что сердце Катрины уже начало ожесточаться по отношению к ней.

На следующий год Катрина прекрасно сдала выпускные экзамены. Она окончила школу незадолго до того, как ей исполнилось восемнадцать, и, к удивлению своему и маминому, без труда получила свою первую работу в «Стерлинг репортер» — писать некрологи.

— Им просто нужен кто-то, чтобы заваривать чай, — говорила мама. — Берегись, дорогуша. Они только и ждут, чтобы тобой воспользоваться. Они тебя взяли исключительно из-за внешности.

Это замечание удивило Катрину: раньше мама никогда не намекала, что Катрина симпатичная. Действительно, в старших классах ее стали замечать мальчики, но это только приводило ее в замешательство, так что она не обращала на них внимания, пока они не отчаивались. Катрина, конечно, всегда знала, что ее мама красивая. Она знала и то, что сама она на нее ничуть не похожа. Внешность мамы унаследовала темноглазая Джилл. На самом деле бывали случаи, когда мама Катрины оглядывала ее и говорила: «К несчастью, внешний вид ты получила от отца». Раз или два мама намекала, что ей нужно быть очень милой и послушной с мужчинами, потому что не каждому же выпадает счастье полагаться только на внешность.

Катрина осознавала, что выросла без четкого ощущения своей собственной личности, без понимания того, что она в действительности любит и чего не любит и где находятся ее границы. Сложно было определить, где кончается мама и начинается она сама, и почти невозможно было эту границу охранять.

Но вот что у нее точно было — сильное желание уехать. Она знала совершенно наверняка, что должна свалить, хотя и не понимала еще, как это можно сделать, отпустит ли ее мать и вообще может ли она существовать вне ее орбиты (может быть, как только она сойдет с нее, она попросту исчезнет, потому что вне этой орбиты у нее нет собственного определения). Тем не менее это следовало сделать. Так что Катрина подтянулась и сосредоточилась на работе, хотя ее мать и продолжала утверждать, что она попусту теряет время, что для репортера у нее не тот характер.

Неожиданным союзником оказалась Джилл, уже несколько лет почти не появлявшаяся в их жизни. Она пригласила Катрину погостить у нее в Эдинбурге на выходных, и они в дождь вскарабкались на вершину Трона Артура, и ели пирожные на Принсес-стрит, а потом Джилл приготовила на ужин карри в маленькой квартирке, где она жила вместе с бойфрендом (Катрина с удивлением обнаружила, что это был не тот бойфренд, к которому она изначально уехала, или, как любила выражаться мама, «с которым сбежала»). Катрина раньше никогда не ела карри и ни разу не ночевала в чужом доме. В присутствии Криса (бойфренда) она нервничала, хотя он был с ней вполне вежлив. Джилл сделала короткую стрижку и обесцветила волосы, а губная помада у нее была ярко-красная, как у Дебби Харри. Вечером Джилл с Крисом курили самокрутки, сделанные Крисом (Катрина курить отказалась), и все трое потягивали красное вино из фужеров, пока Джилл готовила. Катрина подумала, что ее сестра — самый обаятельный человек из всех, кого она когда-либо встречала.

— Конечно, тебе надо сваливать, — спокойно сказала Джилл, отворачиваясь от кастрюли и глядя на Катрину. — Ты больше не можешь оставаться дома. Ты сойдешь с ума.

Катрина и сама знала, что это так, но что-то — возможно, запоздалое чувство упрека по отношению к Джилл — побудило ее возразить:

— Если я уеду, у нее никого не останется.

И тут Джилл произнесла нечто неожиданное.

— Наша мама, — начала она, остановилась и со злостью перемешала карри, — не способна любить. Это не ее вина, но это так. Она не видит чувств других людей, не интересуется ими и даже не осознает, что они есть. Мне кажется, это какое-то психическое расстройство, но мне ее не жаль. Она живет в своем мире одна, люди вокруг нее — это просто движущиеся разноцветные фигуры. Так что, Катрина, не имеет никакого значения, останешься ты или уедешь. Ты для нее никто, точнее сказать, ту роль, которую ты для нее играешь, может исполнить кто угодно. Ты понимаешь это? Поэтому очень важно, чтобы ты уехала.

Крис обнимал Джилл за плечи, но Катрина видела, что спина сестры напряжена, и через секунду та сбросила руку Криса. Сама Катрина сидела молча и переваривала этот неожиданный поток слов. Хотя она считала, что сестра преувеличивает, вспышка Джилл дала ей неожиданное ощущение свободы, незнакомое до головокружения. Она сказала, пока Джилл продолжала помешивать карри, как будто ничего не произошло:

— Я хочу устроиться на работу в «Глазго геральд». Тогда я буду более-менее достаточно зарабатывать, чтобы перебраться в Глазго. Только не думаю, что они меня возьмут.

Джилл повернулась к ней:

— Знаешь, спорим, что возьмут.

А Крис добавил:

— Во всяком случае, попытка не пытка, так ведь? — И по какой-то причине именно тогда Катрина приняла окончательное решение. На следующей неделе она подала заявление, прошла собеседование, и ее приняли на работу в качестве младшего репортера — писать статьи в раздел бизнеса. Она нашла съемную квартиру, и все это устроила, не советуясь с мамой.

— Ты уезжаешь? — с нажимом спросила мама, когда этот вопрос наконец оказался на повестке дня. — Но это невозможно.

— Мне придется, мам, — ответила Катрина, почти трясясь от стресса. — Мне надо жить рядом с работой.

— Чепуха. До Глазго ехать сорок пять минут. Я куплю тебе подержанную машину.

Катрина держалась твердо. Сказала, что не хочет водить.

— Не будь эгоисткой, — настаивала мама. — Мы же были только вдвоем. Ты не можешь оставить меня совсем одну.

Этого направления атаки Катрина боялась больше всего. Она подозревала, что она действительно эгоистка, возможно чудовищная. Но она знала и то, что должна двигаться вперед, что ей нужно свалить, как говорила Джилл. Она была рада, что проявила предусмотрительность, нашла комнату заранее, внесла хозяйке залог из своих сбережений и договорилась о переезде на следующей неделе. Иначе она вряд ли смогла бы справиться с подобными обвинениями.

— С тобой все будет хорошо, мама, — сказала Катрина, стараясь говорить весело и ободряюще. — Я буду приезжать на выходные, а иногда могу и в будни заезжать на ужин.

— Ты не сможешь сюда добраться. Даже и не надейся, что я поеду в Глазго, чтобы тебя забрать.

— Я сяду на автобус, — отвечала Катрина.

— Я и с остановки тебя забирать не буду.

— Я дойду пешком. Честно говоря, мам, ты и не заметишь, что меня нет.

Мама начала громко плакать, а когда Катрина попыталась ее утешить, отпихнула ее, нечленораздельно говоря что-то про то, какая Катрина эгоистка, и что она не сможет жить одна в городе, что она не справится, и что, скорее всего, ее в первую же неделю изнасилуют и убьют.

— Ты даже готовить не умеешь, — заключила она, и Катрина, готовившая для них обеих с одиннадцати лет, не стала спорить.

— Я справлюсь, — ответила она.

— Но что со мной будет?

— С тобой все будет в порядке.

— Как ты можешь так со мной поступать?

— Я буду все время навещать тебя, — повторила Катрина. Она знала, что совершает ужасное преступление, и возбуждение от новой работы — ей казалось, что это первое настоящее достижение в ее жизни, — полностью испарилось. Но все равно она была решительно настроена довести дело до конца. Возможно, это был первый настоящий признак того, что у нее есть собственная личность. И она едва ли могла жалеть об этом; она начинала понимать, как сможет выжить.

Ее новой комнатой была маленькая спальня в доме вдовы средних лет в западной части Глазго, не слишком далеко от офиса «Геральд». До работы Катрине было ехать всего пятнадцать минут на автобусе, и какой роскошью казалось ей то, что можно спокойно собираться в собственной комнате, красить губы розовой помадой, не выслушивая маминых насмешек, и без помех завтракать. Ее хозяйка была женщиной суровой и властной, но в общем оставила Катрину в покое, когда убедилась, что она не из тех, кто будет водить к себе мужчин или нарушать правила пользования кухней и ванной.

В двадцать лет Катрина впервые почувствовала себя по-настоящему счастливой. Ей нравилась ее работа, нравилось бывать в офисе, нравились общая атмосфера трудолюбия и шутки, которыми она обменивалась с другими. Ее старшие коллеги мужского пола в основном хорошо к ней относились, хотя и немного покровительственно: кое-кто иногда просил ее сделать чай, как будто она была секретаршей (и Катрина обычно соглашалась, потому что ей было неловко просить кого-то из настоящих секретарш самим это сделать). Кроме того, Катрина обнаружила, что умеет смешить людей. Она оживлялась, когда рассказывала истории, становилась более непринужденной и раскованной и зачастую, как оказалось, преувеличивала. С некоторыми из коллег она подружилась, и время от времени они вместе после работы ходили в паб.

С сестрой после переезда в Глазго она нечасто виделась. У Джилл и Криса родился ребенок, так что Джилл занималась новорожденным сыном, а Катрина — своей новой жизнью. Сначала она навещала маму каждые выходные, потом — через выходные; Катрина думала, что мама станет из-за этого поднимать много шума, но она, казалось, тихо смирилась со всем, как будто сознавая, что битва проиграна.

И вот, в возрасте двадцати двух лет наконец сбежав от мамы, Катрина зашла в паб в Вест-Энде в Глазго и встретила там Джона.

2

Наверное, Джон был прав, когда позже говорил, что она стремилась выйти замуж, но тогда она это вряд ли осознавала.

Хотя она любила ту маленькую уютную жизнь, которую себе устроила, у нее все равно оставалось такое чувство, будто она в бегах. Она жаждала стабильности, покоящейся на прочных основаниях.

Был вечер четверга, отвальная одного из коллег Катрины в пабе, где они никогда раньше не были («Для особого случая нужно другое место», — решил кто-то, и они выработали план).

Джон в свои двадцать пять был не сказать чтобы симпатичным, но с приятным лицом. У него были темно-карие глаза, нравившиеся Катрине, и хотя он был не особенно высоким, с широким ртом, а передние зубы у него были немного большие, Катрине его внешность казалась привлекательной. Некоторые из ее коллег-мужчин подкатывали к ней, с тех пор как она стала работать в «Геральд», но она приноровилась их отшивать, вежливо и застенчиво, очень стараясь никого не обидеть. Она благоразумно обозрела их ряды и решила, что никто из них не годится ей в бойфренды. В любом случае большинство из них были женаты.

Позже Джон говорил ей, что она была самой красивой женщиной, кого он только видел вживую, и Катрина смущалась, но была благодарна за такие слова.

У Джона не было возможности подойти к ней одной в тот вечер, потому что Катрина была не настолько уверенной в себе девушкой, чтобы самой подходить к стойке и заказывать, как это делали мужчины, и в основном пила то, что ей принесут. Поэтому Джон подождал, пока она окажется с краю группы своих коллег, которых к этому времени осталось всего пять, а потом просто встал и подошел.

— Вы не будете против, если я спрошу? — начал он. — Это ваш естественный цвет волос?

Катрина была против, но грубость вопроса частично смягчалась теплотой в его голосе.

— Да, — ответила она, сдерживая улыбку, но готовая очароваться, если он будет очаровательным.

— Я никогда не видел волос такого приятного темно-рыжего цвета, — сказал он. — Он поразительный.

Мэй, коллега Катрины, с которой она болтала до этого момента, фыркнула, отвернулась и стала разговаривать с остальными из их компании, явно решив предоставить их самим себе. От этого Катрина немедленно почувствовала себя неловко.

Но Джон, кажется, наоборот, был доволен. Он стал расспрашивать ее о себе и, выяснив, что она работает в «Геральд», сказал:

— Мне надо следить за своими словами, так? А то, чего доброго, попаду в печать.

— Едва ли, — ответила Катрина. — Я работаю в отделе бизнеса.

— Настоящая деловая девушка, — отозвался Джон, улыбаясь.

— Едва ли, — повторила Катрина, подумав, не забыла ли она все остальные слова.

— Но такая милая девушка, как вы, не будет долго этим заниматься, — продолжал Джон. — Кто-нибудь появится и женится на вас. Или вы из тех современных женщин, которые не верят в брак?

— Нет, — помотала головой Катрина.

Джон был бухгалтером и жил в Глазго с восемнадцати лет — с тех пор как начал здесь учиться. Но он вырос на Литте, рассказывал он, на южных Гебридах. Это был прекрасный далекий остров, на котором жило меньше ста человек.

И тут он завладел вниманием Катрины.

— Должно быть, удивительно, — сказала она, пытаясь представить себе этот остров.

— Да, — ответил Джон. — Чудесное место для ребенка, хотя подростком я только и мечтал оттуда убраться. Слишком оно тогда для меня было изолированным. Но теперь я к этому отношусь по-другому. Я бы хотел туда со временем вернуться. Воспитать на этом острове своих детей.

— Я там никогда не была. И вообще не бывала на Гебридах.

— Вы должны там побывать, — сказал он с силой. — Это лучшее место в мире.

И вот так это и началось, именно та страстность, с которой он описывал свой дом и свое детство, завоевала сердце Катрины более всего. Она тоже хотела все это увидеть: эти пустые выветренные пляжи, море, разбивающееся о черные скалы, утесы, пустоши и холмы, бакланов, тюленей и овец.

Она стала проводить вечера с Джоном, они ходили в кино, в пабы и рестораны по всему городу. Ей нравилось, как он о ней заботится, какой он внимательный, как он всегда спрашивает, чего бы ей хотелось, какой фильм посмотреть или какую попробовать еду, и потом все устраивал. Он заказывал за нее в ресторанах, выбирал им обоим вино, и Катрина наслаждалась тем, что ей не надо принимать решения, наслаждалась чувством защищенности рядом с Джоном. И его вниманием тоже. Удивительно встретить кого-то, кто так тобой интересуется. Он не смешил ее, это правда — в отличие от некоторых ее коллег. И Катрина видела, что рядом с ним превращается в более серьезную версию себя самой, может быть, более вдумчивую, менее легкомысленную. Но помимо смеха, есть и другие вещи.

Обычно он дожидался ее у входа в офис и они вместе шли туда, куда собирались, даже если это было недалеко от его собственной конторы в Ист-Энде, так что ему приходилось делать крюк, чтобы забрать ее. Катрина говорила ему, что логичнее им встретиться где-нибудь посередине, но он только пожимал плечами, улыбался и утверждал, что ему нравится забирать ее, что он бы не хотел упустить ни мгновения с ней. Иногда он даже уговаривал вахтера в «Геральд» впустить его и просто появлялся у ее рабочего места в 17:30, здоровался с ее коллегами и спрашивал, готова ли она идти. Катрина всегда была рада его видеть, но иногда эти его неожиданные появления выбивали ее из колеи, как будто бы он мог застать ее за чем-то (хотя, за чем именно, она не знала).

Позже — намного позже — ей пришло в голову, что она влюбилась просто потому, что хотела влюбиться. Это мог оказаться кто угодно. И это было печально.

Прошло много времени, прежде чем она познакомила его со своей мамой. Сначала был вечер в обществе Джилл и Криса, напряженный ужин в маленьком итальянском ресторанчике в Эдинбурге, во время которого все чувствовали себя не в своей тарелке. Катрина была разочарована, когда после ужина спросила Джона, понравились ли они ему, а он ответил только: «Они, кажется, нормальные». Но потом напомнила себе, что Джон тоже бывает застенчивым, да и она сама не так уж хорошо теперь знает Джилл.

Знакомство Джона с мамой тоже оказалось разочарованием, хотя и по другим причинам. Катрина заранее готовилась к какой-нибудь сцене, что мама будет реветь и рассказывать Джону, как Катрина ее бросила, или Джон ей сразу же не понравится и она станет твердить, что все мужчины сволочи. Катрина представляла себе лицо Джона, белое и неподвижное, когда он будет сносить все эти унижения, и ей становилось не по себе.

В реальности мама вела себя вежливо, хотя и несколько отстраненно. Она предложила Джону шерри и расспрашивала его о работе, и даже вежливо выслушивала его ответы, а не пыталась перевести разговор на себя. Она напоила их чаем с вполне приличными сэндвичами, сконами[11] и тминным кексом и с готовностью предложила Джону добавки. В целом весь вечер она вела себя как чья-то чужая мама. Катрина была озадачена и ошеломлена.

— Ты все время молчала, — удивился Джон, когда они возвращались в Глазго. — Но твоя мама была очень мила. А ты ведь говорила, что у нее тяжелый характер.

На какое-то мгновение Катрина почувствовала укол раздражения. Ей пришло в голову, что эта нехарактерная, сбивающая с толку вежливость была маминой местью.

Они с Джоном впервые занялись сексом через несколько месяцев после знакомства. Джон сказал, для него очень важно, что для Катрины это был первый раз, что она сохранила себя для него. Она боялась забеременеть, но Джон обещал, что этого не произойдет, а если и произойдет, то это неважно, ведь они все равно скоро поженятся.

— Если только ты не собираешься выходить замуж за кого-то другого, — добавил он с улыбкой.

— Нет.

— Ну и хорошо.

Все прошло лучше, чем она ожидала. Под одеждой Джон был худым и бледным, и Катрина почувствовала странное желание его защитить. Особого возбуждения она не испытала — у нее было подозрение, что ее мама отбила у нее охоту к сек-су, — и сам акт был похож на то, как будто тебя снова и снова тыкают острым предметом. Но в том, чтобы лежать голыми и обволакивать друг друга, было что-то трогательное и первичное. Как будто заново родился.

— Я люблю тебя, — говорил потом Джон, положив свою руку ей под голову. Он часто это говорил, но Катрине все еще нравилось, как звучали эти слова. Наконец-то, думала она, вот «оно». Теперь ее жизнь может начаться по-настоящему, и она всегда будет в безопасности.

Был только один тревожный случай, примерно через полгода после их встречи. Катрина собиралась на отвальную Мэй, которая переезжала в Лондон, и предупредила Джона, что в этот вечер не сможет с ним встретиться. Ей это не нравилось; она знала, что он обижается, когда она говорит ему, что занята, и она в результате все реже и реже ходила куда-нибудь с коллегами. Но Мэй была ее лучшей подругой на работе, и Катрина обещала прийти.

Сначала Джон, казалось, не возражал. Он сказал, чтобы она пошла и хорошо провела время. Катрина почувствовала облегчение оттого, что он не спросил, не может ли пойти с ней, потому что коллеги уже и так дразнили ее за то, сколько времени она проводит с ним. Она пообещала, что пробудет там всего пару часов, а потом они могут встретиться, но она провела в пабе едва ли час, как вдруг рядом появился Джон и заявил, что пришел забрать ее.

— Но еще слишком рано уходить, — запротестовала Катрина. И добавила, думая, что может спасти вечер: — Оставайся и выпей с нами.

Мэй была неподалеку и присоединилась к словам Катрины, положив руку ей на плечо:

— Ты что, не знаешь, что мы, может быть, больше никогда не увидимся? А ты хочешь ее уже утащить, вот как?

По лицу Джона Катрина увидела, что он не расположен шутить с Мэй и вообще считаться с кем-нибудь из них. Интуитивно она поняла, что надо вмешаться и в первую очередь увести оттуда Джона, чтобы он не стал на нее еще больше сердиться.

Пока они шли к машине, он молчал, отметая все попытки Катрины заговорить. Когда они сели внутрь, она спросила:

— В чем дело, Джон? Почему ты так… — Она не знала, какие слова здесь нужны, и в конце концов остановилась на этих: — Не похож на себя.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказал он с коротким смешком. Но пока они ехали к нему домой, он с ней не разговаривал.

— Я что-то сделала? — спросила она, когда они уже почти были дома. — Я же вижу, что ты расстроен.

— Я не расстроен, — ответил он. — Ты опять все придумываешь.

«Опять?» — подумала она. Он оставался в этом странном, молчаливом состоянии и когда они вернулись к нему в квартиру, хотя он и занялся с ней сексом. Катрина надеялась, что это значит, что сейчас все вернется в норму, но Джон был вовсе не таким любящим, как обычно. Он был отчужденным и небрежным, поворачивал ее в разные положения так, как будто она была неодушевленным предметом, и даже ни разу не поцеловал ее и не посмотрел ей в глаза. От этого Катрина чуть не заплакала, но сдержалась.

Наконец, когда они лежали рядом, Джон сказал:

— Я понимаю, почему ты так старалась избавиться от меня.

— Избавиться от тебя? — удивилась Катрина. — Что ты имеешь в виду? — Она повернулась на бок, чтобы посмотреть на него, но он по-прежнему лежал уставившись в потолок. Она поняла, что больше всего ненавидит, как он вот так не смотрит на нее, как будто не замечает ее присутствия, даже когда разговаривает с ней.

Он продолжал таким же тихим голосом:

— Чтобы обхаживать всех этих мужчин.

— Всех этих?.. Джон, их было только двое, — воскликнула Катрина, настолько сбитая с толку, что даже не могла злиться.

— Да, я уверен, что ты знаешь точное их число, — ответил он. — И когда ты переоделась в эту мини-юбку? Или ты целый день так сверкала ногами?

— Это вовсе не мини-юбка, — возразила Катрина, стараясь говорить спокойным голосом. — И в любом случае я не думаю, что от одного взгляда на мои колени кого-нибудь может охватить дикая страсть. — Она говорила мягко, надеясь, что сейчас настроение у него переменится и они вместе надо всем этим посмеются.

Но Джон рявкнул:

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

От яда в его голосе на глаза Катрины навернулись слезы.

— Почему ты такой? — спросила она. Он вел себя как совершенно другой человек. Катрина не понимала, как она его до этого довела и что ей теперь сделать, чтобы он снова стал таким, как был.

Кажется, слезы подействовали. Наконец Джон повернулся к ней.

— Любимая, — сказал он. — Не надо так расстраиваться. Я просто не хочу, чтобы ты выглядела дурой. Ты так много для меня значишь. Может быть, было бы проще, если бы ты значила для меня меньше.

— Я не выглядела дурой, — теперь Катрина плакала уже по-настоящему. — Не выглядела.

— Я знаю, что ты так считаешь, — убеждал он. — Но ты должна понять, что мужчины видят все совсем не так, как женщины. Все эти мужчины, которые с тобой работают, они же будут смотреть на тебя и думать, что ты потаскушка, раз ты так одеваешься и заигрываешь с ними в пабе.

— Нет, не будут, — настаивала Катрина. Она вытерла руками лицо. Она чувствовала себя потерянной. — Они не такие.

— Дорогая, такие. Все мужчины такие. Ну, почти все. Слушай, перестань плакать, — он вынул носовой платок из ящика тумбочки и нежно вытер ей слезы. — Ты просто чуток наивная. Это всего лишь недоразумение.

И так она потом и пыталась думать, если вообще позволяла себе делать это. Она стремилась проявлять как можно больше здравомыслия, перестала носить короткие юбки и что-либо обтягивающее и старалась вести себя так, чтобы ни в коем случае ее нельзя было заподозрить в кокетстве с коллегами-мужчинами, настолько, что Рональд, нравившийся ей больше всех, попросил одну из секретарш выяснить, что он такого сделал, что обидел ее. Катрина была подавлена, она поняла, что перегнула палку. После этого она стала вести себя более дружелюбно, но, как она надеялась, не слишком дружелюбно. Во всяком случае, чай заваривать Рональд ее больше не просил.

Они поженились через неделю после двадцать третьего дня рождения Катрины. Когда Катрина позвонила Джилл и рассказала о помолвке, та не была особенно рада.

— Ты уверена? — спросила она. — Ты еще очень молода.

— Уверена, — ответила Катрина.

— Но ты хорошо все обдумала?

— Ну конечно.

В конце разговора Катрина почувствовала себя выбитой из колеи, однако через два месяца Джилл с Крисом все-таки пришли на свадьбу в Городских палатах Глазго и изо всех сил показывали, как они рады. Они даже подарили Катрине с Джоном ящик шампанского, и Катрина забеспокоилась, что им такое не по карману. Но Джон сказал, что это дешевый сорт шампанского, собственно, и не шампанское вовсе, и он не может стоить очень дорого.

Другими гостями на свадьбе были мама Катрины, плакавшая потом во время тостов в отеле «Джордж» и говорившая, что она чувствует не что теряет дочь, а что приобретает сына; подруга Катрины Мэй, которая специально по этому случаю приехала из самого Лондона; школьная подруга Катрины Бет, с которой они давно уже не виделись, но Катрина считала, что ее нужно пригласить, и брат Джона Малькольм со своей женой Хизер — тихая вежливая пара, весь день явно ощущавшая себя неуютно. Мать Джона, по-видимому, болела и не могла ехать на большую землю, а отец Джона уже умер. Еще во время подготовки к свадьбе Катрина обратила внимание на то, что список гостей выглядит слегка пустоватым, и спросила Джона, не хочет ли он пригласить кого-то из своих друзей. Он покачал головой и ответил: «Единственный, кто мне нужен, это ты», — и Катрина удовлетворилась этим ответом, потому что чувствовала то же самое.

Они с Джоном договорились, что переедут на Литту и будут жить там, но она надеялась, что это произойдет только через несколько лет. Она предвкушала, как еще поживет в Глазго, в той квартире, которую он снимал, как будет для него готовить, как они иногда будут вечером ходить в паб, как они будут вместе читать, как они по выходным будут подолгу валяться в постели, наслаждаясь любовью друг друга.

Однако Катрина забеременела гораздо раньше, чем рассчитывала, — всего через месяц после свадьбы. Она хотела какое-то время пить таблетки, но Джону эта идея не понравилась: он сказал, что это опасно и поощряет беспорядочные половые связи.

— Беспорядочные половые связи? — удивилась она. — Ты серьезно?

— Я имел в виду в принципе. А не конкретно тебя.

— Ина том спасибо, — ответила Катрина.

Он засмеялся и обнял ее:

— Побочные эффекты, любовь моя. Они могут быть очень опасными. Разве ты мне в этом не доверяешь? Я обо всем позабочусь, обещаю.

Катрина решила не спорить. И действительно, обычно Джон вынимал раньше, чем кончал, но не всегда. Катрина перестала ему об этом напоминать. Он говорил, что это разрушает момент, и иногда от этого злился. Женщина не должна указывать мужчине, что делать в такой момент. Теперь Катрина поняла, как болезненно он относился к некоторым вещам. Но за это, за эту его уязвимость в самой сердцевине, она полюбила его еще больше. За многое из этого в ответе была мама Джона, как ни мало он о ней рассказывал. Катрина приняла молчаливое решение оберегать его чувства, насколько возможно. Он больше не один — она за ним присмотрит.

В любом случае Катрина не могла слишком сильно огорчаться по поводу беременности, тем более что Джон был так счастлив. Да и какая женщина не обрадуется, узнав, что носит ребенка своего мужа?

Джон сказал, что они могут оставаться на большой земле, пока ребенок не родится, но после этого пора будет уже переезжать. Он уже подыскал дом на Литте и собирался устроиться работать бухгалтером в Обане. Он намеревался работать там несколько дней в неделю, добираясь туда на пароме, если позволит погода, и жить в съемной квартире на большой земле, если будет нужно. Он все спланировал. Сознавая собственное вероломство, Катрина втайне надеялась, что он не найдет работу в Обане прямо сейчас и им придется еще немного подождать. Но как Джон сам говорил, он был удачлив во всех своих начинаниях — Катрина уже привыкла считать это частью его натуры, своего рода золотой жилой в камне, — и его взяли в фирму в Обане всего за неделю до того, как подошел срок.

Поэтому через шесть недель после рождения Никки они переехали на остров, хотя Катрина еще была окутана туманом усталости и стресса.

— Ты уверена? — снова спросила у нее Джилл по телефону.

— Конечно, — ответила Катрина. — Ведь мы это давно планировали.

— Это же очень далеко, — сказала Джилл. — Туда на пароме плыть два с половиной часа, так ведь?

— Немножко меньше, — поправила Катрина, удивляясь, почему она вдруг так насторожилась.

— Ладно, — отступилась Джилл, — удачи тебе. — И впервые в жизни Катрина почувствовала, будто не любит сестру.

3

Катрина на острове никого не знала, и ее ужасали обособленность ее новой обстановки, унылость темных холмов и бескрайние просторы моря. В ту первую зиму она все время мерзла. В доме, который приобрел Джон, были сквозняки, но не было центрального отопления. Был старый тепловой аккумулятор, но он требовал столько электричества, что они не могли себе позволить слишком часто его включать. Катрина ощущала сырость соленого воздуха в доме, в одежде, даже в своих костях.

Она боялась, что Никки замерзнет, и заворачивала его в столько слоев одежды, что иногда он выглядел почти шарообразно. В гостиной был камин, и Катрина достигла больших успехов в разжигании огня и поддержании его весь день. В те дни, когда погода была особенно холодной и сырой, она часами сидела перед камином, прижимая к себе Никки.

Когда погода была получше, она сажала Никки в слинг и они шли изучать свой новый дом, бродили по пустошам и по единственному на острове шоссе среди холмов. Но удовольствия ей это доставляло мало. Все было разных оттенков серого, даже овцы, озлобленно следившие за ней, когда она проходила мимо.

Катрина всегда считала себя вполне самостоятельной, до того, как приехала на остров, но за эти первые месяцы она стала чувствовать себя отчаянно одинокой, особенно учитывая то, что Джон часто оставался ночевать на большой земле и предоставлял ее самой себе. Когда он был дома, он все время был чем-то озабочен Катрина помнила его не таким, но в чем именно разница, уловить не могла. Никки спал мало, и Катрина поняла, что не справляется с покупками, готовкой и стиркой. Джон в основном относился к этому терпеливо, но она знала, что он был недоволен, когда, вернувшись, обнаруживал, что в доме беспорядок, а ужин не приготовлен. И она знала, что это только самые основные дела. Она злилась на ребенка за его постоянный плач, а потом винила себя за то, что так им возмущалась. Раньше ей никогда не приходило в голову, что она может потерпеть неудачу как мать, но теперь ей стало казаться, что это с самого начала было неизбежно. Она помнила, как Джилл говорила, что у их матери нет чувств к другим людям, так что Катрина понимала, что она не может преуспеть в чем-то, чему ее никто никогда не учил. Она начала жалеть, что вообще встретила Джона. Это было нечестно по отношению к ним обоим. Она начала жалеть, что вообще появилась на свет.

Поскольку на острове было так мало народу, она не могла бы держать все это в тайне, даже если бы хотела. Малькольм с Хизер жили в двадцати минутах езды на другой стороне острова, и время от времени Хизер заскакивала к ним, чтобы повидать Катрину. Она, кажется, удивлялась тому, как часто отсутствует Джон, и Катрину обижало это удивление, так что она хотела бы, чтобы Хизер вовсе не появлялась. Она злилась оттого, что ее застали вот так — дом в беспорядке, и она сама в беспорядке, волосы много дней не мыты, лицо изможденное от усталости, ребенок, как всегда, плачет и не хочет успокаиваться. Она воображала, как Хизер говорит Малькольму, а он наверняка пересказывает это Джону: «Конечно, она старается, бедняжка, но все видят, что она не приспособлена к такой жизни».

Она изо всех сил старалась быть вежливой с Хизер, хотя и хотела, чтобы та ушла.

— Должно быть, трудно, — однажды сказала ей Хизер, неловко прихлебывая кофе в гостиной, — с младенцем, так далеко от дома, в таком месте.

Катрина сама удивилась ярости, которую в этот момент испытала. У Хизер нет детей. Она не имеет права ее судить.

— Я могу чем-то помочь? — добавила Хизер. Катрина вскинула подбородок.

— Нет, спасибо. У нас все в порядке.

Но столько плакать — это все-таки ненормально. Она еще не успевала утром встать с постели, как чувствовала, что по лицу у нее катятся слезы, как будто она полностью потеряла контроль над собой. Это было жалкое зрелище. Если Джон был рядом, она быстро вытирала их, пока он не заметил. Когда он уезжал на работу или уходил в кабинет, если работал из дому (Катрине было строго-настрого велено его не беспокоить), слезы лились свободно.

Иногда она почти смеялась над тем, как нелепо выглядит, когда держит плачущего Никки и сама плачет, как будто они два младенца.

Вот в таком виде ее однажды и обнаружила ее ближайшая соседка, Фиона, когда Джона не было: она плакала в гостиной, держа безутешного ребенка. Сначала Катрина не ответила на дверной звонок, потому что не могла ни с кем видеться в таком состоянии, да и, разумеется, не хотела, но она еще не знала, как настойчива эта женщина. Через несколько секунд Фиона появилась в окне гостиной и слегка в него постучала.

Теперь Катрине ничего не оставалось, как впустить ее. Глупая, шумная женщина.

— Бедняжка, посмотрите на себя, в каком вы виде, — запричитала Фиона. Катрина попыталась вытереть слезы и улыбнуться Фионе, чтобы та поняла, что у нее все хорошо, но Фиона на это не купилась. Она забрала у Катрины плачущего ребенка и устремилась на кухню, чтобы приготовить чай.

Когда Фиона вернулась в гостиную, Катрина все еще плакала.

— Ну же, все хорошо, — утешала Фиона. Невероятно, но Никки, похоже, заснул, и Фиона нежно положила его в кроватку, так, что он и не пошевелился. — Я сейчас принесу чай, — сказала она и тут же вернулась с двумя кружками. Как она умудрилась заварить чай, укачивая Никки, Катрина и представить себе не могла. В сравнении с Фионой она почувствовала себя еще более бесполезной.

— Что ж, конечно, вы подавлены, — утверждала Фиона, устроившись в кресле. — Все время одна тут с младенцем.

Катрине хотелось бы, чтобы люди перестали говорить, что она совсем одна. Но тут Фиона произнесла нечто неожиданное:

— Вы знаете, я думаю, когда Стюарту не было года, я плакала каждый день. Ему теперь пять, слава богу. Потом становится легче.

При этих словах Катрина увидела первый за долгие месяцы проблеск надежды.

— Мне кажется, я не очень хорошо справляюсь, — вздохнула она.

— Дорогая моя, — ответила Фиона, — никто не справляется. Раз вы и ваш ребенок еще живы, я бы сказала, что у вас получается очень неплохо.

После этого Фиона стала приносить ей еду несколько раз в неделю — лазанью, или жаркое, или пирог, которые можно было просто разогреть.

— Не беспокойтесь, — говорила она, когда Катрина стала протестовать. — Я ведь все равно готовлю. Сделать пару лишних порций мне нетрудно.

Она добрая женщина, думала Катрина. Иногда, запивая слезами ее еду (которую она время от времени ела даже холодной, из той же посуды), во время короткой передышки, пока Никки спал, она чувствовала, что никого никогда не любила больше, чем Фиону.

И действительно, становилось легче, правда очень медленно. Пришла весна; хотя было все еще холодно, солнце ярко светило, и от этого море сверкало. Повсюду вернулись краски. Катрина стала проводить больше времени с Хизер и чувствовала себя более расслабленно в ее присутствии. Она узнала и других жителей острова — особого выбора у нее не было, так решительно они были настроены принять ее в свой круг, — и по мере того как Катрина становилась счастливее, Джон тоже оттаивал и иногда снова говорил ей, какая она симпатичная.

Когда Никки было чуть больше года, Катрина обнаружила, что снова беременна, но это ее не так испугало, как она могла бы ожидать. На самом деле она скорее предвкушала появление второго ребенка, не то чтобы повседневную реальность этого, а саму идею — иметь двух детей, а не одного. Она надеялась, что они будут любить друг друга и играть вместе. При этой мысли она почувствовала внезапную тоску по Джилл, с которой они почти потеряли связь. За последний год их разговоры по телефону становились все более вымученными, так как Катрина поняла, что все меньше и меньше хочет рассказывать Джилл о своей жизни на острове: она не могла признаться ей, что несчастна, потому что Джилл предвидела это с самого начала. Когда несколько месяцев назад от Джилл ушел Крис, Катрина сама была такой уставшей и подавленной, что совершенно не знала, чем ее утешить. С тех пор, по ее мнению, отношения у них стали еще более отстраненными, тем не менее, когда через пару месяцев молчания Джилл позвонила ей, чтобы сообщить, что они с Генри переезжают в Англию, Катрина была обижена тем, что ей не рассказали об этом плане заранее.

— Это совершенно естественно, что вы отдалились друг от друга, — утешал Джон. — Вы очень разные и ведете совсем разную жизнь. Кроме того, я думаю, что она всегда тебе завидовала.

— Мне? — удивилась Катрина. — Конечно, нет.

— С Джилл иногда сложно иметь дело, — сказал Джон.

— Но ведь это единственный член моей семьи. — Мама не в счет, решила Катрина. Она ей теперь почти не звонила: у нее не было сил на еще одного подопечного после того, как родился Никки, — но она иногда посылала ей открытки, впрочем, мама на них не отвечала.

— Теперь я твоя семья, — отрезал Джон. — Больше тебе никто не нужен.

Она чувствовала, что это правда. Обосновавшись в собственном доме с мужем, сыном и вторым ребенком на подходе, наконец-то поверив, что она освоилась со всем этим, Катрина испытала что-то похожее на удовлетворение.

Но призрак беспокойства остался. Кроме ново-обретенного покоя, Катрина видела, что мир вокруг нее сжимается и сужается, пока от него не осталось только желание, чтобы муж был счастлив, а оба ребенка — рожденный и еще не рожденный — были здоровы. Она не знала, оттого ли это, что теперь у нее есть все, чего она хотела, или же со всеми так происходит, что когда они по-настоящему взрослеют, то перестают ожидать от жизни того, что раньше.

4

Она так и не смогла выяснить, что же пошло не так между ними с Джоном после рождения Томми, почему Джон совершенно потерял терпение, когда появился второй ребенок. Роды были тяжелыми, и в конце концов Томми появился на свет в результате кесарева (слава богу, Катрина настояла на родах в больнице на большой земле — Джон хотел домашние роды). Катрина долгое время была слаба и почти ничего не могла делать по дому, хотя и старалась. Она в общем справлялась с тем, чтобы нянчиться с Никки и новорожденным, но многое другое запустила. Сначала ей помогала Фиона, но Джону, когда он понял, сколько она всего делает, это не понравилось. Он решил, что создается впечатление, что он не заботится о собственной жене. Так что Катрине пришлось отдалиться от Фионы, сказать, что она сама вполне справляется и что Джон теперь чаще бывает дома.

Но возможно, его раздражала не ее слабость. Может быть, он все это время ждал, где она споткнется, и до этого момента все еще верил, что она ему подходит, может быть, даже верил, что она может его спасти. Но каковы бы ни были его мечты, они полностью развеялись, когда их второму сыну исполнилось полгода.

— Ты так располнела, — упрекнул он ее. — Я знаю, что некоторые женщины запускают себя, когда у них появляются дети, но не думал, что ты из таких. Когда мы встретились, ты не казалась мне ленивой.

Катрина подумала, не обманула ли она его и в этом. Во всяком случае, не нарочно. Но она сама начинала считать себя ленивой. Все давалось ей с таким трудом.

Когда она плакала — а это теперь случалось часто, — Джон говорил, что она психически неустойчива, и, вероятно, так и было.

— С тобой тяжело, — заявлял он, и иногда это выходило у него даже ласково, но ей все равно всегда было стыдно.

Катрина пыталась измениться, чтобы соответствовать представлению Джона о том, какой она должна быть. Она ела очень мало, чтобы поскорее сбросить вес, пыталась быть радостной и веселой, когда он возвращался из Обана или выходил по вечерам из кабинета, старалась не разражаться слезами от малейшего его замечания.

— Ты такая обидчивая, — говорил он.

Катрина не понимала, куда делась вся любовь и радость первых лет, но она считала, что, если бы только получше старалась, обращала бы на него больше внимания, они бы не ускользнули незаметно у нее между пальцев.

Несмотря на все ее старания, они теперь часто ссорились, и Катрина знала, что Джон бывал прав, когда говорил, что она во всем виновата. Она выходила из себя, как никогда раньше, а он просто стоял и смотрел на нее с этой своей печальной полуулыбкой, как будто с самого начала знал, что все кончится криками, и все-таки надеялся, что ошибается. Она теперь все время его разочаровывала. Когда Катрина вот так вот злилась, потом она даже не могла вспомнить, как это произошло, кроме тех случаев, когда Джон говорил ей жестокие вещи; и чем больше она пыталась оправдаться, тем ниже падала в его и в своих собственных глазах. Она, которая в детстве была такой спокойной и сдержанной, наконец узнала, что значит быть вне себя.

Она не могла поверить, что кричит на него. Он на нее никогда не повышал голоса.

— Ты из неправильной семьи, — оправдывал ее Джон. — Ты не знаешь, что такое нормальные отношения. Это на самом деле не твоя вина. Но мне от этого не легче. Мать тебя искорежила.

Была ли она искорежена? Катрина размышляла об этом слове, об этом уродливом слове, которое звучало так, как будто само было скрючено. Оно вертелось у нее в голове, пока она делала домашние дела. Возможно, именно из-за него она допускала глупые ошибки — у нее подгорала еда и садилась любимая рубашка Джона (она и не подозревала, что у Джона есть любимая рубашка, пока она не села).

— Я же говорил тебе не класть ее с остальными, — сказал Джон, укоризненно демонстрируя ее. Рукава стали слишком короткими, а все остальное — странно узким.

— Я не знала, что это ручная стирка, — ответила Катрина. — Извини. Я думала, что она такая же, как и все остальные. — И что это за рубашка, которой нужна ручная стирка?

Он покачал головой, снова грустно улыбнувшись.

— Дорогая, я говорил тебе.

— Вовсе нет. — Она была уверена в этом, знала, что он ошибается. В этот раз она решила, что будет стоять на своем.

— Я тебе говорил. Ты никогда не запоминаешь. У тебя голова как решето.

Катрина собралась с силами.

— Джон, ты мне не говорил. Прости, что испортила твою рубашку. Но ты честно мне не говорил.

Улыбка исчезла с его лица.

— Дело не стоит того, чтобы врать, Катрина.

И мир пошатнулся. Она думала, что не врет. Но она так устала, а он всегда был так убежден в своей правоте. Она сказала гораздо менее уверенно:

— Я не помню, говорил ты мне или нет.

— Хорошо, дорогая, я тебе верю. — Она почувствовала облегчение. Но он продолжал: — Только почему ты не проверила ярлычок?

Это было уже чересчур.

— Я не проверяю ярлычки на всем, что стираю, Джон! Каждый день столько стирки.

— Не надо выходить из себя.

— Я не выходила из себя, — отрицала она, стараясь говорить ровным голосом.

— Выходила. Ты практически на меня кричишь. Это же только рубашка, ради Христа.

— Только рубашка! Ты же сам делаешь… много шуму из ничего. — И тут произошло то, что всегда происходило: голос ее стал повышаться, а слова наскакивали друг на друга.

— Нет, — спокойно ответил он. — Я просто отметил, что моя рубашка села. И я не совсем понимаю, почему ты вдруг на меня нападаешь. Можно подумать, это я испортил твою рубашку, а не наоборот.

Он сводил ее с ума. Ей действительно казалось, что она сходит с ума. Она попыталась успокоиться, но уже начала плакать, и мысли ее были спутанными, а не выстраивались стройными рядами, как у него.

— Я на тебя не нападала, — сказала она каким-то детским голосом. Разумеется, он не мог воспринимать ее всерьез.

«— Конечно, я уверен, ты этого не хотела — ответил он, — но у меня был трудный день на работе, и последнее, что мне нужно, когда я возвращаюсь домой, это чтобы на меня орали.

— Прости меня.

Он обнял ее.

— Все хорошо, любимая. Я знаю, ты устала. И это все совершенно неважно. Это всего лишь рубашка.

Он был так терпелив, даже когда она теряла его вещи.

— Где ключи от машины? — кричал он ей из гостиной.

— Я не знаю, — отзывалась Катрина. — Я их не видела.

— Я оставил их на столике, как всегда, — говорил Джон, заходя на кухню. — Ты их, должно быть, куда-то переложила.

— Нет, любимый. Я их не трогала.

— Ты имеешь в виду, — произносил Джон медленно, как будто разговаривал с идиотом, — что они сами встали и ушли по своим делам?

— Нет. Но, может быть, ты забыл, куда их на самом деле положил.

— Ты думаешь, это самое правдоподобное объяснение, Катрина?

Она не знала.

— Я не брала твои ключи, — настаивала она.

Но потом он обнаруживал их на журнальном столике под одной из книг Катрины. Она была уверена, что туда их не клала, — почти уверена.

— Это неважно, — говорил Джон, когда она протестовала, устало протягивая к ней руки. — Во всяком случае, мы их нашли. Но ты такая растяпа, любимая.

Это было правдой: она часто бывала усталой, часто бывала забывчивой. Но иногда после таких случаев ей закрадывалась в голову мысль, что он нарочно кладет свои вещи не туда, перекладывает их в другое место, а затем обвиняет ее. И когда эта мысль приходила ей в голову, даже мимолетно, она знала, что теперь-то точно теряет рассудок.

Только много лет спустя, когда она была беременна Бет, Катрина увидела или, возможно, позволила себе увидеть подлинный размах холодной природы своего мужа. Вскоре после рождения Томми она поняла, что боится его. Но теперь она все увидела. Хотя он никогда не кричал на нее, никогда не проявлял физической агрессии, Катрина начала понимать, что его презрение тоже само по себе было насилием. Она чувствовала, как оно обвивается вокруг нее и не дает дышать. И это не было презрением к одной только Катрине. Оно распространялось вокруг почти на всех людей, кого он знал, начиная от коллег по бухгалтерской фирме и заканчивая собственным братом (Джон говорил, что Малькольм тупой и лишен воображения, зануда, руками умеет кое-что делать, но не более того). Он всегда яростно бился за то, чтобы доказать свое превосходство и тошнотворную ущербность всех остальных.

Катрина пыталась вместе с ним насмехаться над теми, кого он презирал. Она смеялась над Фионой, которую он называл законченной сплетницей, и Катрина понимала, что он имеет в виду, хотя ей и было от этого больно, ведь Фиона была к ней так добра. Малькольма она тоже считала хорошим, ей нравилась его мягкость, хотя она и знала, что он не такой проворный и умный, как Джон. Она пыталась оценить различия между ними. Джон говорил, что она сама не очень проницательная, недостаточно хорошо разбирается в людях, и ей было гораздо легче понравиться, чем ему. Сначала его презрение было направлено наружу, а не на нее, и это было утешительно. Но спустя время Катрина почувствовала и на себе его разрушительное действие. Куда бы она ни посмотрела, она повсюду теперь видела те же несоответствие и слабость, что и он.

И более всего он ненавидел именно Катрину. Когда-то он верил, что может быть с ней счастлив, — так она думала. Вот в чем корень всего. Но когда он понял, что этого не будет, то стал тихо презирать ее. В каком-то смысле она не могла его в этом винить. Она подала ему надежду, хотя сама об этом не подозревала, а потом, опять же сама того не подозревая, подвела его, как и все остальные. Она знала, что в его жизни были моменты, когда появлялся проблеск чего-то иного, чего-то, что могло бы помочь ему, что могло сделать его таким, как все. И все обернулось иллюзией, и все должны быть наказаны за обман.

Со всеми, кроме нее, он вел себя совершенно иначе. Он обращал к миру гладкое, улыбающееся лицо, и Катрину беспокоило, каким очаровательным его видят другие люди. От этого она снова ощущала, что сходит с ума, как будто бы вся его холодность вызвана исключительно ею самой, если она вообще ее себе не придумала. Конечно, он хотел нравиться людям, это было нормально. Но Катрина волновалась, как мало для него значит ее мнение, что она была единственным человеком, которому позволено видеть его таким, каков он на самом деле. Возможно, он не видел ничего дурного в том, как вел себя с ней, в своей холодности и критических замечаниях. Кажется, он верил, что она этого заслуживает. Иногда она и сама так считала.

Но детей в такой атмосфере она воспитать не может. Умного Никки и славного, беспокойного Томми. И милую Бет, которая стала уже проявлять большую живость характера, чем братья, и которая, если сможет продолжать в том же духе, вырастет гораздо более общительной и веселой, чем все они. Хотя дочка ее была еще такой маленькой, больше всего она тревожилась за сыновей. Они оба были чувствительными, задумчивыми и так пеклись друг о друге, что иногда у Катрины ком стоял в горле, когда она видела их вместе. Они всячески избегали конфликтов, и Катрина интуитивно знала, что они никогда не станут такими сыновьями, которых бы хотел Джон. Чем старше они будут, тем это будет очевиднее, и тогда ничто не защитит их от его разочарования. Катрина слишком хорошо знала ледяной характер этого разочарования. Она думала, что, так или иначе, она должна их спасти. Но с безнадежностью понимала, что от Джона нет защиты. Во всяком случае, пока ты рядом с ним.

Часть 3

1

Снова лило, Фиона сидела в спальне наверху, смотрела на дождь за окном и старалась не думать о Томми. Комната была в полном ее распоряжении: Гэвин уже десять лет спал в старой комнате Стюарта — с тех пор, как Фиона решила, что больше не может терпеть храп мужа. Когда Стюарт навещал их, Гэвин перебирался к Фионе, и об их обычном спальном распорядке они сыну не сообщали. (Фиона считала, что это расстроит Стюарта. Кроме того, она была уверена, что он что-нибудь на этот счет скажет.)

Фиона любила эту комнату: хрустящие белые простыни и розовое одеяло, опрятно расстеленное на кровати, все ее вещи аккуратно расставлены на комоде, никакого мусора, пыли, все очищено от низменного, нескладного быта ее мужа. Если ей снова приходилось делить спальню с Гэвином, она негодовала, хотя это и случалось всего раз в году, когда приезжал Стюарт. Тогда комната и пахла по-другому, и, на взгляд Фионы, приобретала неряшливый, грязный вид. Когда Стюарт уезжал, она была почти счастлива; она распахивала окно и начищала все от пола до потолка, меняла простыни — снова вступала в права владения. Если Гэвину было что-то от нее нужно, он никогда не заходил прямо в комнату, хотя и жил в ней почти тридцать лет, но всегда стучался и ждал за дверью, а Фиона не говорила ему «заходи», а встречала его в дверях, загораживая проход. Она это замечала и за собой, и за ним.

Фиона провела рукой по одеялу и рассеянно разгладила складки. Ей всегда нравилось застилать постель по утрам, ровно натягивать одеяло. Ей нравилось ощущение ткани под рукой. Сосредоточься на настоящем — это ведь теперь в моде, правда? Осознанность. Фиона как-то прочла об этом заметку, и ей понравилось. В прошлом было много такого, о чем она предпочла бы не вспоминать. Она полагала, что так происходит со всеми людьми ее возраста.

Но не так-то просто сосредоточиться на настоящем, когда перед тобой маячит прошлое, когда оно бродит по острову и неожиданно на тебя натыкается, когда оно приходит к тебе домой на ужин. И как же это неудачно, думала Фиона, что Томми так похож на своего отца. Никто ничего не забудет, поглядев на него хотя бы секунду. Но, по правде говоря, в нем были и черты матери. Сначала Фиона этого не заметила, но теперь, когда она его вспоминала, видела, что это так. Может быть, форма глаз или рот. А может, просто выражение. Фиона никогда не умела хорошо читать лица.

Она сделала для Томми, что могла, в память о Катрине, но он все испортил. Фиона считала, что он почти устроил сцену. Она пыталась после обсудить это с Гэвином, но тот сказал: «Все прошло не так уж плохо, Фи. Конечно, Джон для него больная тема, и потом, ты же знаешь Эда, когда он пьян. — А когда Фиона ничего не ответила, добавил: — Ягненок был вкуснейшим, дорогуша. Очень нежным». Она еле сдержалась, чтобы не напомнить ему о его собственной ужасной ошибке, как он назвал его Джоном, господи боже мой.

Сегодня Фиона вынуждена была подняться к себе, потому что Гэвин внизу топал по дому и озвучивал всякую мысль, какая только приходила ему в голову: «Просто ищу марку — боже, что за день, снова этот дождь — неужели Малькольм снова с Робертом работает, бедняга, он заслужил отдых — ну, кажется, ветер снова усиливается», — и Фиона поняла, что если она послушает его еще чуть-чуть, то в прямом смысле слова убьет его.

Она сказала ему, что пойдет разбираться со стиркой, но вот она сидит на кровати и бессмысленно смотрит на дождь. Порой ей казалось, что в ее жизни не осталось почти ничего, кроме воды. Их окружало свинцовое море, которое как будто все время к ним подкрадывалось, как бы они ни старались его не замечать; дождь все шел и шел, пустошь мокла, овечья шерсть блестела. Фиона выросла на Малле, была девочкой-островитянкой до мозга костей и не испытывала никаких колебаний, когда Гэвин предложил ей обосноваться здесь, в его доме. Но Литта была не такой, как Малл. То был большой остров, почти три тысячи жителей, несколько школ, магазины, гостиницы, и до большой земли можно было легко добраться. Здесь было другое дело. Холодно и дико. Литта не была такой цивилизованной, как Малл, — сплошная сырая земля да море. Как будто живешь на краю света, откуда остальные уже свалились, и только горстка уцелевших сгрудилась на этом обломке скалы, борясь с ветром и бесконечным дождем.

Иногда она не понимала, как другие могут это выносить, но если она говорила о своих ощущениях Гэвину, он только смеялся: «Ну, это не для всех». Невозможно было заставить его смотреть на вещи серьезно. Никого на острове, казалось, не смущала чудовищная уединенность этого места. На самом деле они даже гордились ею, так что Фиона не могла высказывать своего мнения без того, чтобы не обнаружить в себе слабость, постыдную непохожесть, и она чувствовала, что скрывать это — ее долг.

Но она вполне справлялась. Она знала, что это так. Она делала хорошую мину при плохой игре и ожидала того же от мужа, который, в конце-то концов, и привез ее сюда, так что если Гэвин вдруг на что-нибудь жаловался — что паромы плохо ходят или что они вообще перестали ходить из-за нехватки персонала, — она резко его обрывала: «Радуйся, что они вообще есть», хотя на самом деле так вовсе не думала.

Когда Катрина появилась на острове, Фиона опознала в ней это замешательство, как будто оно было ее собственным. На кого-то другого она, может быть, разозлилась за это, но Фиона видела, как Катрина старается скрыть свою слабость, как она сама делала, и, возможно, именно от этого смягчилась по отношению к ней. Одно время они были близки, когда Катрина только приехала и все еще боролась. Во всяком случае, Фиона считала, что они близки. Иногда ей казалось, что она никогда не была такой счастливой, как в тот первый год, когда они с Катриной виделись почти каждый день. У нее раньше не было близких подруг, если не считать раннего детства. Фиона часто недоумевала, почему так вышло, и иногда втайне плакала об этом, когда была значительно моложе. Раньше она наблюдала за другими женщинами и замечала, как легко у них образуются дружеские отношения. А вокруг нее был как будто какой-то невидимый барьер, который невозможно преодолеть. Был какой-то простой прием, который ей не давался. Она никогда не получала от людей того, что ей нужно, и иногда думала, что они как будто осторожно отворачиваются от нее и обращаются к другим, и тогда ей хотелось схватить их за шиворот и спросить: «Чего же я вам не даю? Скажите мне, и я дам». Она так старалась, а люди не всегда были ей за это благодарны.

Но не Катрина. Фиона думала, что наконец-то освоила нужный прием, в чем бы он ни заключался. Казалось, что это так просто. Но, конечно же, долго это продолжаться не могло. У Катрины была своя семья, муж, о котором надо заботиться, и, как только она освоилась, разумеется, ее внимание снова сосредоточилось на доме. Разводной мост поднимался так медленно и аккуратно, что Фиона почти ничего не замечала, пока Катрина полностью от нее не отгородилась. Фиона заходила к ней все реже и ненадолго — зачастую Катрины не было дома, а если и была, то Фиона понимала, что пришла не вовремя. Сама Катрина тоже перестала к ней ходить. Они оставались подругами (во всяком случае, так думала Фиона), но близкими быть перестали, особенно к тому времени, когда мальчики Катрины пошли в школу. Катрина была не тем человеком, у которого могут быть близкие друзья: муж и дети были для нее на первом месте. Ей не нужно было выгладывать из дома, чтобы чувствовать удовлетворение. Тем не менее Фиона иногда не могла избавиться от ощущения, как будто ее… использовали — вот подходящее слово. Ей казалось, что ее использовали.

И все-таки это были хорошие соседи, Катрина и Джон. С ними можно было приятно провести вечер. Особенно Джон старался помочь и проявить доброту. Он был на все готов (каким он был заботливым, когда у них сломалась машина). По правде сказать, Фиона могла бы признаться, что относится к Джону лучше, чем к Катрине.

— Фи, у тебя там все в порядке? — позвал ее Гэвин.

— Да, — отозвалась она. Скоро придется спуститься вниз с охапкой белья, а то он придет проверять, а она чувствовала, что этого не вынесет.

Сейчас она пойдет. Но пока что она продолжала смотреть на дождь за окном. Непогода была очень близко, как обычно. Томми был так похож на отца, но если в нем и была холодность, как показалось Фионе, то это как раз от матери.

2

Когда Том проснулся на следующее утро, Малькольма не было дома. Это был тринадцатый или четырнадцатый день его пребывания на острове — он сбился со счета. Во время завтрака он читал книгу про викингов, найденную на полке у Малькольма. Книга была большого формата с цветными иллюстрациями, и Том долго разглядывал главу про набеги викингов на Айону, про жестокое убийство монахов и украденные сокровища. Он не прочь бы снова съездить на Айону. Его туда возили в детстве.

Он поднялся к себе и включил телефон. От волнения у него заболел живот, но откладывать больше было невозможно. Нельзя быть таким трусом.

Кэролайн подняла трубку после третьего гудка.

— Том, ты где? — спросила она.

— Все еще на острове.

— С дядей?

— Да. — Последовала долгая пауза. Том понял, что ему нужно было заранее продумать этот разговор. — Как поживаешь?

— Так себе, разумеется.

— Извини. Это я все испортил.

— Да. — Они помолчали, потом Кэролайн добавила: — Ты точно не вернешься? Не в Лондон. Ко мне.

— Да.

— И зачем я спросила, — голос ее звучал слабо. — Я и так это знала. Ты тогда выразился вполне определенно.

— Извини, — повторил он. — Ты этого не заслужила. — Какое бессмысленное, пустое выражение.

Кэролайн была, очевидно, того же мнения. Она взорвалась:

— Ты думаешь, мне легко было? Две недели гадать, все ли с тобой в порядке.

— Извини.

— Прекрати это говорить. Мне от этого не легче. Снова повисла тишина. Том не знал, что еще сказать.

— Так что же теперь? — наконец промолвила Кэролайн. — Все кончено?

— Да.

— Как бы я хотела никогда тебя не встретить. Как бы я хотела вернуться в прошлое и сделать так, чтобы этого не произошло.

— Да, это было бы лучше всего, — ответил Том. Они встретились на вечеринке. В комнате было полно народу. Он мог легко оказаться в другом углу.

— Хуже всего то, — продолжала Кэролайн, — что я всегда буду за тебя беспокоиться. Даже когда я на тебя злилась, все равно беспокоилась. Так что, наверное, я буду за тебя беспокоиться всю жизнь.

— Не надо, — попросил Том. — Пожалуйста, не делай этого. — Он хотел сказать это извиняющимся голосом, но теперь подумал, что это прозвучало грубовато.

— Тогда не буду, — ответила Кэролайн.

— И вот еще что. — Теперь Том мог только констатировать факт. — Я должен был по-другому себя вести. Я так плохо с тобой обращался. Как будто я…

— Как будто что? Ненавидел меня? — Кэролайн остановилась, шмыгнула носом и произнесла: — Нет. Это ты себя всегда ненавидел.

Том молчал.

— Я переживу это, я знаю, — сказала Кэролайн. — В конечном счете.

Он оценил ее храбрость и был ею тронут.

— Ты выйдешь замуж. За кого-нибудь, кто намного лучше меня.

— Надеюсь, что так. — И добавила неожиданно бодро: — Я упакую твои вещи. Куда их отослать?

— Я… Я еще не знаю. Я тебе сообщу.

— Хорошо.

Том задумался, вспоминая ее тепло в своих объятиях. Какой она смешной была, какой доброй.

— Знаешь что, Кэз… — начал он, но не мог продолжить.

— Что?

Том искал нужные слова, но их не было.

Последовала долгая пауза, после которой Кэролайн сказала со значением:

— Береги себя.

— И ты. Тоже… береги себя.

На этом все было кончено. Том выключил телефон и аккуратно положил его на тумбочку. Как сильно можно устать просто оттого, чтобы оставаться в живых, день за днем, год за годом. По крайней мере, Кэролайн теперь свободна.

Он спустился на кухню, чтобы приготовить себе сэндвич на ланч, но понял, что есть не может. И тут на него опять нашло это возбуждение, похожее на ярость. Понимая, что ему нужно двигаться, он надел куртку и ботинки и вышел на улицу.

Воздух был свежим, а ветер холодным. Том понял, что ноги несут его по дороге на север, как будто он идет с Никки смотреть тюленей. По обеим сторонам простиралась грубая пустошь, холмистая и неровная, со скалистыми выступами и пятнами папоротника цвета засохшей крови. Вдали виднелись изломанные холмы, закрывавшие горизонт, как горный хребет.

Какое-то время Том шел и в голове у него не было ни единой мысли. Сначала это было своего рода облегчением — не обращать внимания ни на что, кроме собственных шагов и холодного ветра, дующего в лицо, несущего сырой морской воздух, хотя моря и не было видно. Он вымотается и будет спать. Но хотя он шел энергично и быстро, беспокойство не оставило его полностью. Остров, такой безлюдный, создавал впечатление свободы и простора, заставлял думать, что можно идти и идти по нему часами, пока не упадешь от усталости, и все равно впереди будут нехоженые пути. Но это было не так. На самом деле это был маленький кусочек земли, со всех сторон окруженный морем. Не более чем большой загон, где под открытым небом ты заперт, как будто в комнате без окон. Тому пришла в голову мысль, что здесь можно сойти с ума, пытаясь просто прогуляться на просторе, но все время упираясь в бескрайнее море и небо. Он размышлял о викингах, безжалостных воинах, для которых море было не преградой, а воодушевляющим испытанием, вызовом. Но его беспокоило, что теперь он не мог сказать, восхищался ли ими в детстве за их храбрость или за их жестокость.

Он шел уже около получаса, когда заметил вдалеке перед изгибом дороги фигуру в розовой ветровке. Нет, он вообще бы не стал разговаривать ни с кем из островитян, но в первую очередь — с Фионой Маккензи. Не задумываясь о том, заметила ли его далекая фигура, он свернул с дороги и пошел направо по склону прямо к пустоши. Местность была такой неровной, с таким количеством каменистых бугров и гребней, что он скоро скрылся из виду.

И теперь, сойдя с дороги, он острее, чем раньше, ощутил странный размах этого места. Он не помещался в масштаб маленького острова. В окружении зазубренных выступов и простора пустоши можно было почувствовать себя затерянным в бескрайней горной глуши.

Ночью опять шел сильный дождь, и земля хлюпала у него под ногами. Том старался шагать по густым скоплениям желтой травы и избегать ярко-зеленых пятен, где почва была самой топкой, но все равно его ботинки скоро промокли, потому что иногда он попадал ногой в лужицы, а потом вода добралась и до носков. Он решил, что когда отойдет от дороги на безопасное расстояние, то постарается идти повыше, и направился к одному из холмов перед ним. Он теперь двигался к центру острова и подумал, что если сейчас заберет немножко левее, то пройдет через пустошь на северо-запад и в конце концов дойдет до махиря на северо-западном берегу, пересечет его и снова выйдет на дорогу.

Но он не мог идти в выбранном направлении: он дошел до ручья, преградившего ему путь, потому что вода в нем поднялась или, по крайней мере, разлилась после ночного дождя. Ручей был слишком широким, чтобы его перепрыгнуть, и слишком глубоким, чтобы перейти его вброд, не промочив по колени джинсов и ботинок (которые и так уже были мокрыми). Том свернул и некоторое время шел вдоль ручья, надеясь найти подходящее место для переправы, но хотя он следовал за его извилистым руслом двадцать минут, ручей нигде не сузился настолько, чтобы перепрыгнуть его. Не желая возвращаться по своим следам, он изменил направление и пошел к одному из выступов позади. Около вершины холма паслось небольшое стадо диких коз, которые сердито смотрели на него, пока он забирался наверх, а потом, когда он подошел поближе, с поразительной грацией разбежались. Холм был недостаточно высоким, чтобы с него можно было увидеть, как ему выйти обратно на дорогу. Они тут все такие, заключил он. Местность походила на мозаику, холмы загораживали один другой. Том видел только редких овец — пастись им здесь было особенно негде.

И все-таки он был рад, что никого здесь не может встретить, а поскольку никуда не спешил, то особенно и не возражал против того, чтобы вернуться более кружным путем, чем собирался. Он продолжал карабкаться вверх и вниз по выступам и обнаружил, что сосредоточенность, которая требуется, чтобы удержаться на мокрых камнях и не поскользнуться, на некоторое время избавляет его от всех тревог. Пройдя довольно долго, но не достигнув никакого успеха, он начал думать, что ему надо поскорее выйти на дорогу, а не то он не успеет вернуться домой засветло. Он уже не был уверен, в каком направлении надо идти, но прикинул, что, вероятно, ему следует повернуть вправо, где, по его представлениям, был запад.

Прошло еще какое-то время, прежде чем он признал, что заблудился. Это казалось невозможным — заблудиться на острове, который он когда-то так хорошо знал и на котором, в конце концов, было так мало места: только несколько миль холмов и пустоши, на которых действительно можно было бы заблудиться, — но ему это каким-то образом удалось. В центре северной части острова не было таких четких ориентиров, как на побережье. Можно было легко ходить кругами, не сознавая этого, что, как Том полагал, с ним и произошло. Особенно когда наступали сумерки, как сейчас.

Ему надо было отдохнуть и подумать, что делать дальше. Он нашел густой куст дрока на склоне одного из холмов, давший ему хоть какое-то укрытие от усиливающегося ветра; кроме того, там было не так сыро. Ногам в мокрых ботинках было очень холодно. Он съежился в своем укрытии и размышлял. Вот ведь положение.

По-настоящему он не испугался. Было еще не так холодно, чтобы ночью можно было замерзнуть насмерть, и здесь не было глубоких трясин, куда можно было провалиться. И все-таки, если он не найдет дорогу домой, ночь у него будет не из приятных. И, конечно, нет никакой надежды, что кто-нибудь поедет его искать на машине, к тому же он был слишком далеко от дороги, чтобы от этого мог быть прок.

Неважно.

Он положил руки на колени и заставил себя успокоиться. Он соберется с силами и придумает план.

Но спокойствие ума было опасным. Именно в такие моменты к нему подбиралось другое. В последние дни Том чувствовал, как к нему все приближается и приближается воспоминание о том, как он спас свою жизнь ценой жизни Никки. Теперь он ощущал, что его старший брат, навсегда оставшийся ребенком, стоит рядом. Он никогда не мог понять, почему отец пощадил его, а не Никки, который, вообще-то, был его любимчиком. Иногда Тому казалось, что, возможно, отцу просто лень было его искать. Может быть, Никки он стал бы искать.

Том резко заставил себя встать. Он не будет сидеть на одном месте. Он продолжит идти, никуда не сворачивая. Даже если он пойдет не в ту сторону, рано или поздно выйдет на дорогу — вряд ли он может ее миновать, учитывая, что она идет петлей.

В итоге он добрался до нее, шагая в темноте по лужам. Ботинки у него промокли, лодыжка болела: он подвернул ногу, угодив в выбоину в земле. Потом он увидал в отдалении огни и по их числу понял, что вышел на восточную сторону острова, где дома сгрудились вокруг пристани.

Плохие новости. По дороге до дома было идти несколько часов, но возвращаться через пустошь было бы безумием. Том чувствовал себя очень глупо, навалилась усталость. Он пошел по дороге.

Чтобы ни о чем не думать, он снова сосредоточился на твердости своих шагов, и все-таки знал, что с каждой минутой в его груди поднимается паника. Это оттого, что он так устал, утешал он себя. И он слишком долго пробыл на острове. Конечно, ему не следовало сюда приезжать, и так было понятно, что ничего не разрешится. Стало только хуже.

Когда паника достигла своего пика, он понял, откуда она взялась: ноги несли его все ближе и ближе к повороту, ведущему к его старому дому. Скоро он пройдет мимо него. Вот он.

Том пустился бежать, хотя это и не было сознательным решением, но даже боль в лодыжке и звук собственного прерывистого дыхания в ушах не могли вытеснить из головы то, что там было. Только когда дом остался далеко позади, он остановился, согнувшись пополам и опершись руками на колени. Его хриплые вдохи по звуку походили на всхлипывания. Так он еще никогда в жизни не бегал.

Том шел еще почти два часа, не сознавая, что делает. Он не знал, трясется ли он от утомления, от холода или от страха. Он так устал, а нога так разболелась, что очертания Никки подернулись по краям дымкой и в конечном счете растаяли.

Чуть позже он услышал вдалеке шум приближающегося автомобиля, ровное гудение, которое становилось все громче; и наконец из-за поворота впереди появилась машина, залив Тома белым светом фар. Сощурившись, Том отошел ближе к обочине, чтобы не оказаться у нее на пути. Но вместо того чтобы проскользнуть мимо, машина стала тормозить и остановилась в нескольких футах перед ним. Когда Том дохромал до нее, водитель открыл дверцу, и Том увидел, что это Гэвин Маккензи, а рядом с ним в машине сидит Фиона. Неужели никуда от этой женщины не деться?

— Томми, чуток поздновато для прогулки, — сказал Гэвин, когда Томми поравнялся с ним. — Домой идешь? Мы тебя подвезем.

Это было мучением. Том попытался собраться, вспомнить, как нужно разговаривать с другими.

— Нет. Все хорошо. — И потом, чуть не забыв, добавил: — Спасибо.

— Чепуха, — возразила Фиона, наклоняясь к нему с пассажирского сиденья. — Мы отвезем тебя домой.

— Вам не по дороге, — выдавил Том. — Не в ту сторону.

— Всего двадцать минут, чтобы забросить тебя домой, а пешком идти долго, особенно в это время суток, — сказала Фиона.

— Нет, — ответил Том. Он попытался улыбнуться как бы невзначай, но в то же время убедительно. — Все хорошо. Я с удовольствием прогуляюсь. — И он попытался пройти мимо машины.

— Не глупи, Томми, — настаивала Фиона. — Залезай.

Том снова остановился.

— Не надо меня подвозить, — процедил он. Он очень старался говорить вежливым тоном; вдруг ему показалось, что мама за ним наблюдает.

— Ты не можешь идти так далеко в темноте, — возразила Фиона.

— Оставьте меня в покое, — ответил Том. Ощущение от этой беседы было такое, как будто наждачкой водят по коже.

— Мы только хотим помочь. — Теперь Фиона казалась оскорбленной.

— Это не помощь, если люди ее не хотят.

— Ну же, дорогуша, — сказал Гэвин мягко. — Он не хочет, чтобы его подвозили. — И добавил: — Доброй ночи, Томми.

Но Фиона продолжала:

— Ты должен ценить, когда люди пытаются тебе помочь. Не упрямься, Томми, ну же. — В ее голосе было некоторое самодовольство, от которого Том взбесился.

— Послушайте, — воскликнул он, — а не пойти ли вам нахуй?

Ненадолго повисло потрясенное молчание, после которого Фиона начала: «Послушай-ка…», но Том не стал ее слушать, а пошел, хромая, мимо машины. Он был рад, когда опять стало совсем темно. Через какое-то время он уже не понимал, где кончается ночь и начинается он сам. Просто нужно поспать, говорил он себе. Бывало и хуже.

Он увидел дом Малькольма еще издали; во всех окнах горел свет. Дом плыл в темноте, как ярко освещенный корабль.

Когда Томми дошел до него и прохромал внутрь, Малькольм встретил его в прихожей. Том понял, что дядя ждал его, и по какой-то причине это его разозлило.

Малькольм вытер ладонью лицо.

— Ты вернулся.

— Я заблудился, — ответил Том, представив, какие у него могли быть проблемы. Но его это не волновало.

— С тобой все в порядке?

Том пожал плечами:

— Да.

Лодыжка болела. Он слишком устал, чтобы думать.

— Ты дрожишь, — заметил Малькольм. — Иди и выпей чего-нибудь горячего. Есть какао. Я приготовлю грелку и принесу одеяло.

— Нет, — отказался Том, и получилось более резко, чем он хотел. — Со мной все нормально. Я просто хочу лечь в постель.

Малькольм тронул своей ладонью руку Тома. Голос его был тихим и настойчивым.

— Я беспокоился.

— Нет нужды, — ответил Том, отступив. Он посмотрел на Малькольма, и между ними в воздухе повисло то, что Том думал, но не сказал: «Кто я для тебя, в конце концов?»

Он отвернулся от Малькольма и пошел вверх по лестнице.

3

Когда Малькольм вернулся в шесть часов с фермы Роберта и не застал Томми дома, он сначала не придал этому большого значения. Уже почти стемнело, но Томми хорошо знал остров, а по дороге можно было легко идти и в темноте. Малькольм сделал себе чашку чая и уселся ждать.

Но к половине восьмого он стал нервничать. Томми раньше всегда возвращался до заката; и если он знал, что уходит надолго, почему не оставил записку? Возможно, у него с собой телефон, предположил Малькольм, но он вряд ли позвонит — Малькольм был почти уверен, что у Томми нет его номера, так же как и у Малькольма не было номера Томми. Он сделал себе еще чашку чая и попытался почитать газету.

Потом до него дошло, что сегодня паромный день; вероятно, Томми просто уехал. Наверное, это так и должно было случиться, Томми просто исчезнет так же внезапно, как появился, даже не попрощавшись. При этой мысли Малькольм испытал вполне понятное облегчение, но оно было слабым. Гораздо сильнее и глубже было огорчение. Он сам удивился, что обижен. И Томми еще не пришло время уезжать. Малькольм боялся. Он слишком мало знал Томми, чтобы быть уверенным, что с ним все будет хорошо, а теперь, когда он уехал, у него не осталось никакого способа связаться с ним. Он проклинал себя за то, что не спросил у него ни телефона, ни адреса, пока у него была возможность, что Томми опять ускользнул у него из рук. Что бы сказала Хизер?

В тот вечер дом казался ему очень пустым, хотя он и жил в нем в одиночестве вот уже почти шесть лет. Он не мог заставить себя подняться наверх и осмотреть комнату Томми, но все-таки сделал это. И там, к его удивлению, обнаружился рюкзак племянника и его тряпичные кеды, аккуратно стоявшие около кровати. Телефон Томми лежал на тумбочке.

Малькольм недолго радовался по этому поводу. Было уже почти девять. Возможно, Томми просто ушел далеко, ему нужно было проветрить голову или что-то в этом роде. Но Малькольм не мог отогнать от себя мысли о том, что Томми ушибся, поранился или попал в какую-то другую беду. А под всем этим лежал еще больший страх, о котором он и не подозревал: он думал, что есть вероятность того, что Томми может представлять опасность сам для себя. Он считал, что Томми, может быть, ищет выхода, он считал… но к чему все эти эвфемизмы? Что толку в эвфемизмах для человека, видевшего то, что видел Малькольм? Он считал, что Томми мог покончить с собой.

И что же теперь? На острове не было полиции, а Томми пропал всего несколько часов назад. Малькольм даже не знал, действительно ли он пропал. Он может позвонить соседям и попросить помочь с поисками, но где они будут его искать в темноте? Он знал, что скажут и Росс, и Дейви: «Подождем до утра. Тогда мы его отыщем». До рассвета ничего сделать было нельзя. Ночью тьма здесь кромешная — густая и тяжелая, почти твердая.

Так что Малькольм сидел на своей маленькой кухне и ждал. И чем больше проходило времени, тем яснее становилось, что к нему придет брат. От Джона было не убежать. Быть близким родственником человека, совершившего такое ужасное преступление, — с этим трудно было смириться.

Иногда Малькольму было проще делать вид, что с братом произошла резкая перемена, что тот человек, который убил свою жену и детей, — это не тот человек, с которым Малькольм вместе вырос. Он пытался думать об этом так, как другие островитяне, — как о громе среди ясного неба, как о временном помешательстве, — все это удобные фразы, которые упаковывали произошедшее в более приемлемую форму. Но Малькольм знал, что не предвидеть случившегося — это одно, а удивляться ему — другое.

Он, к примеру, всегда замечал, что с Джоном мальчики были необычно тихими. Они вели себя по-другому, глупее и более по-детски, когда отца не было рядом, но перед Джоном они странным образом застывали, как будто стараясь и не дышать. Малькольм однажды поделился этим с Хизер, а она ответила, что Джон — строгий отец, но в этом нет ничего плохого. Во всяком случае, не похоже, чтобы он бил их. Но Катрина тоже всегда посматривала на Джона, вспоминал Малькольм. Даже когда она с кем-нибудь разговаривала, ее взгляд время от времени обращался в сторону мужа. Это, конечно, было не совсем нормально — быть такой настороженной с собственным мужем, однако Малькольм никогда не мог облечь это в слова, чтобы рассказать хотя бы Хизер. Джон тоже следил за Катриной, но его наблюдение было по своей природе другим. Малькольм и это видел. Он видел достаточно. Жестокий парадокс состоял в том, что предупреждения появились только после самого события, только оно обнаружило, что они значили. Должно было случиться худшее, прежде чем Малькольм смог расшифровать знаки, замеченные давным-давно. Но когда предупреждение появляется только потом, это никакое не предупреждение.

Малькольм даже и не подозревал, что у брата была двустволка. Зачем вообще бухгалтеру ружье? А ведь Джон обзавелся им много лет назад, как позже выяснилось, вскоре после того, как вернулся на остров. К стене его кабинета был прикручен оружейный сейф. Малькольм никогда его не видел, он вообще раньше не бывал у него в кабинете. Он не мог себе представить, зачем Джон утруждал себя получением разрешения на ружье, а затем все время продлевал его. Отец учил их стрелять давным-давно, на крофте, но у Джона плохо получалось, он не попадал ни в жестянку, ни в кролика. Ему были нужны более близкие мишени, думал Малькольм.

Наконец, вскоре после десяти, раздался звук входной двери, и вот в прихожую вошел Томми, бледный и дрожащий. Малькольм постарался скрыть свое облегчение практическими хлопотами. Он слышал, как предлагает Томми одеяло, предлагает ему какао, грелку. Но он хотел сказать совсем другое. В любом случае от всего этого Томми отказался.

На следующий день рано утром Малькольм позвонил Роберту и предупредил, что сегодня не придет работать на ферму. Не очень хорошо, соврал он, — от лжи во рту осталось странное ощущение. Он сделал себе чашку чая — опять этот чай! — и снова стал ждать.

Когда Томми пришел на кухню, Малькольм произнес: «Привет. Отдохнул?», а Томми ответил: «Да» — и пошел ставить чайник.

У него не был вид человека, который много спал.

— Чувствуешь себя хорошо? — спросил Малькольм.

— Да.

Томми молча ждал, пока закипит чайник, сделал себе чай и принес чашку к столу. Он прихлебывал его, ничего не говоря.

Малькольм не знал, как выбраться из этого тупика. Он никогда не умел наводить мосты между собой и другими людьми, и больше не было Хизер, чтобы ему помочь. Он представил, как она наблюдает сейчас за этой сценой. «Вы, мужчины, — брюзжала бы она. — Вы, мужчины, никогда не можете друг с другом поговорить».

Нет, потому что их никто не научил этому. И все-таки Малькольм никогда не чувствовал себя вполне мужчиной. У него всегда было стыдное ощущение уловки, как будто его вот-вот разоблачат. Наружность его была правильной, в этом отношении отец всегда одобрял его — его рост, силу, твердость и умение обращаться с крофтом. Но в глубине души Малькольм никогда не знал, чего от него ожидают. Он был чувствительным; однажды Хизер отметила, что он слишком глубоко обо всем задумывался. Она сказала это нежно (возможно, лишь с легчайшим оттенком раздражения), но Малькольм был уязвлен. Он почти смутился, как будто его застали за чем-то недозволенным. Хизер была во многих отношениях более мужественной, чем он, со своей прямотой и прагматизмом, со своей способностью выбрасывать ненужное из головы, просто продолжать жить. (Но когда нужно, она умела говорить искренне. Она могла сказать: «Это меня обижает» или «От этого я счастлива». Она могла сказать: «Я люблю тебя».)

Малькольм знал, что в нем много животной смелости, физической силы, которую обожал его отец. Он боролся с бурей и без жалоб работал морозными ночами, но, хотя и прожил на земле более шестидесяти лет, был уверен, что ему не хватает моральной смелости. Ему казалось, что он видит в брате мужественность, которой ему самому не хватало: Джон был сама решительность и целеустремленность в том, в чем Малькольм был слабым и неуверенным. Но Джон был маленьким и худым, и отец называл его слабаком. Малькольм знал, что это неправда, что отец перепутал их. Но вслух он этого никогда не говорил. Впрочем, это бы ничего не изменило.

Малькольм только наполовину усвоил уроки своего отца и мира, и кто же из него получился? Мужчина из кусочков, чудовище Франкенштейна, мужественность его была вся в заплатах и клочьях. И все-таки он хотел бы спросить — у кого спросить? — почему быть мужчиной обязательно значит иметь власть над кем-то. Это необходимо? Неужели нет других способов?

Боже, думал Малькольм, глядя на Томми. Это же не может продолжаться вечно. Он сказал, пытаясь оставаться спокойным:

— Томми, ты знаешь, что можешь жить здесь. Столько, сколько хочешь. Но что ты собираешься делать? Какой у тебя план? — Он сам не верил, как долго собирался с духом, чтобы спросить это.

Томми посмотрел на него.

— План? — переспросил он. — Малькольм, у меня никогда не было никакого плана.

— Я не хочу, чтобы это прозвучало…

Томми пожал плечами.

— Я обещаю, что долго не задержусь. Еще несколько дней, и все.

— Я не пытаюсь от тебя избавиться, — возразил Малькольм. — Я просто хотел бы знать… — Он запнулся.

— Что происходит у меня в голове? — закончил за него Томми.

— Что-то в этом роде.

— В основном, — ответил Томми, — я и сам этого не знаю.

КОГДА ДНЕМ РАЗДАЛСЯ ЗВОНОК В Дверь, ТОММИ был наверху у себя в комнате. Малькольм не очень удивился, увидев Фиону: из всех, кого он знал, именно она могла заявиться без предупреждения. Это не значило, что он был рад ее видеть. Он чувствовал, что разговор с Фионой сегодня — это уже перебор.

— Фиона! — воскликнул он, стараясь говорить радушно, но получилось скорее истерично. — Вот так приятный сюрприз.

Она с необычной для себя нерешительностью стояла в дверях.

— Томми дома?

— Он наверху. Спит, наверное. Я бы не стал его будить. — Он подумал о темных кругах под глазами у Томми.

— Нет, — качнула головой Фиона. — Не буди его. Наконец она решилась и переступила порог.

— Чашечку чая?

— Да, спасибо.

Она проследовала за ним на кухню, и некоторое время они вели ходульные беседы о погоде и о спине Гэвина, которая опять разболелась.

Малькольм начал догадываться, что Фиона хочет сказать что-то особенное. В ее поведении была какая-то странность, она вела себя более принужденно и неловко, чем обычно. Но он ума не мог приложить, в чем тут может быть дело.

И все-таки она никак не могла перейти к сути, даже когда он вручил ей кружку чая и провел в гостиную.

— Тебе тепло? — спросил он. Воздух был прохладным. Он вспомнил, что сегодня первый день ноября. — Разжечь камин?

— Нет, не утруждайся из-за меня. — Она расправила толстый шерстяной кардиган, и некоторая театральность этого жеста раздражила Малькольма.

— Я разожгу, — решил он. — И Томми будет лучше, когда он спустится.

Теперь хотя бы есть чем занять руки, и он может повернуться к ней спиной, пока кладет в камин дрова и разжигает щепки в середине.

Когда Малькольм сидел на пятках, наблюдая за своим творением — язычками оранжевого пламени, лизавшими края больших поленьев, — Фиона все-таки начала:

— Вообще-то, Малькольм, я хочу с тобой кое о чем поговорить.

Моя спина к твоим услугам, мысленно произнес Малькольм. По крайней мере, так Фиона смогла разродиться.

Он осторожно обернулся к ней.

— Вот как?

— Про Томми.

И тут Малькольм почувствовал себя на оборонительном рубеже. Он сам удивился своей реакции. Инстинктивно он хотел бы тут же закончить беседу. Но это, конечно, было невозможно. И у него не было ни малейшего представления, что может сказать Фиона, так что откуда эта настоятельная потребность закрыть собой Томми? Скорее всего, она просто собирается пригласить его работать в магазин.

Он неуклюже встал и пошел к своему любимому креслу, стоявшему напротив дивана, где сидела Фиона.

— В чем дело, Фиона?

Под его взглядом она снова смутилась.

— Мне довольно трудно с тобой об этом говорить. Я бы ничего не сказала, если бы не чувствовала, что должна. Ты понимаешь, Малькольм?

Говори же, думал он. Он не собирался ей помогать. Столкнувшись с его молчанием, Фиона нервно вертела в руках кружку.

— Ты знаешь, — продолжала она, — я говорю с тобой исключительно по-дружески. Мы так давно знакомы.

— Ну.

— Что ж… вот какое дело. Некоторые тут беспокоятся.

— Беспокоятся? — переспросил Малькольм, стараясь говорить нейтральным голосом.

— О Томми. О том, что он сюда приехал. О его… поведении.

— Каком поведении? — удивился Малькольм.

— Никто не спорит, что у него были ужасные испытания, — Фиона говорила теперь с большей охотой. — Никто не должен проходить через то, что ему пришлось пройти. И поэтому неудивительно, что после всего этого он чуток… — Малькольму очень хотелось что-нибудь сказать, но он изо всех сил сдерживался. — Неуравновешенный, — наконец закончила Фиона.

— В каком смысле «неуравновешенный»? — холодно спросил Малькольм. — Я ничего такого не замечал.

— Ты видел, как он себя вел в тот вечер. У нас дома. Ты видел, какой он был злой, Малькольм. Ты не можешь утверждать, что не видел.

— Конечно, я видел, — согласился Малькольм. — И не был удивлен. Разумеется, он злой. — Он был поражен тем, насколько сам разозлился. — Он всю жизнь будет злой. С этим ему придется жить.

— И потом, его поведение прошлым вечером, — продолжала Фиона.

Тут Малькольм растерялся:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, он гулял очень поздно.

— Я не думаю, что в этом есть что-то особенно ненормальное, Фиона, — возразил Малькольм, стараясь смягчить тон. — Я и сам так делаю.

— Мы его встретили. Мы с Гэвином, — сообщила Фиона. — Он вел себя очень агрессивно. Мы только предложили его подвезти.

— Может быть, он не хотел, чтобы его подвозили.

— Что ж, да, он выразился совершенно определенно. Он меня обматерил, Малькольм.

— Ладно, — согласился Малькольм. — Ладно, хорошо. Мне очень жаль, Фиона. Это не дело. Так нельзя. Я приношу извинения за его дурные манеры. Я поговорю с ним. Это больше не повторится.

— Дело не только в дурных манерах, — не унималась Фиона. — Он меня испугал. — Когда Малькольм не ответил, она добавила: — В нем есть что-то неправильное. Прости, что я тебе такое говорю, Малькольм, мне правда очень жаль. Но ты знаешь, что это так. Он вернулся сюда только затем, чтобы наказать нас.

— Фиона, ну что ты, — сказал Малькольм. — Это уже несколько притянуто за уши.

— Нет! — возмутилась она, повышая голос. — Гэвин тоже так думает.

«Да неужели?» — воскликнул про себя Малькольм. Он в этом сомневался.

— Мы боимся того, что Томми может сделать, — сказала Фиона. — И честно говоря, Малькольм, самое важное, что самому Томми лучше не быть здесь. Конечно, нет. Мы все хотим ему добра. Вот главное. А он тут бродит, вспоминает, расстраивается…

— Тебя расстраивает, — заметил Малькольм.

— Я вижу, ты не хочешь слушать, — опустила глаза Фиона. — И я тебя понимаю. Действительно понимаю. Конечно, он твой племянник. Но мы думаем, что для всех будет лучше, если пребывание здесь Томми скоро подойдет к концу. Я уверена, что ты тоже хочешь ему добра, как и все мы.

— Да, я хочу ему добра, — согласился Малькольм. Он немного помолчал. Потом поднялся. — Спасибо, что зашла, Фиона. Томми будет оставаться у меня столько, сколько захочет. Он никуда не уезжает.

— Я говорила с тобой как друг, — промолвила Фиона, неуверенно поднимаясь. Она поставила недопитый чай на столик. — Я надеюсь, ты понимаешь, что я только хочу помочь.

— Томми останется здесь настолько, насколько захочет, — повторил Малькольм. — Это его дом.

— Ладно, я сказала то, что должна была, — произнесла Фиона, проходя мимо него в прихожую. — Я говорила, заботясь о тебе и о Томми. Надеюсь, ты это запомнишь, Малькольм.

— Ну, — он открыл ей входную дверь. — Береги себя, Фиона.

Она посмотрела на него еще мгновение, потом слегка кивнула и вышла. Малькольм закрыл за ней дверь. Он подождал минуту или около того, пока не услышал шум мотора ее машины, после чего пошел в кухню, нахмурившись.

За столом он обнаружил Томми, тот сидел, сложив руки перед собой. Это было для Малькольма неожиданностью.

— Давно ты здесь сидишь? — спросил он.

— Некоторое время, — ответил Томми, глядя на свои ладони, лежавшие на столе.

— И что из этого ты слышал?

— Все, я думаю. Все, что касалось меня, по крайней мере.

Малькольм вздохнул и сел напротив.

— Жаль.

— Ты собираешься мне сказать, что у нее были хорошие намерения?

— Нет.

— Я уеду, — заявил Томми. — Завтра суббота, так? Будет паром. На нем и уеду. Я и так собирался.

— Не уедешь, — возразил Малькольм. — И я не хочу, чтобы ты уезжал.

— Да, ты это сказал, — кивнул Томми. — Я слышал. Но ты это на самом деле не имел в виду.

— Имел. Твой дом всегда будет здесь.

Он был поражен, когда Томми уронил голову на руки и заплакал.

4

Фиона сдерживала слезы, пока не завела машину, да и потом всего несколько слезинок выкатилось из ее глаз и проскользнуло по щекам. Она всегда умела хорошо себя контролировать, так что не издала ни звука и не скривила жалостливо лицо до тех пор, пока дом Малькольма не скрылся за поворотом. Она стеснялась сама себя, тех пронзительных звуков, которые вырывались из ее рта, но, по крайней мере, свидетелей у нее не было.

Она плакала, потому что злилась, — так она думала. У Малькольма нет права. Все же видят, что от Томми на острове ничего хорошего, он только вызывает у всех — и в первую очередь у самого себя — одно расстройство. Фиона лишь хотела помочь. Но люди никогда не нуждались в ее помощи. Они швыряли ее обратно ей в лицо.

И разве Катрина просила о чем-то другом, а не о помощи, о том, чтоб ее спасли от себя самой? Иначе почему она доверилась Фионе, а не Хизер, с которой они были к тому времени намного более близки?

Фиона газанула и поехала по узкому шоссе гораздо быстрее, чем обычно, желая, чтобы между ней и домом Малькольма увеличилось расстояние. Но путь домой вел и к той дороге, у которой когда-то жили Катрина и Джон, к тому дому, где они умерли. Они все испортили. «Кровь всюду на стенах», — говорил Грег Браун, трясясь в гостиной Фионы в тот день. Фиона ему тогда не поверила. Решила, что здесь какая-то чудовищная ошибка.

Но даже сейчас можно ли было сказать с полной уверенностью, что Фиона была не права? Разве не все мы поступаем в конечном счете так, как считаем правильным в этот момент, не владея всей информацией, не зная, чем обернется дело? Мы устремляемся во тьму, от которой нас защищает только представление о том, как надо, и кто может от нас требовать большего? Мы стараемся, твердила Фиона. Я всегда старалась изо всех сил.

И Катрина поставила ее в невозможное положение.

Фиона еле вписалась в поворот в северной части дороги. К счастью, навстречу никто не ехал: она не была уверена, что смогла бы вовремя затормозить.

Когда Катрина начала говорить, Фиона испытала странный приступ восторга, ощущение, что их былая близость вернулась, так что Фиона наклонилась и сказала: «Ты знаешь, ты можешь рассказать мне все что угодно». Но когда она позже как следует все обдумала, начала чувствовать некоторое смятение. Разве это не странно, что Катрина, порвавшая с ней много лет назад, вдруг впорхнула в ее дом, сидит здесь, попивая чай, и рассказывает такое, от чего челюсть отваливается? Фиона надеялась, что Катрина зайдет еще раз, но она не зашла. Если бы она это сделала, если бы доверилась Фионе всего только еще один раз, все могло бы быть совсем по-другому.

Меня используют, поняла Фиона, как всегда. Подзывают и прогоняют, подзывают и снова прогоняют. Это нечестно. Катрина всегда пеклась только о себе, а о других не задумывалась, и вот опять, но теперь ее эгоизм касается ее мужа и собственных детей, которых она собирается увезти далеко-далеко. «Он не узнает, — сказала Катрина. — Я его боюсь».

Это такого-то человека, как Джон!

«Мне нужна твоя помощь, — попросила Катрина, — чтобы сесть на паром».

Фиона, невыразимо потрясенная, ответила: «Хорошо».

Доехав до грунтовой дороги, ведущей к дому, она резко повернула. Потом на полной скорости пронеслась мимо этого ужасного места — как только Дагдейлы умудряются тут жить! — к безопасности собственного двора. Она припарковалась, но осталась в машине, не желая отстегивать ремень и заходить в дом, пока окончательно не соберется.

Всю неделю она постоянно, мучительно думала о просьбе Катрины. Но та вела себя так, как будто между ними ничего не было. В магазине она разговаривала с Фионой буднично, отстраненно. Больше она не заходила. А когда они остались на секунду вдвоем у церкви на следующей неделе, быстро бросила: «Забудь о том, что я тебе говорила». Фиона не успела ничего ответить, как подошла Хизер, и Катрина повернулась к ней, чтобы поздороваться, и оставила Фиону одну.

Ей не нравилось ощущать, что ее используют.

В сгущающихся сумерках Фиона достала пачку носовых платков из сумочки, чтобы вытереть лицо. Счастье, что у нее нет макияжа: никаких потеков туши. Чтобы понять, что она плакала, нужно пристально всматриваться, а Гэвин никогда так не делал. Посидев еще немного, она отстегнула ремень и взялась за ручку дверцы.

Гэвин лишь мельком поднял на нее взгляд от кроссворда, когда она вошла в гостиную. Как Фиона и ожидала, он не заметил, что у нее покраснели глаза. Она думала, что совершенно успокоилась, но когда Гэвин спросил: «Как день прошел?», она, к своему ужасу, почувствовала, что вот-вот снова расплачется.

— Нормально, — ответила она. И, конечно, даже Гэвин не мог не заметить дрожи в ее голосе. Он снова посмотрел на нее и спросил:

— Дорогуша, с тобой все в порядке?

Фиона залилась слезами. Она могла только стоять и плакать, как расстроенный ребенок, а когда начинала говорить, то получалась какая-то мешанина.

— Зачем он сюда вернулся? — восклицала она. — Это несправедливо по отношению ко всем нам. Хватит с нас и того, что весь этот ужас произошел здесь, у нашего порога.

Она удивилась, когда Гэвин подошел к ней и неуклюже обнял.

— Ну же, Фи, — сказал он, гладя ее по спине. — Все хорошо. — Но потом он все испортил, добавив: — А теперь представь, если так тяжело нам, то каково Томми?

— Так зачем же он здесь? — почти закричала она, но голос ее приглушался его грудью. — От этого ничего хорошего, только заставляет нас вспоминать все это. — Она понимала, что все лицо у нее в слезах, от которых мокнет рубашка Гэвина, и решила, что у нее, наверное, нервный срыв.

— Успокойся, дорогуша, — утешал Гэвин.

— Но нельзя же нас винить, — сказала она. — Ты помнишь, какой он был, когда приходил. И прошлым вечером! Он винит нас, но это нечестно. Никто не мог знать, что Джон собирается сделать. Он казался таким нормальным. И три недели — это же было через три недели.

Она почувствовала, как дыхание Гэвина замерло, он медленно отодвинулся от нее на расстояние вытянутой руки и заглянул в лицо.

— Что значит «три недели»? — Он замолчал на некоторое время и снова заговорил: — Фиона. — И она потом часто думала, какое безошибочное чутье побудило его спросить это: — Что ты сделала?

— Ничего! — воскликнула она. — Я ничего не сделала. Почему ты меня об этом спрашиваешь?

Он твердо посмотрел на нее.

— Я не знаю.

— Что я могла сделать? — ответила она. — Я ничего не сделала.

Он покачал головой и отступил от нее на шаг.

— Ты сама не своя.

— А как же иначе, со всеми этими огорчениями? Чем скорее Томми Бэрд оставит нас в покое, тем лучше.

Она видела, как ее муж вздохнул, повернулся, взял кроссворд и снова уселся в кресло.

— Иди отдохни, Фи, — сказал он. — Кажется, ты переутомилась.

Настоящая мужская выдержка. Она знала, что сегодня он больше не будет говорить на эту тему.

И все-таки ничего страшного, размышляла она, когда пришла на кухню и поставила чайник. Ей просто нужно выпить чашку чая. Прошло три недели — этим все сказано. Кто же будет выжидать три недели? И потом, добавила она, наливая кипяток в кружку, он был так спокоен, так вежливо ее поблагодарил и сказал, что она все сделала правильно. Если бы это было из-за нее, из-за Фионы, это бы сразу и случилось, а не через три недели. Она сделала то, что считала нужным, напомнила она себе. Она хотела как лучше. Детям нужна стабильность. А Джон заслуживал того, чтобы знать, что собиралась сделать Катрина. У мужчины есть право на свою жену. У мужчины есть право на своих детей.

Фиона поймала свое отражение в серебряном чайнике. Лицо у нее было опухшим и красным, и она быстро отвернулась. Конечно, никто этого сейчас не заметит, но все равно ей самой не нравилось видеть себя такой некрасивой.

5

Сложно сказать, кто из них был больше смущен, когда Томми заплакал. Некоторое время Малькольм сидел неподвижно, потом неловко поднялся и встал рядом с племянником.

— Ну же, — промолвил он, нерешительно тронув его за плечо. — Все хорошо. — Ободренный тем, что Томми не сбросил руку, он оставил ее у него на плече и повторил: — Все хорошо.

Вскоре Томми вытер лицо и постарался дышать ровно.

— Извини, — сказал он.

— Не за что извиняться.

— Мой папа всегда злился, если мы с Никки плакали, — признался Томми спустя несколько минут.

— Мой тоже. — «Старая сволочь», — подумал Малькольм. Он вернулся на свое место и стал ждать, не скажет ли Томми еще что-то.

Томми потер глаза и медленно выдохнул.

— У меня были трудные дни, — произнес он.

— Я знаю.

Томми снова провел рукой по лицу.

— Я хотел сказать, что мне жаль. — На Малькольма он не глядел. — Яне должен был забывать о вас все эти годы.

— Это теперь не имеет значения.

— Имеет. Это было несправедливо по отношению к вам с Хизер.

— Справедливость тут ни при чем.

Томми покачал головой.

— Я не понимаю, что мне делать, — сказал он. Малькольму это чувство было знакомо.

— Ничего не делай. Просто отдохни. Потом можем что-нибудь приготовить. Давай сделаем пирог. — «Давай сделаем пирог». Да что он такое несет?

Но Томми эта идея не показалась глупой. Он медленно кивнул.

— Хорошо.

На следующий день они вместе пошли в сторону Крэгмура. Малькольм хотел заставить Томми двигаться, разогнать его тоску, утомить физически, чтобы он наконец выспался. Утром Томми спустился с таким видом, будто всю ночь глаз не смыкал. Малькольм боялся, что он заболеет.

— Давай, — сказал он, когда они позавтракали. — Надо подышать свежим воздухом. Пойдем на север и поищем тюленей.

Томми не спорил. Он, как ребенок, послушно надел ботинки и ветровку.

Малькольм надеялся, что, когда Томми выйдет из дома, то, что его гнетет, — чем бы это ни было — немножко ослабнет, но все равно Томми выглядел озабоченным и несчастным, пока они шли по северной части дороги. Он держал руки в карманах, опустил голову и смотрел только на выбоины в асфальте у себя под ногами. На реплики Малькольма по поводу окружающей местности он едва реагировал. Малькольм не знал, чем ему помочь.

Только через час, когда они миновали разрушенную часовню и добрались до утесов, Томми заговорил:

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Малькольм хотел остановиться, но Томми не замедлил шага и не обернулся. Тогда Малькольм понял, что Томми нужны и эта прогулка, и непогода, и морской простор, нужно, чтобы он был рядом, а не лицом к лицу, чтобы он мог произнести те слова, которые хотел, каковы бы они ни были.

— Про ту ночь, когда это случилось, — добавил Томми.

Слова его звучали слегка плоско, механически, как будто он вытаскивал их по одному, причиняя при этом ущерб себе.

— Конечно, — ответил Малькольм. — Ладно.

Когда Томми пошел быстрее и оказался на несколько шагов впереди, Малькольм не стал его останавливать, просто тоже пошел побыстрее, чтобы Томми не пришлось перекрикивать шум ветра на скалах.

— Я никому никогда этого не рассказывал, — признался Томми. — Не рассказывал ни разу в жизни.

Боже, подумал Малькольм. Но теперь он хотел только одного: облегчить ношу Томми, так что, если он мог взять на себя какую-то ее часть, он бы с готовностью это сделал. Дай же мне ее, просил он про себя.

Но Томми продолжал идти, не говоря ни слова, и Малькольм стал бояться, что он все-таки не решится. Наверное, Томми всю ночь перемалывал это у себя в голове, что бы там ни было.

— В чем же дело, Томми? — в конце концов спросил Малькольм.

Томми быстро ответил, как будто только и ждал, чтобы его подтолкнули:

— Кое-что про Никки.

Он шел все быстрее и быстрее, и Малькольму пришлось тоже ускориться, чтобы совсем не отстать.

— Хорошо.

— Это я виноват, что он умер, — торопливо произнес Томми.

— Да нет же, — машинально ответил Малькольм.

— Нет, Малькольм, послушай, — Томми остановился и обернулся, чтобы посмотреть на Малькольма. Малькольм, запыхавшись, встал рядом с ним. Томми продолжил: — Я знаю, что в этом виноват отец. Я знаю, что это он сделал и что я не смог бы остановить его. Я знаю, что был просто ребенком. Я знаю все это, даже если сам не всегда в это верю. Но есть еще кое-что.

— Ладно, — кивнул Малькольм. — Расскажи мне.

Томми посмотрел ему в глаза.

— Я не знаю как.

— Просто попытайся говорить.

— Это совершенно ужасно. — Он теребил рукав куртки.

— Я слыхал разные ужасные вещи, — успокоил Малькольм. — Думаю, меня теперь трудно шокировать.

— Ты меня возненавидишь, — сказал Томми, снова поднимая на него взгляд. В выражении его лица было что-то умоляющее.

— Сомневаюсь, — покачал головой Малькольм. — Просто расскажи мне, Томми.

— Ладно, — ответил Томми. — Ладно. — Он глубоко, судорожно вздохнул и начал: — Ты знаешь, как я спасся в ту ночь, когда все случилось.

Будто по обоюдному согласию, они снова пошли бок о бок. Малькольму и в голову не пришло бы прерывать Томми, когда тот принялся говорить.

— Я спрятался в шкафу, в спальне родителей, — сказал Томми. — Пока отец всех убивал. А потом он вошел в комнату, но не стал заглядывать в шкаф.

Малькольм это знал, конечно, но чувствовал, что Томми должен это произнести, должен высказать все.

— Я спрятался, — продолжал Томми, — и все время сидел там, всю ночь и весь следующий день, пока меня не нашли полицейские.

Когда он запнулся, Малькольм мягко подтвердил:

— Это правда.

— Но есть кое-что еще, — добавлял Томми. — Эту часть я никому не рассказывал.

И он снова замолк и так долго ничего не говорил, что Малькольму пришлось опять подтолкнуть его:

— Так в чем же дело, Томми?

— Это худшее, что я сделал в жизни. До сих пор не понимаю, как я мог так поступить. Кроме того, что я был очень испуган. Но это не оправдание.

И снова Малькольм ждал.

И наконец Томми выложил все.

— Вошел Никки, — рассказывал он. — Никки вошел в комнату. Но, наверное, это ты тоже знаешь. А вот то, чего ты не знаешь, — что отец вошел не сразу за ним. Он не гнался за Никки, чтобы убить его. Никки вошел один. И он искал, где бы спрятаться. И он, очевидно, был в панике и не мог ничего придумать. Плохо соображал. Он же видел, как маму и Бет убили. А я прятался в шкафу и видел его через щели, и ничего не сделал. — Теперь, когда он разговорился, слова вылетали быстро, как будто держась друг за друга. — Я смотрел, как он ищет укрытие, и молчал, потому что очень боялся, а тут вошел отец и застрелил Никки. Я смотрел, как он умирает. А если бы я что-нибудь сказал, Никки спрятался бы со мной в шкафу, и мы бы оба спаслись или вместе умерли.

В какой-то момент во время речи Томми они остановились и теперь стояли неподвижно на утесах, глядя в море. Малькольм открыл было рот, но Томми прервал его:

— Я знаю, что ты скажешь. Я все это знаю. Ты скажешь, что он бы нас обоих нашел, что он бы нас не пощадил, что он бы искал и нашел нас. Ты скажешь, что Никки бы все равно умер и что единственная разница в том, что и я бы умер тоже. Но уж лучше так. Я всегда считал, что это хорошо, что я выжил, но сейчас я уверен, что было бы лучше умереть с Никки, чем остаться жить одному, зная, что я дал ему умереть, что я дал ему умереть, спасая собственную жизнь.

Томми остановился на полуслове. Провел руками по лицу и обернулся к Малькольму, как бы ожидая увидеть в его глазах гнев.

Малькольм подождал еще немного, чтобы убедиться, что Томми больше ничего не хочет добавить, и мягко сказал:

— То, как ты действовал, если это было так, вполне можно понять. Ты был перепуганным ребенком. — Грудь его переполняла жалость, горло перехватывало, так что говорить ему было трудно. Он взял Томми за руку. — Это вполне можно понять, — повторил он. — Но, Томми, я не думаю, что дело было так. Не совсем так, как ты помнишь. Никки не умер в спальне. Он умер в коридоре. Ты не мог видеть, как это случилось.

Он заметил, что племянник нахмурился.

— Нет, Малькольм, — ответил Томми. — Я знаю, что видел.

— Мне кажется, ты ошибаешься. — Малькольм заставил себя говорить спокойно и четко. — Мама и Бет умерли на кухне. Никки умер в коридоре, около лестницы. Тело твоего папы тоже лежало там, рядом с Никки.

— Неправда. Я видел это.

Малькольм покачал головой.

— Это все написано в отчете следователя. И в письме, которое он мне прислал. Там приведено все, что обнаружила полиция.

— Что ж, даже если Никки действительно нашли в коридоре, это всего-навсего значит, что папа перетащил его туда потом.

— Ты это помнишь? — спросил Малькольм. Он увидел, как лицо племянника исказила неуверенность.

— Нет. Но… Я был в шоке. Все туманно.

— Думаю, твой разум играет с тобой шутки, — проговорил Малькольм. — Полиция, криминалисты — они могут сказать, кто где был убит. По всяким… — он вынужден был произнести это, — брызгам крови. Кровавым пятнам. В спальне вообще почти не было крови. Почти не было. Только… следы. Там, где твой отец прошел.

Томми все качал и качал головой.

— Так… я не мог видеть, как он умер?

— Нет.

— Но тогда… остальное? Остальное, Малькольм. Он, должно быть, зашел в спальню и снова выбежал.

— Я не знаю. Может быть. Но ведь она была в другом конце коридора, спальня твоих родителей. Так ведь? А не около лестницы. Неужели он побежал по всему коридору, а потом обратно?

— А как же иначе, — ответил Томми. — Я помню, как он оглядывает комнату. Я помню, что смотрел на него через щели. Он должен был зайти в комнату.

— Может быть, — согласился Малькольм. — Он мог это сделать.

— Я точно видел его, — продолжал Томми. Он сжал кулаки и приставил их ко лбу. — Но все так… Я не знаю, что было на самом деле, а что нет.

Малькольм молчал, не зная, как он может его утешить. Внезапно Томми развернулся и пошел в обратном направлении. Малькольм побежал за ним. Он запыхался и в конце концов поравнялся с ним.

— Но я так чувствую, — говорил Томми, не оглядываясь. Малькольм слышал по голосу, что в глазах у него слезы. — Что бы там ни случилось, я чувствую, что предал его.

— Я знаю. — Малькольм понимал это лучше, чем ему бы хотелось, — что правда была не в фактах, а в том, как он их переживал. Он наконец заставил себя посмотреть в глаза ошибке, которую они с Хизер совершили. Они пытались отвлечь Томми, пытались сделать так, чтобы он не думал об этом, помочь ему жить дальше. Как же они плохо были подготовлены к тому, чтобы иметь дело с травмированным ребенком. Они все сделали неправильно. Если бы только они поговорили обо всем как следует, если бы они дали Томми возможность выговориться, ему бы не пришлось носить в себе эту вину двадцать три года. Малькольм никогда себе этого не простит.

— Но входил ли Никки в комнату или нет, ты его не предавал, — сказал он Томми. — Что бы ни произошло, ты был ребенком. Восемь лет. Подумай об этом.

Томми покачал головой. Он снова остановился и яростно стал вытирать с лица слезы.

— Он умер, пока я прятался. Они все умерли, пока я прятался. Это навсегда останется правдой.

— Ты не сделал ничего плохого, — повторил Малькольм. — Ты не сделал ничего плохого, Томми. Ты просто остался в живых.

Томми не ответил. Они направились к дому.

Дома Томми сразу же пошел в свою комнату. Малькольм слышал, как закрылась дверь, и решил предоставить его самому себе. Сейчас Малькольм не мог дать ему никакого утешения, которое Томми бы принял. Он не мог ему точно сказать, что произошло в ту ужасную ночь. Но какова бы ни была правда, никому бы не пришло в голову винить хоть в чем-то Томми — никому, кроме самого Томми.

Через несколько часов Томми снова спустился. Малькольм сидел на кухне и читал газету. Он услышал шаги на лестнице и еле-еле успел приготовиться, прежде чем Томми вошел.

— Привет, — коротко сказал Томми, прошел прямиком к чайнику и занялся чаем. — Ты хочешь? — спросил он.

— Да, пожалуйста.

— Ветер поднимается.

— Ну.

Малькольм подумал, неужели они станут вести пустые разговоры, и решил. Нет. Не сейчас. Он этого не допустит.

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил Томми. Он поглядел через плечо на Малькольма и добавил: — Ладно. Не очень.

— Да.

Томми вернулся к своему делу и достал из шкафа коробку с чайными пакетиками и две кружки.

Малькольм искал нужные слова. Но никаких нужных слов здесь не могло быть.

— Я рад, что ты мне все рассказал, — произнес он.

Томми замер на полпути к холодильнику.

— Да. Я тоже. Но…

— Но что?

— Я хочу знать, что случилось. Как я могу жить, не зная этого? Я прокручивал все это у себя в голове снова и снова, и я ничего не могу понять. Я сам себе не доверяю.

— Случилось то, что твой отец убил всех остальных, а ты выжил. Неважно как.

— Важно.

— Но ты бы в любом случае не считал, что это правильно, Томми, — мягко сказал Малькольм. — Может быть, главная проблема именно в этом?

Томми не ответил. Он заварил чай и принес кружки к столу. Они оба молчали какое-то время. Малькольм пил и смотрел на Томми, уставившегося в окно на темнеющее небо.

— Если бы только мы сказали, когда тебе было восемь, что тут нет твоей вины, — вздохнул Малькольм.

Томми пожал плечами.

— Я бы не стал слушать.

— Нам нужно было переехать. После того что случилось. Хизер предлагала это сделать, но я был против. Я ошибался. Надо было увезти тебя отсюда.

— Это бы все равно нас преследовало, — возразил Томми.

Малькольм снова попытался найти какие-то слова, чтобы помочь Томми, но не нашел. Невозможно было извиниться за прошлое. Наконец он произнес:

— Я и правда знаю, что такое чувство вины, Томми.

— У тебя нет причин винить себя.

— Я должен был тебя защитить, — сказал Малькольм. — Это же мой брат.

— Ты не знал.

— Потому что и не пытался узнать. — Он замолчал, пытаясь упорядочить мысли. — В этом было что-то… не то. Я должен был заметить. Это бросалось в глаза.

Томми покачал головой:

— Надо забыть об этом.

— Может быть. Но это трудно, так ведь?

Томми устало потер глаза.

— Да. — После паузы он добавил: — Ты прочел отчет следователя целиком?

— Он меня с ним подробно ознакомил, там, в Обане, — ответил Малькольм. — И у меня есть письмо, в котором все изложено. Хочешь на него посмотреть?

— Нет. Не думаю, — Томми немного поколебался. — Что там написано?

— Только факты. Как они были убиты и где. Результаты вскрытия. Полицейское заключение и так далее. Что твой отец убил твою маму, Бет и Никки, а потом сам себя. Там не написано почему, хотя кое-что сказано про денежные проблемы.

— Это не причина, — отрезал Томми.

— Я знаю.

Томми отставил от себя остывающий чай.

— Нет никакой причины на самом-то деле. Кроме него самого. Он и был причиной.

— Да.

— Я все думаю, каким он был спокойным весь тот вечер. До того как это случилось. У нас была курица на ужин, — Томми запнулся. — Но кто знает, может, и это ложная память? Только я уверен, что помню, какой он был спокойный. Не было никакого предупреждения, во всяком случае, которое можно было бы тогда заметить. Мне кажется, он все очень тщательно спланировал. Намного заранее.

Малькольм кивнул. Джон был именно таким человеком.

Некоторое время никто из них ничего не говорил.

— Я спрятался, — повторил Томми. — Я спрятался, а их убили.

— Да, — ответил Малькольм. — И слава богу, что ты это сделал.

6

Когда Джон пришел на кухню с ружьем, Катрина удивилась собственной реакции: она не была потрясена. Видимо, она уже давно знала, сама не осознавая, что дело этим кончится. Конечно, он ее убьет.

— Ты сука, — «говорил он, и голос его, произносивший такие дикие слова, был очень тихим. Но Катрина была рада, что он хотя бы не кричит. У нее на руках сидела Бет, Никки смотрел телевизор в гостиной, а Томми был наверху. Она не хотела, чтобы они испугались.

— Ты блядская сука, — сказал ее муж. — Ты думаешь, можешь просто так уйти? Шлюха. Забрать моих детей? Ты, сука.

«Ох, — подумала Катрина со странным спокойствием. — Нужно было быть более осмотрительной. Интересно, давно ли он знает? Несколько дней, а может, и недель. Но он не подавал виду, даже за ужином полчаса назад. Это так на него похоже».

— Дай я передам Бет Никки, — произнесла она.

— Стой, где стоишь, блядь.

Ладно. Катрина очень нежно посадила Бет на пол.

— Ну вот, любовь моя, — сказала она. — Посиди пока здесь.

Она думала, что Бет будет протестовать, но она не стала. Даже не попыталась опереться о дверцу шкафа и встать, а просто сидела на месте, широко раскрыв глаза, и легонько трогала маму за ногу.

Джон не выглядел обезумевшим, как можно было бы себе представить. Он выглядел как обычно. Руки, державшие ружье, не тряслись. Катрина понимала, что ее собственное удивительное хладнокровие — следствие крайнего ужаса. Как только она увидела ружье, она перешла от простого страха в какой-то полумир, где никогда раньше не была; это был как будто внетелесный опыт.

— Джон, пожалуйста, положи ружье, — проговорила она. — Что бы я ни сделала, прости меня. Я от тебя никогда не уйду. Ты мой муж.

— Врешь! Ты не уйдешь, потому что я тебе не дам этого сделать, блядская ты сука.

Ничего хорошего. Катрина это знала. В одно мгновение она увидела всю историю их отношений, как она заблуждалась насчет него, но она и сама была в этом виновата. Она ждала чего-то от него и замечала только то, что соответствовало ее представлениям, взятым из воздуха. Она хотела силы и видела ее там, где была только ужасающая слабость. Человек, за которого она вышла замуж, был плодом ее безумного воображения. Но все-таки в первую очередь это был замысел Джона. Он ее заманил, и она считала, что в этом был настоящий расчет. Он увидел ее и понял, что может из нее сделать, он смотрел намного дальше, чем Катрина. Но если она была обманута, то лишь потому, что сама хотела обмануться.

Он убьет ее и все равно будет считать себя достойным человеком. Он убьет ее, потому что считает, что у него есть на это право.

Если бы я могла вернуться, думала она. Если бы я могла прожить жизнь заново. Но вернуться невозможно, и в любом случае у нее есть дети. Милые мои, вздохнула она. Она бы ни за что не повернула время вспять, чтобы они исчезли. Или повернула бы. Она не хотела умирать. Ей нравился вереск, освещенный закатным светом. Море было пронзительно холодным даже летом, но таким освежающим, что кровь пела. На кровати лежал недочитанный роман. Она хотела снова увидеть Глазго.

Она не хотела оставлять все это.

Джон все еще целился в нее из ружья, но теперь он повысил голос до крика. Катрина не помнила, чтобы он когда-нибудь раньше на нее кричал. Наверное, в последний момент смелость изменила ему и теперь ему нужно завести себя. Она уже не слушала, что именно он говорит. Это не имело значения. Важно было только то, что еще он может сделать.

Она не станет его ни о чем умолять, потому что слишком хорошо его знает. Поэтому она собралась с силами и, невзирая на его крики, сказала:

— Я плохая, Джон. Я знаю это. Но дети — нет. Это твои дети.

Он не причинит детям вреда, думала она. Почти наверняка.

На всякий случай она добавила:

— Они похожи на тебя. Особенно Томми. — Она всегда знала, что он любит Томми меньше всех. — Но и остальные тоже. Так все говорят.

Она надеялась, что Малькольм и Хизер заберут их, когда все будет кончено. Если что, есть еще Джилл. Она была уверена, что Джилл не подпустит к ним свою мать. Что бы ни случилось, во всяком случае, они будут вместе.

Она посмотрела на Бет, на мягкие пучки волос на ее голове. Сейчас у нее золотистые волосы, но, наверное, они потемнеют, когда она станет старше. Будут ли они непослушными, каку Никки, или прямыми, как у Томми? Как же я хотела бы еще пожить.

7

Том проснулся разбитым. Так крепко он не спал уже много лет, но, кажется, во всем мире не хватило бы сна, чтобы снять его усталость.

Доковыляв до кухни, он обнаружил, что Малькольм моет плиту.

— Хорошо спал? — спросил Малькольм.

— Да. Но я все равно уставший. — Он неловко плеснул себе овсянки в миску, немного при этом пролив.

— Я не удивлен.

Малькольм снял резиновые перчатки и убрал чистящие средства в шкаф.

— Мне надо сегодня сходить в магазин, — сказал он. — И Кэти звонила: у нее там полка рухнула, так что я ее починю, раз уж там буду.

— Нужна помощь?

— Нет, я справлюсь. — Том кивнул и понес миску к столу. Он уже проглотил пару ложек, когда Малькольм добавил: — Но от компании не откажусь.

Они отправились через полчаса. Том глядел на пейзаж из окна машины и спрашивал себя, что же он чувствует, но ответа не находил — внутри у него было молчание, как будто вся энергия ушла на то, чтобы признаться. Он обнаружил, что не против такого чувства: это не было умиротворение, но эффект был похожим.

Когда они доехали до восточной стороны острова, начало моросить.

— Ты помнишь, как Никки любил дождь? — неожиданно спросил Малькольм.

Том с облечением понял, что и правда помнит.

— Он пытался вытащить меня с собой на улицу, как только начинался дождь. Странный ребенок.

— Ты предпочитал солнце.

— Конечно. Я был нормальным.

— Никки возвращался насквозь мокрый, и ваша мама была в отчаянии.

Том снова посмотрел в окно на серое море, простиравшееся впереди за пеленой дождя. Бет тоже любила воду. Она любила шлепать по берегу, а он или Никки ее держали. Теперь к Тому возвращались эмоции: в груди возникла тупая, ноющая боль.

— Я никогда не понимал, — промолвил он, — почему он меня оставил в живых. Почему не искал меня? Никки был его любимчиком, а Бет всего-навсего младенец. Почему он пощадил меня, а не их?

— Я не знаю, — ответил Малькольм. — Но не думаю, что это было милосердие.

— Я никогда это так и не ощущал. — Он наблюдал за тем, как меняется пейзаж за окном по мере приближения к Орсэгу, как исчезают холмы и появляются дома. — Я не знаю, как с этим жить.

Малькольм молчал. Наконец, когда уже показалась гавань, он произнес:

— Я тоже. Так и не смог придумать.

В магазине их весело приветствовала Кэти. Потом она убежала на почту, посадив Тома за кассу, с которой он не умел обращаться, а Малькольм занялся полкой. Том оперся на прилавок и стал смотреть, как дядя выпрямляет погнутый кронштейн.

— Думаю, мне скоро нужно уезжать, — сказал он. — Назад на большую землю.

Малькольм на секунду остановился.

— Спешить некуда.

— Знаю. Но я не могу оставаться здесь вечно.

— Почему бы и нет?

Том улыбнулся:

— Из меня вышел бы плохой фермер, Малькольм. И потом, мне нужно с собой разобраться. Нельзя без конца это откладывать.

Малькольм кивнул. Он аккуратно привинтил кронштейн обратно.

— Какой у тебя план?

— Наверное, отправлюсь в Глазго, — сказал Том. — Там должно быть не очень трудно найти работу. Я не привереда.

— Ну. Хорошо. Но все-таки спешить некуда, так ведь? Послоняйся тут еще пару дней.

— Да. — Но он знал, что должен ехать. — Приготовим сегодня пасту? Я могу опять сделать грибной соус.

— Хорошая мысль. — Малькольм поднял полку. — Не подержишь другой конец?

Том подошел к нему, и вместе они стали водружать полку на починенные кронштейны.

— Томми, ты слишком задрал свой конец, — сказал Малькольм после нескольких безуспешных попыток. — Так не пойдет.

— Это ты слишком опустил свой, — возразил Том, отчего дядя весело фыркнул.

— Просто чуть-чуть опусти ее, ладно? — попросил Малькольм. — Нет, не так сильно. — И в итоге с легким раздражением воскликнул: — Отойди и дай я сам сделаю! Ты мешаешь больше, чем помогаешь.

Том подчинился и послушно отошел, а через минуту полка была на своем месте.

В этот момент вернулась Кэти. Она осмотрела работу и лучезарно им улыбнулась:

— Как новенькая. От вас, мужчин, бывает иногда толк. Спасибо вам.

— Ну, — сухо ответил Малькольм. — Томми мне очень помог.

Пока Малькольм болтал с Кэти и складывал в корзину продукты, Том поглядел в окно и увидел, как около почты остановилась машина. Когда из нее вылезла Фиона Маккензи, он задумался, а потом предупредил Малькольма:

— Выскочу на минутку на улицу. Скоро вернусь. Он нагнал Фиону у ступенек почты.

— Фиона, — крикнул он, чтобы привлечь ее внимание. От неожиданности она подпрыгнула. — Извините. Я просто… хотел поздороваться.

— Привет, — ответила Фиона довольно холодно, бросив на него короткий взгляд и снова уставившись на дверь почты.

Видя, что она сейчас уйдет, Том быстро выпалил:

— Послушайте, я хотел извиниться за тот вечер. Извините за мою грубость. Это было недопустимо.

Он думал, что Фиона не собирается отвечать, но тут она кивнула и сказала:

— У всех бывают трудные дни.

Том попытался ей улыбнуться:

— У меня их, кажется, немало.

Фиона колебалась. Она наполовину повернулась к лестнице, но затем остановилась и снова на него посмотрела.

— Ты же понимаешь, тут нет ничего личного.

— Да.

— Просто людям трудно тебя здесь снова видеть.

Том взял себя в руки, с усилием кивнул и произнес сдержанно:

— Нелегко ворошить старое. То, что сделал мой отец, — я знаю, это каждого коснулось.

— У нас у всех есть свое бремя, — ответила Фиона. И, нахмурившись, добавила: — Но это правда, что мы все заблуждались на его счет.

— Да.

— И действительно, — продолжала она сухо, — кое-что можно было сделать по-другому.

— Да, — повторил Том. Он тщательно взвесил то, что собирался произнести. — Но правда и то, что виноват только он один.

Он сразу же пожалел о сказанном, потому что Фиона, казалось, вот-вот расплачется.

— Ну, — подтвердила она. — Это правда.

Но Том подумал, что в выражении ее лица было что-то странное. Он попытался утешить ее:

— Я знаю, вы с моей мамой были подругами. Я хотел вас поблагодарить за это. Уверен, она ценила эту дружбу.

Фиона кивнула и поспешила прочь. Том удивился, что она выглядела такой ошарашенной.

Он не хотел сразу возвращаться в магазин и спустился к гавани, радуясь ощущению мороси на лице. Вдалеке сквозь туман он мог различить Джуру. Он вспоминал, как в детстве они с Никки стояли здесь и соревновались, у кого будет больше блинчиков. Обычно выигрывал Никки, но когда получалось у Тома, брат всегда великодушно говорил: «Отлично вышло, Томми. Хороший бросок!»

Том представлял, каким бы вырос Никки.

Он осторожно попытался вызвать в памяти лицо мамы, вспоминая старую фотографию, — это было почти все, что у него от нее осталось. Привлекать к себе все внимание, помещать себя в центр всего — таково было отцовское наследство. Несколько лет назад Том все-таки просмотрел новости. Он читал только пару первых абзацев. И всегда все было посвящено отцу: его предполагаемой любви к семье, его преданности местному сообществу, рассуждениям на тему возможных мотивов и того, почему он «сорвался». А мама Томми была вычеркнута, вместо ее лица были лица других убитых женщин — беспомощной жертвы, замученной святой, беспутной жены, заслужившей свое.

Но Том хотел, чтобы мама вернулась. Он устал от общества отца.

Хотя он и готов был покинуть остров, он знал, что будет двигаться дальше и дальше, но никогда не почувствует себя в безопасности, всегда будет бояться мужчин и не доверять себе самому в отношении женщин. Снова, как обычно, вернулся застарелый страх. Невозможно было убежать оттого, что случилось, — никогда. Он прожил большую часть жизни в шкафу и теперь ощущал себя усталым и зажатым. Он жаждал света и простора. Но снова и снова натыкался на жестокость отца. Кем можно стать с такой-то наследственностью? Невозможно измениться, если тебе не показали других вариантов.

Потом он повернулся и увидел, как дядя выходит из магазина. Малькольм выглядел слегка сутулым и потрепанным в своей старой ветровке. Холщовая сумка Хизер свисала у него с плеча. Он теперь казался Тому таким родным. Увидев племянника, Малькольм улыбнулся, и Том помахал ему рукой. Он сам удивился, с каким облегчением пошел ему навстречу.

8

Через три дня Малькольм стоял с Томми на пристани и смотрел на приближающийся паром. Несколько машин ожидало посадки, других пеших пассажиров, кроме Томми, не было видно.

Этот паром был больше обычного — так Томми сказали в кассе. Обычный паром сломался. И теперь, когда он подходил к берегу, казалось абсурдным, что такой огромный корабль перевозит всего несколько человек.

— Тебе нужны деньги? — спросил Малькольм, злясь на себя за то, что не подумал об этом раньше. — Пока ты не обустроишься. Я могу помочь.

Томми покачал головой.

— У меня кое-что отложено. Со мной все будет в порядке. И у меня есть друг, из университета, я могу пожить у него неделю или две, пока не найду жилье. — Заметив удивленное выражение лица Малькольма, он улыбнулся. — Да, у меня все-таки есть друзья.

— Конечно же, есть, — поспешно сказал Малькольм. Они смотрели, как швартуется паром, неповоротливый и механический. На Литте он выглядел так же неуместно, как высотный дом.

— Ты вернешься, если ничего не получится? — спросил Малькольм.

— Да, вернусь.

— Хорошо, — кивнул Малькольм. — Замечательно.

Не глядя на него, Томми добавил:

— Думаю, я в любом случае еще приеду ненадолго. Может быть, летом.

— Ну, — Малькольм старался говорить так же буднично, как и Том. — Я приготовлю тебе комнату.

Носовые ворота раскрылись, и показалось несколько автомобилей. Островитяне возвращались из Обана, нагрузив машины покупками. Потом выехал фургон Королевской почты. Единственным пешим пассажиром, сошедшим с палубы, был Росс. Он остановился рядом с ними.

— Уезжаешь, Томми?

— Да.

— Но ты скоро вернешься?

— Ну, — кивнул Томми. — Наверное, летом.

— Молодчина, — ответил Росс и похлопал Томми по плечу. В этот момент Малькольм простил Россу все те случаи, когда он его раздражал. Росс улыбался, лицо его было открытым и обветренным. — Здорово было тебя увидеть, — сказал он Томми. — Малькольм, ты зайдешь сегодня в бар?

— Зайду пропустить стаканчик.

— Отлично, — сказал Росс, уходя. — Ладно, тогда увидимся позже.

Когда Росс ушел, они помолчали, затем Малькольм произнес:

— Что ж, я думаю, тебе пора садиться на паром.

— Не хотелось бы опоздать. — Томми закинул рюкзак на плечо и сунул руки в карманы. Он явно чувствовал себя неловко.

— Спасибо за все, — поблагодарил он.

Малькольм кивнул.

— Береги себя. — Он сознавал, что этого недостаточно, что он должен сказать Томми что-то еще. Но ему всегда было так трудно выразить свои мысли.

— Ты тоже, — ответил Томми. Они посмотрели друг на друга несколько секунд. — Ладно… пока. — И он собрался уходить.

— Томми, — произнес Малькольм и дотронулся до его руки. — Это… — Он в сомнении замолчал. — Ты, наверное, сам знаешь. Но ты совсем не похож на своего отца.

При этих словах его племянник замер. А через секунду кивнул и слегка улыбнулся.

— Спасибо. Я не хочу быть на него похожим.

Малькольм стоял на берегу и ждал, пока Томми покажется на палубе, чтобы попрощаться. Он помнил, как Хизер с Томми уплывали двадцать лет назад, как он махал ему рукой на прощанье. В Глазго их ждала Джилл, она забрала Томми, а Хизер вернулась в одиночестве на Литту. Томми, маленький, бледный и насупленный, не помахал тогда в ответ. И кто бы его за это упрекнул?

Малькольм как никогда остро ощутил, как бы он хотел, чтобы Хизер была жива и снова встретилась с Томми. Она была бы так счастлива. Но нельзя все время оглядываться на мертвых. Жизнь — это тяжелая битва, длинная, темная ночь, и нам следует быть благодарными за то, что остался кто-то, кого можно любить.

Когда Том поднялся на борт, паром показался ему до смешного огромным, еще больше, чем раньше. Он был почти пуст. В ожидании отплытия Томми бродил из салона в салон. Все они были пустые и почти не отличались друг от друга, везде был один и тот же клетчатый ковер. Это было немножко похоже на конгресс-центр: вереница больших покинутых залов с большими окнами, где стоял в одиночестве Том, окруженный морем.

В нижнем салоне он столкнулся с пожилой парой, у каждого по чашке кофе. Том, кажется, не знал, кто это, но на всякий случай ушел, потому что не хотел, чтобы они с ним заговорили. Он купил себе кофе на стойке у человека, который был так стар, что Том боялся, что он не вынесет путешествия. Наконец, почувствовав дрожь запущенных двигателей, он вышел на палубу, чтобы посмотреть на остров, от которого они отплывали.

Он с удивлением обнаружил, что Малькольм все еще стоит на том же месте на берегу, и быстро помахал ему рукой. Малькольм помахал в ответ, но остался стоять, наблюдая за тем, как паром неспешно удаляется от острова.

Том глубоко вдыхал свежий соленый воздух. Он ясно помнил, как уезжал с острова в первый раз, как сжимал руки на холодном поручне, как стоял рядом с Хизер и с яростью думал, что никогда не вернется. Или ему только казалось, что он это помнил, но, в конце концов, на что можно положиться? Многие из его воспоминаний были, должно быть, неточными или приукрашенными, как и у всех, — память соединяет разрозненные кусочки в осмысленную картинку, рассказывая нам самим историю нашей жизни.

Фигура Малькольма все уменьшалась, берег расплывался, уступая место открытому пространству воды. Том смотрел на бакланов, летавших туда и сюда над черными скалами дальше вдоль берега. Островитяне никогда не благоговели перед морем, хотя оно и ограничивало пределы их существования. Но они всегда отворачивались от него, обращая взоры на землю. Наверное, это было вовсе не слабостью, а вызовом.

Небо начало светлеть, Том оперся на поручни и смотрел на белый пенистый след за бортом. Тут выглянуло солнце, и море сделалось темно-синим. Малькольма он уже не мог увидеть, зато как раз мог охватить взглядом всю Литту — ее поросшие вереском скалы, нависающие над морем утесы. Остров быстро уменьшался, и его страшная красота исчезала. Скоро он совсем скроется из виду. Том ничуть не удивился, почувствовав, что рядом с ним снова появился Никки, а потом и мама с Бет на руках. Они молчали, его спутники, внимательные и терпеливые. Он так и не узнал их хорошо, хотя прошло столько лет, по правде говоря, он и вовсе их не знал, но они оставались с ним. Тихие незнакомцы. Он больше не хотел их прогонять. О, мои призраки, подумал он, мои милые призраки. Едем со мной, мы отправляемся в Глазго.

Благодарности

Прежде всего, спасибо моему агенту Кэролайн Хардман и всем в агентстве «Хардман и Свэнсон». Мне очень повезло, что у меня такой упорный и одаренный агент. Спасибо Нив Мальви за то, что взяла книгу и отстояла ее, а также за ее блестящую редактуру. Спасибо Роз Томашевской, которая приняла эстафету у Нив и сделала превосходную работу. Спасибо Джону Райли и всем в издательстве «Риверран» за их труд и энтузиазм. Спасибо моим родителям за вдохновение и за то, что объездили со мной Гебриды. Спасибо Робину и Барбаре, что приютили меня. Спасибо Хелен за ее искреннюю поддержку, но более всего Крису, моей опоре.

Остров Литта вымышлен, но отчасти его география основана на острове Колонсей.

В изучении проблемы контроля и домашнего насилия были полезными несколько книг. Всем, кто интересуется этими вопросами, я рекомендую «Не бьет, просто обижает» Патрисии Эванс и работы Ланди Бэнкрофта, в особенности «Почему он это делает? Кто такой абьюзер и как ему противостоять».

Примечания

1

Махирь (machair) — специфический северошотландский элемент рельефа, разновидность поросших травой дюн.

2

Крофтинг — специфическая шотландская форма наследственной аренды земли; крофт — земельный участок.

3

Сыро (гэлъск.).

4

«Женский портрет» — роман Генри Джеймса (1843–1916).

5

Брайтон — курортный город на южном побережье Англии.

6

Магалуф — курорт на Майорке, популярный у английских гопников.

7

Кейли — шотландский сельский праздник с танцами.

8

Гэвин цитирует первую строчку латинского григорианского хорала из «Книги общих молитв» в английском переводе.

9

«Тэсс из рода д’Эрбервиллей» — роман Томаса Харди (1840–1928).

10

«Летающие тарелки» — разновидность традиционных британских конфет.

11

Сконы — традицион ные английские булочки.

Content

Уэйт Ребекка Отцы наши

Ребекка Уэйт Отцы наши

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть 2

1

2

3

4

Часть 3

1

2

3

4

5

6

7

8

Благодарности

Примечания