Таша Карлюка

Океаны в трехлитровых банках

© Т. Карлюка, 2021

© ИД «Городец», 2021

Предисловие

«Таша Карлюка пишет легко, как дышит. Это особый и счастливый дар для писателя – не утяжелять жизнь своими страданиями, тягостными предчувствиями и сложноподчиненными предложениями. То ли сказка, то ли быль, то ли проза, то ли не рифмованные стихи. Карлюка – первооткрыватель собственного жанра. Жанра лирических монологов, каждый из которых не длиннее одного вздоха. Их хочется заучивать наизусть или переписать каллиграфическим почерком, чтобы потом обрамить и повесить на стенку. Каждое утро взгляд будет натыкаться на эти строки, а душа потихоньку оттаивать и добреть. Собранные вместе под одной обложкой, ее рассказы, эссе и повести дарят радостное ощущение начала. Так можно чувствовать и сочинять только в ранней юности. Говорю это не в упрек, а скорее с легким оттенком зависти и грусти. И, конечно, с восхищением».

Сергей Николаевич,

главный редактор журнала «Сноб»

Рассказы

Сначала

Нам запретили собираться по сто. Нам запретили собираться по пятьдесят. Нам запретили собираться по десять. Нам запретили собираться вовсе. Нам приказали собраться:

– Соберись! Возьми себя в руки! Закройся в комнате. Не выходи. Войди в себя: исследуй, изучай, знакомься с собой заново, с конца, с середины. Знакомься с собой с того места, с той страницы, где ты в прошлый раз закрыл книгу, себя.

Нам сложно с людьми. Нам сложно без людей. Нам сложно, когда кто-то с нами. Нам сложно, когда мы без никого.

Он не написал, не позвонил. Она злилась и решила не писать, не звонить. Ему.

Написал другой.

Она выскочила из квартиры, прихватив с собой пачку сигарет, спички, джинсовую куртку. Прыгнула на велосипед.

Пустой город перед концом света. Планета устала от нас, она вытряхивает всех нас за борт, очищается, освобождается как после затяжной болезни, когда осталось совсем немного до выздоровления. Город был пустым, ночным, страшным. Сильный ветер дирижировал листьями, пакетами, мусором и единичными идиотами, которые, как и она, вырвались из своих комнат, просто чтобы не чувствовать себя зажатыми в клетке. Они бесцельно шагали по улицам.

Ей хотелось поскорее к нему. Еще двадцать минут назад она даже не думала о нем, она думала о другом. Но он написал, он ее хочет, и она тоже захотела его. Сильно.

Они говорили. Бокалы опустели, пепельница наполнилась. Он выкинул окурки в мусорное ведро, пепельница вновь стала пустой, а бокалы вновь стали полными.

– Я хочу тебя.

– Я не могу. Я думаю о другом. Я не могу. Это будет предательством.

Он услышал ее, но не послушал.

Его собака мирно спала в углу, свечи сгорали, постель мялась, а подушки с одеялом съезжали на пол.

Им даже удалось немного поспать. Минут десять. Она во сне положила свою ногу на его бедро, он положил свою руку ей на живот. Они проснулись, и все повторилось снова, и снова, и снова, и снова… Наконец-то они устали. Обессиленные, они наконец-то уснули.

Она проснулась в девять утра, он еще спал.

Она чувствовала себя виноватой и не чувствовала себя виноватой. Она проверила телефон – тот, кого она ждала, так и не написал.

Она надела ботинки, потом долго искала свой лифчик, не нашла сережку. Нужно уходить – она понимала, но не хотелось. Она закурила, смотрела на него, как он спит, смотрела все то время, пока курила. Уходить не хотелось. Она вымыла бокалы, выкинула окурки из пепельницы, почистила свою кофту от собачьей шерсти. Села на край кровати и нежно поцеловала его в щеку. Он взял ее руку, прижал к губам, открыл глаза. Был поцелуй. Долгий.

– Мне было хорошо.

– И мне.

Она выскочила из квартиры, не забыв пачку с одной сигаретой, спички, джинсовую куртку. Прыгнула на велосипед.

Пустой город перед концом света. Планета устала от нас, она вытряхивает всех нас за борт, очищается, освобождается как после затяжной болезни, когда осталось совсем немного до выздоровления. Город был пустым, утренним, страшным. Сильный ветер дирижировал листьями, пакетами, мусором и единичными идиотами, которые, как и она, вырвались из своих комнат, просто чтобы не чувствовать себя зажатыми в клетке. Они бесцельно шагали по улицам.

Ей было хорошо и плохо одновременно. Она снова проверила телефон – он так и не написал. Ей захотелось кофе, но все кафе были закрыты. Навсегда. Она поехала к себе домой – там кофе был.

Она собралась. Взяла себя в руки. Закрылась в комнате. Книга, которую она вчера начала читать, лежала на полу. Должно быть, ветер… Она подняла ее, села в кресло. «Сначала», – сказала она себе и открыла книгу на первой странице.

Жизнь дала трещину

Редко к докторам я обращаюсь. Но тут приспичило.

– Лягте, – сказал доктор мне.

Я легла.

– О, кажется, ваша жизнь дала трещину. Точно, – сказал доктор мне.

Я испугалась.

Доктор достал большую иглу и деревянный ящик с нитками разных цветов.

– Вам какого цвета?

– Бежевую.

Я закрыла глаза, остановила дыхание.

– Ну все. Шов может немного болеть, но это пройдет. С каждым днем будет все легче, легче все. Может быть, шрам останется. А может быть, и не останется шрам.

Я посмотрела на шов. Доктор концы ниток завязал в бантик.

– Трещина – это еще ничего. Вы вовремя пришли. Еще бы день – и… – не успел закончить доктор.

Кто-то постучал в дверь. Кабинет наполнился еще одной человеческой головой.

– О, дорогой мой, с разбитым сердцем! Как ваш склеенный орган?

Третья голова тяжело вздохнула и, заикаясь, начала отвечать:

– Я… тут… встретил женщину…

– Снова!? – доктор выкрикнул.

– Да… Но она меня не любит… И кажется, мое сердце снова разбито…

– Я же предупреждал вас! Не влюбляйтесь какое-то время, пока ваше сердце не окрепнет. Ладно, входите, – и доктор достал клей.

– А вас я попрошу, – тут он вспомнил обо мне, – недельку ходить по мягкому, пить теплое и слушать спокойную музыку, пока шрам не заживет.

Я вышла из кабинета. Очередь к доктору в коридоре была длинной. Мне еще повезло, что он меня принял. Кажется, не все сегодня попадут к нему.

Ты меня любишь?

Ты меня любишь? Потому что я тебя нет.

Так было не всегда. Это случилось только что. Я открыла глаза, повернулась на бок, увидела тебя и разлюбила. Ты не храпел, не царапал своими чуть сухими пятками, не пускал слюни на свою и мою подушку (в отличие от меня). Ты был хорош! Впрочем, как всегда. Был бы музейным экспонатом, назвали бы тебя «самый-самый»!

Ты читаешь это письмо, а я уже далеко. На ржавеющей «двадцать первой» «Волге» моего деда, на какой-то побитой дороге – потому что других у нас нет. Ты не грусти и не удивляйся – на другой стороне листа список девушек (ты всех их знаешь). Выбирай! Все они в тебя давно и тайно влюблены. Они мне сами признавались. Они готовы натирать твои теннисные туфли, варить полезные каши с низким гликемическим индексом и любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. В конце концов ты станешь счастливым. Это неизбежная награда для хороших людей.

Ее остановил полицейский: она превысила скорость. Пришлось заплатить штраф. Все. Деньги закончились. «Волга» остановилась: бензин закончился тоже. «Волга» остановилась около домика. Небольшого, скромного домика. Она постучала в дверь. Открыл угрюмый мужчина.

– Здравствуйте! Я сбежала от жениха. Мне негде жить. Возьмите меня к себе. Я буду помогать вам по хозяйству.

Он зашел в дом. Дверь оставил открытой. Она зашла вслед. Дверь захлопнулась. На долгих n лет.

Ты меня любишь? Потому что я тебя нет.

Так было не всегда. Это случилось только что. Мы ужинали. Я – аккуратно, вилкой и ножом. Ты – как научили тебя мать и жизнь, макая хлебной коркой в юшку. Потом ты пил воду. Очень громко пил. После – шаркал по комнате в поисках карты мира и пустых пивных банок для стрельбы. Твой пес хорош, но он, как и ты, не благодарит меня за ужины, чистые уши и новый шерстяной коврик. Ты говоришь: «Слова – дерьмо, главное – поступки!»

Но что тебе стоило?. Хотя бы одно слово. Хотя бы раз в неделю.

Ты хороший человек. В этом городе даже один из лучших. Всегда спасешь, всегда приютишь, всегда убьешь сильного, который обижает слабого. Ты хорош, но не словоточив. А я устала быть рыбой.

Ты читаешь это письмо, а я уже далеко. На скрипучем велосипеде с корзинкой спереди, на какой-то побитой дороге – потому что других у нас нет. Ты не грусти и не удивляйся – на другой стороне листа список женщин (ты всех их знаешь). Выбирай! Все они в тебя давно и тайно влюблены. Они мне сами признавались. Они готовы терпеть твои крошки на полу, ездить на рыбалку, насаживать червей и любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. В конце концов ты станешь счастливым. Это неизбежная награда для хороших людей.

Ее остановило битое стекло на асфальте. Стекольный завод, будь он проклят! Пришлось оставить велосипед на дороге. С пробитыми колесами. Пешком. Километр. Два. Три. Семь. Сил хватило лишь на то, чтобы лечь. Под деревом с паутиной.

– Детка, просыпайся! Придатки простудишь. Садись в машину. Тебе куда?

Из его магнитолы звучали древние The Contours. Он очень сексуально курил и рассказывал мне о черных как о высшей расе. Сознание захлопнулось. На долгих n лет.

Ты меня любишь? Потому что я тебя нет.

Так было не всегда. Это случилось только что. Ты пришел домой. Снял ботинки. Поцеловал меня в лоб и пошел читать Льва Шестова. Ты читал вслух. Что-то записывал в свою толстую тетрадь. И вдруг… Это страшное «вдруг». Оно привыкло портить мне жизнь. На ровном месте. Из ниоткуда.

Ты читаешь это письмо, а я уже далеко. Ты не грусти и не удивляйся – на другой стороне листа список старух (ты всех их знаешь). Выбирай! Все они в тебя давно и тайно влюблены. Они мне сами признавались. Они готовы. В отличие от меня. Готовы… В конце концов ты станешь счастливым. Это неизбежная награда для хороших людей.

Постой!

Долго думала. Может, я шлюха? Но нет. Я просто – любвеобильная. А еще я дура. Но этого уже не изменить. Наверное. И мне кажется… я тебя снова… люблю.

Постой!

Уже не кажется. Точно люблю.

Никуда не уходи! Я за хлебом! Скоро вернусь!

Папа

Мы не виделись больше года. В аэропорт я приехала на два часа раньше.

Глазами съедала каждого человека, который чем-то напоминал мне его.

Такая же обувь. Такая же рука. Такой же голос.

Наконец-то.

К папе прижимаюсь я, и спустя секунды он:

– Ну хватит, хватит. Хорошего понемногу.

Делаю шаг назад. Совсем забыла, какой он. Мы никогда не обнимались с ним. Я улыбаюсь, не зная, куда спрятать глаза.

Такси.

И все дни, что он здесь. Все эти несколько дней папа:

– Ну хватит, хватит. Хорошего понемногу.

Мы сидим в гостиной, разговариваем. И папа…

Внутри меня что-то. Поднялось. Проснулось. Я готова сказать. Готова говорить спокойно, тихо, не хлопая дверью, не ругаясь, не выясняя. Открыться. Как никогда. Впервые.

Посмотрела на него. А ведь люблю его. Сильно. Он мой папа.

– Знаешь. Мы ведь не виделись год. И вот тогда, в аэропорту, я так хотела, чтобы ты меня обнял. Не шутил. Просто обнял. И чтобы мы так постояли немного. Как папа и дочь. А ты как всегда. Не собираюсь тебя перекраивать. Просто знай. Мне это болит. Мне нужны твои объятия. До какого-то возраста мне было достаточно твоих шуток и игр, но потом мне понадобился нежный папа. А у меня его так и не было.

Ком в горле, как камень. Заболел. Не могла промолвить ни слова больше. Вырвала из себя. Из последних сил:

– Я сейчас вернусь.

Ванная комната. Дверь на щеколду. Вода из крана. Слезы из глаз.

– Дыши. Успокойся, – сама себе.

Когда я вернулась. Посмотрела на папу. Я не могу объяснить. Он светился. Седые волосы стали еще белее. Голубые глаза – еще голубее. Он светился. Встал, подошел. Обнял.

– Тебе хорошо?

– Да, папа.

Стояли минуту молча.

– Пока ты не улетел, делай так, пожалуйста, каждый раз, когда мы встречаемся и когда расстаемся.

И он делал.

У моря потом папа спросил, когда волны перебивали его тихо:

– Почему вы с мамой не научили меня раньше? Я ведь этого не умел. В моей семье никто никого не обнимал.

Была рада, что волны стали сильнее и перебили меня громко.

Ком в горле, как камень. Заболел. Слова застряли внутри меня.

Мысль застряла в голове

– Кость застряла у тебя в горле. Что ты будешь делать?

– Попытаюсь ее вытащить.

– То есть, другими словами, ты сделаешь все, чтобы кости в твоем горле не было, верно?

– Да.

– А почему?

– Иначе я задохнусь и умру.

– Хорошо… А чем отличаются мысли, которые застряли в твоей голове, от кости, которая застряла в твоем горле?

– Я не задыхаюсь от них и… не умираю…

– Ты уверен? Уверен, что мысли, которые мешают тебе жить, не убивают тебя?

Я задумался. Он продолжил.

– Да, возможно, мысли не мешают кислороду попадать в твои легкие и ты не умрешь от этого, но…

И он посмотрел на меня.

– Мысли могут как убить, так и вернуть к жизни. В твоей голове каких больше?

Я опустил глаза. Последнее время как-то все было… никак.

Никаких друзей. Никакой радости. Никаких эмоций. Никакой любви. Никак.

– Каждый раз, как мысль такая застрянет у тебя в голове, подумай о косточке, которая застряла в горле и убивает тебя, и вытащи ее. Иначе она тебя задушит. Мысль.

Он заплатил за свой кофе. Оставил официанту двенадцать процентов чаевых. И ушел. Я видел его первый раз в жизни. Даже не знаю, кто он такой. А я начал вытаскивать из своей головы дурные мысли, которые не давали мне покоя уже вторую неделю.

Вытаскивать мысли, как кость, что застряла в горле и не дает дышать. Вытаскивать ложкой и класть в тарелку.

Спустя час в тарелке не было места, и я попросил официанта принести мне пустую тарелку. А эту – с мыслями – поскорее унести от меня. Что он и сделал.

Муж и жена понарошку

Они друзья. Не больше. Да, напряжение между ними есть. То самое. Но они его гасят, игнорируют, а то и вовсе не замечают.

– Я еще никогда не жил с женщинами, – вдруг говорит он.

– А я с мужчинами.

Кому из них пришла идея пожить вместе – ради эксперимента, ради полезного опыта, ради социально-коммуникативного века, ради работы над ошибками, ради мамы, которая неистово хочет внуков, ради решения бытовых коллапсов, – не расслышала.

Она пришла к нему, волоча за собой чемодан на колесиках со скудным приданым. И с этой минуты все у них становится общим. Кроме кровати – у каждого своя.

В доме есть три места, где чаще всего разворачиваются арабо-израильские конфликты, – кухня, ванная, туалет.

Он отменно готовит и так же отменно мусорит, как результат – блюдо «Ой-вэй, вкусно, аж руки откусишь!» и гора грязной посуды, открытые шкафчики, варенье, пролитое на стенку холодильника; сахар, который он каждый раз просыпает, еще долго напоминает о себе на ступнях ее ног. Бесит? Не то слово!

Она тоже не ангел. Если на кухне, то кран постоянно открыт – никакой экономии, никакой заботы об экологии. Видите ли, ей нужна вода! Помыть одну тарелку – минус литр хлорированной, кастрюлю – уже целых три.

А он выкидывает бутылки из-под кефира с кефиром.

– На дне капля осталась! – оправдывается он.

– Две столовые ложки!!! – показывает она ему, разбив бутылку.

Она покупает кефир в картонной упаковке, чтобы потом разрезать ее и вылизать остатки. Бесит ли его это? Не то слово! Тогда она показывает свои ступни с крупинками сахара – в свое оправдание.

– Побрился – убери! Почему ты такая свинья?! – кричит она из ванной, плача над забитой волосами раковиной. – Из этого можно носки на зиму свалять!

А она – его геморрой. Ради двух лифчиков и трех пар трусов включает стиральную машинку. Деликатная стирка, видите ли! А что – руки из задницы? Руками постирать не можешь?

– Когда ты научишься до конца сливать воду? Когда ты научишься ставить новую туалетную бумагу? Сиденье когда научишься опускать?! – орет она.

– Тогда же, когда ты избавишься от своей библиотеки в туалете! – кричит он.

Он вечно спешит, поэтому все у него на ходу. Бутерброд на ходу, колбасой на пол, звонок на ходу, трубку куда попало, а ты потом ищи, хорошее слово в ее адрес – закладкой в памяти, которая потеряется, и все невысказанные благодарности забудутся. Он напоминает человека, спасающегося от вражеской армии: остановишься – убьют.

Ей хочется слышать «спасибо», она тоже любит ушами. Правда, и сама несловоохотлива – в ответ лишь «Я тоже…». Носит футболки с дырками, пижамные штаны в клетку и угги. Он идет с ней в дорогой бутик. Покупает ей что-то человеческое, девочковое. Она соглашается, поддакивает, хлопает в ладоши, а с утра опять дырявые майки, пижама с растянутыми коленками – и в его высший свет. А он краснеет.

Не подумайте, что их жизнь протекает лишь в этом ключе. Больше у них хорошего, конечно же. Но разве хорошее кому-то интересно? Разве интересно, как он сидит с ее сумасшедшей бабушкой целый день, пока она сдает экзамен? Разве интересно, как она мирит его с отцом, с которым они уже лет десять не разговаривают? Разве интересно, как они валяются на диване, положив друг на друга ноги, и по очереди читают вслух книжку о муми-троллях? Или их взаимное молчание, такое нетягостное, такое прекрасное, согласованное, не напрягающее, – разве интересно?.

Прошел месяц, а вместе с ним и срок действия договора, по которому они решили стать семьей. Понарошку.

Она вышла от него, волоча за собой чемодан на колесиках. И с этой минуты все у них перестало быть общим. Она ему оставила список с рекомендациями «Как вести себя с будущей женой», а он ей – «Как вести себя с будущим мужем».

Оказалось, что все было не зря.

Они стали терпеливее, мудрее.

Теперь он живет с милой девушкой, которая его очень любит и состоит сплошь из достоинств. Руками стирать умеет, воду экономит, в туалете не читает, носит платья и чулки.

Она тоже счастливица: ее мужчина не только готовит, но и убирает за собой; он лысый, поэтому раковина всегда кристально чистая. Он не пьет кефир. Совсем. Посвящает ей стихи каждый день.

По ночам, когда его новая пассия спит, он разрезает упаковку от кефира и выпивает остатки, а пока спит ее новый любимый, она подметает в кухне воображаемый сахар. Или специально рассыпает его на кафельный пол и подметает.

Но она гордая. Она не звонит первой. Девочки – они такие. Уж лучше сразу вниз с моста. И он не позвонит тоже. Он из породы одиночек. Своя территория, свой угол, свое пространство. Впустить чужого туда не так уж и просто. Устаканенный серый мир, но проверенный временем, а потому надежный, безопасный. И без боли.

Он бродит улицами. У него часа два. Его пассия съезжает – он ее попросил об этом.

– Ключ оставь под ковриком, – сказал быстро, не поднимая глаз, и вышел из квартиры.

Она тоже не смогла жить с другим человеком. Пока он спал, собрала чемодан и вышла тихо.

Сейчас они встретятся. Видите? Она выходит из-за угла, а он идет прямо к ней. Улыбаются друг другу. Без слов. Им все ясно без слов.

Следующее утро они встретят вместе.

Может быть.

Наверное…

Всем бы этого очень хотелось.

Автобус № 72

С морскими котиками мне было бы значительно веселее, чем с моими друзьями – Нытиком, Лентяем и Сверхчеловеком. Дело не в них, они все те же и так же – нытик, лентяй и сверхчеловек. Дело было во мне: что-то надломилось или, наоборот, отросло.

Я всех обманула, чтобы сегодня побыть одной. Не то чтобы мне с самой собой интересно – я так себе собеседник, так себе слушатель, так себе друг, но кое-как я научилась с собой сосуществовать. Правда, в друзья бы я себя не взяла, будь я – не я.

Всех обманула. На работе сказала, что температура. Учителю, что должна быть на работе. Нытику, что у меня урок. Лентяю, что я с Нытиком, а Сверхчеловеку… Сверхчеловеку я просто не ответила на звонок.

Я съела яблоко, оставив лишь хвостик, бросила лифчик, юбку в стиральную машинку, надела круглые очки с синими окнами и поехала к морю.

– Bonjour, monsieur!

Я не знаю французский. Толком не знаю ни один язык. Как попугай. Слово там, слово здесь, если долго не повторять – забываю. Но у меня идеальное французское произношение, и меня часто принимают за француженку.

– Comment allez-vous?

На этом пляже каждый первый, каждый второй, каждый третий – француз. Мне нравится общество этих канареек. Я не понимаю, о чем они говорят, поэтому мне кажется, что они все время читают друг другу стихи.

Доплыв до волнореза, я взобралась наверх. Кроме камней, там было несколько чаек и желтая табличка, запрещающая прыгать с камней в море. Она давно мне не нравилась, эта табличка. Я скинула ее в воду, а на ее место установила табличку с номерами автобусов. Последний автобус был под номером 72 и его конечной остановкой была «Остановка, где исполняются желания».

На следующий день знакомый француз сказал, что видел автобус под номером 72, но не успел в него сесть.

Город маленький, и новость про волшебный автобус облетела его за три часа сорок две минуты. Я еще не успела подгореть, как на автобус уже выстроилась очередь, которая брала начало около желтой таблички и заканчивалась на улице Алленби.

Я не верила своим глазам, но предпочла смолчать о том, что желтая табличка – моих рук дело. Мне оставалось лишь смотреть.

Из глубины моря появилась маленькая черная точка, она из маленькой становилась большой, из черной – желтой. Ей оказался автобус. Он ехал по морю или, скорее, плыл. Это был автобус под номером 72.

Как такое возможно? Это невозможно! Но, по всей видимости, так считала только я. Ни один человек в очереди не сомневался, что конечная остановка автобуса под номером 72 – «Остановка, где исполняются желания».

«Все сошли с ума!» – кричала я внутри себя, потом меня озарило: сошли с ума не все, а только я. Ведь так не бывает, чтобы в одночасье сошли с ума все!

Собравшись с духом, я поплыла к камням, доплыв, села на один из них и стала наблюдать. Через час я выяснила, что автобус под номером 72 – один-единственный, также я обнаружила, что на автобус 58, который едет в Яффо, и на автобус под номером 14, следующий на площадь Кикар Рабин, никто не садится, они приезжают пустыми и уезжают пустыми. Вся очередь ждала только 72-й номер. Одновременно автобус мог вместить человек сто пятьдесят, но по факту их было больше – около двухсот. Водитель – пожилой мужчина с черной бородой, в белой рубашке и в отутюженных брюках, в очках с золотой оправой – был мил, спокоен, не словоточив. Он не брал денег за проезд – проезд был бесплатным.

Прошло совсем немного времени, как автобус вернулся. Я всматривалась в лица людей. Это были те же люди, что садились в этот автобус меньше чем час назад. Все они улыбались и молчали. Нет, они не светились, не летали, они просто улыбались и молчали. Люди, ожидающие своей очереди – никто, ни один человек, – не расспрашивали приехавших или, скорее, приплывших, они молча ждали своей очереди.

В половине седьмого вечера водитель попросил, чтобы очередь больше никто не занимал, и пригласил всех желающих на завтра, сказав, что первый автобус будет на остановке ровно в 8:00 утра.

Я посчитала: оставалось сто семьдесят два человека, ровно столько, сколько могло уместиться в автобусе.

Менее чем через час он вернулся, вернулись все сто семьдесят два человека. Люди улыбались и молчали, они по очереди аккуратно спустились вниз по камням в море и поплыли к берегу.

– Этого не может быть! – крикнула я водителю, когда мы остались вдвоем. – Ты лжец! Кто ты?

– Если тебе интересно, ты можешь войти в автобус.

Он сел за руль, мотор зарычал. Я вошла в салон, села на переднее сиденье, водитель закрыл дверь, и мы поплыли. Не прошло и нескольких секунд, как автобус остановился, и я, оглянувшись, увидела, что вокруг нас только вода.

– Конечная остановка, – объявил водитель.

– Кто ты?

– У нас мало времени. Есть ли у тебя желание, которое ты хочешь осуществить?

– Так не бывает. Пожалуйста, объясни, что происходит. Пожалуйста. Я сошла с ума, да!?

Водитель улыбнулся, открыл ящик, достал оттуда стеклянную бутылку с какой-то жидкостью, вынул два стакана, наполнил их:

– Давай выпьем. – Он протянул мне стакан, и я, не знаю почему, взяла его.

– Выпей немного из моего стакана. – Водитель улыбнулся, взял мой стакан, отпил глоток и вернул обратно. Я закрыла глаза и выпила все залпом, не оставив ни капли.

– Сукин сын… – я успела сказать лишь это. Мое тело обесточилось, и я скатилась вниз.

Солнце было все там же, когда я очнулась, и водитель стоял там же, и ногти на руках не отросли.

– Теперь с тобой можно говорить. – Водитель сел рядом.

– Расскажи. Умоляю тебя!

– Что ты хочешь знать? Спроси, и я отвечу.

– Ты правда можешь исполнить желание?

– Конечно. Все очень просто.

– Умоляю тебя. Расскажи, как у тебя это получается!

– Мир – это сто процентов, – начал водитель. – Это всегда сто процентов и никогда не будет иначе. Стоит чему-то исчезнуть, как тут же оно и появится. Просто в другом месте. Ты никогда не знаешь где, но, будь уверена, это произойдет. Если ты сорвешь цветок, значит, где-то начнет расти такой же; если попросишь миллион, то где-то кто-то потеряет ровно миллион; если захочешь мужа, значит, кто-то разведется или станет вдовой; если попросишь новое сердце, потому что твоему остались считаные дни, значит, кто-то умрет; если попросишь, чтобы дождь прекратился и вышло солнце, значит, где-то солнце исчезнет и пойдет дождь. Мир – это всегда сто процентов, и никогда не будет иначе.

– Я могу попросить и быть уверенной, что, получив, ничего не отниму у хорошего человека?

Водитель улыбнулся.

– А кто такой хороший человек? Кто такой плохой человек?

У меня не было ответа.

– Ты не знаешь, у кого отнимаешь, и не знаешь, кому отдаешь, когда отнимают у тебя. Но, будь уверена, ничего никуда не исчезает. Все одно и то же, и все разное.

– Что же тогда? Не желать?

– Желай, конечно.

– Но я ведь могу… убить.

– И что?

– Убить хорошего человека… То есть хорошего, плохого. Я запуталась.

– Кто ты такая? Почему ты решила, что знаешь, кто заслужил хорошее, кто плохое?

– А кто знает? Кто-то знает?

– Кто-то знает, – улыбнулся водитель.

– Точно знает? Я могу не сомневаться? Они знают, что делают?

– Кто они?

– Ну… Они… Сверху… Кто-то…

– Знают. – Он вновь улыбнулся. – Нам пора возвращаться, мы слишком долго здесь. Ты хочешь исполнить свое желание?

– Нет, – ответила я.

Мне совсем не хотелось улыбаться, когда мы вернулись обратно, и у меня оставалось слишком много вопросов, чтобы молчать.

– Что ты со мной сделал? Почему все пассажиры улыбались, молчали, а я?.

– Они запомнили только то, из-за чего можно улыбаться и молчать, а ты… Я хочу, чтобы ты помнила все.

– Что будет с автобусом под номером 72?

– Ты его пожелала, тебе и решать. Мне пора.

В даль моря уплывал большой желтый автобус, он из большого становился маленькой точкой, из желтой – черной.

Через месяц я оказалась рядом с Парижем, мне захотелось выучить язык канареек. Я сидела на автобусной остановке в окружении виноградных полей и маленьких деревень. Было тихо, покойно. Вдалеке на дороге я увидела маленькую черную точку, из маленькой она становилась большой, из черной – желтой. Это был автобус. Он плыл по дороге или, скорее, ехал. Это был автобус под номером 72.

– Какая у вас конечная остановка? – войдя в салон, я спросила у водителя с черной бородой.

– Кто знает… – водитель улыбнулся.

– А кто знает? Кто-то знает?

– Кто-то знает…

– Точно знает? Я могу не сомневаться?

– Сомневаться ты можешь всегда.

Моя черная кожа

Мы познакомились, когда нам было по десять лет. Черная, со вздернутым носом, лохматой прической. Дети ее сразу невзлюбили. Их родители тоже: смотрели косо, говорили при ней шепотом, брали детей за руку, уводили домой.

А одна старуха – профессорская жена, звали ее Жанна Илларионовна – сказала черной девочке в глаза, что ее место среди слонов и жирафов в Африке, подальше от людей. Она часто слышала в свой адрес нехорошие слова, но в тот раз впервые заплакала и убежала. Я помню, как она зацепилась за камень и упала. На ее зеленом сарафане выступило красное пятно. Мы все это видели – нас было пятеро детей и Жанна Илларионовна, – но ни один из нас ничего не сделал. Старуха продолжила пить чай в своем саду, а мы – играть в мяч.

В ту ночь я долго не могла уснуть, а утром притворилась больной. Градусник, который стабильно показывал 37,8, грела в кружке с малиновым чаем. Два дня я провела под одеялом и под встревоженным взглядом бабушки. Мне очень хотелось поделиться с ней или c дедушкой – у них на даче я проводила каждое лето – тем, что произошло, но мне было стыдно.

На третий день я решила выйти из своей берлоги. Прихватив двухлитровую банку с жабой, которую я спасла от мальчишек (они засунули в несчастную сзади трубку и собирались надуть, чтобы бросить под машину и проверить, лопнет она или нет), я направилась к своему любимому месту. Деревянные качели под громадной липой во дворе заброшенного дома с открытой верандой и круглым столом, немного подпорченным шашелем [1].

Подойдя совсем близко к своему тайнику, я услышала знакомый звук – скрип качелей. Вскоре я увидела, что мое тайное место – уже не мое и не тайное. Ее волосы от ветра стали еще более лохматыми и напоминали одуванчик. Зеленый сарафан (тот самый) развевался как парус. А еще она смеялась. Первый раз я услышала ее смех.

Она увидела меня, испуганно стала смотреть по сторонам в поисках кого-то еще, наверное, моих друзей, которые для нее были врагами. Она извивалась на качелях, как змея, пытаясь остановить их, но ничего не получалось. Отчаявшись, она не нашла ничего лучше, как спрыгнуть. На рассеченном лбу тут же выступило красное пятно. Она не плакала. Она смотрела на меня с ненавистью.

Я подбежала к ней. Мне столько нужно было сказать!

– Я ненавижу вас всех! Что я вам сделала? За что вы меня мучаете?

И она зарыдала.

Мои слова вмиг исчезли, и вернулся тот стыд, который мучил меня последние два дня. Я оторвала лист подорожника и протянула ей. Девочка вопросительно посмотрела на меня.

– Нужно плюнуть и положить на рану.

Но она продолжала удивленно смотреть. Тогда я сделала это сама и неуверенно положила подорожник на ее окровавленный лоб. Мы просидели с ней, не сказав ни слова, около получаса.

– Я тебя не ненавижу, я тебе завидую, – сказала я.

– Что???

– Я тоже хочу быть черной, чтобы мне не нужно было скрывать.

– Скрывать – что?

– Что я еврейка. У меня мама еврейка, а папа – украинец. Фамилия у меня папина, украинская, и на евреев я не похожа: светлая, с голубыми глазами. Поэтому, когда кто-то при мне начинает обижать евреев, этот человек не догадывается, что перед ним один из них.

– И ты ни разу им не сказала?

– Нет. Поэтому мне надо что-то, что не даст мне выбора. Что не даст мне возможности скрывать это. Мне нужна своя черная кожа!

– Нет. Ты не такая сильная, как я. Ты неприспособленная. Пусть остается так, как есть.

– А если что – я буду тебя защищать.

– Ты себя защитить не можешь!

– Себя всегда сложнее защищать, других – проще.

– Тогда я буду защищать тебя.

Мы улыбнулись друг другу, потом я посмотрела на ее лоб – подорожник помог.

– Как ее зовут? – спросила черная девочка, глядя на мою жабу.

– У нее нет имени.

– Назови ее Чипо. Так зовут меня.

То лето мы провели втроем: я, Чипо-черная и Чипо-зеленая. Нас обижали, но мы успешно отбивались и прятались в своем заброшенном доме.

А в конце августа Чипо-черная улетела в Америку вместе с родителями. Через месяц почтальон принес посылку. На мое имя. Маленькая картонная коробочка от моей Чипо. А в коробочке – серебряная Звезда Давида на цепочке и записка: «Лилу, теперь это твоя черная кожа».

Прикосновение

Майк привез свою дочь Гого на детский спектакль. Помог ей выйти из машины, поцеловал:

– Я тебя буду ждать здесь.

Спектакль идет три часа. Поехать перекусить, выпить вина, кофе? Не торчать же здесь в машине три часа. Но Майк решил ждать свою дочь. Тель-Авив, вечер пятницы – точно будут проблемы со стоянкой.

Майк ответил на все письма, сообщения, доделал работу. Оставалось два часа. Он послушал любимый джаз. Оставался час и сорок минут. Майк представлял, как после спектакля пойдет есть мороженое с Гого и они будут болтать. Он улыбнулся, предвкушая. Поспал. Остался час. Майк принялся делать самое неправильное – он начал думать.

Дверь машины открылась, это была Гого.

– Как спектакль?

– Нормально. Папа…

– Садись. Поедем в твое любимое кафе, поедим мороженого.

– Папа, я устала и хочу домой.

– Ну… Ну ладно. Как хочешь. Садись.

– Папа, меня бабушка отвезет. Она звонила. Будет через пару минут.

Бабушка приехала, Гого села в ее машину, и они уехали.

Майк не мог сдвинуться с места. Ему стало так тоскливо и так одиноко. Было около полуночи. Он позвонил Натали, она ответила:

– Да, Майк.

– Натали. Я в Тель-Авиве. Хочешь встретиться? Выпить вина?

– …Уже поздно.

– Так ты не хочешь?

– Давай. Приезжай к моему дому. Тут рядом мое любимое кафе. Они открыты ночью.

Майк ожил. Он не будет один сейчас. Уже когда он подъезжал к дому Натали, телефон зазвонил. Это была она. Майк испугался. Сейчас она скажет: «Ты знаешь, уже поздно. Давай в другой раз», – и он решил не отвечать.

Она позвонила второй раз, третий:

– Да, Натали…

– Ты знаешь, не хочу в кафе. Давай в парке у моего дома. Ты знаешь где. Я уже тут. Лежу на траве. Рядом с озером, где утки. Мой телефон может разрядиться в любую минуту. Я тебя жду здесь. И ее телефон разрядился.

Майк был счастлив. Она ждет.

Парк был пуст. Несколько парочек. Натали лежала на траве. Майк лег совсем рядом, прижимаясь своей рукой к ее руке. Она убрала руку, а потом снова вернула ее. Майк улыбнулся.

Майк встретил Натали в кафе пару недель назад. Он сидел, работал. Она села рядом. Майк захотел ее сразу же. Он захотел ее прямо там. Она пила черный кофе и подглядывала за людьми. Натали молода, слишком молода для него. Он женат. Конечно, Майк не уйдет от жены. Они вместе уже двадцать лет. Там уже ничего нет, и есть слишком много. Все держится на их прошлом и будущем их детей.

– Давай купим вина и пойдем к тебе.

– Думаю, это не самая хорошая идея.

Он лег на ее живот и положил ее руку себе на лоб. Майк слышал, как она дышит и как тихо урчит ее живот. Он хотел уткнуться в него лицом, но не сделал этого.

– Мне не хватает прикосновений.

– А твоя жена?

Майк улыбнулся. Грустно. И рассказал Натали про сегодняшний вечер, про дочь.

– Я не хочу романа с женатым.

– Тогда почему ты здесь? Со мной? Сейчас?

– Мне уйти?

Она замолчала. Он молча достал сигарету. И они ее курили вдвоем. Молча.

Курица на завтрак, курица на ужин, курица на обед

Рассказ Таши Карлюка «Курица на завтрак, курица на ужин, курица на обед» стал победителем конкурса «Все о Еве», который проводился среди читателей журнала «Сноб».

– Соня, ну сколько можно? Сколько можно этих коротких платьев в горошек?

– Соня, ты уже помолилась?

– Соня, как можно слушать этих фашистов?

– Соня, ты уже прочла Шолом-Алейхема?

– Соня, что ты ешь? Это же не кошерно!

– Бабушка, я люблю горошек на себе, а не в себе.

– Ну сколько можно? Надоело!

– Это ведь Вагнер, Бах! Они не были фашистами. Они не виноваты, что родились немцами, а не евреями.

– Там про любовь, а я с ней еще не знакома. Неясно мне, что он там пишет.

– Бабуля, но это очень вкусно!

Я – Соня и моя бабушка – Гитл Яковлевна живем в одесской коммуналке. Мне 15 лет, я учусь играть на барабанах, а бабушка думает – на фортепиано. У меня редкие светлые волосы и голубые глаза. В паспорте написано «еврейка», а в Одессе меня считают незаконнорожденной дочерью немца, который жил здесь больше четверти века назад.

Если бы не графа в паспорте, Тора, которую мне подарила бабушка на мой третий день рождения, бесконечный Шолом-Алейхем на книжных полках, походы в синагогу и зажигание шаббатних свечей, я бы думала, что немка, а так я не думаю, что немка я.

Со мной в одном классе учится один мальчик, тоже еврей. Я его терпеть не могу. Он часто насыпает в мой рюкзак песок, задирает мне платье и выпивает мой кисель в столовой. Но когда Сеню Жида (это фамилия у него такая, но с ударением на «и») называют «жидом» с ударением не на «и», я иду драться за него. Я вообще не умею драться, но я иду – так как моя бабушка говорит, что именно из-за этого началась война с фашистами: какой-то олух назвал еврея жидом, а никто не заметил, сделали вид, что не заметили. А я не хочу войны. Я жить хочу. На танцы хочу ходить. И духами пользоваться. Каблуки хочу научиться носить. И целоваться, целоваться хочу научиться.

Неделю назад Маша Колорадова принесла в класс анкету. Ну знаете, такую тетрадь с вопросами: «Твой любимый актер?», «Твой любимый цвет?», «Кого ты любишь?». Она дала мне заполнить ее, там был вопрос:

«Когда ты первый раз поцеловалась?». Я посмотрела на ответы других девочек – все они написали: «Давно!», «Год назад», «В 12 лет». А я ведь еще не целовалась. Представляете? Никогда не целовалась, и мне так стыдно! Вы даже представить не можете, как мне стыдно. Знаете, что странно? То, что я не умею готовить борщ, включать стиральную машинку, не знаю английского языка – мне не стыдно. А то, что я еще не целовалась… Вот за это мне стыдно. Очень. И я, чтобы не опозориться, ответила в анкете: «В 11 лет». А что? Пусть все завидуют. Все равно никто не узнает правды.

Моя бабушка говорит, что целоваться нужно с тем, с кем ты думаешь, что проживешь всю жизнь. «Вот если ты думаешь, что проживешь всю жизнь с Федькой, целуйся», – говорит мне бабушка. О каком Федьке говорит бабушка, я не знаю. Не знаю я никакого Федьки, но целоваться очень хочу. Как это – целоваться?

Перед сном, когда молюсь, я не читаю нудные молитвы, которым научила меня бабушка, я просто говорю с Богом. И прошу его, чтобы я поскорее встретила того, с кем проживу всю жизнь, и тогда мне можно будет с ним целоваться. Даже при бабушке. Бог – это хорошо. Даже если Его нет. Но ведь никто не знает наверняка. У кого есть Бог – тот не будет одинок. Если Он у тебя есть – значит, тебе есть с кем поговорить. Можно даже представить, что Он тебе отвечает. У меня нет друзей. Есть ребята, с которыми я общаюсь, мы ходим в кино, летом на пляж. Есть подружки, с которыми мы говорим о кремах от прыщей, но настоящего друга нет. Человека, которому я бы могла все рассказать. Все это я держу в себе. Бабушка говорит, что я закрытый человек. От кого-то закрываюсь, чтоб не ранить. От кого-то, чтобы раненой не стать. И пока у меня есть Бог, все так и будет. Дележка с Ним своими тайнами, и только с Ним.

В нашей коммуналке пять комнат, одна кухня, три плиты, один туалет и старый душ, который часто ломается. Очередь в туалет может сравниться лишь с очередью в ларек за углом с утра, когда привозят свежий хлеб. В нем собрана вся мировая литература. Начиная Гюго и заканчивая Достоевским. Но больше всего наши соседи любят рассказы Чехова.

– Умел же человек писать не кирпичи, как товарищ Толстой, а нормальные такие камушки – утренний моцион, и на пять страниц ты стал начитаннее, – говорит Исаак Фишилевич, сосед из комнаты напротив. Заслуженный ветеринар, между прочим, и гуманист.

Мне вечно не везет: всегда одновременно со мной в туалет хочет кто-то еще, и если я иду первая, то этот кто-то уже через пять минут начинает стучаться в дверь, а если я иду после кого-то, то после кого-то можно задохнуться. Один дядя Ися, тот, что гуманист, – толерантен. Все держит в себе. Терпит и ждет. Правда, давеча удивилась, увидев, как дядя Ися в своей авоське нес «Mein Kampf». Купил на барахолке. Зайдя в наш хезник, узрела, что вместо туалетной бумаги лежат мелко нарезанные клочки. Это был «Mein Kampf». Бумага, конечно, жесткая, но я вышла с ощущением выполненного долга и воспоминанием о десятке клочков, спущенных в канализацию. Вот так в символичной борьбе фашизм почил среди дерьма.

Моей бабушке 78 лет. Она до сих пор красит губы, носит заколки и покупает кружевные бюстгальтеры. Не для мужчин! Для себя. Бабушка говорит, что благодаря бюстодержателю она все еще чувствует себя женщиной. Ее очень любят мужчины. Бабушка и сегодня курит – у нее есть мундштук. По вечерам она приходит в парк – играть с мужчинами в преферанс и домино. У нее большие красивые глаза, серые волосы и томный голос. Те, кто ее не знает, думают, что в молодости она пела арии, крутила романы, носила шубы и драгоценности. А я не знаю – правда ли это. Бабушка мне не рассказывает. Она никому ничего не рассказывает. Наверное, ее лучший друг тоже Бог.

Бабушка мне всегда говорит: «Даже когда тебе плохо, улыбайся! Пусть лучше тебе завидуют, чем жалеют». Я с бабушкой никогда не говорила о сексе. Мне всегда казалось, что она и слова такого не знает. Но вчера бабушка мне сказала: «Я тебе про секс ничего рассказывать не буду. Вот будет у тебя муж – он все расскажет и покажет. И даже если тебе к моменту встречи с мужем о сексе все будет известно, молчи! Молчи и слушай мужа! Хочешь умного мужа – будь дурой».

Мою бабушку считают мудрой. Видел бы кто-нибудь ее по утрам! Когда она ищет вчерашний день. Так она называет то, чем занимается. В поисках пенсии и очков перелистываются все книги, переворачивается вся одежда. У бабушки склероз. Одна одесская старуха, видя бабушку, говорит ей вслед тихо, но отчего-то всегда получается громко: «Старая проститутка», – и знаете, шипит как змея. Мне всегда хочется подойти и дать в ее длинный нос, но бабушка останавливает меня, поворачивается к ней и говорит: «Мусичка, ну я же не виновата, что Ленечка Утесов в пятьдесят шестом влюбился в мою попу, а не в твои кости». Старая змея начинает шипеть еще больше, а мы уходим c гордо поднятыми головами, крутя попами.

На мою бабушку до сих пор смотрят влюбленными глазами, а я некрасивая. Когда она слышит, что я называю себя некрасивой, то говорит, что я дура. «Ну вот, кроме того, что некрасивая, еще и дура! Целый букет», – отвечаю я. Тогда бабушка берет меня за руку и ведет к зеркалу. «Посмотри на мой большой нос», – говорит она. Я смотрю и вижу, что он большой. «Посмотри на мои глаза», – просит она. Я смотрю и вижу, что левый больше правого, или правый меньше левого. «Посмотри на губы». Я смотрю и вижу, что они тонкие и в морщинах. Бабушка сажает меня в кресло и улыбается, потом начинает ходить по комнате. Видели бы вы ее походку! Богиня! Она садится на край стула и закуривает. Ее пальцы, шея, непослушные локоны на лице. О боги! И я не вижу ее большого носа, не замечаю разных глаз и тонких губ. Иногда мне кажется, что она не стареет, а просто взрослеет. Красиво взрослеет. «Человек красив снаружи тогда, когда не гниет внутри», – говорит бабушка. «Ты как вино: с годами лучше. А я как мясо: с годами порчусь», – отвечаю я.

Была осень. Был дождь. Желтые листья прилипали к моим ботинкам и не хотели их отпускать. Мне было грустно. Первый раз так грустно. Когда внутри пусто, а из горла вырывается вой. И хочется спрятаться, и хочется, чтобы кто-то обнял, не задавая вопросов. Хочется молчать и выть одновременно. Я пошла к морю. Пришла. Сняла ботинки и начала ходить по песку. Достала бритву из кармана (я ее специально из дому взяла), сняла пальто, подняла рукав блузки из шифона. Вены. Мои зеленые вены. Их так хорошо видно. Я в кино видела, как хорошо бритва по венам плывет. Как нож по мягкому маслу. Я опустила бритву. Еще сантиметр – и она поплывет по маслу.

Соседский мальчишка прибежал в наш двор, позвонил в нашу квартиру. Наша светлая комната, бабушка губы красит. «Вы знаете?. Вы видели, что ваша Сонька сделала?» – спросил Димка. «Гитл! Гитл! Ты видела? Ты видела Соньку? А мы тебя предупреждали? Говорили же, что от нее всего можно ожидать», – говорит наша соседка по квартире. Все соседи сбежались в нашу комнату, все задавали бабушке одни и те же вопросы, но никто не решался сказать, что произошло. Боялись. Бабушка встала, подошла к окну и увидела меня. Соню! Свою Соньку! С букетом желтых цветов и бритую наголо. Она начала громко смеяться, смогла лишь сказать: «Ну что, может, наконец-то теперь моя Сонечка начнет носить шапки».

Первый раз такая душащая грусть. Первый раз ушла из дому. С бритвой. Бабушке цветы просто так первый раз. Бритва над моими венами так близко впервые. Как в кино.

Но я боли боюсь.

Я жить хочу. На танцы хочу ходить. И духами пользоваться. Каблуки хочу научиться носить.

И целоваться, целоваться хочу научиться.

Никому не рассказала, что хотела с собой сделать. Об этом знали только я и Он. Как же стыдно потом было перед Ним, бабушкой. И собакой Вельветой, которую я подкармливаю. Она может умереть, если я не буду ее кормить. С приходом зимы мне стало хорошо.

Я люблю зиму. Зимой все честнее. Женщины не оголяют ног, плеч. Мужчинам не приходится смотреть на обнаженные женские тела. Кричать вдогонку женским каблучкам пошлости. Остаются только глаза – печальные, игривые, разные – и желания, прикрытые одеяниями и Богом, который живет в каждом. Люблю много одежды на себе, и курица зимой дороже, поэтому мы ее редко покупаем. А это хорошо! Курица летом дешевая, а моя бабуля, кроме курицы, умеет готовить только куриные котлеты. И вот так – курица на завтрак, курица на ужин, курица на обед. Несчастная птица, несчастная. И несчастная Соня, несчастная. И мы с ней несчастны по одной причине: потому что я ее ем.

Вчера в Одессу приезжал мой любимый балет. Бабушка их не любит. Она говорит, что перед тем, как выйти на сцену, они пьют и что-то нюхают. А я сидела на галерке и плакала, а потом смеялась и снова плакала. Мне хотелось свою жизнь прожить на этой сцене, под эту музыку, с этими людьми, в этом танце. Но мне нужно было идти в синагогу: сегодня пятница – заступает шаббат.

Бабуля, как обычно, сидела с мундштуком и почти не улыбалась. А на моей голове уже был ежик, и все почему-то думали, что у меня были вши и поэтому меня побрили наголо. Оттого родители не подпускали ко мне своих детей. Бабушку это жутко забавляло. В последнее время ее могли рассмешить только две вещи: ухаживания Михаила Кацмана и мой ежик на голове.

Я люблю ходить в синагогу. И в церковь тоже люблю. И в мечеть.

Только вот люди, называющие себя слугами Бога…

Ведут себя так, как будто Бог лично предложил им свою дружбу, а кому-то даже крышу. Их кроссворды в рясах. Лица в телевизорах. Счета в банках. И заученные, пустые слова, которыми они пытаются наполнить уши других, души. Тщетно. Иногда я превращаюсь в муху и залетаю в их комнаты, когда они одни. Закрываю своими лапками уши, чтобы не слышать, закрываю глаза, чтобы не видеть. Стыдно. За них стыдно. И возвращаюсь к грешным людям. Мне с ними лучше. Думается, оттого, что их Бог живет не на языке. Он спрятан глубоко, чтобы сберечь.

Вчера Сеня Жид не пришел в школу. Учительница сказала: «Заболел». Я отправила ему букетик цветов. Я всегда отправляю букетики больным. А вот мне никто никогда не отправлял цветов. Просто я никогда не болею.

А неделю назад к нам приходил поклонник моей бабушки – дядя Миша, тот, что Кацман. Позвал меня тихо, чтобы бабушка не услышала. «Соня, о чем бабушка мечтает?», – спросил дядя Миша. Ну, я так подумала – бабушка дядю Мишу все равно не очень любит, она все еще без ума от Утесова, и я ответила: «О черной пишущей машинке».

В этот же день позвонили в дверь, нам принесли коробку. Ну, не нам, а бабушке. Подарок от Михаила Кацмана. Она удивилась, и мне пришлось ей все рассказать.

Бабушка? А что бабушка?

Она кричала. Был шкандаль. В очередной раз напомнила о моей дерзости, наглости и о том, что я далеко пойду. А когда я вышла из комнаты, она, думая, что я уже далеко, начала смеяться.

Бабушка хочет, чтобы я была врачом, а я буду писательницей. Правда, бабуля говорит, что меня вот такую смогут взять только в цирковое училище. Да и то по блату. Давеча дядя Миша прислал бабушке тюльпаны. Где он их достал зимой? Михаил Кацман – чиновник, ему 80 лет. Он все еще мечтает репатриироваться в Израиль и жить на берегу Красного моря с моей бабушкой.

Мне кажется, бабушка влюбляется. Вчера купила себе новый лифчик с розочками и духи Guerlain. Она даже на диету села. А та старая карга Мусичка под нашими окнами краской написала: «Гитл – передним местом думает». И дядя Миша полдня стирал это посвящение. Бабушка сидела у окна и наблюдала за ним, а он посылал воздушные поцелуи в нашу форточку. Ей.

Хм. Или это весна, или скоро мне надо будет идти в синагогу и договариваться с раввином о свадьбе.

Теперь бабушка – Кацман. Кацман Гитл Яковлевна. Завтра новобрачные отправляются в свадебное путешествие в Израиль. И дядя Миша даже готов терпеть курицу на завтрак, курицу на ужин, курицу на обед.

И что-то в нашу комнату нам в последнее время часто приносят цветы. Ну, не нам – мне. А на маленьких открытках написано что-то о любви. А я с ней еще не знакома. Неясно мне, что он там пишет. А пишет Сеня Жид. Я написала об этом в письме бабушке, в Израиль. «Ну шо, Сонечка, если к твоему характеру еще и такую фамилию, то ты точно далеко пойдешь. А когда станешь писательницей, тебе даже не нужно будет думать о псевдониме», – ответила мне бабушка.

Бабушка целыми днями целуется с дядей Мишей – значит, у них это на вечность. А мы с Сеней любим сидеть на берегу Черного моря и приближаться к вечности. Вчера написала первый рассказ о своей любимой старушенции, Сене очень понравилось. Сенечке вообще все во мне нравится. Только готовить я не умею. Вернее, умею, но как бабушка: курицу на завтрак, курицу на ужин, курицу на обед.

Голая

Я голая.

Кожа одна за другой рвется на мне. Мне не хочется врать, притворяться и быть кем-то, кто не я. Мне хочется быть самой собой. Какая есть. И всему этому я не ставлю оценок. Это – я. Это – любовь к себе. Любовь безусловная и не слепая.

Своей обнаженностью я раздеваю других. Их кожи тоже рвутся. Мне легко сейчас снять с себя одежду перед другим, мне легко сейчас сказать «люблю», не ожидая в ответ «я тоже». Мне стало важно – себя, спрятанную внутри, не прятать внутри себя. Не прятать.

Как будто вернулась в ребенка, у которого нет границ. У него нет границ себя. У него нет границ с тем, что не он сам. Нет границ. Есть цельность. Целое. Все едино. Да, я вернулась в ребенка. Кажется.

Мы оба – напуганные звери. Мы били сами себя. Мы были битыми другими. Мы били других. Давали боль и брали боль. Мы предавали себя и других. Мы любили безответно и не любили в ответ. Мы видели много, но мы не видели еще ничего. Мы чувствовали много, но чувствовали не все.

Оголенные провода – мы.

Мы договорились: без обязательств, без ожиданий, без насилия, без претензий. Мы попробуем делать друг другу хорошо. Мы будем делать друг другу плохо. Больно. Сладко. Мы люди. Мы знаем, как жить. Но мы совсем не знаем, как жить. Мы очень мудры, мы глупы и каждый миг можем ошибиться. Но мы живы. Мы живем.

Как никогда я чувствую, что жива. Одежда, которая раньше была на мне, много слоев кожи, которые обнимали меня раньше, казались мне защитой. Защитой от жгучего солнца, от ледяного дождя, от обид сильных, от царапин жестоких. Я разделась. И впервые почувствовала себя по-настоящему защищенной.

Сказать: «Я люблю тебя. Не могу без тебя. Хочу тебя. Будь в моей жизни». Сказать: «Я ненавижу тебя. Ты делаешь мне больно. Ты убиваешь меня. Убирайся от меня». Вырвать все это из себя, освободиться.

Когда ты голый, ты еще больше одет.

Самолеты перестали летать. Машины перестали ездить. Люди перестали ходить. Говорят: «Мир остановился». Мне кажется… Мне кажется, именно сейчас мир пришел в движение. В бездействии – действие. Работа – в остановке.

Дни, которые мы живем сейчас, – кажется, никогда в жизни я еще не жила. Живу сейчас. И когда говорят: «Мир остановился», – я чувствую другое.

Живем. Может быть, впервые.

50 years and glowing stronger 1932–1982

Он написал ей. Поздно ночью. «Что делаешь? Как ты? Хочешь прийти? Бокал вина? Я очень хочу, чтобы ты пришла…»

Она злилась, ненавидела, проклинала его. Она думала о нем год, пыталась вычесать из головы, выплюнуть из горла, вырезать из сердца. Почти. Он почти вышел из нее…

«Я очень хочу, чтобы ты пришла».

Она знала, что стала сильнее за этот год. Мужчины, которые хотели ее, сделали ее сильнее. Их желания превратились в ее силу. Она знала: сейчас она увидит его и скажет, как сильно ненавидит.

Он открыл дверь и не выпустил ее из своих объятий, губ… Она задыхалась, цунами рушило ее внутренние стены, сходила с ума.

Буря утихла.

Они курили у окна. Успокоившиеся. И море за окном. Ночное, спокойное. Он сидел в кресле, она стояла рядом, он взял ее за руку и потянул к себе. Высокий, сильный, взрослый, он прижался к ее груди. Она застряла в его руках и в своих мыслях. Таким слабым она его не видела никогда. Она посмотрела в его глаза:

– В них совсем нет счастья.

Он улыбнулся, отвернулся. Она снова посмотрела в его глаза, ей стало страшно:

– В них нет счастья…

Пол в гостиной был прохладным, они грелись друг другом. Запах – она уже забыла его запах, он сводил с ума, она не могла им надышаться. Он встал, закурил снова, и потом отчего-то его взгляд стал растерянным, а голос тихим:

– Я забыл, у меня для тебя кое-что есть… Я купил ее тридцать лет назад в Нью-Йорке. Хочу, чтобы она была у тебя.

Это была зажигалка Zippo. Бронзовая, поцарапанная, с надписью на английском: «50 YEARS AND GLOWING STRONGER 1932–1982».

Теперь растерялась она:

– Если ты умрешь от пандемии, у меня хотя бы что-то останется от тебя…

Он засмеялся.

На следующий день пандемия забрала тысячи. Море было спокойным.

Пол в гостиной стал прохладнее. Они ушли в спальню. Чтобы стать следующими.

Быть Фросей Шнеерсон

Глава первая

Вот он – Очаг. На третьем этаже трехэтажного дома с соседями за стенкой и голубями на крыше. Входите, не робейте, дверь открыта, она всегда не заперта, замок в ней есть, а ключей никогда не было. Чувствуете запахи? Бабушкины пирожки с вишней, с брусникой, компот из сухофруктов, красный борщ с чесноком и дедушкин одеколон. По углам разбежалась древесная стружка – прячется. Прячется под ковром, кроватями, в щелях – дедушка снова что-то мастерит. Очаг – это скатерть из грубой ткани с нежными голубыми узорами: прочный – всегда защитит; теплый – всегда укроет. Скатерть на столе. За четвероногим часто собираются близкие и случайные. Свои – понятно: их собрать легко, обычно ты знаешь, где они растут. Берешь плетеную корзину и бродишь по знакомым тропам, они не скрываются под листьями, потому что сами хотят поскорее в плетенку, за стол, скорее к любимым. Другое дело – незнакомцы, путешественники, встречные. Когда дедушка видит со своего балкона интересного человека, встречает такого на улице или в очереди за папиросами, молоком, он всегда зовет его на рюмочку с черным крошащимся хлебом, покрытым сверху немного растаявшим сливочным маслом, жирными шпротами, свежим пупырчатым огурцом и веточкой укропа. Такой он – мой дед Яша: людей в целом не любит, а каждого по отдельности употреблять готов.

Стены белые, снежные, белоснежные. С фотографиями большой семьи: тех, кто есть и кого давно уже нет. Вот она, роскошь времени, в котором мы с вами живем: под стеклами в деревянных рамках – на расстоянии полутора сантиметров друг от друга – и портреты из полароида последней модели, и черно-белые, дореволюционные! Маленький человек, родившийся несколько недель назад, и старик, который сто лет уж как на небесах. Все они, мы рядом, пусть и на расстоянии десятилетий – назад в прошлое и вперед в настоящее, на расстоянии тысячи километров – где только наших нет: Америка, Германия, Израиль, Италия, Япония, Африка… Бабушка Оля говорит:

– Был мешок с крупой да просыпался, рассеялся. Собрать воедино почти невозможно. Грустно. Но им хорошо, зернам-то хорошо, и если вам хочется пустить свои корни не там, где пустили когда-то свои корни мы, ради бога, главное – чтобы вы были счастливы. Пожалуйста, будьте только счастливы себе; себе – значит, нам; нам – значит, всем; всем – значит, каждому.

Много людей сегодня собралось на третьем этаже. Столы еле дышат, они как ослики, которых нагрузили перед долгим путем. Ольга Афанасьевна в свободном платье, немного полновата, но это ничуть ее не портит. Когда женщине хорошо за пятьдесят, она имеет право есть по ночам и на следующий день тоже имеет право есть, забыв об утренней гимнастике и о правиле «не есть после шести». Сразу видно – хозяйка вечера! Все взяла на себя. Гостям улыбнуться сердцем, поднос принести на голове, бутылку открыть глазом, замечание сделать с любовью, комплиментом одарить, не сотворив гордыни: все может – на все способна. Ее супруг занят мужскими разговорами о важном и обязательном, и пусть его уши и язык здесь – с мужчинами, но глаза-то, глаза там, где и должны быть глаза мужчины в полном расцвете сил. Когда Бог раздавал женскую сексуальность и красоту, бабушка Оля стояла в очереди за добротой и даром смягчать острые углы. Но что там ваше распрекрасное личико, когда свет изнутри и тепло во всем: в теле, в движениях! В таких женщин не влюбляются на улице, не бросаются с мостов в их честь. Из-за них теряют голову. Медленно-медленно, шаг за шагом, но зато навсегда. Он любит румянец на ее лице, любуется и всякий раз что-то вспоминает. Что-то свое. Из молодости. Румяная, как и только что приготовленный ее руками поросенок, подавившийся яблоком, на блюде в центре стола. А дед Яша стоит, вспоминает что-то и любит ее еще больше. Давно уж лишился своих волос, зубы тоже потерял – теперь челюсти полощет под краном и на ночь кладет в граненый стакан. Но бабушка полюбила его не за это, за что – уже не вспомнит, забывает. А надо ли? Надо ли вспоминать? Если им не нужно, нам и подавно.

По комнате с важным видом прохаживается мужчина. Наденьте на него костюм Деда Мороза и можете смело отправлять с новогодними подарками к детям. Но сейчас на нем клетчатый костюм-тройка, из кармана жилета свисает золотая цепочка от часов, он аккуратно помешивает десертной ложечкой кофе глясе в маленькой чашке и, пока никто не видит, быстро облизывает пломбир со своих усов. И сдались ему эти усы с бородой?! Одни муки с ними! Бородач смотрит на стену с фотографиями, рядом с которыми развешены иконы. Святых здесь так же много, как и гостей. Наверное, атеист? Или ему просто иконы не нравятся? А может, у него такое недовольное лицо всегда?

– Ты видел поросенка??! Они что, не знают? Белла их не предупредила? – шепчет бородачу на ухо его жена.

Вот в такую женщину влюбиться можно и в троллейбусе, и тотчас позвать замуж, а через девять месяцев родить ребенка и следить, чтобы никто другой не посягал на такой бриллиант. Однажды с ней столкнулась в вестибюле кинотеатра сама Софи Лорен, актриса приехала на премьеру своей картины. Говорят, после этой случайной встречи госпожа Лорен отказалась бывать в нашем городе – лишь бы не пересечься еще раз с этой прекрасной незнакомкой:

– Здесь и так есть на кого смотреть, мне тут быть не нужно.

– Мама, папа! Идите сюда! – доносится женский голос.

Ольга Афанасьевна с мужем и бородач с женой-красавицей оказываются друг против друга. Рядом с ними – два молодых светящихся лица. А как же иначе? Лица счастливых, влюбленных иными быть не могут. Возьмите в ночь влюбленного, в место, где не поставлены фонари, в комнату, где перегорела лампочка, в сад, откуда исчезли светлячки, и от лица его будет так много света, что вам захочется зажмуриться, но он, этот свет, будет таким прекрасным, что вам тотчас захочется разжмуриться.

Он предложил ей стать женой, она сказала: да. Казалось бы! «Каждый день женятся, выходят замуж, подумаешь, событие!?» – скажете вы. Но вы не смотрите в гущу влюбленных, где песни, намотанные на гитарные струны, припевы поцелуев с аккордами вздохов и цветы в растаявшем шоколаде. Смотрите туда, где только двое, и вы поймете. Поймете все. Даже не так. Подсматривайте, постарайтесь, чтобы они вас не увидели. Тогда, обещаю, ничего от вас не утаится, и вы станете свидетелем чуда. Свидетелями рождения чуда… Любви.

– Мама, папа, знакомьтесь. Это родители моей Беллочки, – говорит Петр.

Ольга Афанасьевна с нежностью смотрит на сына Петра и на своих будущих родственников.

– Яков Яковлевич, – протягивает свою рабочую с мозолями руку лысеющий муж Ольги Афанасьевны будущему свату, отцу своей почти уже невестки.

– Янкель Янкелевич, – отвечает ему бородач с аккуратными после маникюра ногтями.

Якову Яковлевичу понадобилась минута, дабы разобраться в ситуации и понять, что его грядущие родственники – евреи, народ, который он всю жизнь иначе как жидами не называл.

– Жиды в нашей семье? Только через мой труп! – кричал он вдогонку несостоявшимся родственникам.

Будущие родственники хоть и спешили уйти, но в долгу не остались – посоветовали некошерную свинью с яблоком засунуть Якову Яковлевичу в его христианскую жопу.

Через месяц свадьба таки состоялась. Петру и Белле очень хотелось примирить своих родителей, и ничего лучшего, чем пригласить священника и ребе на главное событие в своей жизни, они не придумали.

Поэтому оркестр синагоги Бродского играл «Хаву Нагилу» у стен православного Владимирского собора, а Роза Ароновна – мама невесты – исполняла крензл[2] не в короне, как это принято, а в венце, который еще пару часов назад священник возлагал на жениха во время Венчания.

Через девять месяцев и четыре дня родилась я.

Глава вторая

Вслед за моим рождением в семье настала эпоха Ренессанса, возродились согласие, любовь, взаимопонимание, уважение обоюдное, но самое главное – гуманизм. Ребенок, появившийся на свет, – он всегда клей, нитка с иголкой, таблетка, трубка мира… Он склеивает разбитые тарелки, сшивает порванные рубашки, лечит больные головы и подстрекает к мирным переговорам. Старики вспомнили, что они – люди не чужие, даже родственники, и всю ночь, а потом и утро провели за столом во дворе частного дома деда Янкеля и бабушки Розы.

Внучка родилась!

Кошерное, некошерное… На это не смотрели. Лишь бы съедобное то, что в тарелке, и жидкое, пьяняще-веселящее – по бутылкам с узким горлышком. Увы, нахес оказался скоротечным. Как корабль назовешь… Помните? Вот и дедушки не забыли.

– Какая Сара? Ты что, с дуба рухнул?! Ее ж никто замуж не возьмет с таким-то ярлыком! – кричит дед Яша своему бородатому родственнику.

– Яков Яковлевич, нашей девочке еще рано думать о замужестве. Ей всего два дня, – пытается сгладить обстановку бабушка Роза.

– Да, да, Яшенька, Роза Ароновна права, не кипятись, закуси. – Подключается к конфликту бабушка Оля и кладет в тарелку мужа пережаренный, пересоленный, несъедобный минтай.

Бабушка Роза настолько красива, насколько бездарна в кулинарии, как говорят люди, отведавшие ее гастрономические эксперименты.

Мужчины смотрят на своих жен с сожалением и глубоким, как Марианская впадина, раздражением, они встают из-за стола и отходят подальше от женщин с их слабостью и жаждой к миру, дабы ненароком не заразиться этим плаксиво-ноющим вирусом, так чуждым мужскому типу. Мужчины не плачут, мужчины не танцуют – так вписано в мозг представителя сильного пола; в каждом крошечном его нейроне, помимо дендрита, аксона, перехвата Ранвье, миелиновой оболочки, клеток Шванна и прочих головоломных для детского и порой взрослого ума веществ, – по одному гигантскому «НЕ».

– Конечно! Фрося – лучше! Да это же имя для коровы! – вскипает дедушка Янкель.

– Не смей! Так звали мою маму! – орет дед Яша.

– А мою – Сарой!

– Сара Сидорова! Не, ну вы слышите!? Людям на смех! Тьфу!

– Почему Сидорова?

– Да потому что у ее отца такая фамилия! И у меня такая, и у моего отца, и у деда, и…

– Понял, понял! Но только сейчас берут фамилии матерей тоже. И так как наша Сарочка по маме еврейка, ей будет лучше записаться как Шнеерсон.

Дедушка Яша вспоминает, где у него фиброзно-мышечный полый орган, нащупывает пульс.

– Оля, ты слышишь это? Нет, ну ты слышишь этого старого шизофреника?! Только через мой труп!

– Вы уже столько раз обещали, шо мне пальцев сороконожек не хватит, чтобы посчитать, сколько раз вы уже обещали! – парирует с честью, достоинством и нотками хамства дед Янкель.

На следующий день родители пошли в ЗАГС. Мама с папой люди добросердечные, не любят войн, как вы это уже поняли. Они не желали кого бы то ни было обидеть, они у меня очень мудрые. Работница ЗАГСа дрожащей неуверенной рукой готовится вписать в свидетельство о рождении новое имя.

– Вы уверены? Нет, вы точно этого хотите? Переделывать будет очень долго! Уверены, да???

Последняя буква. Все. Дело сделано.

Отныне для всех я – Фрося Шнеерсон.

Родители подумали, что до школы я редко буду пользоваться своим полным именем, поэтому у меня будет целых семь лет, чтобы научиться жить с этой трудновыговариваемой и такой же труднопереносимой фамилией на нашей наполовину исторической родине. А с именем Фрося мне будет проще, нежели с именем, за которое болел всей душой дедушка Янкель.

Мои дедушки снова вместе за одним столом. Вначале пили от общего горя, но после пятой стопки они решили, что Фрося Шнеерсон – терпимо, а после двадцатой – о, чудо! – сочетание моих имени и фамилии неожиданно стало красивым, оригинальным, а главное – редким. Второй такой во всем мире не найдется!

На рассвете они уснули. Один – лицом в салат, второй – скатившись на газон в обнимку со своим пуделем. Алкоголь консолидирует людей, даже таких разных, как Яков Яковлевич и Янкель Янкелевич.

Глава третья

Третье июля – это…

день разноцветных носков с пальцами; луженых глоток; открытие планеты Нептун; дата падения Римской республики; День независимости Марокко; в продаже появились первые телевизоры по цене 75 долларов; правительство Польши разрешило эмиграцию польских евреев в Израиль; проведено первое испытание ядерного оружия; в США введен закон, запрещающий государственным больницам и другим учреждениям здравоохранения делать аборты; Борис Ельцин избран президентом РФ на второй срок; в Испании вступил в силу закон об однополых браках.

В этот день скончались…

Мария Медичи, королева Франции; Теодор Герцль – еврейский журналист и политик, основатель политического сионизма; Джим Моррисон, лидер музыкальной группы The Doors; Гейлорд Нельсон, инициатор празднования Международного дня Земли.

Родились…

Ли Шичжэнь, китайский ученый-универсал: врач, травник и специалист по иглоукалыванию; Альфредо Кейль, автор мелодии государственного гимна Португалии; Франц Кафка, чешский философ и писатель; Зинаида Николаевна Райх, актриса, жена Сергея Есенина, затем Всеволода Мейерхольда; Фрося Шнеерсон, любительница книжек с картинками, прыжков со спинки диванов, специалист по расшатыванию нервной системы взрослых, похитительница яблочной пастилы и шашлыков.

В мой день рождения с утра был туман, вечером – ливень с градом, днем на солнце можно было жарить глазунью, а ночью – без свитера замерзнуть, заболеть и попасть в сводку новостей с заголовками о почти летальном, летательном на небеса, исходе.

– Поэтому она у нас как времена года, сложно ей будет, однако никогда не скучно. – Так меня обрисовала красками, фломастерами и цветными карандашами моя прабабушка Геня, которая не умеет читать, писать не умеет, но ее житейская мудрость – она ногами, руками, головой и сердцем родом из умения слушать и слышать. Прабабушка Геня – она для нас как дорожные знаки, горизонтальные разметки, ремни безопасности и защитные подушки вместе взятые, она наш семейный светофор, которому подчиняются все.

В свои три месяца я стала, не побоюсь этого слова, красоткой, но первые девяносто дней намека на это не было ни единого, и бедные родственники вдруг поверили словам Дарвина о происхождении человека от обезьяны. Однако им было непросто, так как обезьяну они перед собой видели, но вот в человека она никак не превращалась. Приматом я стала на вторую неделю, а в первый день больше походила на медузу – когда меня внесли в палату к маме и положили на ее грудь, она испугалась и заплакала:

– Она больна или некрасива, а может, и то, и другое!? – мучилась моя несчастная мамочка в догадках.

Бледная как поганка, без бровей, паутина – вместо ресниц, лысая, с рыжими, как пятна у жирафа, веснушками на носу. Вы же знаете, все познается в сравнении – как назло, до меня в палату внесли новорожденную девочку. Красавицу! Копна волос, алые губки, черные, как ночь, ресницы с бровями.

– Это все потому, что она – Шнеерсон! – орет дед Яша в день нашего с ним знакомства.

– Конечно, Фрося! Вылитая Фрося! А была бы Сарой… – не меньше разочарован дед Янкель.

Но знаете, бабочка тоже не сразу бабочка. А когда бабушка Оля показала мне саженец розы – такой отвратительный – я все поняла. По правде говоря, я считаю, что красота – очень преувеличенное и не очень важное мнение. Именно мнение. Прошлым летом я любила мальчика, и пока мне не сказали, что он – урод, я этого не видела, потому что он мог меня рассмешить, говорил как диктор из телевизора и умел объяснить простыми словами сложные вещи. Наверное, у взрослых зрение не такое, как у нас, у детей, мы многое видим по-разному, хотя смотрим на одно и то же. Нужно завести блокнот и записывать в него все, что мне нравится, и когда начнет портиться зрение – превращаться во взрослое, – я смогу напомнить себе правду. Человек не помнит, что с ним было вчера, как он может помнить, что с ним было в шесть лет? Нет, дорогие взрослые, не помнит, а когда ему говорит ребенок настоящее, мудрое, он над ним смеется или, еще хуже, он ему не верит.

Мне шесть лет, и взрослым кажется, что я еще ничего не понимаю. Ну а как же те шесть лет, что я уже прожила? Я ведь не сидела все это время в маленькой темной комнате с закрытыми ушами, глазами. Взрослые, я уже многое видела и слышала тоже немало! У меня есть на это время. Мне ведь не нужно смотреть в бумаги с цифрами и буквами с девяти до шести, в кастрюлю, чтобы суп не выкипел, на дорогу, дабы пешехода случайно не сбить… У меня есть время смотреть на то, что вам уже кажется не таким важным. Но если все это уже миллион тысяч лет на нашей земле, значит, оно главнее всех ваших взрослых важных вещей?!

К примеру, тараканы. Почему, когда мама видит на кухне таракана, она запрыгивает на табурет и вопит голосом оперной певицы, а папа вбегает, снимает свою левую тапку и, как пещерный человек, который охотился за мамонтом, начинает свою охоту за этим несчастным жуком? Что – таракан? Маленький, безобидный. Он даже днем, чтобы не портить людям настроение, старается не высовываться. А ночью, когда все спят, он выходит размять свои лапки. Мамы-тараканши выводят своих деток, чтобы те погуляли немного на свежем воздухе, отцы – взять немного еды для своей семьи. Подумаешь! Они такие тихие, неопасные, так зачем же их тапкой? Зачем их так не любить, бояться и ненавидеть? А давайте поговорим про божью коровку! Все любят этого жучка, и даже серьезные мужчины, увидев на дороге, поднимают с земли и сажают на куст, чтобы, не дай бог, ее не раздавили. А она – неблагодарная: опорожняется на руку, потом рука дурно пахнет. Даже к колорадским жукам более снисходительное отношение, нежели к тараканам. Летом бабушка Роза дает мне пол-литровую банку и отправляет к картошке, которая растет у нас в саду. Я люблю это дело, люблю снимать жучков с картошки и каждый раз расстраиваюсь, когда их мало и банка остается наполовину пустой, но никто с веником за ними не бегает.

Да, завтра же с самого утра попрошу папу купить мне блокнот с коричневыми листами и черный карандаш. Нужно успеть записать глупости взрослых и умности детей. Если уж начнется превращение, можно не успеть и очутиться в теле взрослого с твердым лбом и туннельным зрением, а оттуда обратно дороги нет – это невозвратимо.

Завтра же!

Глава четвертая

Красно-желтый, тарахтящий, качающий, иногда выходящий на ходу из себя, из строя… Запрыгнуть на его ножку и отдаться танцу – пусть он ведет, я буду подчиняться желаниям не своим, скорости не своей, а его, его дороге. Как про человека, но не человек. Трамвай. Робко высунуть руку в открытое окно, пытаясь поймать ладошкой ветер, зажать его в кулачке и почувствовать, как щекочет. Мне нравятся радости невидимые, неочевидные, как эти, люблю выхватывать крупицы и собирать их в единое целое. Мы устроители своих дней, строители жизней, как жаль, что часто из-за спешки мы – пешки: беспомощны, слабы, в сравнении с другими шахматными фигурами. Правда, Франсуа-Андре Филидор – оперный композитор, шахматный теоретик, который в свое время считался сильнейшим шахматистом в мире, – о пешках говорил как о душе шахматной партии. Человек – он таков: сегодня твердый, как камень, а в одночасье хрупок, как фарфоровая кофейная чашка.

Мне нравится ощущение движения при полной личной неподвижности, люблю, когда меня несет, а саму как будто связали толстым канатом, морским узлом, надели на меня смирительную рубашку. Не нужен штурвал, руль – дайте мне дорогу, скорость, и я буду перелистывать, как книгу, картинки в окне; буду подглядывать за людьми, сидящими рядом, и придумывать про них интересные истории, давать им забавные имена.

Трамвай – это мой домик на колесах. Но об этом через сорок семь секунд.

Вместе с родителями, бабушкой Розой, дедушкой Янкелем, прабабушкой Геней я живу в поселке под названием Пуща-Водица. Вокруг леса, озера, елки, поля одуванчиковые, идеально-горизонтальные линии, где встречаются небо и земля. По утрам перешептывания птиц, по ночам кошачьи песни и… покой.

Дедушка Яша и бабушка Оля живут на Подоле – это такой пожилой район в нашем городе с узкими, переплетающимися, как щенок в клубке ниток, улочками. Здесь растут невысокие дома с высокими потолками и большими окнами. Из окон бабушкиной кухни видно самый старый кинотеатр города, называется он «Октябрь», хоть и открыт был в ноябре. Здесь дедушка Яша встретил бабушку Олю в первый раз. На первом этаже она продавала газировку с сиропом и эскимо на палочке. Дедушка все никак не решался познакомиться с бабушкой, лишь покупал у нее мороженое каждый день раз по десять, а потом заболел ангиной. Бабушка Оля узнала об этом и пришла к нему в больницу. Из-за фарингита врачи запретили деду Яше разговаривать, поэтому он написал на обратной стороне аптечного рецепта: «Ольга, я Вас люблю. Со всеми вытекающими». Он никогда не дарил бабушке цветов, всегда только нужное: кастрюли, колготки, стиральную машинку. Когда никто не видел, она плакала: ей хотелось, чтобы этот айсберг хоть самую малость растаял. И вот однажды дедушка принес бабушке очень редкий цветок в горшке.

Который.

Сам.

Вырастил.

С того дня бабушка перестала плакать. А цветок до сих пор живет. В той же посудине.

Каждое воскресенье рано утром папа сажает меня в трамвай, дает тридцать копеек на билет, и я еду на Подол, где меня встречает дед Яша. Все замечательно складывается: я еду от одной конечной остановки до другой. Водители и кондукторы со мной уже давно знакомы, так что родителям не нужно переживать – трамвайное депо за мной присмотрит. Часто дядя Шурик – водитель трамвая № 12 – разрешает мне стоять в кабинке рядом с ним и смотреть на дорогу из первого ряда. Он включает «Полет Шмеля» в исполнении Горовица, и мы едем, иногда позабыв остановиться на очередной остановке, чтобы подобрать старушек с березовым соком и ребят с теннисными ракетками, мячами и сосновыми шишками в прозрачных пакетах.

– Мое жиденятко приехало! – дедушка помогает мне выйти из трамвая, поднимает на руки и начинает кружить, я чувствую себя обручем, он крутится вокруг талии девушки молодой или девочки маленькой, я кружусь. Я люблю кружиться.

– Яша, тише! Люди кругом! – бабушка Оля гладит меня по голове.

– Подумаешь, люди! Да, жиденятко! И что? Зато гля, какой Человек вырос! А!

Бабушка Оля покрывается своим привычным румянцем, а дед кружит еще сильнее.

– Не разболтай мне ребенка! – дает напоследок свои наставления бабушка Оля и отходит от нас подальше, ей всегда неудобно перед людьми.

Бабушкина голова покрыта шелковым платком нежно-голубого цвета, она ставит свечу напротив иконы Николая Чудотворца, закрывает глаза и начинает молиться. Я стою рядом. Со всех сторон на меня смотрят грустные лики святых.

– Почему они такие грустные все? Они ведь с Богом живут… – спрашиваю я у бабушки, когда мы выходим из церкви.

– Во многой мудрости – много печали…

– Не морочь голову ребенку! Фрося, любая религия – это сборище рабов. А отчего рабу улыбаться?! – отвечает дедушка и продолжает курить папиросу.

Все это время, пока мы с бабушкой были в церкви, дедушка ждал нас на улице. Дед Яша не верит в Бога и не любит священников. Отец бабушки Оли был попом. Однажды к нему пришли люди с ребенком и попросили крестить сына, мальчик давно и сильно болел. Родителям сказали, если не окрестят ребенка, он умрет.

– Что принесли? – спросил поп.

Мать поставила у его ног кошелку, в ней был десяток домашних яиц, литр молока и кусок сала. Поп скривился, отодвинул ногой корзину и ушел доедать свой завтрак, уже третий за утро.

Дедушка Яша все это видел. На следующий день было воскресенье, но он не пошел в церковь, как это делал обычно. Никогда больше не ходил туда мой деда.

Аркаша

Смотрите, чего у меня есть!

Аркаша вынимает из кармана скальпель.

Аркаша

У отца стащил.

Степа

Подумаешь! Вот у меня – так это вещь!

Степа достает из носка большой гвоздь.

Степа

Этот гвоздь папа вогнал себе в ногу и сам вытащил! Без наркоза!

Фрося смотрит на свое платье, замечает на нем нитку и, пока никто не увидел, стыдливо кладет нитку в карман.

Степа

Я буду бригадиром на стройке, как мой папа!

Аркаша

А я, как мой, – хирургом!

Фрося

А я – пингвинологом!

Степа

Кем-кем?

Аркаша

Кем ты будешь?

Фрося

Пингвинологом, как мой папа, – это биолог по пингвинам.

Степа

(смеется)

Ага, щас!

Аркаша

(улыбается)

Да… Фросе не повезло, у нее две мамки!

Степа

(смеется)

Ага! Пианистка Белла и швея Петя!

Фрося

Это неправда! Вы просто завидуете!

Аркаша

Фрося, ты, конечно, наш человек, хоть и девчонка, но врешь ты, как дышишь!

Фрося

Я не вру!

Мальчишки смеются. Фрося в слезах убегает.

Дом. Коридор. Мастерская Петра. Вечер. Пятница

Фрося бродит по дому. Смотрит на свои белые носки – их со всех сторон обнимают нитки разных цветов.

Фрося снимает носки, с ненавистью швыряет их в окно. Смотрит с презрением на половой ковер – кругом нитки. Злится. Идет на звук оверлока. Приближаясь к нему, видит, что ниток на полу все больше и больше.

Петр в мастерской оверлочивает брюки, ловит взгляд дочери, нежно улыбается ей.

Петр

Доча, почистишь мне оверлок?

Фрося в ответ молчит. Мимо нее «раком» проходит бабушка Роза, собирая с пола нитки.

Роза

Только ж утром пылесосила!

Петр неловко, пальцами ноги тоже подбирает несколько ниток. Фрося уходит, хлопая дверью. Роза и Петр смотрят удивленно ей вслед.

Петр

Простите, Роза Ароновна.

Петр помогает Розе Ароновне собрать нитки.

Глава пятая

Понедельник – так зовут мой любимый день. В этом слове прячутся добрые слова: пони, лень, кино, дело, конь, лен, день и одно слово злое – лед. В этот день – д ень лени и пони – папа берет меня с собой на работу, он у меня портной. Папа не как все, у всех пап есть автомобили, у моего папы – мопед, его шлем, как гипс на руке больного, – весь исписан, изрисован. Когда идет дождь, краска стекает на папино лицо, но он никогда не злится и не ругает меня, вместо этого папа кладет в мои руки шлем и просит нарисовать что-то новое. Но в день коня мы едем с ним на метро – мама не разрешает мне садиться на мопед.

Мы стоим на платформе и ждем электричку, я захожу за белую линию, беру папу крепко за руку, становлюсь на носочки, тянусь в сторону рельсовой пропасти и смотрю в темный туннель в ожидании двух желтых глаз, которые с каждой секундой становятся все больше, пока поезд не выезжает из темноты.

Тогда глаза вмиг закрываются, тухнут, как тухнет свеча от сильного выдоха. Сильный ветер вместе с собой приносят вагоны; сильный, но, к сожалению, короткий. В электричке папа держится за поручень, а я, обняв его колено, держусь тоже.

Ателье, в котором работает папа пять дней в неделю… В нем пахнет теплом, оно просторное, неубранное. И оттого, что окна ателье на солнечной стороне, всегда можно видеть пыль в полете. Оказывается, она, когда не лежит серым покровом на вещах, красива; пылинки танцуют медленно вальс. Пыль – она всегда есть, чтобы ее увидеть, нужно лишь посветить на нее солнцем, лучом солнца.

У папы нет своего кабинета, свой – есть только у главного директора и главного бухгалтера.

– Папа, когда ты станешь главным портным, у тебя тоже будет свой кабинет?

– Главных портных не бывает.

– И хорошо, скучно сидеть одному целый день в кабинете.

Кругом шумят швейные машинки. Папа делает идеальный шов – так же идеально застегивается молния моей джинсовой курточки или танк оставляет на чуть влажной земле идеальные следы своих гусениц, – я провожу рукой по шву, он щекочет мою ладошку, как это делает шипучка с языком. Пахнет горячей, только что выглаженной тканью. Около папиного стола, где он кроит брюки, много жестяных коробок. В самой маленькой хранятся обмылки, их папа использует как мел; в тех, что побольше, хранятся пуговицы, а в стене из пенопласта торчат иголки с маленькими ушками и толстая игла с широким под названием «цыганка». Я беру иглу, жмурюсь и смотрю в ее ушко, как в подзорную трубу:

– У цыган самые большие уши в мире? Они, наверное, слышат лучше других.

Папа понимает мой вопрос, улыбается:

– Как у всех. Просто эти иглы делали цыгане. Были такие кочевые влашские цыгане, они занимались ремеслами. Женщины делали решето, а мужчины ковали хозяйственные мелочи: шила и иглы.

– Значит, они не всегда попрошайничали…

Я отхожу от папы.

«Когда к нам с бабушкой подойдут цыгане на вокзале, нужно попросить их снова делать иглы. А то папина сломается, и как ему без «цыганки»? Нужно записать в блокнот, чтобы не забыть», – бормочу я себе под нос и иду к своему рюкзаку, в котором лежит моя бумажная память.

Только что мы поругались с папой, колючий лед вырос как из-под земли между нами, потому что мой папа – не супермен, он всего лишь – портной. Да и вообще, это женская профессия – как медсестра, учительница, маникюрша. Я сказала об этом папе, он посмотрел на меня растерянно и, вместо того чтобы поговорить об этом, принялся за лекала для платья. Я убежала в туалет, где плакала от жалости к себе, от жалости к маме, от жалости к папе, потому что мой папа – не супермен. Часто дети не оправдывают ожидания своих родителей. И это нормально. Так и должно быть. Мы – птенцы, которые так и норовят выскользнуть из гнезда, не научившись летать, нас постоянно тянет туда, где мы еще не готовы оказаться. Но родители – это другое дело, они уже хорошо летают. Родители всегда должны оправдывать надежды своих детей. Они обязаны это делать!

Первый раз в жизни мы с папой не разговариваем так долго. Через шесть минут будет четыре часа, как мы молчим.

Меня любят в ателье, я здесь как щенок. Вы заметили, если взрослые хотят показать ребенку, что хорошо к нему относятся, они его кормят. И не угощают детей котлетами, овощами на пару и цветной капустой, они знают, что нам это не понравится. Как правило, в ход идет тяжелая артиллерия, перед которой мы не можем устоять: шоколадные конфеты, леденцы, вафли, соломка, трубочки со сгущенкой, пироги яблочные, торт с кремом, чай с тремя ложками сахара; из фруктов у детей на первом месте бананы. И каждый взрослый должен это знать, если, конечно, он хочет завоевать детское сердце. Родителям не нужно бороться за наши сердца, поэтому от них не дождешься сладостей – лишь овсяная каша на завтрак, суп с салатом вприкуску на обед, кислые фрукты на полдник и творог с гречневой кашей на ужин.

Бабушка Роза даже начала меня взвешивать по утрам в понедельник и во вторник. Для сравнения:

– Привес в целый килограмм! Фрося, так нельзя! Ты должна решить: либо ты гибкая лань, либо жирная корова!

– Гибкая лань! – отвечаю я, зная по опыту, что этот ответ бабушке понравится больше.

Она одобрительно кивает головой и возвращается к своему хула-хупу, а я иду к прабабушке Гене, она сказала, чтобы я после взвешивания пришла к ней на кухню – у нее для меня заварные пирожные и кусочек вчерашнего вишневого штруделя с воздушной, как облако, сахарной пудрой сверху.

По понедельникам папа работает в ателье до часу дня, а потом мы с ним ездим по заказчикам, он привозит им готовые брюки, юбки или снимает мерки с новых клиентов. Женщины смущаются, когда папа обнимает их своим сантиметром:

– Бедра – сто два сантиметра. – Говорит папа вслух, измеряя новую клиентку.

– Девяносто девять! – возражает ему дама.

– Сто два.

– Нет! Девяносто девять!

У папы большой опыт, папа знает женщин и их страх перед цифрой 100 и больше, если это не касается объема груди.

– Хорошо, девяносто девять. – Отвечает папа.

Клиентка улыбается. Папа пишет в своем блокноте: «бедра: 99+3» (конечно, «+3» – мелким шрифтом).

За это клиенты женского пола его любят.

Мы снова в метро. Едем домой.

У папы на брюках и лацканах вельветового пиджака нитки, на нем всегда обрывки ниток. Наверное, это беда всех портных. И дома у нас тоже нитки. Везде. Они встречаются даже на маминых платьях. Иногда мне кажется, еще чуть-чуть, и папа начнет чихать нитками.

В поезде людей не много, но и не мало. Я вижу, как из другого конца вагона летит белое перышко. Вот оно задержалось около молодого человека в красивом костюме, но, подумав, приняло решение лететь дальше. Вновь остановка, на сей раз около солидного мужчины с перстнем на пальце. Перышко покрутилось несколько секунд и продолжило свой путь. И вот оно останавливается около папы, садится ему на плечо, а спустя секунду прячется у него за воротом, и я понимаю, впервые в жизни, что мой папа – особенный человек, раз его выбрало перо ангела. Мне просто нужно хорошенько присмотреться к нему, ни с кем не сравнивая, и тоже понять, что он – не такой, как все. Что он лучше. Мой папа.

В вагоне очень шумно, но после долгого молчания я, наконец, решаюсь заговорить, разрушить лед между нами:

– Пап, я тебя люблю.

Он ничего не отвечает мне.

«Наверное, не услышал, – думаю я. – Ну и ладно, может, и к лучшему». Папа меня научил, что есть слова, которые вслух лучше не произносить, от этого они убегают, прячутся, уходят, стираются.

Но вот я смотрю в окно и вижу папино лицо – оно отражается в стекле: папа улыбается и плачет, одной слезой плачет.

Мой супермен плачет. Это тоже впервые в жизни.

В моей жизни это – впервые. В блокнот я этого не записала, но записала в своем сердце.

Глава шестая

Когда в доме что попало где попало – это значит одно, это значит, что приехали гости. И неважно, сколько этих гостей – один или тридцать один, к их приезду родные пенаты вылизываются, как вылизывает собака тарелку с остатками жареных окорочков, не оставляя ни крохи, ни капельки. Бабушка Роза бегает с веником, мама – со шваброй, дедушка Янкель драит унитазы до слепящего блеска, начищает краны до свинячьего визга, а прабабушка Геня носится за всеми с запасным веником, шваброй, полировочной тряпкой и дает ценные указания каждому. Эти бега с метлой продолжаются несколько дней, пока в одно прекрасное утро не вторгаются в дом долгожданные гости и, как в годы монголо-татарского ига, не вступает на престол его величество Кавардак.

Скатерти поменялись местами с занавесками, аквариумные рыбки – в трехлитровой банке из-под огурцов, малосольные огурцы – в аквариуме, грязная посуда, как башня Пизанская, высоко и под наклоном к облакам тянется, остатки еды – на тарелках, на скатерти, под столом, на ковре, под ковром, на потолке.

Наш дом после горячей встречи, объятий, вопросов-допросов-ответов, бесконечных «Мы еще не пили за…» и «Почему вы не притронулись до моего… я его несколько часов…», что уж там, давайте называть вещи своими именами: наш дом с утра – вокзал и привокзальная столовая.

Меня сильно кое-что смущает, но мама говорит категорически:

– Не вздумай спрашивать!

Родственники приехали на два дня, но, судя по количеству их чемоданов, они приехали к нам насовсем. И как не спрашивать?

Соленые огурцы, помидоры и квашеная капуста перемешались в глубокой салатнице и пустили сок, он капает, как капли с крыши, с края стола. Я уже знаю, скоро проснется дядя Йося и уничтожит содержимое – то, что, по его словам, Господь создал на восьмой день. «Фрося, это самый цимес! Вырастешь – поймешь», – всегда говорит дядя Йося – двоюродный брат бабушки Розы. Он, полоща рот и горло волшебным снадобьем, чешет по привычке левую ягодицу и возвращается к телевизору, где его любимая одесская футбольная команда «Днестр» снова проигрывает, а он, несмотря ни на что, болеет за нее вот уже тридцать пять лет. Ни одной из пяти своих бывших жен он не был так верен!

Дома хорошо, но лучше всего дома, когда дома никого нет. Это бывает редко, почти не бывает никогда, но есть выход – просыпаться, когда домашние еще спят. Я всегда встаю раньше всех, брожу по коридорам, комнатам, бабушкиной кладовой, дедушкиному кабинету, папиной мастерской; сую свой нос в углы, шкафы, запрещенные книги, переключаю пультом телевизор с канала на канал, меряю мамины бусы, папины ботинки и бабушкины панталоны.

Люблю это дело – примерять! Один раз, разово – и возвращать законному хозяину. Мне нравится новое кино, книга, человек, вещь новая, новый вкус, звук, запах; что-то, что заставляет меня сказать:

– Что это было? Можете повторить? Дайте еще кусочек, еще ноту, еще разок перечитать…

Как оплеуха, как подзатыльник, как ведро холодной воды, но совсем не больно:

– Дайте еще потрогать, дайте одним глазком посмотреть, можно с вами познакомиться?

Рутина – это хорошо, это как три кита, костяк, понимаете? Фундамент есть, и прекрасно, а теперь думай, что возложить на него, что да как построить. Рутина в сочетании с новым – для меня это повод быть довольной жизнью, а если еще и проснуться раньше всех и встретить новый день в осознанном одиночестве, но с пониманием, что там за стенкой, и здесь за дверью, и на втором этаже тоже сопят надоедливые, постоянно задающие вопросы, вечно жужжащие, воспитывающие, не дающие самостоятельно дышать, но такие любимые и родные человеки, то жизнь располагает к себе еще больше.

Босыми ногами, что не разрешается взрослыми, я на белом кафельном полу в ванной комнате. Передо мной на столике в ряд, как солдатики на параде, стоят три граненых стакана, чашка и одна глубокая тарелка для супа. Во всех емкостях – вставные челюсти. Много вставных челюстей в ванной комнате нашего дома в Пуще-Водице означает лишь одно – к нам приехали родственники. Я была бы не я, если бы прошла мимо этого натюрморта. И почему зубы должны быть белыми?! Нужно это исправить! Хорошо, что у меня есть гуашь красная, синяя, желтая, но больше всего у меня зеленой. И кто сказал, что зубов должно быть тридцать два?! Я думаю, двадцати достаточно. У меня большие планы: принесла краску, молоток раздобыла… Складываю все челюсти в шапку. Первая, наугад выбранная – у меня в руках. Я уже готова порадовать пока еще незнакомого мне хозяина данного протеза… И не нужно меня благодарить. Но вот, как обычно, на самом интересном месте… Слышу шаги. Шаги – значит, взрослые уже проснулись и теперь в доме главная не я. Смотрю в шапку, где все челюсти перемешались, как капуста с огурцами и помидорами – помните, любимое лакомство дяди Йоси? Наспех, как попало, возвращаю протезы по стаканам и выбегаю в сад.

Через несколько минут из ванной доносится крик, потом второй, за ним третий.

– Фрося! Фрося! Что ты наделала!!? Где эта засранка? – кричат хором дядя Йося и тетя Рива, к ним подключаются бабушка Роза, дедушка Янкель и баба Геня.

Они стали еще ближе друг другу, примерив на себя чужие зубы. Всего один раз, разово. Теперь верните законному хозяину протез! И не нужно меня благодарить, сейчас в ваших криках из слов благодарностей – ни единого благодарного слова. Но когда вы успокоитесь, ровно подышите и нырнете глубоко, а не как обычно – поверхностно, глазами по верхнему слою, не разбив яичную скорлупу и не добравшись до желтка, до самого сердца, я надеюсь, нам будет о чем поговорить с вами…

Большие планы по реставрации вставных челюстей не отменились, они перенеслись. А за меня не переживайте – я на дереве. Здесь им меня не достать. Несколько раз в меня полетел веник, потом чуть не достала метла; полировочная тряпка, не добравшись до моей головы, как новогодняя звезда на елке, увенчала макушку дерева. Долго бы еще летали вещи, крики и нравоучения в мою сторону, если бы не приезд тети Евы – шестой жены дяди Йоси, писаной красавицы. Они вчера вместе приехали из Одессы, но первую ночь она провела у подруги, с которой давно не виделась. У подруги. Если верить словам тети Евы.

– Здравствуйте, родственники дорогие! Встречайте! Приехала, добралась, нашла… Не потерялась! Привезла, что обещала! Что просили – купила! Наливайте, насыпайте! Располагайте, любите! Соскучилась я!

Ее привычные, обычные, знакомые и любимые слова спасли меня.

Тетя Ева приехала на курсы повышения квалификации, дядя Йося – чтобы присматривать за ней. Она – длинноногая блондинка с большими глазами и красивой грудью. Ой, наоборот! С красивыми глазами и большой грудью. На двадцать лет моложе своего мужа. Дядя Йося – маленький, с кривыми ножками, немного лысоват и сильно полноват. «Как она с ним спит?» – этот вопрос задают все взрослые. Только почему-то всегда шепотом. Если на завтрак в большой миске творог со сметаной и облепиховым вареньем – значит, в гостях у нас тетя Ева. Такая у нее привычка – сделать большую миску творога для всех и убежать повышать свою квалификацию. Дядя Йося очень переживает:

– Настанет тот день, когда я проснусь, а вместо Евчика на подушке будет лежать записка «Прости, прощай, не рыдай».

Ранним утром меня разбудил рев. На веранде в расстегнутой рубашке сидел дядя Йося, он одновременно плакал и пил. «Снова его любимая футбольная команда проиграла», – подумала я и провалилась в сон.

Когда я через час проснулась, на веранде уже сидела тетя Ева, она одновременно плакала и курила.

– Милая, он тебя не достоин! – мама обняла тетю Еву, тетя заплакала еще громче. – Ушел этот – придет другой. Ты же такая у нас красавица! – мама не останавливалась.

– Подумать только! Если б наоборот – то понятно. Логично. Но Йося… Куда он на своих коротких ножках?! У него же одышка, аппендицит и букет несвязного речевого потока! – Недоумевает тетя Рива.

Тетя Рива – двоюродная сестра бабушки Гени. Она всегда приезжает без предупреждения и хочет, чтобы ей были рады.

– Ви мне рады?

– Рады, рады.

– Что-то я не вижу радости на ваших лицах! Мине уехать? – и не дождавшись ответа: – Геня, ты слышишь? Мине здесь не рады!

Тетя Рива – женщина сложная. Как-то с родителями мы были проездом у нее в Москве. Каждый вечер и каждое утро она пересчитывала ложки, вилки, графины и деньги. До выхода на пенсию тетя Рива работала учительницей математики. Думаю, поэтому у нее такая привычка…

– Фрося, вот тебе ДВА сырника (с ударением на два). Петр, а тебе ТРИ. Белла, тебе ДВА с ПОЛОВИНОЙ. Петр, тебе сколько ложек цукера?

– Рива Абрамовна, спасибо. Я сам возьму.

– Нет, Петр. Давай это сделаю я! Так сколько? Белла, а тебе?

– Тетя Рива, я чай пью без сахара.

– Молодец! – почти с преклонением говорит тетя Рива.

– Тетя Рива, дайте мне коробочку рафинада. Мне нравится его грызть просто так, – прошу ее я.

Благодаря мне в тот вечер у тети Ривы вместо сырников был корвалол. Сорок капель. Точно сорок. Не сомневайтесь. Тетя Рива сама капала.

Прошла неделя, как исчез дядя Йося, сбежал к «какой-то там, очередной». Я проснулась от голосов в нашем дворе. Выглянула в окно. Под деревом, на котором я обычно прячусь от взрослых, сидели Йося и Ева.

– Евочка, я люблю только тебя!

– Зачем ушел к другой?

– Для повышения…

– Квалификации?

– Самооценки, Евчик.

Йося снова плачет, положив свою лысую голову на большую грудь Евы, его короткие ножки болтаются над землей, его пухлые ручки взяли в плотное кольцо тонкую талию тети Евы. Красавица-блондинка одной рукой гладит проплешину своего мужа, второй – делает нам творог на завтрак. Быть одному – человеку плохо, не одному – плохо тоже… Когда же ему – человеку этому – может быть хорошо?

В Одессу Ева и Йося уехали вместе.

В своем блокноте я нарисовала их портрет: короткие ножки дяди Йоси запутались в длинных ногах тети Евы, Еве хотелось бы бежать, мчаться, да не может. Так и стоят они на одном месте. Вместе.

Глава седьмая

Сегодня среда, без пяти одиннадцать. Утро. Это, чтоб вы знали, день особенный. Я его называю «приемный день». Потерпите совсем немного, и вы поймете – почему у него такое название.

Ровно в одиннадцать у нашей калитки останавливается такси, из него выходит женщина в красном кримпленовом костюме. На голове – бежевая шляпка, в руке – ридикюль; под мышкой – пудель абрикосового цвета, подстриженный подо льва, с розовым бантиком на макушке. Женщина аккуратно ступает по тропинке, боясь запачкать свои туфли на высоком каблуке.

– Роза Ароновна! – кричит женщина писклявым голосом и стучит в калитку. – Розочка Ароновна! – вновь писклявый голос. – Деточка, позови взрослых! – говорит она мне, увидев сидящую на дереве.

В эту минуту бабушка выходит из дома.

– Жанночка Альфредовна, иду-иду!

Кримпленовая мадам вместе со своей надушенной пуделихой и бабушкой входят в дом. Я поднимаюсь повыше – на верхние ветки, чтобы лучше видеть, и достаю из своего тайника бинокль. Бабушка вместе с гостями входит в комнату, где их уже ждет, собственно, виновник торжества. Знакомьтесь – это Виконт, сокращенно Вик. Пудель-осеменитель. У него хорошая родословная: известны его предки до седьмого колена. Только первые места на собачьих выставках, хороший послужной список. В конце концов, у него получаются красивые дети.

Жанна Альфредовна ставит на пол свою пуделиху, которая тут же попадает в лапы профессионала: Вик уже на этом собаку съел. Если вы понимаете – о чем я.

Жанна Альфредовна цокает своими каблуками по нашему двору, такси ждет. Ее пуделиха растрепана и уже без бантика.

– Розочка Ароновна, ждите нас через неделю на повторную вязку. – Целует бабушку в щеку, вталкивает свою собаку на заднее сиденье такси, садится рядом, хлопает дверью. Звук мотора – шлейф пыли за автомобилем.

К часу дня у нашей калитки вновь остановится машина, из которой выйдет очередная накрахмаленная мадам со следующей невестой на час для Виконта. И таких невест сегодня будет три.

Думаю, женщинам надо задуматься. Потому что мужчинам задумываться некогда. У женщин есть время подумать, потому что они все время стоят в очереди, а что еще делать в очереди, кроме как думать. Мужчинам в очереди стоять не нужно, они, собственно, и есть причина этих очередей.

Если уж мы с вами начали говорить про это, объясните мне… Мои мама и папа спят на одной кровати: мама – около окна, папа – у двери. Бабушка Роза и дедушка Янкель тоже спят на одной кровати: дедушка – у стенки, бабушка – на краю. Бабушка Оля и дедушка Яша спят на разных кроватях; я вам больше скажу – в разных комнатах. Так как же и где же должны спать муж и жена? Хм. Нужно записать в свой блокнот, может, смогу найти ответ, когда вырасту…

Через три месяца в нашем доме появится щенок – ребенок Виконта. Как я ни буду объяснять Вику, что это его ребенок, он все равно будет продолжать рычать на него и пытаться укусить, пока никто не видит.

Думаю, и здесь женщинам стоит задуматься. Потому что мужчинам… Ну, вы помните.

Вскоре за щенком приедут люди, дадут бабушке конверт с деньгами и поминай как звали. А я буду плакать несколько недель и тосковать по другу, которого очень полюбила и научила давать лапу. Но взрослые меня не поймут и в качестве утешения… купят очередную золотую рыбку с выпученными глазами, которую спустя несколько недель я с почестями похороню, слив три раза воду в унитазе. И нечего здесь много говорить. Рыба – не собака. Это факт.

Задумайтесь все! И женщины, и мужчины. Как быстро вы забываете, что тоже были детьми! Что так же, как и мы, хотели собаку! Кто же слепил человека таким?

Конечно, есть Вик. Еще есть Рада и Челси – две пуделихи. Но это собаки бабушки Розы. Они повсюду ходят за ней хвостиком. Когда она в туалете, они сидят под дверью и ждут. Когда она уезжает, они переживают и дежурят у калитки. Еще они ей лижут раны на ногах. Больше никому, только ей. Когда мы с бабушкой сидим на покрывале под нашим высоким орехом, они укладываются рядом и принимаются за лечение.

– У собак лечебная слюна, – говорит бабушка Роза.

– Бабушка, у меня болит ножка, пусть Радочка меня полечит.

Бабушка просит Радочку, я прошу Радочку, а Радочка не понимает, чего от нее хотят. А Хавер, мой Гаврик – щенок, которого недавно отдали, – лечил мне ногу. Еще он любил лечить мне лицо. Я смеялась и тоже целовала его мокрый, всегда в песке нос.

Гаврик, Гаврик… Мне тебя очень не хватает. Друг.

Глава восьмая

– Фрося, ты должна читать!

– Не хочу!

– Фрося, ты же девочка! Ты должна много читать!

– Не буду!

– Хочешь быть кондуктором в трамвае, когда вырастешь?!

Дедушка Янкель бегает за мной по двору, держа в руках очередной трактат.

– Роза, ну повлияй! Ну скажи! Петя, Белла, ну выто почему молчите!?

Прячусь от него в туалете.

– Фрося, Фросечка, ну почитай книжечку…

Я засыпаю на стульчаке унитаза, когда просыпаюсь, дедушка все еще у двери.

– …Фросечка, ну хотя бы одну страничку.

Мне кажется, без книги дедушку Янкеля я еще никогда не видела. После окончания университета он открыл свой психологический кабинет и занялся частной практикой. Дедушке было близко гуманистическое направление Альфреда Адлера, следующим его увлечением стал Карл Юнг и его коллективное бессознательное, а когда дедушке было сорок пять, он увлекся психоанализом и целых тридцать лет оставался самым преданным последователем Зигмунда Фройда. Именно Фройда! Когда говорили «Фрейд», он весь съеживался, корчил злую гримасу и говорил плохое слово, но я не знаю этого слова, потому что каждый раз по несчастному стечению обстоятельств либо поверх дедушкиного рта оказывалась чья-то ладонь, либо в моих ушах оказывались чьи-то пальцы.

Кушетка, которая стояла у него в кабинете, теперь стоит в гостиной. Он никому не разрешает на нее ложиться. По ночам, когда все спят, он садится в кресло-качалку, напротив кушетки, смотрит на нее, думает о чем-то и улыбается. Вот бы залезть в его голову…

– Фрося, ты что там, уснула? – стучит в дверь бабушка Роза.

– Я какаю.

– Целый час?! Какерманша. Смотри, чтоб шишки у тебя там не выросли.

Бабушка Роза часто называет меня какерманшей, потому что я подолгу сижу в туалете и расходую много туалетной бумаги.

А в шестьдесят лет дедушка ушел от пациентов к Богу.

– Эти инфантильные нытики у меня уже в печенках сидят! – сказал дедушка. – Э, Розочка, ты не помнишь, я обрезан?

С тех пор на его шее появилась Маген Давид, заповедей стало – как зерен в гранате – шестьсот тринадцать, и к нам зачастили бородатые мужчины с пейсами. Они вместе с дедушкой закрываются в кабинете, где могут целыми днями читать Тору и о чем-то громко спорить. Дедушка часто вылавливает меня, сажает рядом за стол, и я оказываюсь в клетке религиозных диспутов. Как правило, в такие дни по ночам я не сплю, потому что высыпаюсь на этих встречах. Немедля, сразу же после их ухода, бабушка Роза берет пылесос и принимается убирать там, где ступали ноги этих людей.

– Роза, в чем дело? Каждый раз одно и то же! Неужто обсессивно-компульсивное расстройство?! – сокрушается дед, вспоминая что-то из психиатрии.

Дедушка не понимает, а я понимаю. Дедушка не замечает, а я замечаю. Приход этих людей каждый раз как приход первого снега. Из их волос, не переставая ни на минуту, сыплется перхоть. На стол, на пол, на ковер. На все! Даже в куриный бульон, которым их угощает бабушка Геня, тоже крошится перхоть.

– Фрося, садись возле меня. Я расскажу тебе, как Моисей выводил евреев из Египта.

– Деда, это про то, как море расступилось, и про манну небесную?!

– Тогда про десять казней египетских.

– Это там, где нашествие саранчи, лягушек?!

Дедушка нервно листает Тору.

– Расскажи мне лучше про рождение маленького Иисуса, – прошу его я.

Дедушка фыркает и выходит из комнаты.

– Роза, с этим ассимилированным ребенком нужно что-то делать!

Ну вот. Опять дедушка ругается. А я что? Я – ничего.

Иду в туалет. Что это??? В туалете появились полки, на полках книги. Кто-то стучит в дверь.

– Фросечка, чтобы время попусту не терять, сиди – читай. Рекомендую начать с нижней полки.

Дедушка, довольный, идет в сарай, чтобы положить на место молоток и банку с гвоздями.

Вы не поверите, но я таки полюбила книжки. Потому что зачастую книжки интереснее людей. Они расскажут, покажут, научат большему, а самое главное – их нескончаемый поток мыслей и слов можно прекратить тогда, когда ты сам этого захочешь, лишь закрыв надоевшую тебе страницу. Люди – неплохие существа, но в общении с ними нужна мера. У каждого мера своя. Моя – она такая ограниченная!

Kвартира учителя музыки. Гостиная. День. Суббота

Белла и Фрося сидят на диване. Перед ними стоит Кощей (Александр Ильич, 73 года). Молчат. Белле неловко

за Фросю: она сидит, сгорбившись, и колупается в носу.

Белла слегка ударяет Фросю ногой по ноге.

Фрося

(отчаявшись)

Я ненавижу вашу музыку!

Белла обмахивает себя платком, нервно поправляет челку. Кощей молча кивает головой.

Фрося

Да! И если бы взрослые не прятали от меня спички, я б уже давно сожгла это чертово пианино!

Белла

Фрося!!! Александр Ильич, простите…

Кощей

Белла, не оставите ли вы нас с Фросей наедине?

Белла

Александр Ильич…

Кощей

Беллочка, на улице чудная погода.

На час, не больше…

Белла неуверенно встает, Кощей за локоток ведет ее к двери. Фрося бросается к маме, хватается за нее.

Фрося

Мамочка, я больше не буду! Честное слово! Только не оставляй меня с Кощеем!

Белла

Александр Ильич, простите эту вздорную девчонку!

Кощей

Беллочка, никогда не нужно извиняться за других.

Кощей выходит в прихожую, зовя Беллу за собой. Фрося, чуть не плача, умоляет маму не уходить.

Белла шепотом Фросе.

Белла

Прошу! Заклинаю! Не позорь меня!!!

Фрося

Мама, мамочка…

Белла выходит, закрывая за собой дверь. Фрося прислушивается к разговору в прихожей: слов не разобрать.

Входная дверь захлопывается. Фрося слышит приближающиеся шаркающие шаги Кощея. Отходя от двери все дальше и дальше, она оказывается прижатой к шкафу. Фрося прячется в шкаф и удивляется странным диско-костюмам в нем, костюму Элвиса Пресли, банданам с Бобом Марли и коноплей. Двери гостиной открываются, входит Кощей. Он оглядывает комнату, замечает шнурок Фроси, выглядывающий из шкафа, улыбается.

Кощей

Угу.

Кощей, значит?

Кощей идет к шкафу с Фросей. Фросю парализует страх, она дрожит, закрывает глаза. Кощей подходит к столику с проигрывателем (он стоит рядом со шкафом), кладет на него пластинку, выходит из гостиной.

Услышав начало мелодии, Фрося открывает глаза, вылезает из шкафа. Подходит к проигрывателю, делает громче, и на нее потоком несется музыка Jerry Lee Lewis «Great Balls Of Fire».

Пластинка играет. Фрося, как Джерри Ли Льюис, пританцовывает, прыгает и бьет по роялю руками, ногами. Часто не попадая в ноты, фальшивя, но ловя настоящий кайф.

Кощей подсматривает в замочную скважину.

Кощей

(улыбается)

…К детям нужен индивидуальный подход. Только так, только так…

Пластинка замолкает. Фрося от усталости валится на пол. Кощей с чаем и конфетами входит в комнату. Фрося глядит на «дымящуюся» пластинку.

Фрося

Я тоже так хочу! Научите!

Kвартира учителя музыки – прихожая – день. Cуббота

Кощей и обеспокоенная Белла в прихожей.

Белла

Как вы себя чувствуете?

(протягивает Кощею корвалол)

Вот, я на всякий случай зашла в аптеку…

Кощей улыбается.

Кощей

Фрося, подойди, пожалуйста, к нам!

Из гостиной выбегает запыхавшаяся, но довольная Фрося.

Фрося

Как – уже? Мамочка, можно мне еще немного позаниматься!?

Белла удивлена, она лишь кивает головой. Фрося радостно бежит в гостиную, останавливается, бежит к Белле, крепко ее обнимает и мчится к роялю.

Белла

Но как…?

Из прихожей Белла видит Фросю, играющую на рояле Queen «Bohemian Rhapsody». Она сидит ровно, руки правильно поставлены. Фрося играет, закрыв глаза от блаженства. Без ошибок, красиво, импровизирует!

Фантазия Фроси:

на крышке рояля собрался целый пингвиний оркестр.

Птицы с электрогитарами, с барабанами.

Они подключаются к исполнению Фроси. Фрося, увидев друзей, смелеет и начинает играть так же задорно, как Джерри Ли Льюис.

Рядом на столике – уже остывший чай и нетронутые конфеты. Белла скатывается на стул, глядя на дочь с гордостью, на ее глаза наворачиваются слезы.

Глава девятая

Существует еврейская традиция: если рождается мальчик – в доме появляется скрипка, если девочка – фортепиано. А есть неписаный закон целой вселенной: ежели твоя мама – пианистка, тебе никогда не стать пианисткой. Все знают примету: в новое жилье первой впускать кошку… Первой вещью, которую поставили в моей детской комнате, была не кроватка, не столик пеленальный, не даже игрушки, без которых я сейчас – не я. Первой вещью было пианино.

Моя мама окончила консерваторию. Ее дипломы, грамоты, награды, медали висят на видном месте под стеклом. Мама – гордость нашей семьи. Абсолютный слух, прекрасный голос, виртуозная игра рук, феноменальная память, преданность своей профессии, обожание дела своей жизни – это все о маме. Она еще плохо говорила, еще только ползала; ходила – разве что только под себя, но уже играла на пианино. Ее, как птицу, что осталась в единственном экземпляре и занесена в Красную книгу, демонстрировали по всему Советскому Союзу. Девочка – феномен! Девочка – вундеркинд! Это все о моей маме.

Логично предположить, что всем хотелось разрастания сих чудесных корней. Но не зря одно время генетика считалась псевдонаукой: мамины гены гениальности прошли мимо меня, так и не удостоив своим вниманием мои хромосомы.

– Фрося, это какая нота?

– Ми.

– Где расположена нота ми?

– На третьей линейке.

– А если подумать?

– На второй?

– А если не гадать?

– На пятой?

– Хаим, мимо!

Прошло сорок минут.

– Фрося, это какая нота?

– Ля.

– Где расположена нота ля?

– На четвертой линейке.

– А если подумать?

– На пятой?

– А если не гадать?

– На третьей?

– Хаим, мимо!

Вот так мы проводим с мамой время. Каждый день. Два часа утром, два часа вечером. Спасибо соседям, которые не любят слушать музыку по ночам, иначе очередные два часа моей жизни уходили бы коту под хвост.

Моя мама – женщина терпеливая. Но, как оказалось, до поры до времени. Однажды мое лицо таки проехалось по клавишам. Не без маминой помощи.

– Я бессильна. Это конец!

Было немного неприятно, но внутри меня оркестр играл очень веселую музыку. Мамино «Это конец!» означало, что пора этюдов, скрипичных ключей канула в Лету. Я ликовала и напоминала человека, который, проработав пятьдесят лет в ненавистной конторе, вышел на пенсию.

Но оказалось, у мамы были другие планы – моя пенсия перенеслась на неопределенный срок.

Мы с мамой в квартире на Крещатике, сидим на старом диванчике, напротив – пожилой мужчина в пенсне и жилетке.

– Фрося, ты любишь заниматься сольфеджио? – спрашивает он.

– Нет.

– Так… А музицировать любишь?

– Нет.

– Так… А музыку любишь?

– Нет.

– Я не могу это слушать! В кого она такая!? – Мама, чуть не плача, вступает в наш разговор. – Александр Ильич, это безнадежный вариант! Нам не нужно было приходить.

– Белла, ты несколько бледновата. Иди подыши свежим воздухом.

– Александр Ильич…

– Сейчас 15:00. В 16:00 мы тебя ждем.

Мама послушно выходит из комнаты. Мы остаемся с Александром Ильичом вдвоем.

– Фрося, тебе мама сказала, что я был ее учителем?

– Все уши прожужжала.

– Так… Время чая.

– С конфетами?

Александр Ильич смотрит на меня, после, шаркая ногами, направляется к выходу, но, проходя мимо проигрывателя, останавливается, берет пластинку, что лежит рядом, достает ее из конверта и кладет на проигрыватель. Александр Ильич оставляет меня наедине с музыкой.

Ничего прекраснее я в своей жизни еще не слышала. Тепло моего тела не уберегло меня от мурашек. Мне казалось, я сейчас взлечу, и даже потолок не сможет помешать мне это сделать. Меня разрывало, и одновременно я ощущала, как щели между клетками, из которых я состою, становятся все тоньше. Мне было страшно, и в то же время счастью внутри меня было настолько тесно, что оно выходило наружу. В эту минуту я не сомневалась, что весь мир чувствует то же самое. Единение с собой и единение со всем, что не я.

– Что это за музыка? – спросила я у Александра Ильича, когда тот вошел в комнату с подносом в руках, на котором стояли две чашки чая и блюдце с конфетами.

– Нина Симон.

– А я смогу… Смогу, как она?

– Если заниматься, то да.

Когда мама пришла в 16:00, мы попросили ее уйти еще на час. А чай остыл, и даже конфеты – мои любимые шоколадные – остались нетронутыми.

Глава десятая

Второе мое любимое место, помимо дерева, – наш чердак. Здесь бабушка Роза сушит на льняной ткани орехи, сливы и абрикосы. Здесь дедушка Янкель хранит памятные знаки своей молодости: военные значки, фотографии с фронта, одежду, что давно не в пору. Здесь родители берегут свои воспоминания: одноглазые куклы, безрукие медведи, машинки без колес и моя коляска с пеленками. Здесь вьют гнезда ласточки: где-то между чердаком и крышей, увидеть их невозможно, но можно услышать. Услышать голодных птенцов и уставших родителей. Здесь люблю бывать я. Чердак – моя территория. По правде говоря, мне даже не пришлось его отвоевывать, взрослые не очень понимают радость пребывания в таком пыльном душном месте. Не переживайте, я уже написала об этом в свой блокнот. Когда вырасту, трепет к чердаку не исчезнет, и моим детям еще придется побороться со мной за это место, за этот мир, за мирный этот уголок. Но я вам обещаю, пусть иногда, но я буду пускать их к себе, на свой чердак – в свою нору, в свой дом.

Я лежу на ткани. Она впитала в себя запахи нагретых солнцем слив и абрикосов. Сейчас на ней сушится грецкий орех. Я слушаю пластинку, которую мне дал Александр Ильич. Александр Ильич – теперь мой друг. Благодаря ему я узнала, что, кроме классической музыки, есть еще «Битлз», «Пинк Флойд» и джаз. На папином проигрывателе крутится пластинка. Я затихла, ласточкины птенцы тоже. Надеюсь, я оказалась полезной, и теперь бедная мамочка этих ненасытных немного отдохнет, пока ее дети слушают музыку.

– Рыжик, вот ты где! – По лестнице на чердак взбирается дедушка Яша. Он иногда называет меня Рыжиком из-за веснушек на носу. – Что делаешь?

– Музыку слушаю.

Дедушка садится рядом и замолкает. Морщины на его лице разглаживаются, и глаза становятся такими ясными… Он о чем-то задумался. Отчего вдруг мой самый разговорчивый в мире дедушка молчит уже целых две минуты? Но улыбка на его лице говорит мне, что нет повода для беспокойства.

– Фрося, это что?

– Это джаз, деда.

– Рыжик, а о чем он поет?

– О том, что мир прекрасен.

– Он прав. – Немного подумав, говорит дедушка. – Рыжик, давай послушаем еще раз, – просит он, когда песня закончилась.

Взрослые звали нас на обед, потом взрослые звали нас на ужин. Но мир так прекрасен! Эх, так прекрасен…

– Это кто? – спрашивает у меня дедушка, взяв конверт от пластинки с фотографией человека на ней.

– Луи Армстронг.

– Что он у тебя тут делает?

– Играет. Это он поет.

– Он же черный, как черт! – И, помолчав немного, добавляет, глядя в сторону проигрывателя. – Ничего хорошего! Собирайся, мы должны ехать! – бросает конверт на пол и уходит.

Какие же они прекрасные – черные люди! Какие же они красивые!. Господь знал, что их не будут любить белые, поэтому подарил им таланты. Пусть не грустят! Подарил им божественные голоса. Они – еще одна прекрасная порода птиц. Подарил им пластичные тела. Они безоговорочно служат им в танце.

Дедушка Яша приезжает в Пущу-Водицу за родниковой водой. Три раза в неделю. Всегда с трехлитровой банкой в зеленой авоське. Родник находится недалеко от нашего частного дома. Заодно он приходит, чтобы забрать меня – сегодня я ночую на Подоле. Всю дорогу деда молчит, иногда лишь пробормочет: «Все хорошо. Так нет! Ему обязательно нужно быть негром или евреем!» И снова тишина.

Дедушка открывает ключом входную дверь, я вбегаю в квартиру и сразу – в сторону кухни. Я точно знаю: бабушка Оля там. А где же ей еще быть? Кухня – ее любимое место. Бабушка Оля любит два дела: готовить и раскладывать пасьянс.

– Бабулька! – бросаюсь я к бабушке.

– Фросечка! – бабушка целует меня в обе щеки.

– Тетя??! – кричу я.

За обеденным столом сидит моя любимая тетя Лола. Она – младшая сестра моего папы. Я ее редко вижу – все время куда-то уезжает. Всегда куда-то спешит, летит, бежит. Ни я, ни даже взрослые не могут ее никогда догнать.

– Фрося, как же ты выросла! Грудь уже начала расти? А, нет. Все еще медицинские прыщики! – мы обе смеемся и обнимаемся.

Внезапно тетя Лола замолкает и медленно приподнимается.

– Привет, папа.

– Приехала?

– Приехала.

– Надолго? Или как обычно?

– Надолго.

– Неужели?!

– Папа, я…

– Сколько нужно?

– Я не за деньгами, – отвечает уже сухо тетя Лола.

– Когда ж ты уже уймешься? Здоровая дылда, и все никак! То с одним, то с другим… – В один миг, как спичка, загорается деда.

– А я не могу без любви!

– Женой без любви не можешь, а бл. ю – пожалуйста?!!

– Яша!!! – кричит бабушка. – Ребенка бы постеснялся! – Бабушка целует икону Девы Марии и выводит меня из кухни.

– Я не бл…ь! – кричит тетя Лола и добавляет тихим голосом. – Я просто любвеобильная.

– Да тише вы! – кричит бабушка и закрывает меня в комнате.

Я прижимаюсь ухом к двери, но слов почти не разобрать.

– Вспомнишь мои слова! Закончишь, как те девки из борделя, который раньше был здесь на первом этаже! – кричит дедушка.

Внезапно я слышу скрип паркета у себя за спиной, разворачиваюсь и вижу перед собой Луи Армстронга, только этот Луи моложе и еще чернее, чем на пластинке. В эту минуту открывается дверь. В комнату забегает тетя Лола, становится рядом с Луи.

– Познакомься, папочка. Это мой муж Луи! Запомнишь или тебе записать? – говорит тетя Лола голосом, который я до сей поры еще не слышала, и целует мужа взасос.

Я понимаю, момент неподходящий, но в моей голове крутится пластинка с той дивной музыкой и слова: «Мир прекрасен».

Глава одиннадцатая

В ту ночь дед Яша не ночевал дома. Утром, когда он вернулся, тети Лолы и дяди Луи уже не было. Они уехали.

Дедушка Янкель на седьмом небе от счастья, когда я говорю ему, что хочу почитать в его кабинете. Он, как никто в нашей семье, понимает, что чтение – процесс интимный. Поэтому читать нужно наедине, в тишине, при запертой двери с табличкой «Не беспокоить». Только так – не иначе. Он и я смотрим на чтение как на свидание.

На протяжении долгих десятилетий дедушка был окружен людьми: пациентами, учителями, учениками, друзьями, врагами, приятелями, ненавистниками. Потом возникла потребность в одиночестве – пришло время для Господа и книг. Дедушка поселил Бога в своем сердце, а многотомники – на книжных полках, и с этого дня его жизнь обрела новый смысл, неведомый до сей поры. Возле него остались лишь самые родные и те, кто уважает его личное пространство.

«Больше читай!» – говорит он мне постоянно.

А я считаю, что окружать себя надо не вещами, а людьми. И чем больше их будет, тем лучше! Будь я лишь дочкой, были бы у меня только родители. Они бы дали мне много, но не так много, как если бы я была еще и внучка. Каждый день с бабушками и дедушками мне дарит что-то новое, неизвестное.

Бабушка Оля рассказывает мне о Новом Завете, правда, все время забывая о Завете Ветхом.

Но на этот случай у меня есть дедушка Янкель с Талмудом.

Бабушка Роза тоже может внести в мое воспитание лепту – научить правильно крутить задом. «Чтобы не вульгарно, но стимулирующе для мужских глаз» – ее слова. Она научит красиво выходить из машины и достойно садиться в нее.

Есть дедушка Яша. Он научил меня давать под дых хулиганам и смотреть на звезды, называя имя каждой.

И есть прабабушка Геня… Про которую я расскажу вам позже. Которая – самая лучшая и самая главная.

Дедушка Янкель сидит в любимом кресле, которое давным-давно протерлось и приобрело форму своего хозяина – отпечаток его тела. На дедушке клетчатый шотландский плед, над ним – желтый с коричневыми полосками абажур. В правой руке у деда стакан с железным подстаканником. Черный крепкий чай из Цейлона, с лимоном, с семью кубиками рафинада на дне – таков порцион этого человека. Сколько существую я, столько существует эта традиция. В его карманах всегда найдется и для меня немного «сладкого наркотика».

– Деда, мне бы почитать…

Дедушка – только что спавший – открывает широко глаза, залпом выпивает чай, оставив на дне дольку лимона, вскакивает с кресла.

– Ребенок хочет читать, и не в туалете! – дедушка поднимает голову и руки к небу. – Барух Ашем! Все-все! Оставляю тебя одну. Читай! Все мои книги – твои книги! И так будет, когда я умру. Помнишь?

– Помню, деда. Помню…

Дедушка оставляет меня наедине со сладким запахом старых книг. Читать – не перечитать! А перенюхать можно. Лучший в мире запах – запах обветшавших книг, лучший в мире звук – звук перелистываемых страниц.

В углу кабинета стремянка – моя добрая подружка. Она подружка для всех, у кого ноги коротки. Я часто провожу свои дни в прыжках, напоминая кенгуру на батуте. Дедушкины книги систематизированы. Как в библиотеках. Алфавитная картотека книг – в деревянных ящичках. Всех книг, кроме запрещенных. Последние – в месте, которое не моего ума дело.

Под коричневой кожаной обложкой с золотыми тиснеными буквами есть ответ на вопрос, который мучает меня со вчерашнего дня – со встречи с тетей Лолой. В моих руках «Энциклопедия улиц Киева XIX–XX веков»: благоухающие страницы с необычайно красивым шрифтом и старыми фотографиями. Быстро нахожу название улицы и номер дома, где живут дедушка Яша и бабушка Оля. Сейчас я постигну тайну, которую скрывает их очаг.

И вот я вхожу в мир взрослых, в мир, в который меня не хотели пускать. Сегодня я узнаю о вещах, о которых говорят за спинами детей; по ночам, когда мы спим, обнявшись со своими игрушками, – говорят шепотом; если же мы некстати оказываемся рядом – переходят на идиш, как это часто делают бабушка Роза и прабабушка Геня.

«Дешевый бордель в начале XIX века, который в конце века становится элитным публичным домом…» – читаю я на двести семнадцатой странице.

Вот как и где дедушка Яша не хочет, чтобы заканчивала свои дни тетя Лола…

«…До 1833 года бордель занимал первый этаж и прикрывался вывеской магазина «Натуральные меха». За перегородкой, отделяющей бордель от магазина, на грязных простынях бывшие батрачки отдавались матерым солдатам, матросам и прыщавым гимназистам всего за пятьдесят копеек. Но в 1892 году молодой бизнесмен Джозеф Старокер, прибывший в Киев из Нью-Йорка для продвижения цементного дела, после фиаско в бизнесе выкупает все три этажа дома и открывает здесь «Закрытый мужской клуб», под вывеской которого таится первый элитный публичный дом в городе. Сюда тотчас же хлынули не только местные богачи, но и заграничные гости из Милана, Парижа и родного для Старокера Нью-Йорка.

Наибольшим успехом и спросом пользовались кокотки – особая прослойка тогдашних путан, самая привилегированная и, естественно, высокооплачиваемая. Кокотка – дорогостоящая содержанка богатого мужчины…»

В энциклопедии оказалось даже несколько фотографий девушек, работавших здесь в тридцатых-пятидесятых годах прошлого столетия.

«…В начале весны 1953 года бордель закрывают, придав общественной огласке подлинную историю заведения. Но память человеческая коротка, к тому же спустя неделю умирает Сталин – о публичном доме все забывают. Закрытие притона волнует лишь одного человека – престарелого Джозефа Старокера, который вынужден скрываться, оставив десятки безработных девушек и тысячи мужчин, готовых платить за плотские утехи».

Сегодня среда, но я снова на Подоле. Стою около дома с тем же фасадом, что и много лет назад, однако с совсем другой начинкой. Иконы на бабушкиной стене теперь кажутся мне неуместными и даже смешными. Вымолила ли моя старушка – божья коровка – грехи тех дев, что когда-то нарушали здесь заповеди Божьи? И где теперь путаны? Открылись ли перед ними ворота в рай? Или апостол Петр с демоническими глазами навсегда запер их на ключ перед кокотками?

Но память детская коротка тоже, если вы не знаете. Сегодня меня ждет приключение, которое ненадолго сотрет из моих воспоминаний имя мистера из Нью-Йорка и впишет в них имя новое.

– О, не забыла?! – встречает меня босая бабушка Оля около своего подъезда.

– Бабуль, ты что? Ковёрный день – это святое!

На асфальте, согретом жарким, по-настоящему летним солнцем, лежит узбекский ковер. Он был привезен когда-то кем-то, стоил бешеных денег, испорченных нервов… Но он того стоил! Таки достали! Именно – достали! Тогда не покупали, тогда доставали, если повезет. Со стены – на пол и обратно, из коммуналки – в отдельную квартиру, из детской – вспальню, из спальни – в гостиную – таков путь этого красочного гостя.

Я снимаю с себя платье, остаюсь в плавках и майке, бросаю небрежно сандалии под куст черной смородины.

– Готова? – спрашивает у меня бабушка.

– Готова!

Бабушка открывает кран, и из шланга большой струей начинает литься вода.

– Дай мне! Дай мне!

Бабушка отдает мне синего змея, а сама берется за мочалки и таз с мыльной водой. Ковер, который только что ослеплял своей радугой, превращается в белый от мыльной пены квадрат. Я бросаю шланг на землю и бегу на ковер. Мои ступни исчезают в белых волнах. Я падаю на живот и начинаю плыть. Наверное, океан такой…

Когда ковер уже чист, мы сидим с бабушкой на лужайке, рядом сушится этот красавец. Мы – уставшие, мокрые, но улыбки не сходят с наших лиц. Мы смеемся из-за пустяков и не можем остановиться. Нам очень хорошо.

– Оленька, все? – около подъезда стоит старуха и кричит моей бабушке.

– Да, Нюша, спасибо! Можешь забирать.

Престарелая Нюша скручивает шланг и относит его в сарай.

– Это кто? – спрашиваю у бабушки.

– Анастасия Сергеевна – наш дворник…

Старая женщина с белоснежными волосами, грустными глазами и тонким носом. Такая задумчивая… Где-то я ее уже видела!

– …Чистой души человек, – продолжает бабушка.

Определенно! Ее лицо мне очень знакомо. Я пока знаю не так много людей… Где же я могла ее видеть?

Этот вопрос мучает меня целый день. Всю дорогу обратно домой, в Пуще-Водицу, я молчу. Дядя Шурик – водитель трамвая – интересуется, не заболела ли я?

– Дядя Шурик, тихо. Я думаю.

По приезде в наш частный дом я первым делом бегу в дедушкин кабинет.

– Барух Ашем! – восхваляет дедушка Господа и начинает от радости танцевать. – Теперь можно умереть – я таки сделал из нее человека!

В моих руках «Энциклопедия улиц Киева XIX–XX веков». Я быстро нахожу страницу с фотографиями кокоток… Это она! У меня нет сомнений. Это она!

Постарела, но глаза ее. Глаза все те же. Это она! Анастасия Сергеевна – о дна из них.

Глава двенадцатая

На веревках сушится чистое белье. Бабушка Геня, которая всячески не замечает технической революции, по-прежнему вручную стирает постели, вываривает их в ведрах на газовой плите и крахмалит.

– Крахмальный клейстер… Фрося, ну не слова ж, а песня?! – картавя, проговаривает бабушка Геня.

Но я настолько увлечена перемешиванием домашнего клея, что не слышу ее. Накануне после выпуска новостей она смотрит прогноз погоды, и если передают на завтра солнце и ветер – химчистке быть! Она развешивает постели и долго наблюдает, как на ее глазах свершается восьмое чудо света: солнце и ветер – казалось бы, такие противоречащие друг другу явления – совершают сейчас общее дело с удовольствием и по обоюдному желанию.

– Сутки на воздухе, на обжигающем солнце и под холодными звездами – на такой постели будут сниться лишь самые прекрасные сны! А если случатся нехорошие, скажи, глядя в окно: «Все плохие сны – н а пустые поля», – и они тебя больше не потревожат, – г оворит моя мудрая старушенция.

Когда должен приехать кто-то, кого я очень жду, люблю сидеть у калитки и вглядываться в даль большой дороги. Понимаю: лишь на несколько минут раньше других я узнаю, что этот Человек здесь, но мне до сих пор кажется, что минута – это синоним судьбы, от которой жизнь белая может превратиться в жизнь черную, а жизнь черная – в белую. В эту минуту могут быть произнесены слова: «я люблю тебя», или «ненавижу, убирайся», или «вы скоро станете мамой», или «мы с папой решили купить тебе щенка». Десять секунд – синоним судьбы. Порой слова отнимают времени больше, чем деланье. Поцеловать, ударить, поднести подарок, помочь снять обувь… Секунда – синоним судьбы.

– Едут! Едут! – кричу.

Облако дорожной пыли поднимается вверх и, как фата невесты, шлейфом, неровно и нервно, несется за автомобилем. Я бегу навстречу голубой «двадцать первой» «Волге» с олененком на капоте. За рулем – дедушка Янкель, а в его машине – дорогой мне Человек. Нужно обнять всех, кто прилетел, но особенно мне хочется прижаться к одному.

Все, что было на круглом столе, вынесенном на веранду, теперь покоится с миром в желудках нашей большой семьи. Пока бабушка Геня всех не перекормит, пока кто-то не выскочит из-за стола со словами «Еду в Рыыыгу!»…

– О! Первый пошел! Сейчас будет привет из глубины души! – обязательно кто-то скажет бегущему в сортир.

…Вот когда это случится, бабушка успокоится. И тогда начнутся манцы до утра.

Приехали дядя Марк с женой Диной и дочерью Аленкой. Дядя Марк – старший брат моей мамы. Они живут в Чикаго уже восемь лет. У дяди Марка свой бизнес, много денег и постоянная мигрень. Тетя Дина – жена. Такое в трудовую книжку не записывают, а надобно… Когда твой муж – твой проект. Твоя семья, твой дом – твои круглосуточно. И ты их тоже – круглосуточно. И к твоему «да» настолько привыкли, что стоит сказать один раз «нет», как тут же обиды, претензии: «Ты думаешь только о себе!» Но дядя Марк и тетя Дина вместе уже много лет, и, наверное, им так удобно: одной – вечно ждать у телефона, у двери, другому – не отвечать на звонки, иногда ночевать на чужих подушках и приходить всегда уставшим и задерганным.

Аленки мне не хватает всегда. Бог создал Землю такой большой! Но зачем мне эти просторы, если я не могу разделить их с теми, кого люблю? Зачем нужны расстояния между близкими и родными?! Жить бы нам на расстоянии вытянутой руки! Зачем писать письма и отправлять их в конвертах, если можно писать послания друг другу на запотевших зеркалах общей ванны? Аленка – это моя хроническая тоска. В канун ее отъезда взрослые покупают для меня в аптеке средство от педикулеза. Каждый раз после прощания с ней в моих волосах заводятся квартиранты.

– Это у нее от сильной тоски, – сказала одна знахарка, к которой побежала бабушка Роза после третьего нашествия вшей. – Ничего вы с этим не поделаете. Совет один – запаситесь терпением и… борной мазью.

Мы садимся с мамой на кровать, я кладу ей голову на колени, и она начинает доставать из волос мертвых вошек. Иногда после обработки локонов даже дорогими средствами можно встретить вшей, бегающих по моей голове. Первое время мама пищала и звала на помощь папу, но после четвертого раза привыкла и теперь стойко переносит все тяготы и мерзости. Иногда, чтобы работа шла быстрее, рядом с мамой садится весь наш женсовет, и тогда три пары рук копошатся в моих волосах – так ловко, так профессионально! Вы бы видели!

Аленке одиннадцать лет, и у нее есть дар – поцелуй Бога: куда бы она ни пришла, тотчас вокруг нее собираются люди, желающие ее послушать. Они старше ее. Прочитанных страниц в их жизни больше. Они видели мир, защитили докторские, получили звания профессоров, когда Аленки еще не было на свете. Но они ее слушают! Слушают, затаив дыхание.

– Аленушка – мудрая головушка, – беспрестанно повторяет бабушка Геня.

Любимая старушенция права. Как всегда.

Аленка распаковывает чемодан. Семь дней я буду видеть, как она просыпается, и ждать, когда она уснет. Нас снова положат в одну кровать, она опять будет стричь мне ногти, чтобы я не царапала ее во сне, я снова обслюнявлю ее подушку и ночную рубашку. Она будет злиться, потом смеяться, а после обнимать и называть меня Чебурашкой. И вот она достает из чемодана мой заказ: трехлитровую банку с водой.

– В следующий раз тоже привозить? – спрашивает она.

– Конечно!

Она улыбается, пока я прячу банку себе под кровать, где уже стоят около двадцати бутылей с водой и наклейками: «Атлантический», «Тихий», «Индийский»…

– А что потом ты с ними будешь делать? – интересуется сестра.

– Еще не решила. Пока пусть будет так, как есть. Мне приятно засыпать и знать, что подо мной океаны.

– Разлитые по банкам… – смеется Аленка. – Хотя, знаешь, Фрося, я тебя понимаю. В этот раз я тоже хочу увезти с собой кусочки Киева, – говорит она уже серьезно. – Как думаешь, что мне взять? Нет, не отвечай. Мне нужно самой решить. Каждый раз, когда приезжаю к вам, понимаю, как много произошло без меня. Я даже наш дом не всегда могу узнать: стол вы переставили, люстру новую купили, обои переклеили. Как будто я в гостях, но здесь я всегда хочу быть дома.

Смотрю на нее… Как же она выросла. Год назад Аленка была здесь, и тогда это был ребенок с умом взрослого. Теперь передо мной сидит взрослый, которому очень не хватает того ребенка и всего, что было с ним. И сегодня я поняла, что быть взрослым – не так уж и приятно. Особенно когда понимаешь, что это навсегда и вернуться обратно нельзя. Поняла это впервые.

Утро двух женщин в нашей семье начинается одинаково. Велосипед – лежа на спине, скакалка, шпагаты, упражнения на пресс.

– Ну, Аленушка! Теперь самое важное! – говорит бабушка Роза.

– Да, бабуля! Сейчас я покажу тебе упражнение, которое уменьшает попу на три сантиметра в неделю, – сообщает Аленка.

Бабушка Геня с кастрюлей борща входит в комнату, ставит ее на подоконник, чтобы борщ немного остыл. Бабушка Роза и Аленка тем временем выполняют странное упражнение: сидя на полу, вытянув ноги, поочередно двигают ноги вперед.

– И шо ви таки делаете? Паркет натираете?

– Мама, это называется «хождение на ягодицах». Помогает избавиться от лишнего на попе, – отвечает бабушка Роза.

– Ой вей! Хороший тухес[3] тоже нахес[4]. Идите кушайте моих оладушков со сгущеночкой!

– Мама! – кричит бабушка Роза.

– Бабушка Геня! – кричит Аленка.

– То не «хождение на ягодицах», то «хождение по мукам»! – сокрушается она и уходит.

Бабушка Геня – н аш генерал. Но всякие женские уловки – не ее стихия. Пока я расту ввысь, а не вширь, иду к ней на кухню. Порции бабушки Розы и Аленки, вместе взятые, – одна моя.

Аленка – фигуристка. Она всегда должна быть в спортивной форме, чтобы лед под ней не треснул. Поэтому она уже восемь лет не ест сладкого, мучного, жареного и жирного. Я не знаю, как можно так жить!? Я рождена, чтобы есть, и если мне однажды скажут, что кушать нельзя, я умру в эту же секунду.

Даже сейчас, приехав на каникулы, Аленка берет коньки, меня, и мы едем на каток, где она должна будет целых три часа кататься. Я не видела ее на льду два года. В прошлый ее приезд она прилетела с гипсом на руке. Хорошая была тогда неделя… В этот раз будет иначе – время, которое мы могли бы прожить в счастье, будет потрачено на треклятые коньки! Но я, чтобы не расставаться с ней надолго, буду ездить вместе с ней на тренировки. Ей через двадцать семь месяцев и три недели – на Олимпиаду, на которой она хочет услышать американский гимн в свою честь и увидеть золотую медаль на своей шее.

Но что это? Что она вытворяет? Она взлетает надо льдом как птица! От страха я закрываю глаза руками. Она разобьется! После ее третьего прыжка я понимаю: она не упадет, с ней этого никогда не случится! Крылья вовеки ее не подведут! Потому что это крылья ангела.

– Чебурашка? Ты чего? Фрося???

Аленка бежит ко мне, садится рядом, прижимает к себе.

– Что случилось? – спрашивает она.

Я не могу сказать ни слова. Слезы, рев, икота не дают мне говорить. У меня истерика.

– Фрося???

– Это так прекрасно! Ты прекрасна! Все это так прекрасно! – наконец-то отвечаю я и продолжаю рыдать, прижавшись к сестре. – Обещаю больше не ревновать тебя к конькам! Боженька дал тебе дар, и ты обязана делиться им с другими. Обещаешь!?

Прижавшись щеками, мы меняемся. Меняемся слезами. Аленкины отпечатываются на моей щеке, а мои – на ее. Когда люди плачут от счастья, их слезы менее соленые, их слезы как сладкое вишневое варенье.

Глава тринадцатая

Мы спрятались с Аленкой на чердаке. Перед нами большая корзина со свежими помидорами и трехлитровая банка соленых. В ногах, на полу – уже c десяток мятых надкусанных томатов.

– Не откусывай! Самое главное – всасывать мякоть по чуть-чуть, чтобы на помидоре остались небольшие вмятины, – говорит мне Аленка.

– Я больше не могу! – отодвигаю от себя подальше корзину.

– А кто хотел научиться целоваться?

– Давай учиться на соленых!?

– На соленых сложнее – у них кожица тоньше. Смотри, пока я жива!

Аленка достает из банки соленый помидор и высасывает все содержимое через маленькое отверстие, не испачкавшись при этом соком, оставив лишь тонкую, прозрачную шкурку от овоща. Я открываю рот от удивления и, тяжело вздохнув, беру следующий помидор.

Тем временем взрослые заняты в саду. Завтра наши американские гости улетают домой. И, как заведено, наша мишпуха[5] соберется под плетеным виноградом за большим столом, где под Бернеса, моченые бочковые яблочки и шашлыки, маринованные в домашнем гранатовом соке, начнется перемывание косточек.

– Яночка, ты шо, забыл? – так бабушка Геня называет дедушку Янкеля.

– Ничего я не забыл!

– Я ж просила!

– Так я ж выполнил!

– Так где ж?

– Так на вашем рабочем месте!

– Так нету!

– Так откройте глаза!

– Так открыты!

– И что? Все равно нету?

– Кричала б я, если б шото в моих глазах было? – отвечает бабушка Геня.

Дедушка Янкель заходит на кухню, смотрит внимательно.

– Странно! Я же корзину под стол поставил, – дедушка Янкель удивлен. – Мама, шутите? – т ак дедушка Янкель называет свою тещу.

– Опять по дороге сам все съел?! От фресер [6]! Ну шо, ехай (с ударением на «а») снова!

Дедушка пытается доказать свою непричастность, но он давно зарекомендовал себя человеком, который часто не довозит домой и половины списка продуктов, которые ему доверили купить на рынке.

– От фресер! – восклицает бабушка Геня вслед дедушке, когда обнаруживает еще и пропажу трехлитровой банки с… Ну, вы сами знаете с чем.

Как же я люблю, когда вся семья в сборе и каждый на своем месте. Взрослые в такие минуты как дети. В такие мгновения я понимаю, что мои родители – дети, потому что бабушка Роза обязательно сделает какое-то замечание моей маме, а когда папа захочет поспорить с дедушкой Яшей, тот ответит:

– Сопливый еще меня учить!

Потом встанет бабушка Геня и на правах домашнего генерала закроет всем рот, и снова настанет мир. Мир за столом – мир в семье.

– Я хочу такого папу, как твой, – скажет мне вдруг Аленка, когда мы вдвоем окажемся на качелях.

– Ты что? – удивлюсь я. – Дядя Марк – он такой! Такой!.

– Какой?

И я задумаюсь. Дядя Марк – он сильный, солидный, уважаемый, красиво говорит. Когда он приезжает, главное место за столом по умолчанию – его: никто ни разу не осмелился его занять. Я всю жизнь как будто добиваюсь его снисхождения, внимания, любви. Его хорошее слово или даже взгляд в мой адрес – залог моего счастья на целый день. Почему мне так это важно? А мой папа… Он другой. Он добрый, тихий, веселый. Он друг. Но я его не боюсь, не трепещу перед ним и мне не очень важно его одобрение. Я не горжусь своим отцом, я просто его люблю.

– Какой же он? – переспросит меня Аленка.

– Он – главный, – скажу тихим неуверенным голосом, но убежденная в смысле сказанного.

– Главный для кого?

– Для всех!

– А для него кто – главный? – спросит у меня сестра.

И я задумаюсь впервые.

– …Ты знаешь, что он забыл о моем дне рождении? – продолжит Аленка.

– Как забыл???

– А вот так. Я подслушала, как мама оставляла сообщения на его автоответчике, и даже после этого он не поздравил. Он был в командировке в Милане, откуда так и не перезвонил. У него есть кнопка, которую он включает при других. Со всеми он остроумен, разговорчив и в хорошем настроении, но дома эта кнопка выключается, и нам достается хмурый мужчина, который не благодарит за ужин, за наши внимание и любовь, который засыпает перед телевизором.

Я смотрю в сад, где дядя Марк величаво сидит в самом удобном кресле, курит настоящую кубинскую сигару и рассказывает о том, как деньги благотворно влияют на человека.

– Папа привык всех покупать, но все и его семья – это разные люди. Всем от него нужно лишь одно – деньги, и он умеет ими делиться, чтобы в результате получить больше. Но делиться тем, что нужно маме и мне, он не научился. – Аленка, договорив, спрыгивает с качелей и уходит в дом.

Я смотрю в сад, где мой папа доливает в мамин бокал вина, поправляет соломенный пуф под ее ногами и идет доделывать воздушного змея, которого завтра с утра – если будет сильный ветер – мы будем вместе запускать в небо. И я точно знаю – он об этом не забудет.

– Фрося, садись рядом со мной, – скажет мне дядя Марк, когда мы все соберемся у стола.

Это такая честь! Я долго ждала этих слов! Хотя нет – я даже мечтать об этом не могла!

– Спасибо, дядя Марк! Но… Я хочу сидеть рядом с папой. – Дядя Марк посмотрит на меня, потом отвернется с недовольным лицом в другую сторону и, мне кажется, все поймет.

Вечером, когда все взрослые будут уже видеть десятые сны, мы с Аленкой откроем холодильник, достанем оттуда все и будем есть большими ложками из общей тарелки. Аленка – со словами: «Сколько той жизни?! Я не робот!», а я – с хорошим аппетитом и желанием поддержать сестру. Мы не заметим, как пара глаз уткнется в наши спины, ими окажутся глаза бабушки Розы. Я напрягусь, Аленка от стыда опустит голову, и мы в ожидании ядерного взрыва незаметно станем дожевывать то, что уже забросили в свои рты. А бабушка молча возьмет третью ложку, сядет рядом с нами и скажет:

– А позвать любимую бабушку, значит, не нужно?!

Мы будем много есть, много говорить, много смеяться, и этой ночью наши подушки уснут без нас.

Глава четырнадцатая

На следующее утро не будет сильного ветра, ветра не будет никакого, поэтому змей не взлетит. Аленки, дяди Марка и тети Дины не будет тоже, зато будут вши в моих волосах. Я сижу у окна с полотенцем на голове, под которым надет кулек, а под ним вонючая мазь. Как же мне грустно сейчас, если бы вы знали! Если бы кто-то знал… И жалко себя безумно. Дождь, который сегодня не обещали, сейчас пойдет из моих глаз. Кому посолить салат, суп, жаркое?

В эту минуту в комнату забегает папа с коробкой и ставит ее передо мной.

– Открой! – говорит папа.

В коробке мопедный шлем. Маленький. На мою голову.

– Поехали! – говорит папа.

Он сажает меня на свой мопед, пока мама не видит, надевает на меня шлем, под которым все еще кулек и вонючее лекарство. И мы с ним едем. Сзади к мопеду привязан воздушный змей. И чем быстрее папин двухколесный конь, тем выше мой змей.

Нас сопровождает милицейская машина, за рулем – папин друг-милиционер. Он едет перед нами, его мигалка своим криком будит еще сонный город; он едет с нами, чтобы нам не пришлось останавливаться; чтобы змей всегда был среди облаков. Назавтра папиного друга понизят в милицейском звании и… повысят в звании друга.

Как же мне хорошо сейчас, если бы вы знали! Если бы кто-то знал… И радостно за себя безумно.

Кухня – чердак – мастерская – веранда. Вечер. Суббота

На кухне бабушка Оля обнаруживает пропажу своих обмылков. Ходит по дому, пристает к родственникам.

Оля

(возмущенно)

Кто взял мои обмылки?

Геня

На кой они нам сдались?

Роза

(удивленно)

Ольга Афанасьевна, зачем вы храните обмылки?

Оля

(возмущенно)

Я варю из них мыло!

Янкель

(смеется)

А еще нас называют жадным народом.

По дому бегает Дина, она тоже что-то ищет.

Дина

(возмущенно)

Кто взял мой фен?

Глазами она встречается с Яшей – он абсолютно лысый.

Дина вопросительно смотрит на него.

Яша

(с сарказмом)

Да, да – я первый подозреваемый.

Лола

(смеется)

А ты не боишься выдуть свои мозги?

Или там уже нечего выдувать?

Дина

(обиженно)

Марк, Марк! Она опять за свое…

(убегает)

На чердаке, на столе лежат обмылки (штук пятьдесят). Над ними возвышается фен, который приклеен скотчем к вертикальной вешалке. Горячий воздух из фена дует на обмылки. Фрося проверяет пальцем, сухие ли обмылки, и переворачивает их кулинарной лопаткой на другую сторону.

Фрося кладет обмылки в коробку. Перематывает длиннющей фенечкой – она служит подарочной лентой.

Фрося украдкой входит в швейную мастерскую Петра, становится в центр и осматривает мастерскую так, как будто давно здесь не была и очень соскучилась. Она вдыхает запах свежевыглаженных брюк, крутится на папином рабочем стуле. Фрося ставит коробку на стол с оверлоком. Смотрит, что внутри оверлока много кусочков ткани – его давно не чистили. Она берет пинцет, вынимает им мусор и выбрасывает в помойное ведро.

Фрося, как и ее папа, хоть и умеет говорить, но сказать «Люблю» и «Прости» они до сих пор не научились. Словам они предпочитают поступки. Совершаемые тихо. Очень тихо. Поступки. Тихие поступки.

Глава пятнадцатая

У моей мамы нет недостатков. Не считая одного. Она любит брать яблоко, нож и со всем этим идти в гостиную, чтобы там, на диване, в тишине и покое съесть сладкий фрукт.

Вы спросите: «В чем же недостаток?»

Я вам отвечу. Каждый раз после маминого перекуса на диване на полу остаются косточки от яблока. Они больно колят пятки и попу. Больше у мамы недостатков нет. Хотя… есть. Есть еще один. Когда она листает книги, то каждый раз слюнявит пальцы, поэтому после нее страницы всегда влажные и скукоженные. Больше о своей маме плохого я ничего сказать не могу.

Мне нравится наблюдать за мамой, когда она читает ноты в музыкальных сборниках так же, как я читаю буквы в энциклопедиях. Она это делает быстро, при этом проговаривая:

– Так, понятно. Тут меццо форте. Так… Тут пианиссимо. А здесь…

Мама увлечена своим делом настолько, что в комнате проедет поезд, а она его не заметит. Я тоже хочу любить что-то так же, как любит она. Тоже хочу не спать ночами, воодушевленно занимаясь делом своей жизни. Хочу забывать про еду, про туалет, про неприготовленный обед и помятые рубашки. Потому что все это – совсем неважно. Нужно найти себя и не раскрошиться, каким бы неровным и тяжелым не оказался ваш путь.

Мама – пример для меня. Пример человека, который на Своем месте.

Еще бы она не брала меня в консерватории, филармонии, оперы, балеты, на свои концерты, и цены бы ей не было! Хотя даже в этом можно найти что-то хорошее.

Например, меня всегда сажают в отдельную ложу, чтобы я не мешала другим своей заразительной зевотой и, не дай бог, храпом. А такое случалось и не раз. Обычно я сажусь спиной к сцене, лицом, как вы поняли, к зрительному залу и долгих два часа с перерывом на антракт наблюдаю за людьми. Вы тоже как-нибудь попробуйте… Ага? Меня за руку насильно вводят в эту ложу, но почему взрослые мужчины и женщины разрешают с собой проделывать подобное? Я же вижу их страдальческие лица и перекошенные улыбки. И так два часа с перерывом на буфет. Только в буфете их улыбки настоящие.

Кстати, о буфете. Сегодня своим присутствием нас удостоил Александр Ильич. Он иногда приходит послушать маму, чтобы в конце, во время бурных оваций, сказать сидящему рядом незнакомцу:

– Она, кстати, ученица моя.

И, немного по-театральному закинув голову, прикрыть глаза.

– Ну и публика пошла! – с кажет он нам с мамой перед началом действия, брезгливо окинув оком очередь в буфет, в котором полным ходом люди заправляются бутербродами и напитками с высоким градусом. Мама снисходительно улыбнется и уйдет настраиваться. Я останусь с Александром Ильичом и за компанию с этим старым ворчуном не пойду к бутербродам.

И вот свет выключается! Я – в ложе. Александр Ильич – в первом ряду. Знаете, кто мне интересен более всего? Человек, который начнет овации. Сейчас. Посредине акта. В секунды затишья перед надвигающейся бурей из музыкальных инструментов. И в самом-самом конце. Кто – он? Тот первый? Самый смелый, самый благодарный или, может, самый наглый?.

Люблю начинать овации первой, в эту секунду я ощущаю себя дирижером, который способен управлять целым оркестром одним лишь взмахом дирижерской палочки. Конечно, мама не в восторге от моего баловства, но это самое лучшее из того худшего, на что я способна, поэтому она закрывает глаза.

Наконец-то! Я узнаю эти ноты! Еще пару секунд, оркестр замолкнет, и в воздухе повиснет тишина, которую я с удовольствием нарушу своими аплодисментами и тем самым почувствую себя маленькой гайкой в этом огромном механизме под страшным названием «Искусство». Но что это? Александр Ильич, как вам не стыдно?! У интеллигента, профессора, уважаемого человека… забурчало в животе, звук громким эхом пронесся по всему залу. Иногда мы сами можем оказаться злейшим врагом для своей репутации, которую взращивали, которой гордились всякую минуту своего торжества.

После концерта мы с мамой, как обычно, будем гулять по вечернему городу. По прекрасному городу. Нашему городу.

– Знаешь, Фрося, я же мечтала заниматься другим, – вдруг скажет мама, и внутри меня оборвется одна из самых, как я думала, прочных нитей.

– Как?

– Да-да. Ты только не смейся, но я мечтала быть кондуктором.

Мне шесть лет, и это первое мое потрясение. Личное землетрясение. Два дня. Мне понадобятся два дня, чтобы прийти в себя.

– Мама, мамочка, просыпайся!

– Фрося, ну что?

– Воскресенье! Отведи меня на трамвай – меня же дедушка Яша будет ждать!

Мама, сонная, держа меня за руку, провожает к трамваю.

– Фрося, веди себя хорошо! – говорит, как обычно, мама.

– Ты куда? – интересуюсь уже из кабинки дяди Шурика.

– Как куда? Домой.

– А как же мечта? – спрашиваю и протягиваю ей жилет кондуктора вместе с компостером и талончиками в кармане.

Дедушка Яша удивился, когда вместе со мной в трамвае увидел маму, на которой был надет жилет синего цвета с желтыми буквами: «Кондуктор».

И я поняла, что, когда мечта осуществляется, у человека появляется место для мечты новой. Поняла впервые. Кто видел мой блокнотик?

Глава шестнадцатая

Вот я и заболела. Со мной это редко случается.

– Фрося редко болеет, потому что наша девочка – п сихически здоровый ребенок, – л юбит повторять дедушка Янкель. – Следуйте моим рекомендациям, и так будет всегда.

Вы понимаете, почему он так говорит? Я, например, нет. Но сейчас меня больше беспокоят мои опухшие желёзки, вата в ушах, косынка на голове от отита, вонючая мазь Вишневского, которая, коль верить бабушке Оле, «от всех зараз в этом мире!», и постоянный насморк. Если вовремя не втянуть эту отвратительную зеленую жижу в себя, она так и норовит оказаться в горячем малиновом чае, тарелке с тефтельками и миске с супом, в котором плавает одинокая куриная пулька. Такие казусы случались, и не раз, так что я знаю, о чем говорю.

– Не пущу! Мама, не смейте! Вы мне ребенка испортите! – и деда Янкель, как Великая Китайская стена, перегораживает бабушке Гене дорогу.

Будь бабушка чуть проворнее, она бы могла проскочить и принести мне то, что обещала еще со вчерашнего дня: мой любимый, самый любимый, самый-самый любимый торт в мире.

Пражский торт!

Политый шоколадным, по секретному бабушкиному рецепту, кремом. Сверху, сбоку, между коржами, вместо коржей, вперемешку с вареной сгущеночкой, со свежими вишенками кое-где, с тончайшим тестом, которое тает во рту, как последний снег по весне. Есть этот торт молча – не издавая звуков, напоминающих мычание коровы, – невозможно!

– Мое категорическое нет! Вот выздоровеет – тогда! – В еликая Китайская стена не отступает, но, судя по мокрым глазам бабушки Гени, перед ней Стена Плача.

– Яночка, я полночи готовила, чтобы Фросечка…

– Мама! У кого из нас диплом психотерапевта?

– У тебя, Яночка, у тебя.

– Не портите мне ребенка! Не формируйте условный рефлекс!

– Яночка, я ж ничего не формирую! Я пришла покормить.

– Покормить – это супы, каши, хлеб и горячее молоко!.

На «горячее молоко» мое лицо отзывается недовольной миной.

– …А то, шо вы делаете, мама, называется формировать условный рефлекс! Кормите вкусным – когда она здорова; когда больна – кормите невкусным, шоб ребенок не уходил в болезнь ради вашей еврейской заботы!

– А шо сразу еврейской?

– А то, шо это в вашей натуре: закормить до поноса!

– Раньше тебе это нравилось! Фресер! А сам-то, когда болеешь, просишь у меня не перловки, а сметанника!

– Я – другое дело! Я – сформировавшаяся личность. А Фрося только жить начинает!

И тут бабушка переходит на идиш, который дедушка не знает. Его вообще никто не знает, кроме бабушки Гени, тети Ривы, бабушки Розы и еще нескольких очень пожилых родственников. В нашей семье на идише говорят в трех случаях: когда не хотят, чтобы соседи, дежурившие на лавочках под нашими окнами, поняли, о чем говорят у нас дома; если не хотят, чтобы дети знали, про что говорят взрослые; и когда говорят плохие слова. Сейчас, я так понимаю, последнее. Что-что, а нецензурно выражаться бабушка Геня умеет!

Дедушка Янкель входит ко мне в комнату, садится рядом. Я надеюсь разглядеть на его лице вину, жалость, хоть малую толику сочувствия. Не тут-то было!

– Фрося, когда подрастешь – ты обязательно меня поймешь. Еще и спасибо скажешь!

И тут на идиш перехожу я. Ну как на идиш? Ну как перехожу? Так… знаю пару словечек. Но дедушка не слышит меня. Из кухни ко мне в комнату впорхнули, как воробушки в летнее утро, запахи молодой картошечки с укропом и чесночком. Если мой насморк не стал преградой на их пути, представляете, какой пищевой экстаз получает дедушка Янкель в эту секунду? И он, как загипнотизированный, уходит туда: в мир счастья и упоения, оставив меня наедине с одинокой пулькой в миске, которая уже позеленела от невостребованности, как это случается с незамужними женщинами после сорока.

Но сейчас, когда дедушка вышел и я осталась одна в своей постели, могу признаться: он прав. Да. Вам не послышалось. Прав! И я это поняла, пока дедушка Яша лежал в больнице. Вы уже знаете, к нам в дом часто приходят гости: по поводу и без. Почтальон шутит, что нашему дому пора выдать личного рассыльного, который будет обслуживать только нас.

Телефонные счета радуют телефонную компанию и огорчают растущими каждый месяц цифрами моих взрослых. Но вы представить себе не можете, как много прошло через наш дом, когда однажды заболела бабушка Геня, – людей, звонков, телеграмм, посылок! Не дом, а проходной двор! У меня было много родственников, и я уже с этим смирилась, но в те дни я узнала о существовании тех, о которых не подозревала. Несметное количество новых имен, лиц, биографий, а главное: характеров, которые порой так выводили из себя, что хотелось лезть на люстру. В те дни я узнала слово «мизантроп», и мне показалось, что оно обо мне.

Да, дедушка Янкель прав! Любить человека нужно тогда, когда ему ни хорошо ни плохо. Любить человека нужно тогда, когда ему – обычно. А то что же получается? Ты болен – т ебя любят, ты умрешь – т ебя любят еще больше. И даже на похороны цветов принесут больше, чем на день рождения.

Прав деда Янкель, да! Но я ему об этом не скажу. Он же прав не всегда, а скажи ему, что он прав, решит: раз тут прав, значит, прав всегда.

А кто не любит болеть? Все любят: и взрослые, и дети. Я не исключение. Но чтобы болезнь была в радость, должны быть учтены некоторые условия. Во-первых, ты должен знать, что твоя болячка несерьезная, а так – сущий пустяк, который через день-другой тебя покинет. Во-вторых, болезнь должна не мешать тебе есть мороженое: я как-то болела ангиной, никакого удовольствия, скажу я вам. А какое удовольствие без мороженого? В-третьих, нужно так заболеть, чтобы твое нездоровье не выпало на праздники, когда все кругом будут красивыми, наряженными, а ты в поблекшей пижаме и в горизонтальном положении. В-четвертых, никаких уколов, клизм и рыбьего жира!

О, рыбий жир! Это отдельная история в моей биографии. Не хотела жаловаться на нашу медицину, но, боюсь, придется. Однажды у меня заболело горло… Мама вызвала участкового врача по имени Сталина Адольфовна. Рыжая, высокая, как каланча, всегда в сером берете и красном легком плаще. У Сталины Адольфовны росли редкие усики и от нее всегда нехорошо пахло. Но я терпела. После осмотра она всегда просила чаю и к чаю тоже что-то обязательно. Я продолжала терпеть. Она никогда не грела свой фонендоскоп, прежде чем прикоснуться им к моей спине. И на это я закрывала глаза.

Но вот однажды у меня заболело горло…

Сталина Адольфовна посмотрела на мои гланды и сказала:

– Смазывать рыбьим жиром! Каждый день! Два раза в день! Нет, три! Утром, днем и вечером! Бэээллочка, берете карандашик, накручиваете на него ватку, макаете в банку с жиром и по гландам в три слоя!

Каждое ее слово прозвучало как приговор, который, как вы понимаете, обжалованию не подлежал. Вы думаете, это все?

– А Фрося пьет рыбий жир? Как нет?! Вы что, не хотите счастья вашему ребенку!? Пить по чайной ложке! С утра. Натощак. Ничем не закусывая!

С того дня начался мой, и только мой ад, который продолжался больше месяца. Когда мы пришли к ней спустя сорок дней, Сталина Адольфовна, помолчав, сказала:

– Не нравятся мне ее гланды! Записываю на операцию. Удалять к едрене фене!

Мне хотелось кричать, но вместо меня это сделал дедушка Яша:

– Твой язык к едрене фене! А руки выдернуть и засунуть их в…! – но дедушка не договорил, вспомнив, что я стою рядом.

После этого случая Сталина Адольфовна исчезла из моей жизни. Но ненадолго. Увы, она оказалась необидчивой и даже сейчас, «проходя мимо», она заглядывает к нам на чай, чтобы справиться о моем здоровье. Если бы она знала, как моему здоровью хорошо, пока оно не сталкивается с ней!

Но продолжим… Наконец, в‐пятых, самое главное – у вас должна быть такая же бабушка, как моя бабушка Геня, которая прямо сейчас лезет ко мне в окно, потому как около дверей дежурит дедушка Янкель. Бабушка Геня – не балаболка, она всегда сдерживает свое слово. Поэтому мое лицо вскоре оказывается в креме, руки – в шоколаде, а внутри начинается настоящий пир.

– Глядь, как я его! Вытравила, как таракана дихлофосом, – радуется бабушка.

– Молодой картошкой? – спрашиваю я, облизывая пальцы и тарелку.

– Ею, ею!

Я тоже радуюсь. Да, первые четыре пункта – шиш с прицепом, если у вас нет бабушки Гени!

Как вы думаете, вот что она сейчас делает? Ни за что не догадаетесь! Ставит посреди комнаты высоченную картонную баррикаду, которую мы вместе с ней разрисовали и вырезали из нее замок принцессы.

У меня этих картонок завались, и каждая со смыслом.

Чего только нет: замки злодеев и добрых фей, ферма с животными, страшный лес и одна из улочек несуществующего города… В моей комнате собраны все те уголки, где мы вместе с бабушкой мечтаем побывать. Бабушка долго копошится, доставая из ящика нужных ей героев, и вот…

– Дамы и господа, леди и джентльмены, мадам и му…!

– …Месье! – подсказываю я бабушке.

– Да-да, Фрося, не мешай! Мадам и мусьё, просим занять свои места! Мы начинаем наше представление!

Я удобно усаживаюсь, положив себе под спину две подушки и хорошенько закутавшись в покрывало. А тем временем бабушка, моя любимая бабулька, всегда неунывающая, улыбчивая, с горящими глазами, надев на руки кукол бибабо и спрятавшись за картонкой, начинает концерт. Нескольких бибабо, кстати, она сделала из моих дырявых носков, уже тысячу раз штопаных-перештопанных, и пуговиц, которых у нее целый воз. (Хм, для чего-то бабушка их собирает.) Этих головастиков в цветных платьях у меня уже тринадцать. Бабушка рассказывает очередную историю про прекрасную принцессу, а я думаю о другом. Я вспоминаю, как мечтала о домике для своей Барби. Белоснежном, с розовыми атласными подушками и миниатюрной мебелью, которая так напоминает мебель настоящую. Плакала, умоляла родителей купить его, однако им моя мечта казалась лишь прихотью. Но я благодарна маме с папой, что они не сделали этого. Они не знают, что подарили мне намного больше!

Они подарили мне воображение!

Его подарила мне моя бабушка Геня, с которой мы целых три недели из коробки, взятой на помойке, делали Дом. С окнами, дверями, стенами, потолками, полом, комнатами, кухней, туалетом, люстрами, ковриками, диванами, книжными шкафами и многим-многим другим. Разве могла коробка от стиральной машинки представить, что ей суждено будет превратиться в прекрасный дом, кукольный дом. По правде говоря, это лучший подарок, который я когда-либо получала.

Воображение.

В комнату входит мама, ложится рядом, обнимает меня, целует, говорит что-то хорошее. Она пришла раньше с работы. Мама всегда приходит пораньше, когда я болею. Может быть, поэтому иногда я болею не по-настоящему? Грею термометр в горячем чае, кашляю нарочно, делаю болезненное лицо и ложусь в кровать под верблюжье одеяло… Да, дедушка Янкель прав! Любить человека нужно тогда, когда ему ни хорошо ни плохо. Любить человека нужно тогда, когда ему – обычно.

Чтобы не формировать тот самый условный рефлекс.

– Мамочка, приходи с работы пораньше, когда я здорова тоже. Может, тогда я буду реже болеть. Хорошо?

– Хорошо, Фрося.

– Обещаешь?

– Жить мне всю жизнь с тетей Ривой!

И мы смеемся. Мне хорошо. Нам хорошо.

– Ну что, я могу продолжать? Все готовы? – спрашивает бабушка Геня, выглядывая из-за картонки с куклами бибабо на обеих руках в зал со зрителями.

Вся наша семья собралась в моей комнате. Вся семья.

– Да! – кричим мы хором.

Бабушка Геня прячется от наших глаз, но голос ее по-прежнему звучит:

– Дамы и господа, леди и джентльмены, мадам и мусьё, просим занять свои места! Мы начинаем наше представление!

Глава семнадцатая

Дедушка Яша сидит в гостиной нашего частного дома и чинит радио. Чинит он, потому что есть люди из породы ломать, а есть – из породы чинить. Он – из второй. Я сижу рядом и, когда нужно, подаю ему отвертку, паяльник или еще чего-нибудь со смешным названием.

– Деда, давай поиграем в игру?!

– Фрося, в какую еще игру?

– Я буду играть на пианино мелодию, а ты будешь говорить «нравится – не нравится».

– Ну… Давай.

Я играю первую, вторую, третью мелодии, дедушка отвечает.

– А что это ты делаешь? – спрашивает он.

– Что?

– Для чего ты мои ответы записываешь?

– … Мне нужно знать твои вкусы.

– Ну… Ладно.

– Все! Починил я ваше радио! – говорит довольный дедушка и собирает инструменты в ящик.

– Держи, деда. – После сыгранной десятой мелодии я протягиваю ему исписанный лист.

– Я не понимаю. Это что?

– В первом столбике фамилии композиторов, чьи мелодии я играла. Во втором их национальность. А в третьем написано, понравилось тебе или нет. Плюс – значит, понравилось. Минус – значит…

– Да понял я… – И после небольшой паузы дедушка спрашивает: – И что?

– А то, что тебе нравится музыка, которую сочинили либо евреи, либо негры.

Дедушка краснеет, смотрит внимательно на список и роняет на пол радио. То ли случайно, то ли специально. Я не увидела. Но деда ушел, а радио снова не работает. Теперь и он из породы ломать.

На Подоле у бабушки Оли на кухне всегда приятно пахнет. Особенно сейчас. На ее плите стоит медный таз с деревянными ручками по бокам. Внутри ушата мои самые любимые в мире ягоды: войлочная вишня и голубика. Бабушка Оля варит варенье.

– Перед варкой нужно тщательно вымыть таз и ополоснуть его кипятком. Затем, Фрося, таз нужно просушить, чтобы не осталось ни капельки. Иногда у плохих хозяек появляется окись меди – это не про нас с тобой, но нужно знать, что делать в таких случаях.

– Бабуля, хватит умных слов. Ты помнишь, что мне только шесть лет… Что делать? – спрашиваю нетерпеливо я.

– Нужно тщательно протереть ее песком…

– Песком… – шепотом повторяю я за бабушкой и понимаю, что она – кулинарная колдунья.

– … А затем нужно вымыть миску горячей водой и ополоснуть отваром из ромашки и крапивы. И не забудь высушить!

– Феном?!

– Тьфу – феном! Это все химия!!!

Бабушка идет к плите со своей большой деревянной ложкой, а я представляю, как с ночи она ставит на балкон таз и, пока все люди планеты спят, ее ручные драконы сушат миску, выдыхая огонь из пасти.

Размешав варенье, бабушка ставит на стол свои небольшие ящички из молодой сосны и столетнего дуба, в которых она хранит специи. Сладкие, табачные, горькие, цветочные, возбуждающие, древесные, таинственные, цитрусовые, дымчатые, острые, еле уловимые, дурманящие, успокаивающие пряности тотчас заявляют всему миру о своем господстве здесь и без единого слова подчиняют всех и вся. Я не исключение, и с этой минуты от вольного человека во мне ничего не остается вольного. Я в плену запахов. Заколдованная, я сижу на табуретке и наблюдаю, как эта фея без колебаний выбирает нужные ей специи и стремительно отправляет их в ягодный конфитюр.

– А взвесить? – кричу я.

– Все на глаз! – отвечает бабушка.

«Точно, волшебница!» – думаю я про себя, но не осмеливаюсь озвучить вслух, дабы не спугнуть чары.

Бабушка Оля никогда и никого не пускает на свою кухню во время кулинарной магии. И только мне оказана огромная честь – я собственными глазами могу наблюдать закулисье ее кухонных таинств.

– Взрослым не место на кухне. Они уже разучились замечать чудо в простых вещах. Они видят в стеклянных банках всего лишь запасы на зиму к чаю. Фрося, а что видишь ты? – спрашивает меня бабушка, когда тазик с вареньем уже немного остыл и стоит на столе.

– …Я вижу, как голубика радуется знакомству с вишней, с которой они никогда не встречались, потому что росли в разных садах. Вижу, как вишня достала из сумочки зеркальце и ставит себе в волосы свадебное украшение.

– Какое, Фрося?

– Цветок белой гвоздики. Пряность, которую ты бросила в самом конце.

Бабушка улыбается, и мы ненадолго остаемся в тишине.

– В следующий раз будем делать с тобой апельсиново-лавандовое варенье, – говорит бабушка. – А теперь можешь звать своих друзей.

Я бегу на балкон и выглядываю во двор. Напротив наших окон на заборчике сидят мои друзья – мальчишки со двора. Они в ожидании чего-то.

– Готово! – кричу я.

Бабушка идет открывать входную дверь, где ее уже ждут ребята. Каждый со своей большой ложкой.

Я люблю этот двор на Подоле. У меня здесь друзья. Вообще-то со взрослыми мне больше нравится коротать время, но иногда, чтобы не стать вконец занудой и книжным червем, нужно дышать одним воздухом с детьми. Даже если они глупые, громкие и быстрее тайфуна. Мы взобрались на крышу сарая, где Анастасия Сергеевна хранит шланги, веники и прочие хозяйственные снаряжения. Здесь мы обычно собираемся, чтобы защититься от назойливых взрослых, подразнить собак и поговорить о том, что по-настоящему волнует детей.

– Со мной в одном классе учится мальчишка с фамилией Кретинин, – говорит одноглазый Степа. Глаза у него на месте, но одним он ничего не видит.

– Подумаешь! У нашего трудовика Иван Иваныча фамилия Пиндюра! – говорит Вовка. Вовка самый толстый среди нас.

– Нет такой фамилии! – говорит Аркаша – самый красивый.

– Есть! – отвечает Вовка.

– Врешь ты все! – все никак не успокоится Аркаша. – Вот у моей мамы была подруга с фамилией Тихопердова, и она так хотела сменить фамилию, что вышла замуж за первого встречного, а во время росписи выяснилось, что его фамилия – Буйнобздящий.

Мы все смеемся. Вовка, как всегда, обижается и уходит на другой край крыши.

– Фрося, когда мы поженимся, ты возьмешь мою фамилию? – спрашивает Аркаша.

– А какая у тебя фамилия? – любопытствую я.

– Новиков, – отвечает Аркаша. – А у тебя?

– Шнеерсон, – произношу и понимаю, что отвечаю на этот вопрос впервые.

– Шнеерсон? – переспрашивает Степа. – А что это за фамилия такая?

– Обычная фамилия. – говорю я.

– Да еврейская это фамилия! – возвращается к нам Вовчик.

– А разве твой дед Яков Яковлевич – еврей? – интересуется Аркаша.

– Яков Яковлевич – нет, а Янкель Янкелевич – да, – отчитываюсь я.

– Эх! Еврейка, значит!?… – и я слышу в голосе Вовчика разочарование.

– Да уж… – соглашается с ним Степа, и оба смотрят на Аркашу.

– Нам с мужиками нужно посовещаться, – сообщает Аркаша, и все трое отходят на другой край крыши.

Через пять минут после напряженного разговора Вовчик вместе со Степой спускаются вниз, оставив нас с Аркашей вдвоем.

– Мы тут поговорили. В общем, мы решили, что лучше тебе с нами не играть.

– Почему?

– Ну… Вот так, Фрося… Мы так решили.

Аркаша спускается с крыши тоже. Остаюсь одна и впервые ничего не понимаю. Ничего-ничего!

Я никому об этом не расскажу. Потому что вскоре все пойму. И сразу начну завидовать Луи Армстронгу и Луи нашему – их невозможности скрыть ото всех то, что на виду, спрятать то, что утаить невозможно: черная кожа и непослушные волосы выдают их в одночасье. Я тоже хочу, чтобы меня любили сразу и навсегда или не любили вмиг и на всю жизнь. Я не хочу увиливать и скрытничать. С этого момента, куда ни приду, буду говорить: «Здравствуйте, я Фрося Шнеерсон. Кто любит – н аправо, кто не любит – н алево».

Нужно написать эту клятву в своем блокноте, чтобы помнить об этом всегда: сейчас, завтра и когда мне будет много лет.

Глава восемнадцатая

Раз в неделю бабушка Роза спит в бигудях, чтобы следующие семь дней быть красавицей. Каждое воскресенье в девять вечера она зашторивает окна своей спальни – чтобы соседки-сплетницы не узнали о ее секрете, садится перед зеркалом и принимается за марафет. Миллион коклюшек на ее голове, сеточка для волос сверху, и на утро понедельника она всегда не в духе, всегда полусонная, с чашкой горького кофе. Зато целую неделю – красавица. По правде говоря, бабушка Роза по утрам всегда не в настроении. То есть, если вы чего-нибудь захотите от нее, дождитесь полудня, а еще лучше двух часов.

– Роза, у кого ты делаешь перманент? – спрашивает у бабушки соседка.

– Ты что?! Мои волосы кудрявые от природы!

Дедушка Янкель тоже так долго думал, пока не застал бабушку за этим делом в ванной комнате в три часа ночи. Женские штучки – это, конечно, высшая математика, скажу я вам. Сколько же на них уходит сил, времени и денег… Ой-вей!

Есть у бабушки Розы еще одна сфинксова тайна. В частном доме на первом этаже в самом дальнем углу, где ничего не происходит и не стоит ничего из мебели, находится дверь. Она ведет в чулан. Дверца эта всегда закрыта на замок, и открыть ее может только бабушка Роза, у которой с шеи на тонкой цепочке свисает маленький ключ, с коим она не расстается никогда. Даже бабушка Геня не знает, что в этом чулане хранит ее пожилая дочь.

– Женщина без тайны – не женщина! – каждый раз оправдывается бабушка Роза, когда кто-то пытается выпытать у нее правду.

К тому же у каждого моего родственника, да и у меня, есть свой изюм, свой скелет в шкафу, свой таракан в голове, поэтому все уже давно смирились и не беспокоят бабушку, чтобы и самому не стать жертвой расследования. Но вот настал тот день, когда дедушка Янкель не выдержал и высказал своей жене все.

– Ладно – от других, но от мужа у тебя не должно быть тайн! Если не расскажешь, то… то увидишь, что я сделаю!

Вы скажете: «Разве это – высказал?» Значит, вы плохо знаете моего дедушку. Он в своей жизни повышал голос на бабушку лишь однажды – когда телевизор упал ему на ногу. Поэтому, когда его крики были слышны далеко за пределами их спальни, взрослые заподозрили что-то неладное. Эту ночь он встречал в гостевой комнате вдалеке от бабушки.

– Фрося, ты почему еще не спишь? – спрашивает папа, зайдя в кабинет.

– Книжка интересная. Вот, читаю, – обманываю я, так как не хочу рассказывать про свою ссору с Аркашей.

– Еще десять минут – и в кровать.

– Хорошо.

После папиного поцелуя в лоб и пожелания спокойной ночи я еще долго не могу уснуть, оставшись наедине с новыми и такими мучительными для меня мыслями: Аркаша, а тут еще и бабушка с дедушкой повздорили…

Когда уже кукарекают третьи петухи, я вдруг слышу во дворе шаги. Осторожные шаги, а потом скрип калитки. Я выбегаю на улицу и вижу, как кто-то отходит от наших ворот с двумя большими сумками. Мне хочется закричать, но я тут же одергиваю себя, зная, что взрослые отправят домой, спать и даже не похвалят, а сами проведут время захватывающе и с приключениями, выясняя – что, где, когда? Я выхожу из нашего двора, и начинается моя первая в жизни слежка. Человек впереди в сером летнем плаще и коричневой шапке.

В нашей семье только у папы есть плащ, но он черный.

Ох, как страшно! Впервые так страшно. Даже в комнате страха не так страшно.

Человек в плаще явно очень спешит. Он то и дело оглядывается по сторонам, поэтому мне приходится быть очень осторожной – держаться на расстоянии и не отходить далеко от деревьев, за которыми можно утаиться от злодея. Он, наверняка, обчистил наш дом и теперь тащит в сумках бабушкин хрусталь и библиотеку имени деда, а того гляди и мамины любимые сережки или папин набор иголок. Спустя самых долгих в моей жизни двадцати минут мы оказываемся с ним на пустой поляне, которая заканчивается оврагом. Самым опасным и самым глубоким оврагом в мире! Его опасаются и обходят десятой дорогой даже самые смелые мужчины. Человек ставит на землю сумки, и в эту минуту, как по мановению волшебной палочки, изо всех невидимых щелей и ям начинают вырастать огромные тени, которые тотчас превращаются в гигантских псов.

Кричать, плакать, бежать – проносится в моей голове! Но я, как статуя, застыла, и ноги, как бы я ни желала, отказываются выполнять мои приказания. «Бегите, бегите!» – в мыслях обращаюсь я к ним.

Но они неподвижны.

«Я буду мыть после всех посуду! Буду разучивать гаммы! Я буду хорошей девочкой! – шепотом обещаю я невидимому оку. – Только верни меня домой! Сейчас! В мою комнатку! В мою кровать! Пожалуйста…»

Человек в плаще открывает сумки, четырехлапые монстры подходят к нему все ближе. Мое сердце! Я чувствую, как оно разрывается от ужаса. Впервые! Наконец мой голос возвращается ко мне.

– Мама, мамочка! – кричу я.

Человек, для которого все это время мне удавалось оставаться невидимкой, видит меня. И я понимаю – это конец.

– Фрося?!

Слышу я. Слышу я голос бабушки Розы.

– Это ты?! – повторяет голос.

– Бабушка?!

Мы сидим с бабушкой на поляне. Недалеко от нас стая бродячих собак. И вовсе они не чудовища, а очень даже милые. Каждая из них улеглась удобно на свое место и догрызает кость, на котором еще недавно было мясо.

– Ты никому не расскажешь? – спрашивает у меня бабушка.

– Никому!

– Обещаешь?

– Жить мне всю жизнь с тетей Ривой! – озвучиваю свою самую страшную клятву и черчу у себя на груди крест, а после Звезду Давида.

– Нужно помогать бездомным собакам. Часто люди берут их поиграться, а когда животное надоедает, выбрасывают на улицу. Нужно помогать, Фрося.

– Нужно!

Я смотрю на свою бабушку Розу. Она любит красивые платья, выщипывает брови и у нее есть личный парикмахер. Она не позволяет себе выходить на улицу ненакрашенной, непричесанной. В праздники, когда у всех на тарелках вкусная еда, у бабушки в посуде листья салата и рыба, сделанная на пару. Утром натощак теплая вода с долькой лимона – это как «Отче наш». А сейчас она сидит рядом в нелепой шапочке, у ее ног трутся дворняги.

Мы возвращаемся обратно домой. Нужно спешить, скоро все проснутся. Внутри меня теперь живет тайна другого человека. И мне так радостно, что бабушка доверилась мне. Теперь между нами будут особенные отношения. Мы будем сидеть всей семьей на веранде, пить домашний яблочный сок, и вдруг она посмотрит на меня, а я на нее; она подмигнет, и я ей в ответ подмигну тоже. Взрослые подумают, что мы просто балуемся, но мы-то с ней будем знать, что на самом деле не все так просто.

Мы заходим в дом, тихонько, чтобы никого не разбудить; снимаем верхнюю одежду, обнимаемся на прощание, но что это? Кто-то уже не спит. Теплый свет из дальнего угла коридора манит нас. Я смотрю на бабушку, она испугана. Мы подходим ближе, дверь чулана открыта. Внутри стоит дедушка Янкель, держит в руках лом и смотрит на бабушку. За его спиной стеллажи, на которых стоят коробки с собачьим кормом, и небольшой открытый холодильник, полностью забитый мясом.

«Бабушка, это не я. Я тебя не предавала», – шепчу и мысленно прощаюсь с тайной, которая уже перестала быть таковой.

Из гостиной выходят заплаканная мама и свирепый папа. Ну надо ж такому случиться! Никогда по ночам не вставали попить водички и заодно глянуть – укрыта ли я, а сегодня приспичило!

Глава девятнадцатая

Взрослым свойственно переживать и, если что-то случилось, рисовать только страшные картины. Мы – дети, мы – другие. Если просыпаемся, а мамы нет, это значит что? Это значит, что мама сейчас в прекрасном месте. Например, на рынке, откуда она принесет фрукты, домашний творог и на завтрак будет угощать нас вкуснейшей запеканкой с липовым медом. А если нет папы? Значит, он ушел за цветами для мамы в чудесную страну со сказочным садом, там он встретит злого чародея, который будет мешать ему, и добрую волшебницу, которая обязательно поможет выбраться из заколдованного леса с букетом прекрасных белых пионов.

А взрослые? Они всегда думают о самом худшем! Как можно жить рядом с такими людьми? Вместо того чтобы забыть, они еще долго будут вспоминать неприятное и обязательно придумают наказание: неделя без мультиков, шоколадных конфет, вечерних прогулок, чердачных посиделок. Неделя пресной жизни! И вы заметили, такие выговоры взрослые придумывают только для детей, друг к другу они более добры. Бабушка Роза будет смотреть на меня виноватыми глазами маленького тюленя и таки договорится с родителями о частичной амнистии для меня. Ох уж эти взрослые – сил на них нет!

А бабушка Роза – молодец. Не дожидаясь дедушкиных нравоучений, она первая начала скандалить. Она говорила про его длинный нос, право человека на тайну, права женщин и про несчастных песиков.

– Если не мы, то кто? – кричала она. – Нужно помогать голодным!

И дедушка согласился. Наверное, он вспомнил как плохо ему, когда обед вместо положенных двух часов подают в половине третьего. На этом конфликт был исчерпан. Теперь дверь в чулан всегда открыта, а бабушка по утрам неизменно в хорошем настроении, так как ей уже не нужно кормить собак каждую ночь, теперь она это делает в часы, когда нормальным людям уже спать неприлично.

Хорошо хоть родители разрешили мне вместе с бабушкой ходить кормить собак.

Оказывается, как много тех, кому надо, кто нуждается, кто не может об этом сказать: робеет, не знает нашего языка или устал просить. Но если дать им совсем немного, у них появятся силы на великое. Они сделают больше тех, кто не знал, что такое нужда.

И я вдруг поняла: если забросить человека в трудную ситуацию – это будет ему огромным одолжением: сколько тогда всего хорошего можно раскопать в себе. И с этого дня в молитвах к Богу я просила не счастья и чтобы все было хорошо, а возможностей проявиться в этом мире. Как проявляются фотографии, когда мы вместе с папой закрываемся в ванной, включаем красную лампочку и начинаем работу с фотопленкой.

Каждый человек, на самом деле, хочет иметь отношение к хорошему. Просто взрослые настолько привыкли к мелким шагам, что иногда нужно брать их за руку и учить ходить заново. Например, босиком – не боясь заноз, или на горку – не боясь стоптанных подошв, или бегом – чтобы они вспомнили и заново влюбились в ветер в своих волосах и бешеное сердцебиение после.

Когда наши соседи узнали, чем занимается бабушка Роза, они сказали: «Ну а что, правильно! И мы можем! Роза, что твоим дворнягам нужно?»

Теперь бабушка могла кормить их реже, так как желающих это делать стало очень много. Но она подумала: зачем ограничиваться собаками, которые живут около нас, – с колько их вокруг, несчастных… Наш сосед дядя Гриша – с большим сердцем и такой же машиной – загружает в свой синий микроавтобус продукты, мы садимся рядом с водителем и едем по городу в поисках тех, кому нужна помощь.

Совсем скоро бабушка договорилась с врачами одной ветеринарной клиники, чтобы они бесплатно лечили у себя брошенных собак. Доктор и его помощница оставались в клинике не до шести, как обычно, а до семи. Всего один час, но уже одиннадцать собак удалось спасти. Понимаете? Один час! Всего-то. А только месяц прошел.

Я гордилась своей бабушкой и, скажу вам по секрету, собой гордилась тоже. Я призналась ей об этом.

– Фрося, нечем гордиться! Посмотри, как много их, и мы не в силах всем помочь.

Бабушка, вместо того чтобы радоваться, с каждым днем расстраивалась все больше. О ее секрете узнали другие тети, но бабушке было все равно.

– Все же химия! – судачили старые курицы, глядя теперь на прямые – не кучерявые – бабушкины волосы.

Она не пьет натощак воду с лимоном, не делает приседания, ест наспех булки и макароны, спит по пять часов, чтобы успеть в главном.

– Розочка, родная, уймись! По твоим жилам скоро будет течь не кровь, а кофе! – дедушка очень волнуется, считая уже десятую чашку кофе, выпитую бабушкой за день.

Его беспокоило еще кое-что, конечно. Бабушка Роза от чрезмерной жалости несла несчастных собак в наш дом. Взрослые это очень не одобряли. Естественно, не так, как если бы их приносила я, но и от бабушкиной инициативы они были не в восторге. Поэтому у нее появился второй секретный чулан, только уже не в доме, а в саду, за сараем. Вначале это была одна будка, но вскоре она превратилась в большой вольер. Там находились будущие мамочки – бабушка за них особенно переживала. Я помню наши первые роды. Это была небольшая дворняжка Найда. Роды были сложными, длились всю ночь, Найда разрешила присутствовать при рождении своих детей только бабушке, на меня и других взрослых она немного рычала. Все не могли уснуть, каждый в своей комнате, в четыре утра мы сидели уже все вместе в гостиной и ждали. Ждать – самое сложное. Теперь я это знаю наверняка. Родители, сидя на диване, так и уснули, бабушка Геня стряпала на кухне завтрак, чтобы хоть как-то убить время и успокоить нервы, мы с дедушкой Янкелем находились каждый в своем углу и ждали. Ждали…

Около семи утра дверь в гостиную отворилась. Перед нами появилась бабушка Роза. Бледная, исхудавшая, она села на стул и от бессилия чуть не упала на пол. Дедушка закричал, я обняла бабушку, родители проснулись, бабушка Геня с мукой на лице и руках вбежала в комнату.

Трудно поверить, что в этой маленькой собачонке по имени Найда могло умещаться пятеро щенков. И вот мы всей семьей сидим в гостиной, на полу у камина в просторном деревянном ящике с мягким одеялом лежит Найда со своими детьми. Дети то и дело едят, их мама мирно спит, но стоит кому-то из нас пошевелиться, как она сразу открывает глаза, смотрит на детей, как будто пересчитывая их, а потом на нас, мол: «Я не сплю! Я все вижу!»

Но потом, встретившись глазами с бабушкой Розой, виновато опускает голову и, мне кажется, робко улыбается и просит прощения за свою подозрительность, недоверие и неблагодарность.

И вот однажды к нашему дому подъехала черная машина, из нее вышла женщина с чуть фиолетовыми волосами. Ее, как и любого другого человека, что постучал в наш дом, пригласили на веранду. За столом сидят бабушка Роза и загадочная гостья. Они долго о чем-то говорят. Я на дереве, пытаюсь подслушать их разговор, да так стараюсь, что падаю с ветки прямо в крапиву.

– Фрося, подойди, пожалуйста! Я хочу тебя кое с кем познакомить! – зовет меня бабушка.

Знать бы заранее, когда взрослые пригласят к себе в компанию, а когда отправят в комнату, столько бы неприятностей можно было избежать. А теперь, Фрося, мучайся от назойливого зуда!

– Фрося, познакомься с Анной Павловной. Она – президент Фонда помощи бездомным собакам.

Анна Павловна в строгом костюме, где юбка прикрывает колени, где пиджак бесформенный, в ботинках на низком каблуке. И единственное, что выдает ее любовь к собакам, – это собачья шерсть на одежде и серьги в форме спаниелей.

– Фрося, мне стало известно о вашей с бабушкой деятельности.

– Какой такой деятельности?

– Ну как же? Вы ведь помогаете бездомным собакам?!

– Так какая же это деятельность? Нужно помогать голодным. Если не мы, то кто?

Анна Павловна смотрит на бабушку, бабушка на Анну Павловну и обе на меня. Бабушке, судя по ее кривой улыбке, неловко, Анне Павловне, напротив, весело. Президент собак гладит меня своей сухой рукой за ухом, как четвероногих, я отодвигаюсь, боясь, что сейчас меня спутают с собачонкой и угостят косточкой.

– Дорогая Розочка Ароновна, рассказывайте, с какими трудностями столкнулись. – Анна Павловна всем своим видом дает понять, что готова записывать все, что скажет бабушка, в свою толстую тетрадь.

– Я даже не знаю, что сказать… – и бабушка замолкает, так и ничего не сказав.

– Я знаю! – решаюсь вставить свои пять копеек.

– Фрося, я тебя слушаю. – И Анна Павловна вправду смотрит на меня как на взрослую.

– Два месяца назад Найдочка родила пятерых щенков. Найда теперь живет с нами, но для ее деток нужно найти дом, пока они не выросли и не полюбили нас как родных, но их никто не хочет.

– Почему?

– Хотят породистых.

Анна Павловна закрывает тетрадь, кладет ее на стол. Делает серьезное лицо, которое обычно делают взрослые, когда хотят сказать нечто очень важное.

– Так, Фрося, Роза Ароновна, у меня есть идея!

Глава двадцатая

Оказывается, все деньги, которые бабушка собирала за время гешефтов от продажи щенков своих пуделей, были потрачены на мясо, собачий корм, лекарства для собак. Бабушка без ведома дедушки Янкеля даже взяла деньги, которые он скопил себе на кладбищенское место в Иерусалиме: если верить еврейскому писанию, именно здесь мертвые восстанут первыми, когда придет Мессия. Мне страшно представить, как восстанет дедушка против бабушки, когда узнает об этом.

Человеку нужны крылья, хоть он и не птица. Маленькая надежда, новая возможность и слова другого: «Ты делаешь очень важное дело!» Даже если делать не за спасибо, все же спасибо приятно услышать. Спасательный круг от другого и его вовремя протянутая рука. Все это поднимает с самого глубокого дна отчаянья и неверия.

Анна Павловна появилась в нашей жизни в тот момент, когда казалось: еще миг – и все рухнет.

– Роза Ароновна, я очень рада, что вы согласились! Значит, увидимся через три дня! Фрося, ты за главную! – сказала Анна Павловна, села в свой черный автомобиль и уехала.

Впервые за долгое время бабушка вновь вспомнила, что она женщина.

– Я должна хорошо выглядеть! Мне нужно их покорить! – и бабушка помчалась к своему парикмахеру.

Бабушка вернулась к хорошо забытому старому и вновь занялась собой. Потому что там будет ТАКАЯ публика! Я не понимаю, зачем людям красивые прически, маникюры и гладкие пятки, если их главная задача – устроить жизнь обездоленных? Хорошие дела можно решить и без этого. Но это же взрослые – все у них как-то путанно: часто важное принимают за пустяк, а незначительное ставят на пьедестал.

– Мама, тебе звонила Циля Соломоновна, она ждет тебя через двадцать минут! – кричит моя мама из окна бабушке, которая только вернулась из салона красоты.

Бабушка еще не успела войти в калитку, теперь закрывает ее со стороны большой улицы и бежит к толстой тете Циле – она одна из лучших модисток в городе, королева платьев. Даже для себя – женщины крупной – Циля Соломоновна мастерит такие наряды, что ее восемьдесят килограммов лишнего веса вовсе не видны. Вот такая она кудесница! Конечно, к ней будут очереди на полгода вперед! Бабушке повезло, что они немного подруги, поэтому ей никогда не нужно стоять в хвосте за очередным платьем.

Мне в этом смысле проще. Я организм растущий, поэтому у меня всего три платья, на одном из которых небольшое пятно от клубничного мороженого. Остаются два, и какое мама решит на меня надеть, в том я и буду. Главное, чтобы в этот раз обошлось без бантов на мою голову. Чувствую себя не принцессой, а клоуном – с моей еще неустановившейся самооценкой такие эксперименты опасны.

Завтра нас ждет очень важный день. Мое платье уже висит на вешалке, мои лаковые туфельки на небольшом каблучке отдыхают в коробке – совсем скоро их ждут великие дела. Бант белого цвета, который мама приготовила на завтра, спрятан мною в хорошем месте, так что не беспокойтесь, завтра я буду принцессой. А не клоуном.

Бабушка в волнительном ожидании – Циля Соломоновна, самолет с которой вот-вот взлетит и унесет в гости к сыну в Хайфу, отправила курьером то самое платье, в котором завтра бабушка всех взволнует, растревожит, влюбит и сделает свое дело.

– Ну, наконец-то! – кричит бабушка и бежит к калитке, к которой подъезжает молоденький курьер на своем велосипеде.

– Вы сейчас все обалдеете! – интригует нас бабушка, открывая белую коробку с золотыми лентами.

Всю семью она собрала в гостиной, чтобы мы все ахнули. И мы таки ахнули.

– Розочка, завтра не Новый год, а ты не елка. – говорит бабушка Геня.

– Это не мое платье! – кричит бабушка Роза. – Должно быть, посыльный перепутал! – бабушка пытается догнать велосипед. И догоняет его. Все-таки не зря она годами крутила обруч и «ходила на ягодицах».

Но курьер ничего не напутал. Напутала Циля Соломоновна. Она иногда шьет экстравагантные костюмы для эстрадных исполнителей. А их костюмы, как вы сами понимаете, такие, чтобы было видно из последних рядов без бинокля. Наверное, в эту же минуту известный артист получает коробку с… вечерним платьем.

– Все! Ничего не будет! – говорит бабушка и начинает плакать.

– Розочка, родная, подумаешь! Надень другое платье – у тебя их вон сколько: целый шкаф! – говорит глупость дедушка.

– Янкель, за что ты меня ненавидишь? Что я тебе сделала?

Да. Дедушка так любит бабушку, что не заметил, как за последние месяцы его жена из гибкой лани превратилась в небольшую коровку. Она выпала из своего обычного режима и увеличилась. Каждый раз, когда бабушка пыталась надеть свой старый наряд, раздавался треск по швам.

– Мама, не в каменном веке живем! Сейчас поедем в магазин, купим! – моя мама, как всегда, права.

– И что там можно купить? Один ширпотреб! Все! Ничего не будет! – говорит бабушка и начинает плакать еще громче.

– Мама, значит, наденешь костюм.

– Какой?

– Который сегодня надевала.

– Белла, Белла, и я тебя еще дочкой называю! Ты знаешь, какие там люди будут?! Ты хочешь, чтобы на твою мать смотрели как на домохозяйку?

Кто бы мог подумать, что у меня будет платьев больше, чему бабушки. Конечно, мне эта трагедия непонятна. Но, наверное, нужно быть женщиной, чтобы понять всю драму происходящего.

– Роза Ароновна, давайте я попробую… сшить для вас… платье. – И все, кто сейчас в комнате, смотрят на папу.

– Петя, ты же не шьешь платья! – говорит мама.

– Ну… Выбора-то нет.

И папа, не дождавшись бабушкиного ответа, подходит к ней – безмолвной и заплаканной, – достает сантиметр из кармана и молча делает то, что делал уже много раз. Обхват груди, талии, бедер. Длина рукава. Нет, рукав будет короткий…

Вы слышали, как прекрасно звучит швейная машинка в ночной тишине? А звук ножниц? А запах разогретого утюга, что, как нож по мягкому маслу, проплывает по нежному шелку? Вы представляете, что значит, когда на тебя начинают смотреть другими глазами? Я – нет. А папа уже представляет.

Мой папа – супермен. Вы уже об этом знаете (я говорила вам), а я иногда забываю – н ужно напоминать себе. А лучше – пусть напоминает он.

Анна Павловна в строгом костюме, где юбка снова прикрывает колени, где пиджак бесформенный, в ботинках на низком каблуке. Вновь собачья шерсть на одежде, только уже другого цвета, и серьги в форме догов. Анна Павловна – мозг и подвешенный язык. Она и в молодости не делала ставок на свою красоту, которой не было и тогда тоже. Как много она потеряла, забыв о кокетстве, которое порой эффективнее серого вещества… Зато она многому училась, внимательно слушала умных людей и читала каждую свободную минуту. В человеке должно быть все прекрасно, но времени на все не хватает – приходится выбирать. Она стоит, как уличный столб, и все проходят мимо. Ее прекрасные мысли спрятаны в голове, они не видны и известны лишь ей. Ее поступки, ее дела бледной тенью стоят за ней. «Достопочтенной» публике виден лишь первый слой ее серой обертки.

И тут появляется бабушка Роза. Она, как лебедушка, спускается по высокой лестнице. Шлейф ее платья, духов манит за собой мужские умы и провоцирует женскую зависть.

– Милочка, кто дизайнер вашего туалета? – интересуется одна из светских львиц.

– О, он один из лучших мастеров в городе! Сомневаюсь, что у него найдется время. Можете попробовать, но… А, вот, кстати, и он. – И бабушка адресует томный взгляд папе, который пока еще не понимает, какой взлет его поджидает впереди.

Светская львица забывает о правилах приличия и устремляется к папе. А за ней еще несколько подобных, подслушавших разговор.

Благотворительный вечер, на котором собрались только богачи. Сегодня они помогут старикам, детям, больным, несчастным, покинутым, ненужным. Все же деньги, что бы ни говорили, – это хорошо.

Настало наше время. Бабушка выходит на сцену, мы с Анной Павловной стоим за кулисами. В зале черно-белые мужчины и переливающиеся женщины, они сидят за красиво убранными столами с заморскими закусками и золотистым шампанским.

– Если каждый из вас согласится поделиться с ними самым малым, мы сможем помочь братьям нашим меньшим… – бабушка пытается перекричать разговоры этих людей, но вилки и ножи, которыми они стучат по тарелкам, вкушая яства французского шеф-повара, заглушают ее.

Я спускаюсь в зал и самому громкому обжоре бросаю в лицо салатницу. Жаль, что делаю я это лишь в своих мечтах. Мне хочется провалиться под землю, и я отхожу подальше от этого позора и вселенской несправедливости.

– Это вы? – спрашиваю удивленно.

– Да, девочка, не мешай.

Напротив меня стоит самый известный телеведущий страны. Признаюсь вам по секрету: я в него немного влюблена. Он очень внимательно читает листы.

– Это же вы! – не верю своим глазам. – А что вы здесь делаете?

В этот момент к нему подходит мужчина с наушниками и небольшим микрофоном.

– Иван, сейчас эта дамочка закончит, и твой выход.

– Как хорошо! Вы будете выступать сразу после моей бабушки. Вы таки можете нам помочь!

Самый известный телеведущий страны бросает на меня безразличный взгляд и вновь принимается за чтение. Я ставлю перед его ногами коробку со щенками – детьми нашей Найды.

– Смотрите. Они никому не нужны. И знаете – почему? Потому что не голубых кровей: папа у них овчарка, а мама дворняжка.

– Девочка, что ты от меня хочешь?

– Помогите им! Что вам стоит? Вас любят, вас послушают.

Самый известный телеведущий страны отходит от меня поближе к сцене, откуда уже раздается свист и голоса, они просят бабушку покинуть сцену.

– Я читала вашу биографию. Ваш папа из Эстонии, мама – русская. Вы тоже получается – дворняга, но вам же дали шанс, – не умолкаю я.

Он смотрит на меня, но в эту минуту к нему подбегает мужчина с наушниками и небольшим микрофоном.

– Иван, пора!

Главный ведущий страны уходит поближе к прожекторам и оглушительным овациям.

Ни ум Анны Павловны, ни бабушкина красота, ни мои никчемные попытки. Ничего. Иногда можно биться головой о стену и остаться без головы. Мы сидим втроем, молчим. В коробке играются щенки – они не знают, что только что проиграли битву.

– Фрося, а где пятый щенок? – спрашивает бабушка.

Пока в зале едят и смеются, а со сцены льется веселье, мы втроем бегаем за кулисами и ищем самого шустрого.

– Фрося, Роза Ароновна, идите сюда! – Анна Павловна стоит у сцены и смотрит на происходящий там праздник, который может закончиться в любую секунду из-за нашего шустрого, который каким-то образом оказался на сцене. В руках ведущего вечера.

Ведущий берет слово.

– Знаете, почему дворняги – это круто? Потому что родители их делали по любви. Они не смотрели на родословные и не парились о голубизне своей крови. Я тоже дворняга, кстати. Мне об этом сегодня напомнила одна девочка. Короче! Быть дворнягой – круто!

Самый известный телеведущий страны. Всего несколько его слов. Всего несколько слов. Несколько слов могут изменить все.

Помните об этом.

Домой мы вернулись с пустой коробкой, а те, кто был в этой коробке еще совсем недавно, вернулись в свои дома тоже. В новые дома. В первые свои дома. Дома.

Домой мы вернулись с пустой коробкой и переполненными сердцами. Иногда мне кажется, что человек способен лишь убить другого человека. Убить ножом, словом, взглядом, безразличием. Но иногда мне кажется, что друг без друга мы не выживем.

Глава двадцать первая

Как хорошо проснуться раньше будильника. Выспавшейся. Не открывая глаз, ощутить на своем лице улыбку под названием просто так. Поваляться под одеялом, попытаться вспомнить сны, прислушаться к звукам с улицы, подслушать разговоры в доме. Легкость в теле и сладкая лень в нем же. Хорошо быть беззаботным ребенком и никуда не спешить. Но сегодня – другое. Я ребенок, однако уже спешу. Мама торопится тоже.

– Фрося, крем от комаров?

– Есть!

– Анальгин?

– Взяла!

– Панамку?

– В рюкзаке!

– Зубную пасту и теплую кофту?

– Все на месте!

Вот-вот приедет дедушка Яша, посадит меня в свой грузовик; целый день и целую ночь мы проведем в дороге. Мимо нас будут проплывать деревни, пролетать люди, нам будут сопутствовать бесконечные поля и урчать синеватые реки. Я постараюсь меньше моргать, чтобы все увидеть и ничего не пропустить. Мне нужно все запомнить, запечатлеть в карточках своей памяти. Очень нужно! Понимаете меня? Я готова забыть, где бабушка Роза прячет сладкое, где дедушка Янкель хранит запрещенную литературу: я готова пожертвовать многим, лишь бы запомнить эти два дня. И сохранить. Навсегда. Не знаю, почему для меня это так важно… Может, оттого, что это новое, и я не знаю, когда оно повторится вновь. Я не знаю… Но мне очень нужно…

Вот он. Страшный рев мотора. Пыль, поднятая с земли. И такой огромный дедушкин грузовик. Бабушки и мама волнуются: как я там буду без них? Сесть на дорожку, мне с дедушкой поднять ножки и посидеть так с полминуты – это все суеверия, но почему бы и нет.

– Делать вам нечего! – говорит дедушка Яша.

А мне нравятся традиции. Такие постоянные, предсказуемые, обязательные и глупые. Черный кот – стой, жди, когда кто-то другой первым перейдет дорогу. Пустое ведро – инструкция та же. Чешется левая ладонь – к деньгам. Птичий помет на вашу макушку – к счастью. Удариться локтем девочке – в нее кто-то влюблен. Прыщ на носу мальчика – кто-то влюблен в него. Мне нравятся эти подсказки. Хорошо иногда знать, что впереди.

– Фрося, где булавка? – спрашивает дед Яша.

– Деда, ты же во все это не веришь!

– Не верю! – Пауза. – Так нацепила?!

– Неа. Забыла.

– Белла! Каждый раз должен напоминать?! – и мама бежит домой за булавкой, цепляет мне ее головкой вниз, деда облегченно вздыхает.

– Ну, Фрося, командуй – куда ехать! – говорит дед Яша и заводит мотор.

– Назад и влево!

Дедушка едет вперед и направо, но он шофер – ему виднее. Наверное, когда я вырасту, тоже буду водителем. Ведь что может быть лучше, чем всю жизнь кататься – быть заодно с ветром, а иногда, играя с ним в перегонки, обгонять его?! Движение при полной собственной неподвижности, бешеная скорость, когда дух захватывает и сердце звучит громче мыслей.

Дедушка Яша изо всех своих поездок привозит целый короб фруктов: сахарные арбузы, сочные персики, груши размером с кулак Гулливера, тонкокожие, как мед, дыни… Мы с ним усаживаемся в кузове, он берет понравившейся мне арбуз, стучит по нему – тот трещит, режет пополам, и мы ложками едим каждый свою половину. А потом он зовет детвору, их родителей, и мы раздаем фрукты всем собравшимся, конечно же, оставив себе всего понемногу. Так же будет и в этот приезд, с одной лишь разницей – на сей раз мы приедем домой с гостинцами вместе.

Зачем люди сидят в своих коробках? Почему мало куда выбираются из них? Отчего принято засыпать каждый раз в одном месте? Конечно, приятно возвращаться домой. Но чем дольше вы вне родных стен, тем сильнее ваше признание в любви им. Ежедневное их мелькание перед вашими глазами любви не умножает, наоборот. И стены не виноваты – это уж точно. И еще. Завтраки, обеды, ужины по расписанию. Жизнь по плану… Так, глядите, и для счастья найдется время лишь в свободное окно, которое со временем превратится в маленькую форточку. По возвращению домой нужно обязательно написать об этом в блокнот. А лучше у себя на лбу. Несмывающимися чернилами.

С дедом хорошо почему? Потому что мои грязные руки – для него не повод для расстройств. Мои спутанные волосы – предлог подстричься под мальчика. Что мы и сделаем в первой же придорожной парикмахерской.

– Такие красивые волосы… Не жалко? – спросит пожилая парикмахерша с красными ногтями и фиолетовой помадой на губах.

– Дело говоришь! Давай сразу налысо! Чтобы волосы даже не напоминали о себе, – говорит деда.

– Не, налысо нельзя, – мама ругать будет.

– А если коротко – не будет? – спрашивает меня парикмахерша.

– Ругать – не будет, ругаться – будет.

Она понимает разницу, облегченно – как будто все, что могла сделать, сделала, – вздыхает и достает ножницы из кармана своего неопрятного передника.

С дедом хорошо, потому что он понимает – нужно остановиться и посмотреть на искры от сварки; посмотреть вдоволь, а отвернуться лишь тогда, когда глаза уже на лоб лезть будут. Хорошо, потому что он заговаривает с незнакомцами, тотчас превращая в друзей, и приглашает их к себе на чай, а потом они приглашают его на дни рождения свои и дни рождения своих детей, внуков, правнуков, собак.

– Фрося, нет сейчас героев. Так говорят. И хорошо. Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что у каждого есть шанс стать им.

– И у меня?

– И у тебя. Необязательно выносить человека из горящего дома. Просто будь хорошим человеком и помогай, когда просят. И особенно, когда не просят.

– И это герой?

– Попробуй для начала хотя бы это.

Хорошо с ним. И всегда спокойно. Никакие злодеи не страшны, когда он держит меня за руку. Крепко сжимает, когда переходим дорогу или когда на нас идет толпа. С ним каждый раз безмятежно.

Он крутит баранку, кричит в спины нехороших водителей нехорошие слова и курит свои – те, что завсегда без фильтра. Я привыкла к этому запаху. Когда-то он раздражал – утешает теперь. На ходу высовываю из окна руки, ноги; показываю водителям, едущим по встречной, язык. Засыпаю – под звук мотора и брюзжания деда Яши. Засыпаю… Он будит меня.

– Фрося, солнце садится.

Мы делаем остановку, усаживаемся на крышу кабинки и смотрим: и правда, садится! Как всегда, садится. Хорошо, когда волосы на затылке не мешают и челка не закрывает горизонт…

– Спасибо, деда.

– За что?

Но я молчу. И деда молчит. Молчит и улыбается, отгоняя дым от сигареты, который норовит оказаться рядом со мной.

– Вроде, все…

– Тарасыч, опять за старое?

– Ну ладно! Тоже мне, ревизор!

Тарасыч выносит из амбара еще два ящика винограда и сердито ставит их в кузов к другим.

– Доволен, Яша?

– Поговори мне тут, жук!

Тарасыч встречает шоферов, грузит им фрукты и каждый раз забывает про два-три ящика, которые потом продает по розничной цене. Я поднимаю с земли черешню, которая выпала из ящика, кое-как вытираю ягоду о майку, закрываю глаза и уже готовлюсь к вкусу сладкой красавицы у себя на языке.

– Э, ты смотри, чё делается! Яша, следи за своей мелкой! Она ест, а я потом плати!? – кричит Тарасыч и, не заметив на земле две черешни, топчет их, они разом обрызгивают своим соком мою ногу.

– Да сколько она там съест, жмот?! – кричит деда.

От испуга я роняю ягоду на землю, Тарасыч тоже на нее случайно наступает. Убегаю. Не люблю, когда другие видят, как я плачу, особенно те, из-за кого я плачу. Ком в горле, который страшно болит. Здесь душа. А вы не знали? Да-да, она прячется здесь. Когда вам страшно, вы кричите. Когда вам радостно, смеетесь. А когда сдерживаете слезы, там болит.

Не помню, как сюда попала, я просто шла, шла… подальше от чужих глаз и ушей. Вдоволь наплакавшись, я собираюсь возвращаться обратно в грузовик, в кабинке которого спрячусь и буду ждать скорейшего отъезда домой. Но загадочные звуки, что доносятся издалека, вначале останавливают меня, а потом притягивают к себе. Неужели.? Я это уже слышала. Не помню – где, не помню – когда, но точно слышала!

Я вхожу в небольшой хлев, где в углу, за невысокой загородкой, в лучах мерцающей луны, с ресницами как бабочки, с глазами добрыми, умными, с рыжей челкой, с белым пятном на всю переносицу стоит коричневая лошадь. Она смотрит на меня и будто совсем не удивлена – она ждала меня. Мне так кажется. Она дышит в мою ладонь, и ее теплое дуновение щекочет мою душу.

– Везде она сует свой нос! – слышу я голос позади. В дверях стоят дедушка и Тарасыч. – Ты чего мою лошадь трогаешь? Видишь, она волнуется!

– Что ты опять несешь? Это она твой противный голос слышать не может! – кричит деда.

Дедушка подходит к лошади и делает то, что не успела сделать я, – гладит ее.

– Красавица! Фрося, хочешь покататься?

– Хочу!

– Тарасыч, пусть Фрося немного покатается.

– Можно, конечно, мне для детей ничего не жалко, – говорит уже спокойным голосом Тарасыч. – Но это…Ты ж понимаешь – все в этом мире стоит денег…

– Сколько? – рассерженно спрашивает деда и достает из кармана кошелек.

– Деда, не надо этому жлобу платить!

И я делаю то, что должна была сделать еще раньше, иду обратно в грузовик, прячусь в кабинке и жду скорейшего отъезда домой.

Дедушка Яша не в настроении. Мы выезжаем из сада, Тарасыч быстро закрывает за нами ворота, отъезжаем несколько метров, вдруг деда резко тормозит.

– Вот жучара! Опять недодал килограмм восемь!

– Деда, откуда знаешь?

– Фрося, поработаешь с мое, научишься определять, когда ста грамм хватать не будет!

Деда выпрыгивает из грузовика, бьет ногой по колесу, достает папиросу и вдруг, увидев что-то сверху, улыбается.

– А ну, Фрося, вылезай!

Дедушка, стоя вместе со мной на самой верхушке грузовика, помогает мне забраться на дерево с черешней. И пока он мирно сопит, лежа меж ящиков, я ем самую сладкую в мире ягоду. Не помытая, прямо с дерева – самая вкусная ягода в мире. Вкус воды из-под крана ее только портит.

Наевшись на неделю вперед, уже собираюсь спускаться вниз, но тут я вижу три большие тени в саду Тарасыча. Двое с большими тачками бегут по саду и ловко наполняют свою повозку фруктовыми богатствами, третий стоит у конюшни.

– Деда! Просыпайся, деда! Тарасыча грабят!

Дедушка, как будто и не спал вовсе, вскакивает и без всяких сомнений или минут на раздумывания перелазит через забор и с криком бежит на воров. Он пропадает в темноте, в зарослях, в деревьях. Вдалеке я слышу крики, потом глухие стуки. Кричу голосом как будто чужим, в этом голосе – предчувствие конца света, страх, что этот конец может произойти с минуты на минуту. В доме Тарасыча включается свет, открывается дверь, из хижины выбегают хозяин и две его восточноевропейские овчарки. Собаки в намордниках, но без поводков, летят со скоростью света в сторону конюшни, откуда на смену крикам пришла тягостная и леденящая тишина. Я бегу, как мне кажется, быстрее собак; впереди – поле с арбузами, из-за которых я падаю, спотыкаясь о них в темноте, разбиваюсь о них и их разбиваю тоже. Овчарки догоняют меня, и мы бежим уже вместе. Тарасыч, тяжело дыша, пытается догнать нас.

– Яша, я твой должник, Яша! – Тарасыч кидается на шею деда, тот брезгливо вырывается из его объятий.

– Фросе спасибо скажи! Если бы не она… – и деда, сидя на лавочке у крыльца, перекладывает пакет с замороженным горошком с лица на плечо.

– Фросечка, родная, милая, я твой должник! – Тарасыч своими влажными губами касается моей щеки, я сажусь поближе к деду и вытираю о рукав его рубашки мокрый след Тарасыча. – Что я могу для вас сделать? Яша?

– Недостачу верни.

– Какую, Яша?

– Тарасыч?!!

– Неужто мои весы опять трюфеля выкидывают? Конечно-конечно! Фрося, хочешь на лошадке покататься?

– В другой раз. Деда, нам пора.

Есть же люди – нелюди. Или бывает похуже? Я еще не встречала. Правда, деда говорит, у меня еще все впереди.

– Но хороших людей больше, – обнадеживает меня он.

Десятикилограммовая кошелка с черешней у моих ног, рот и губы фиолетовые, как у женщины из придорожной парикмахерской. Если вы захотите меня найти, идите к воротам Тарасыча, а от них шагайте по следам, которые я для вас оставила: косточки от черешни поведут вас дорогой, по которой мы с дедушкой продолжим свой путь. Путь домой – в коробку, по которой я соскучилась; к стенам, что всегда меня ждут; в пространство, где жизнь – по расписанию, но всегда есть место счастью и окна для него всегда настежь.

– Я ваш должник! Яша, Яша, ты теперь за фрукты ни копейки платить не будешь! Слышишь? Фрося, а ты про лошадку не забудь! Слышишь? – Тарасыч будет кричать нам вслед.

Воров, кстати, поймали. Одного – деда, второго – овчарка по имени Чиж, а третьего сдали его дружки.

Я вернусь домой с зеленкой на коленках и локтях.

– Фрося, это что?!! – кричит мама.

Ах да, чуть не забыла! И без волос. Деда тоже не останется незамеченным – с йодом на лице и опухшей нижней губой. Нас будут ругать и лечить. Гладить и целовать те места, что пострадали, и шлепать по тем, что еще живы. Это семья. Мы дома.

Глава двадцать вторая

Через три дня, во вторник ровно в полдень раздался телефонный звонок. Трубку подняла бабушка Оля.

– Здравствуйте! Здесь проживает Петров Яков Яковлевич?

– Да… да!

– С кем я разговариваю?

– Я – жена.

– С вами говорит врач скорой помощи. Мне очень жаль…

Бабушка уже не слышала слов – трубка выпала из ее рук.

Глава двадцать третья

Здесь сыро, серо. В магазине искусственные цветы в безвкусных букетах и венках. И один гроб с крышкой, обтянутой аляповатым синим атласом. Гроб не дубовый и не из вишни; внутри простынь, подушка, покрывало. И много ленточек, похожих на те, что выпускники надевают, только слова другие – в основном в прошедшем времени и все больше: «Помним».

– Фрося, я тебя повсюду ищу! Нам пора.

– Гарик, а умирать больно? – спрашиваю у своего друга, когда мы идем с ним по кладбищу.

– Смотря как умирать. Если на большой скорости в дерево врезаться, то больно, а если во сне, то даже не почувствуешь.

– Хорошо бы во сне…

– И чего хорошего? Все пропустишь. Мы-то и рождение свое не помним, так что, еще и смерть кому-то отдать?! Ни за что!

Со всех сторон с черно-белых фотографий на нас смотрят лица. Не особо улыбчивые; молодые, старики, дети. На одной из могильных плит я вижу фотографию улыбающейся девочки, лет шести, а ниже надпись: «Почему?».

– В таком отчаянии напрасно искать ответ, – говорит Гарик и, помолчав, добавляет. – Мы с тобой все еще не говорили о твоем деде.

– Нет, не хочу!

И я быстрым шагом ухожу от друга. Чтобы не отвечать, не делиться, не говорить, не открываться. Спустя несколько минут мы оказываемся перед свежевырытой могилой. Гарик достает из пакета конфеты «Красный мак» – к ним привязаны длинные веревки. Залезает на дерево, ветки которого расположены прямо над могилой, и начинает развешивать на них конфеты.

– Расскажи его историю, – прошу я друга, став у могилы.

– Его жена, сидя в кабинете моего отца, рыдая и подписывая бумаги о захоронении, сказала, что он любил эти конфеты.

– Гарик, ты делаешь хорошее дело.

– Я заметил, что так всем проще отпускать близких, и примирение наступает быстрее. Они видят в этом знак и успокаиваются.

Гарик такой один. Он рано узнал про смерть: мама умерла, когда ему было пять лет, папа – директор кладбища, и Гарик любит здесь проводить свое время. Когда-то он впервые помог человеку. Им был мужчина, он потерял свою семилетнюю дочь.

– Она так любила собак! Она всегда говорила: «Папа, в следующей жизни я буду собакой!» – плача, он поделился с директором кладбища, Гарик сидел в соседней комнате, он услышал.

В день похорон этот мужчина на могиле своей дочери встретил собаку. Гарику понадобилось три дня, чтобы надрессировать ее, дабы она сидела у могилы и ни при каких обстоятельствах не покидала ее. В тот день, увидев впервые на лице мужчины не слезы, а улыбку, Гарик принял решение помогать тем, кто потерял своих близких.

– Ну как, Фрося? – спрашивает Гарик, показывая на дерево.

– Красиво.

Гарик спускается с дерева, ветки которого теперь усыпаны конфетами.

– Гарик, ты делаешь хорошее дело…

– Ничего особенного… Правда, я был бы рад, чтобы кто-то сделал подобное в день похорон моей мамы. Может быть, тогда я бы обманулся и смирился…

Издалека слышны звуки. Это машины. Мы с Гариком убегаем и прячемся за высоким гранитным памятником. Автобус и машины останавливаются около свежевырытой могилы. Шестеро мужчин достают из автобуса гроб и несут к могиле. Гости, понурив голову, идут за ними. Вдруг среди людей проносится удивленный негромкий шум, и все взгляды устремляются на вдову. Она растерянно смотрит на дерево, потом на всех; берет за руку своего мертвого супруга, целует в губы и начинает что-то шептать ему на ухо. Больше она не плачет, лишь едва качает головой со спокойной улыбкой. А через неделю, когда вдова приедет навестить своего мужа, она увидит на его могиле расцветший цветок мака.

– Гарик, ты делаешь хорошее дело… – сказала я чуть слышно, как очередное напоминание себе, засыпая в своей комнате и глядя на звездное небо. – Такие люди нам нужны.

Глава двадцать четвертая

Дедушка Яша умер.

Не знаю, смогу ли я после этого смотреть на его грузовик. Я еще никогда и никого не теряла и пока не готова терять. Но разве можно быть к этому готовым? Есть человек, а через минуту его уже нет. И не поговорить, и не посмеяться, и не поругаться, и обнять нельзя. Уход туда всегда так стремителен и неожидан… Вот бы посадить своих любимых под прозрачный колпак и держать их там взаперти. Держать и не отпускать! Попросятся наружу? Нет! Будут бранить, пугать наказанием? Категорически нет!

Жаль, нет такого колпака…

Можно ругаться при расставаниях, зная, что вечером, как всегда, увидитесь. А если нет? Что если произойдет нечто, и встреча не состоится больше никогда. Но порой просто необходимо высказать человеку все перед расставанием и хлопнуть дверью. Правда, у кого потом просить прощения и объятий?

– Фрося, мы с мамой пока не помиримся, не уснем.

– Почему, папа?

– Понимаешь, всегда есть «а вдруг», на которое мы повлиять не можем. Мы ведь любим друг друга, так зачем доказывать обратное и тратить на это время?

Их «а вдруг» случилось, когда меня еще не было на свете, таким же жарким летом, как сейчас. Они поругались во время завтрака. Папа ушел на работу, мама – плавать на речку. Она очень хорошо плавает, но в этот раз, доплыв до середины реки, почувствовала судорогу. И если бы не рыбак на лодке с мотором, папе уже не было бы с кем мириться.

Он часто об этом рассказывает. Так часто, что я выучила все слова наизусть. И только сейчас… Только сейчас они открылись для меня и остались, как тавро, в моей памяти.

После этого я не перестала ругаться, обижаться и обижать, но теперь каждый раз я прошу прощения. Правда, никто об этом не знает, потому что я это делаю в уме. Этого мало – знаю, но это больше прежнего.

В реанимацию к дедушке нас пускали по одному. Я до последнего не верила, что он жив. Лишь прижавшись к его груди и услышав из нее голос его сердца, я поняла, что меня не обманывают. Вдруг на экране, на котором еще секунду назад были зигзаги, появились прямые, а вместе с ними и звук – такой монотонный и спокойный. В палату вбежала медсестра, потом еще одна, за ними врач. Не помню, как оказалась в коридоре вместе со всеми. Бабушка Оля сидела неподвижно, ее всегда ясно-голубые глаза стали серыми, ее румяные щеки сравнялись с белыми больничными стенами. Казалось, она уже сдалась и смирилась, но, сев рядом и взяв ее за руку, я остро ощутила то внутреннее землетрясение и громкий крик, который вибрациями доносился из глубины этой слабой, но на самом деле очень сильной женщины. Из реанимации вышел доктор, бабушка посмотрела на него, и ее глаза на мгновение стали голубыми. В них была надежда. Надежда – голубого цвета. Я поняла это впервые.

– У него сильное кровотечение. Нужно переливание крови. У кого из вас первая отрицательная?

– Ни у кого. Наши дети унаследовали мою группу, – сухо, глядя в пол, промолвила бабушка Оля.

– У нас в больнице нет. Ему подойдет только эта. Думайте. Думайте! Родственники, друзья, соседи? Ну же!? – продолжал врач.

По всей больнице на первом, втором, третьем этажах, в каждом кабинете, в каждой палате, в каждом углу громовым эхом промчался крик, за которым последовало рыдание. Все, что было внутри бабушки Оли, вмиг вырвалось наружу. Если бы бабушка не сделала этого сейчас, ее сердце в следующую минуту разорвалось бы на части. Мы это понимали. Это понимал каждый.

– У меня… Первая отрицательная – у меня.

Луи, который был для дедушки чертом, не иначе… Луи, который сейчас лежит на холодном операционном столе, в его глаза светит яркая лампа… Луи, из вены которого по тонкой прозрачной трубочке бежит красная жидкость – первая отрицательная. Единственная, способная спасти дедушку Яшу.

Врач выйдет из операционной в мокрой, как после дождя, одежде. Снимая головной убор, вытрет им лоб.

Дедушка Яша умер.

Он умер на целых четыре минуты. Это называется клинической смертью. После этого я каждый раз буду дырявить папиным шилом колеса грузовика деда Яши. Он всякий раз будет недоумевать и винить во всем дворовую шантрапу. Я буду делать все, чтобы не потерять своего беззубого, лысеющего друга. Я самолично изобрету прозрачный колпак. Попросится наружу? Нет! Будет бранить, пугать наказанием? Категорически нет!

За круглым столом взрослые решат не говорить дедушке про новую кровь, которая теперь течет по его жилам. Я не соглашусь с этим решением – страна должна знать имена своих героев!

– Дедушка, мне нужно тебе кое о чем рассказать. Правда, тебе это не понравится, – скажу я, когда мы с ним впервые после выхода из больничных стен поедем за родниковой водой.

После долгого разговора с дедушкой я сижу на своем дереве, снизу доносятся голоса взрослых, которые пытаются успокоить деда, – и думаю. Думаю о том, что переливание крови – хороший способ борьбы с людьми, которые по глупости не любят других из-за цвета кожи, разреза глаз и фамилий, как моя – Шнеерсон.

Дедушка Яша, конечно, будет переживать, но переживет. Однажды он придет к Луи, поставит на стол бутылку и скажет.

– Выхода нет. Начнем сначала.

Знаете, начинать сначала – полезно. Я очень хорошо знаю вас, взрослых. Вам непросто прощаться со своими привычками: со своими безопасными хижинами, в которые вы убегаете каждый раз, когда сталкиваетесь с чем-то неизвестным и от этого пугающим. Вам нужно оставаться в наших глазах – глазах ваших детей – сильными, мужественными, всезнающими. Но невозможно быть всегда самым-самым. Вы это знаете, мы это знаем. Правда?! Тогда зачем притворяться? Повесьте замок на свою хижину и забудьте дорогу к ней. Иные тропы могут оказаться лучше исхоженных. Не стесняйтесь быть не ведающими, а главное – ищущими. Для нас очень важно знать вас и такими тоже.

Моему дедушке почти шестьдесят, и он смог пойти по новой для себя тропе.

Начнем сначала? Сегодня – в своей голове. Завтра – за пределами ее. Главное – начать!

Глава двадцать пятая

– Ой, не надо меня уговаривать, я и так куплю! – кричит бабушка Геня продавцу зелени и нежинских огурчиков и с самым сосредоточенным лицом в мире выбирает пучок укропа.

– Геня Маньевна, улыбайтесь… Завтра будет еще хуже.

– Фима, не расчесывай мне нервы!

Дядя Фима, видя на горизонте очередную покупательницу – добрую знакомую, – встречает ее своим громким, известным всей Бессарабке голосом.

– Шо, так плохо живете – тока в одной руке сумка?

– Фима, не хочу вас расстраивать, но у меня все хорошо. – И своими широкими боками женщина случайно сбрасывает с соседнего прилавка домашнюю копченую колбасу.

Фима взвешивает наши огурчики и обращается к своему сыну, который сидит позади, мальчишка слишком увлечен бутербродом с сыром в одной руке и книгой «Война и мир» в другой.

– Боря, сколько будет семью четыре?

– А мы продаем или покупаем?

Мы с бабушкой проходим мимо магазина, в витрине которого стоят фарфоровые куклы необычайной красоты. Бабушка замирает перед этим великолепием.

– Посмотри, Фрося, они как живые!

И она долго смотрит на них.

– У меня никогда не было куклы, – вдруг говорит бабушка, когда мы возвращаемся с ней домой, сидя на деревянных сиденьях троллейбуса № 18.

– Как не было? Ты что, не была маленькой девочкой?

Бабушка Геня глядит на меня долго, целует в лоб и, прижав к себе, начинает смотреть вперед на дорогу, хотя взгляд ее какой-то отрешенный или устремленный совсем далеко, куда-то в прошлое.

Дома кипит работа. Мама пылесосит, бабушка Роза перемывает посуду, бабушка Оля старым чугунным утюгом гладит занавески, мужчины заняты в саду – покрывают лаком стулья и обеденный стол, дедушка Яша ремонтирует замок в калитке. Завтра у бабушки Гени день рождения. В ее возрасте каждый может оказаться последним, поэтому всякий раз за праздничным столом звучит тост: «Жить вам до ста двадцати!» А бабушке Гене будет только семьдесят четыре… Такие они – прощаются, но не уходят. И хорошо, что так, а не наоборот.

Бабушка Геня просит завязать ей фартук.

– Тужее! – командует она, как красавицы приказывают затянуть их корсеты.

И идет в свое царство – на кухню.

«У меня никогда не было куклы…» – крутится в моей голове весь день, весь вечер. И всю ночь крутится тоже. Разве так бывает? Я лежу на своей кровати, под которой целый океан, в своей комнате с красивыми обоями и теплым полом. На пуфике – мой любимый плюшевый медведь, который еще год назад был выше меня. На столике – кукла Лера (блондинка с голубыми глазами), заяц Альберт, тигр по имени Слон и розовый слон по имени Гоша. На шкафу – матрешка Ося, пять кукол и пластмассовый дельфин, у окна – деревянная лошадка и кукольный домик. А еще есть большущий ящик – подарок от мастера петриковской росписи, в нем полно всякой всячины.

«У меня никогда не было куклы…» Так бывает?

Я рву свой дурацкий рисунок, который собиралась дарить бабушке Гене, достаю из тайника дорожную мыльницу с деньгами внутри – слава богу, у меня есть родственники, которые понимают, что ребенку дарить нужно не свитеры, а деньги. Дождавшись восьми утра, крадучись выхожу из нашего двора и бегу!

На тумбу рядом с кассовым аппаратом я высыпаю все бумажки и монеты, которые собирались и уже долгое время покойно хранились в синей мыльнице, чтобы потом стать билетом к океану.

– Мне нужна кукла! – говорю я продавцу.

С изумрудными глазами, с белыми лилиями в огненных волосах, в зеленом атласном платье с белыми накрахмаленными манжетами и воротничком. Она лежит в красивой коробочке бирюзового цвета с серебристой ленточкой. Бабушка, я бегу, бегу! Я около почты, скоро фонтан, а там уж и наш Берестецкий переулок, наша улица, наш дом. Я забегу во двор, потом три ступеньки, и я на крыльце, прямо, направо, вторая дверь и твоя комната, я прыгаю к тебе на кровать, бужу тебя, ты берешь коробку, открываешь ее, а там… там твоя первая кукла! Назови ее Маргаритой, бабушка.

Этот молочник! Этот старый дурошлеп! Никогда не смотрит на дорогу! Старый дурошлеп и его дурошлеп-велосипед! Коробка на асфальте, колеса по коробке, мои слезы на коробке, мои слезы на Маргарите. На кусочки.

– Фрося, мы думали, ты еще спишь, – говорит мама, когда я вхожу во двор.

Все уже собрались на веранде, на плетеных диванчиках за утренним чаем.

– Бабушка, с днем рожде… – слезы не дают мне договорить.

Бабушка Геня непонимающе мотает головой, молча пытаясь узнать у других, в чем дело. Она гладит меня по голове, берет коробку, из которой доносится звук осколков – это Маргаритины слезы и ее обломки.

– Какая она красивая! – говорит бабушка Геня, глядя на одноглазую куклу, без носа, уха и верхней губы, с дыркой в колене, с двумя пальцами на правой руке. – Фросечка, какая она красивая… А ты!. – и бабушка начинает плакать, тоже чего-то не сказав.

– Она будет стоять здесь! – говорит бабушка, ставя Маргариту в сервант в гостиной. – На самом видном месте! А на ночь я буду забирать ее в свою комнату.

Меня миллион тысяч раз успокоит бабушка Геня. Столько же – другие. Но я что, маленькая? Я что – не понимаю? Я все понимаю! Ох уж этот старый дурошлеп! И его велосипед – дурошлеп!

Когда мне нужно подумать, я взбираюсь на чердак и пересматриваю старые фотографии. Они ведь из прошлого, они мудрее. В чужом прошлом – наш опыт. Может быть, я смогу найти ответ?

Кто это на фотографии? Почему я никогда раньше не видела этого снимка? На обратной стороне фотографии что-то написано… Не может быть! Не может быть! Не может! Я сбегаю с чердака, бегу к дедушке Яше, объясняю ему все, он понимает меня, очень понимает.

– Хорошо, Фрося. Хорошо.

И он уходит. Мне остается только ждать.

– Геня, ты зачем такие большие котлеты делаешь? Делай маленькими!

– Рива, почему?

– Гость одну возьмет, вторую постесняется.

Собрались все, с кем я вас уже познакомила. Пришли и те, кого вы еще не знаете: родственники, соседи по улице. Но я не хочу сейчас забирать свое и ваше время на новые имена. Кто-то из них сидит под виноградом, кто-то пьет вино и закусывает… Дядя Йося снова переел, он лежит в гамаке с тазиком у головы. Папа с Аленкой играют в бадминтон. Женщины устроили на веранде курятник: каждая пытается перекричать другую. Дедушка Янкель, дядя Марк, Луи и остальные мужчины говорят о слугах народа, но из их слов я понимаю, что на слуг-то они вовсе не похожи; Анна Павловна и Александр Ильич уединились на шезлонгах под яблоней. Даже молочник пришел! Видеть его не могу! Всем весело, всем хорошо, и только я никак не найду себе места – дедушка Яша уже должен был вернуться. А ведь скоро подадут праздничный торт со вкусом воска от свечей – все торты на днях рождениях стариков с этим привкусом. Где же деда? Я иду в комнату к бабушке Гене, у нее под матрацем в ногах припрятаны шоколадки.

– Фрося, когда моя дочь вновь затеет охоту на сахар, знай, у тебя есть НЗ, – сказала мне давным-давно бабушка Геня.

– Бабушка, что такое НЗ?

– Неприкосновенный запас.

Каждый раз, когда нервничаю, я начинаю ощущать внутри себя шар с пустотой, который почти сразу из маленького превращается в гиганта, и пока я не накормлю его плодами шоколадного дерева и глюкозой, он от меня не отцепится. Но зачем этому прожорливому монстру плитка шоколада, когда перед его глазами стоит такой беззащитный, ничейный, трехэтажный, сладкий, карамельно-шоколадный, воздушно-пористый бисквит с ванильными нотками, с толстым слоем сгущенки, с кусочками груши, клубники и вишни? И надо ж такому случиться – в него еще не успели воткнуть свечи!

«Если я чуть-чуть по краешку, пальчиком, то, что стекло и начинает таять от жары и портит вид, съем – никто не заметит!» – говорит внутри меня жрунья.

Моей жрунье повторять дважды не нужно. И вот мое лицо уже измазано шоколадом, руки – сгущенкой, платье – клубникой. Сами понимаете – там подровнять, тут лишнее убрать, розочек должно быть нечетное количество… Эх. Лучше и вовсе не начинать, потому что потом не остановиться.

– Фрося!!! – у меня за спиной стоит именинница.

Бабушка Геня в обморок не упала, но стульчик ей понадобился, как и стакан воды с корвалдином.

– Пять часов работы, – шепчет бабушка. – Я так хотела, чтобы гостям понравился мой торт…

– Бабушка, он мне понравился. Честное слово! Очень понравился!

– Фрося, Фрося… Ну ты и Фрося!

– Бабушка, на меня не кричи. Кричи вот на этого! – и я показываю на свой живот.

– Знаешь, о чем я давно мечтаю? – вдруг спрашивает бабушка с непонятной улыбкой и, не дождавшись ответа, падает лицом в торт.

– Дорогие гости, не удивляйтесь, но вместо привычных вам розочек на этот раз на торте – отпечаток моей физиономии, – скажет бабушка, подавая к столу торт, уже не такой большой, не такой красивый, но по-прежнему смачный и впервые без привкуса свечей.

– Ну, мама, ты даешь! – скажет бабушка Роза, заливаясь от смеха, подходя к своей семидесятичетырехлетней маме с салфеткой, чтобы вытереть ей лицо.

Бабушка Геня никогда меня не выдает.

С улицы доносится знакомый рев мотора, видим пыль, поднятую с земли, и огромный дедушкин грузовик. Я подскочу первая, забыв о торте на своей тарелке, возьму бабушку Геню за руку и буду тянуть ее за собой всеми силами, что затаились внутри меня. Дедушка Яша откроет кузов, а там… Там… Вы думаете, фрукты, да? Сахарные арбузы, сочные персики, груши размером с кулак Гулливера, тонкокожие, как мед, дыни?. Нет!

В кузове – с ресницами, как бабочки, с глазами добрыми, умными, с рыжей челкой, с белым пятном на всю переносицу стоит коричневая лошадь. Я смотрю на бабушку Геню. Она плачет.

– Фрося, как? Откуда ты узнала?.

Я достаю из кармана старую черно-белую фотографию, которую нашла на чердаке, и отдаю ее бабушке. На пожелтевшей от времени карточке – девушка под куполом цирка стоя скачет на лошади. На обратной стороне фотографии написано имя бабушки Гени и год.

Весь вечер мы не могли снять бабушку Геню с лошади. Ни дедушке Яше на своем грузовике, ни папе на мопеде, ни даже молочнику на велосипеде не удалось ее догнать.

С днем рождения, бабушка Геня!

Дом – комната Фроси – сад. Вечер. Суббота

В комнате Фрося торопливо сворачивает экран для проектора и прячет его под шкаф.

Фрося неаккуратными, быстрыми движениями сбрасывает со своей кровати одеяло, подушки, игрушки на пол, сдергивает белую простыню.

Фрося с простынею в руках прибегает в сад, где на покрывалах, в соломенных креслах сидит вся семья.

Белла

Почему так долго?

Фрося

Экран искала.

Белла

И где экран?

Фрося

Не нашла, но я взамен принесла простынь.

Белла

(подозрительно)

Это уже не в первый раз.

Глава двадцать шестая

Далекие разъехались, близкие остались. Всю посуду еще не успели домыть, всю еду еще не успели съесть, не все взятые взаймы у соседей табуретки вернулись в свои дома… Как же я люблю первый день после праздника! Когда колготки, от которых безумно чесались ноги, уже в мусорном ведре; когда платье, что в середине вечера сдавливало талию, – в корзине для грязного белья; когда прическа… Да ну ее! Никакой прически! Волосы не лежат, они вприпрыжку. Свободная пижама, неспешность в движениях, мыслях, разговорах, горизонтальное положение – вот что такое первый день после праздника. Вчера – заразительный смех, сегодня – тихая улыбка. Вчера – суматоха, сегодня, наконец-то, покой.

Как же я люблю первый день после праздника!

К обеду откроют глаза, к ужину проснутся, к ночи спать уже никто не захочет. И только дедушка Яша и Луи не спят. Чинят качели, которые Александр Ильич вчера сломал, – ему так хотелось выпендриться перед Анной Павловной, что он поспорил с дядей Йосей на то, что сможет сделать на моих качелях солнышко. Ни солнышка, ни качелей. Правда, Анна Павловна разрешила старому щеголю проводить себя домой.

– Когда попривыкнешь, ты уже не таким черным кажешься, – говорит дедушка Яша Луи, пока тот мастерски орудует молотком.

Похоже, вчера деда за праздничным ужином принял не только на грудь, но и Луи принял тоже.

– Брехня, что можно вкрутить себе зубы и не доставать их на ночь? – спрашивает деда у Луи, он стоматолог.

– Почему – ложь? Правда. Хотите? Могу сделать.

– Еще чего! Я что, баба!? – вспыльчиво отвечает дедушка Яша. – Вот только от Фросиных игр с протезами это могло бы меня спасти… Да… – уже тихо говорит он.

Луи спокойно и искренне улыбается в спину деда Яши, понимая, с каким непростым характером его тесть.

К вечеру, когда вся семья проснулась, мы собираемся на покрывалах под орехом потравить манцы и узнать друг друга еще ближе. И вот стемнело. Наконец-то. Папа с дядей Марком меж деревьями натягивают белую простынь, и ночное затишье сменяется тихим гудением фильмоскопа. Яркий, как падающая комета, луч превращает белоснежную простынь в волшебный экран. Слайды. Как же я их люблю! Если бы вы знали, как я их люблю! Я бы рада передать вам словами эту любовь, но слов мало. Это как признаваться в любви и понимать – потрать хоть всю жизнь на объяснения, все равно их будет недостаточно. Радость нетерпения, пока папа настраивает объектив, мой восторг в ту секунду, когда на стене появляется первый кадр, а вместе с ним сказка…

…Казалось бы, минута ожидания… Но сколько пролетает жизни в эти шестьдесят секунд, сколько воспоминаний, мыслей, переживаний!

На белой простыне еще молодые бабушки, дедушки, еще маленькие мои родители, время, когда меня еще не было, и дни уже вместе со мной. На экране люди, которых уже нет, мы их больше не увидим н и к о г д а. Но осознание возможных встреч с ними на экране, под звездами ли, в темной комнате ли с зашторенными окнами – все это облегчает разлуку, которую уже не отменить. И взрослые это тоже понимают – мне так кажется. Наверное, поэтому, глядя на экран, они всегда плачут, улыбаясь, и смеются со слезами на глазах.

Я в сотый раз задам одни и те же вопросы, они в сотый раз с удовольствием ответят на них: будут ласково браниться, перебивать, исправлять воспоминания друг друга и радоваться прошлому – такому прекрасному. Оно до сих пор, протянув свои руки, держит всех в своей паутине и не отпускает. И слава богу, скажу я вам, что не отпускает. Люди всегда найдут о чем говорить в настоящем, если у них есть общее прошлое, которое, как прочный фундамент, позволяет расти будущему.

Каждая семья может создать свое кино. Наше – оно такое. Сейчас оно на белой простыне. Моей простыне. И сегодня я буду на ней видеть сны. Вот сейчас кино досмотрим, и я пойду смотреть свою кинокартину.

– Мне всем вам нужно кое-что сказать… – вдруг промолвит тетя Лола, опустив глаза и взяв Луи за руку. – …У нас будет ребенок…

Тишина, нервное покашливание, шепот, вздохи, улыбки, удивление, объятия, слова поздравлений. И все взгляды устремлены на дедушку Яшу. Он, как обычно, – на сто восемьдесят градусов и бежать, хлопнув калиткой. Конечно же, в грузовик, хлопнув дверью так, что зубы выпадают. Но что это? Он не поворачивает ключ, мотор не рычит, и дед Яша идет вновь той же дорогой, но в обратную сторону.

Первый раз мой деда не исчез на сутки, чтобы остыть. Он принял решение остыть при всех и чуть быстрее обычного. Два часа он сидел за столом, один, смотрел в одну точку молча, неподвижно.

– Дети, вы скоро станете родителями. Пора задуматься о будущем вашего ребенка. Вы согласны? – скажет деда тете Лоле и дяде Луи часа через три.

– Конечно, Яков Яковлевич!

– Конечно, папочка!

– Значит, согласны! Прекрасно!

– Папа, минуточку, а с чем мы согласны?

– Ну как с чем? Мой будущий внук будет атеистом!

– Па…

В разговор, как ремень в живот, врезается бабушка Оля:

– Нет, Яшенька! Яшенька, нет! Я уже договорилась с нашим священником, будем крестить.

Дедушка кулаком по столу, ногой о землю, головой о стену.

– Папа, мама, мы хотели вам сказать позже, но раз уж… В общем, Луи – мусульманин.

В разговор, как фонарь от розетки, включается дедушка Янкель, он дружески похлопывает деда Яшу по плечу и хохочет. Прижавшись щеками, они меняются. Меняются слезами. Деда Яши отпечатываются на щеке деда Янкеля, а слезы деда Янкеля – на щеке деда Яши. Когда люди плачут от счастья, их слезы менее соленые, их слезы как полусладкое. Полусладкие.

Сейчас я укроюсь простыней, на которой мы смотрели слайды, прижмусь к ней, завернусь в нее, улыбнусь и закрою глаза. И, честное слово, на простыне появятся, как всегда появляются, разноцветные кадры из слайдов, они будто припечатались к ней.

Мои родственники, вы порой раздражаете, сидите в печенках, нервируете, доводите до белого каления, портите нервы, приводите в бешенство… Мои дорогие родственники… Но я люблю вас, и без вас я – как без простыни.

Фрося Шнеерсон

Примечания

1

Мелкие насекомые-древоточцы, личинки которых проедают ходы в древесине.

2

«Крензл» – танец, в котором мать невесты по еврейской традиции танцует в короне, а вокруг нее танцует невеста, ее дочь.

3

Задница (идиш).

4

Счастье (идиш).

5

Семья, родственники (идиш).

6

Обжора (идиш).

Content

Таша Карлюка
Океаны в трехлитровых банках

Предисловие

Рассказы

Сначала

Жизнь дала трещину

Ты меня любишь?

Папа

Мысль застряла в голове

Муж и жена понарошку

Автобус № 72

Моя черная кожа

Прикосновение

Курица на завтрак, курица на ужин, курица на обед

Голая

50 years and glowing stronger 1932–1982

Быть Фросей Шнеерсон

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Примечания