Паскуале Феста-Кампаниле

Грех

Я понял, что со временем порядок вещей восстанавливается сам по себе.

Раймон Радиге. «Дьявол во плоти»

Паскуале Феста-Кампаниле и его роман «Грех»

Роман «Грех» (1980) – первое переведенное на русский язык произведение знаменитого итальянского писателя и кинематографиста Паскуале Фе́ста-Кампаниле (1927–1986). Это имя больше известно кинозрителям: вместе с Висконти он открыл миру Алена Делона и бессмертный образ Рокко, созданный французским актером в фильме «Рокко и его братья» (1960); он открыл миру актера Челентано в уморительном и не стареющем «Бинго-Бонго» (1982); он – один из той сотни лучших итальянских кинематографистов, которые после Второй мировой войны «сформировали сознание нации» – фильм «Четыре дня Неаполя», сценарий к которому он написал, был не только номинирован на «Оскар» за лучший оригинальный сценарий, но и включен в список «ста лучших фильмов, которые необходимо сберечь». Остальные фильмы и романы Паскуале Феста-Кампаниле смотреть и читать в СССР запрещалось по идеологическим соображениям – в них ведется речь о старом, буржуазном устройстве мира, в котором присутствует Бог и много секса. Между тем мастер написал полсотни сценариев, среди которых «Леопард» (режиссер Л. Висконти), снял 42 фильма, среди которых шедевры мирового кино – «Певчий дрозд», «Краше в гроб кладут», «Задница и рубашка», «Девушка из Триеста», – и написал девять романов. Он был трудоголиком, как Бальзак, но в отличие от последнего – миллионером. Фильм «По рукам!» (1980) побил все кассовые рекорды и собрал одиннадцать миллиардов лир (102 млн долларов), отчего и критика, и коллеги прозвали его «режиссером-миллиардером». Итальянский кинематограф «золотого века» поднялся до голливудских высот, сровнявшись в топ-рейтингах с фильмом «Крамер против Крамера» (106 млн долларов).

Паскуале Феста-Кампаниле родился на юге Италии, в Базиликате, впитал самобытную южную народную и литературную традицию, в которой неоспоримо главенствует Луиджи Пиранделло и его юморизм с «чувством противоположного» и следующими из него парадоксами. По окончании Римского университета юрист Феста-Кампаниле по воле судьбы становится писателем – в 1957 году он дебютирует на литературном поприще романом «Бабушка Сабелла», который, по его словам, «немедленно катапультировал его в мир кинематографа», из-за чего, жаловался он позже, «за многие годы я не написал ни одного романа, моя вторая книга появилась только через восемнадцать лет»[1]. Экранизация и выход на экраны в том же году и одноименного фильма, снятого Дино Ризи, его зрительский и фестивальный успех указал начинающему писателю, что доступ к широким массам и успех обеспечивает только кино. Однако спустя годы, став известным кинематографистом, Феста-Кампаниле переоценил соотношение «кино – литература». Отвечая на вопрос журналиста: «Который из твоих фильмов, снятых по твоим романам, ты считаешь лучше книги, или наоборот?», он откровенно заявил: «Все они без исключения хуже романов, и это еще раз убедило меня в бессмысленности переноса книги на экран. Я очень люблю свои романы и сам занимался их экранизацией, поэтому мне некого обвинить в том, что все они по существу погублены».

Роман «Грех» (1980) был написан в разгар режиссерской деятельности писателя. Критик ежедневной влиятельной газеты «Il Giornale» писал: «Как Паскуале Феста-Кампаниле удается снимать по три-четыре фильма в год и вдобавок писать пару-другую романов, остается великой загадкой: его титаническая работоспособность под стать широте его замыслов, которые он блестяще воплощает»[2]. Действительно, этот роман, как и прочие произведения Феста-Кампаниле, отличает кинематографичность (зримость) письма с его логично и легко развивающейся событийностью, «смонтированной» по принципу киноленты, чему способствует форма дневниковых записей героя; с кинофильмом этот роман роднит натурализм в описании окружающей действительности и поступков персонажей, парадоксальное и символическое значение, которым преисполнен образ его героя и, следовательно, вся рассказанная им история. Писатель демонстрирует редчайший дар рассказчика, который роднит его с классической литературной традицией, и в силу этого ставит в оппозицию нарративным новшествам неоавангарда (Умберто Эко и «Группа-63»), процветавшего в Италии в те годы.

События «Греха» разворачиваются в период Первой мировой войны и сближают роман с литературным опытом «потерянного поколения» (Э. М. Ремарк, Э. Хемингуэй, Ф. С. Фицджеральд). С другой стороны, здесь прослеживается связь с «Дневником сельского священника» Жоржа Бернаноса, с величественными религиозными драмами Поля Клоделя, с «Дождем» Сомерсета Моэма.

«Грех» Паскуале Феста-Кампаниле – это роман о невозможной любви, которую познают молодые герои романа, он – мужчина, который не имеет права любить, она – молодая женщина, обреченная на гибель.

Основной конфликт романа разворачивается между грехом (злом) и любовью (добром). Зло – это война, уносящая жизни, зло – это болезнь, предательство, нарушение клятвы, это ура-патриотические знамена, под которые встает весь христианский мир, зло – это армейское начальство и церковь, призывающая не к любви к ближнему, а к братоубийству. Но и любовь оказывается злом, ибо она ведет к клятвопреступлению, так гласит установленная норма: догма. Нарушить ее в апокалиптическом контексте глобальной войны – является благом, то есть снова любовью, снова добром. По этой колючей, как терновник, стезе проходит главный герой романа.

Война – причина зла – определяется солдатами в термине «Бог-дезертир». Однако это неверно: Он рядом с ними. Неисповедимыми писательскими путями герой романа трансформируется в великий образ – Бога Милосердия.

По выходе в свет «Грех» был удостоен одной из самых престижных национальных литературных премий – премии «Кампьелло».

Феста-Кампаниле не планировал экранизировать свой новый роман. Это попытался сделать Джилло Понтекорво, но предложенная продюсерами кандидатура Роберта де Ниро на главную роль не устроила режиссера. Теперь, хоть и с некоторым опозданием, мы прочтем «Грех» на русском языке, и он подарит нам возможность ощутить милосердную любовь к ближнему в нашей непрекращающейся войне за выживание.

Владимир Лукьянчук

1

В глазах до сих пор стоит мокрое от пота и слез молодое лицо; вижу, как быстро оно бледнеет и становится землистым; вокруг – адский грохот сражения, взрывы гранат, пулеметные очереди, но мне слышатся только крики раненого воина: он вопит и судорожно хватается за мою руку.

Я постарался как можно лучше наложить повязку, но мы оба чувствуем, что кровь продолжает идти: я ощущаю ее между пальцами, которыми прижимаю к ране тампон из пакета первой медицинской помощи. Двигаться куда-либо нет никакой возможности. С обеих сторон скалы, за уступом которой мы укрываемся, пули хлещут как струи проливного дождя, пустившегося в горизонтальном направлении: австрийцы отвечают шквальным огнем на наше внезапное наступление.

Я видел, как наши ложились десятками. Приблизившись к вражеским окопам, они поднимались и пробегали последние метры так, будто отступали бегством; раненые падали, как падает обо что-то споткнувшийся человек; сраженные в грудь словно натыкались на невидимое препятствие и падали навзничь, раскинув руки. Ружейная пальба и пулеметные очереди заглушали их крики: они валились на землю, как картонные куклы.

Австрийцы поднялись из окопов, чтобы силой своих штыков помериться с нашими. Самое дикое, самое архаичное, что есть в этой войне, – это рукопашный бой: грудь на грудь, друг против друга с винтовкой наперевес, на стволе которой – наконечник копья; тут не отпарируешь удар, не увернешься; острие штыка со всего размаха всаживают во вражеский живот, вынимают, чтобы с ходу вставить в другой такой же; жизнь тут – это одно-единственное движение, которое для другого означает – смерть. Павшие в штыковой атаке не похожи на те картонные силуэты людей, которые, покачавшись, падают наземь: это нетранспортируемые раненые, которым уготована долгая агония и мучительная смерть; они поддерживают руками вываливающиеся наружу кишки; это вспоротые животы, тела, истекающие кровью. Их крики перекрывают грохот боя.

Раненый, которого мне удалось подобрать и оттащить под укрытие скалы, – молоденький боец из нашей роты; он уже не кричит, только слезы текут непроизвольно. То ли боль притупилась, то ли, достигнув своего пика, работает как анестезия. Еще секунду назад он кричал, а сейчас по щекам только катятся слезы; он тихо стонет, жалеет себя: «Прощайте навеки, женщины!» Он, видимо, еще не понял, что уже не жилец.

В эту минуту на всех фронтах от Франции до России гибнут тысячи людей, а тыщи других ждут своей очереди в окопах. Внезапная мысль, и картина вселенской бойни проносится в голове умирающего паренька. «Бедные пацаны», – шепчет он еле слышно и в эту минуту сожалеет не только о себе.

Левой рукой прижимаю тампон, а правой приподнимаю лежащего, придерживая его за плечи. Он сам попросил, хочет посмотреть. На что? На погибших ребят, на стонущих раненых, на взрытую шрапнелью землю. А может, он видит что-то совсем другое: тот далекий мир, в котором он еще ребенок… Похоже на то, ибо слышу, как он шепотом зовет маму: раз, потом еще, потом голова его падает, и он умирает у меня на руках. Отпускаю тампон, из раны черным потоком вырывается кровь; вместо мужского органа зияет дыра с рваными краями: прощайте навеки, женщины.

Он остался бы калекой, этот альпийский стрелок, списанным по мужской части, но хотел жить при любых условиях, несмотря на увечье. Он не хотел одного – смерти. Когда до него дошло, что все кончено, – стал материться и склонять на все лады имя Господне. Потом приутих, а перед концом стал опять как перепуганный насмерть ребенок.

Его святотатства преследовали меня все время, пока я сидел и ждал наступления темноты, и потом всю дорогу, пока тащил его труп к нашим окопам. Одно в особенности задевало меня, он повторял его через слово: Бог – дезертир.

*

Бродя по лесу, я забываю про ад, из которого мы вышли на время и куда должны будем вернуться ровно через две недели. Батальон, потерявший в этом бою половину личного состава, спустился с плоскогорья Азиаго[3], проведя на линии фронта четыре месяца без перерыва. Теперь наша очередь на передышку. Все свое отпускное время мы проведем здесь, в маленькой деревушке Сольвене, раскинувшейся на пологом склоне.

Едва у меня появляется минута свободного времени, я ухожу в лес и, минуя протоптанные дорожки, брожу наугад в лесной чащобе; валежник ранит мне ноги, но я не обращаю внимания, для меня важнее всего побыть одному. Знаю, многие ищут уединения и одиночества, чтобы сосредоточиться и подумать; мне же, наоборот, одиночество необходимо, чтобы не думать, чтобы забыться и усмирить изнуряющие меня мысли. Тупая бессмысленность этой войны пробуждает во мне демонов сомнения.

Лесной мир пока еще ничем не затронут и потому понятен. Тут борьба за выживание имеет по крайней мере смысл: могучее дерево подавляет хилого соседа; птица, так сладко поющая в зарослях, каждый божий день пожирает бездну живности – насекомых, козявок, всю эту звенящую в воздухе пыль жизни. Я улавливаю лишь слабые отголоски этой непрекращающейся войны – сладкие трели, звонкий щебет, ладный хор гудящих цикад. О борьбе растений напоминают разновеликие кроны деревьев: есть среди них те, что повыше, есть те, что пониже; видно, как настырно пробивает себе путь бузина, а ползучий плющ оплетает все без разбору растения, сливающиеся в зеленое пятно безо всяких оттенков. Неугомонную суету лесной мелюзги, борющейся за выживание, мы называем тишиной; покоем называем смертельную тоску деревьев, тянущихся изо всех сил к солнцу. Может, именно такой представляется Творцу и наша война: похождения беспричинно сцепившихся между собой людей, быть может, как-то разнообразят творение, делают его, что ли, занимательней. Мой друг, лейтенант Тони Кампьотти, утверждает, что эта война началась потому, что Господа Бога заела тоска и смертная скука (вот уж что действительно святотатство!).

На душе становится легче, когда я брожу по лесу. Досаждает мне только одна здешняя барышня.

Выходя из деревни, я обычно иду по едва заметной и всегда безлюдной тропинке вдоль металлической сетки, которой со стороны заднего двора огорожена вилла «Маргарита». Главная же деревенская дорога проходит вдоль фасада этого заведения, и на нее же выходят главные ворота. Вилла «Маргарита» – лечебное заведение, женский санаторий для богатых легочных больных. Здание довольно внушительных размеров, окрашено в желтый цвет и утопает в зелени; по верхним этажам рядами тянутся лоджии, всегда залитые солнцем.

С тех пор как я здесь, девушка ежедневно выходит в парк и ждет моего появления. Мне не всегда удается вырваться в лес в одно и то же время: иногда после полудня, когда солнце здорово припекает, иной раз ближе к закату; она же всегда как на часах, стоит, терпеливо дожидается, и нет никакой возможности избавиться от этой особы.

С задней стороны виллы их парк обширный и тенистый из-за густо растущих деревьев; пустынный, в нем никогда никого не бывает. Одна она приходит сюда. В первый день она читала, присев на краешек валуна в аллее убегающих вдаль кипарисов, метрах в полустах от решетки. Я увидел ее внезапно, подняв глаза, и от неожиданности вздрогнул и остановился: она была во всем белом, и мне почудилось, будто передо мною призрак. Она тоже заметила меня. Легко ступая по траве, подошла к ограде. Углубляясь все дальше в чащу, я затылком чувствовал на себе ее взгляд, где-то между лопатками и шейными позвонками.

На следующий день она вынырнула неожиданно из зарослей можжевельника. Прильнула к сетке, просунув пальцы в металлические ячейки. Улыбнулась, вероятно рассчитывая, что я остановлюсь и вступлю в разговор. Я прошел мимо, не отреагировав на улыбку. Мысль, что я должен буду болтать ни о чем с богатой и избалованной барышней, вызвала во мне резкое чувство неприязни. Нетрудно догадаться, что она богата, судя хотя бы по тому, что находится в этой клинике; но это понятно и по тому, что она каждый день меняет наряды и даже обувь.

На третий день она сама поздоровалась со мной; сказать по совести, я смутился, заметив, сколько чувств в ее взоре. Я отделался подобием приветствия и проследовал своим путем.

Уже в глубоких зарослях леса, в его безмолвном одиночестве, действующем на меня благотворно, я стал раздумывать о том, почему и с какой стати мысль о девушке, которая каждый день поджидает меня и смотрит как потерянная, как утопающая с мольбой о спасении, так раздражает меня и бесит. И мне почудилось, будто взгляд ее, пробиваясь сквозь непроницаемые заросли леса, неотступно следует за мной.

*

Вчера девушка дожидалась меня на другом отрезке сетки. Я, конечно, мог бы добраться до леса и кружной проселочной дорогой, но так путь короче и, главное, на тропинке нет никого. Точнее, не было бы, не будь этой барышни, поджидающей меня как будто нарочно.

Держаться подальше от ограды тоже не получается, потому что на отдельных участках между скалой и сеткой едва можно протиснуться. Но я уже с этим смирился и со спокойным чувством ступаю на тропинку: мне-то какое дело, пусть себе выскакивает из-за кустов, пусть сверлит меня глазами, покуда я не исчезну из поля зрения.

Вообще-то она дурнушка, хотя как сказать. Она улыбается, стоит мне появиться, и улыбка преображает ее, делает настоящей красавицей. Светлые волосы, собранные в пучок на затылке, и серые глаза начинают чудесно сиять. На лице ее я читаю не только пыл страсти (проще всего думать, что девушка влюбилась в меня), но и мольбу о помощи, мольбу спазматическую, безотлагательную.

Она всегда причесана и элегантно одета; в руках всегда держит книгу, которую при моем появлении она закрывает, заложив внутрь палец. Вчера она преодолела застенчивость, мешавшую ей заговорить со мной. Достала из плетеной корзинки яблоко и протянула мне:

– Любите яблоки, лейтенант? Держите. Это из нашего сада, самые лучшие в здешней округе.

Игривый тон не удавался, голос ее дрожал. Я, не обращая внимания, следовал дальше, и тогда она пошла параллельно со мной по ту сторону сетки, протягивая мне настойчиво это яблоко. Я остановился; яблоко было крупное, просунуть его через звено металлической сетки не представлялось возможным. Тогда она подбросила яблоко вверх, и оно упало к моим ногам. Я наклонился, подобрал. Замечательное яблоко, круглое, белое с красным бочком; жаль, немного побилось.

– Спасибо, – сказал я и проследовал дальше.

Она опешила, оскорбленная моим безразличием. А чего она ко мне вяжется? Шла бы себе читать на другую сторону парка, ближе к дороге, по которой шастают толпы голодных офицеров и солдат, там бы ее быстро уважили.

Мне стало известно, что здешний санаторий – в своем роде бесплатный бордель: пациентки выходят из него в любое время суток, а санитарки делают вид, будто ничего не происходит. Они прекрасно знают, что легочная болезнь разжигает до бешенства сексуальные инстинкты и поэтому не препятствуют. Пациентки возвращаются удовлетворенные и доставляют меньше хлопот.

Может быть, девушка, облюбовавшая сиротливую тропинку, и не похожа на других пациенток, но мне тем не менее она докучает. Когда вчера, уже издали, я обернулся, то увидел, как лицо ее вдруг погасло, словно потухшая лампа, а в глазах вспыхнули огоньки гнева. Возмущенная до глубины души, она стояла, не двигаясь: вероятно, нечасто попадается наглец, осмеливающийся ей перечить.

По ней не скажешь, что она больна: на вид хрупкая, но вполне здоровая барышня. О наличии болезни говорит, может, только одно – лихорадочный блеск в глазах, да еще, наверное, то, как она возбужденно движется. Ничего, поправится, выздоровеет, богатые всегда выздоравливают. Из улыбки исчезнет грусть, вернется былая самоуверенность, и она вновь станет испытывать силу своего обольщения на другом, более цивильном самце.

Но, углубившись в чащу, я не испытываю больше радости от одиночества. Мысль о девушке за решеткой, запертой, как в клетке зверь, неотступно следует за мной и не дает покоя. Не выношу, когда у меня просят то, чего я не в состоянии дать.

*

Сегодня меня вызывали в штаб батальона. Майор Баркари совершенно серьезно спрашивает, не думаю ли я, что в песне «Скажи, носильщик, тот труп холодный» звучат пораженческие настроения? Нет, не думаю, я ответил; песня грустная, не вполне строевая, но у альпийских стрелков все песни такие. Похоже, мой ответ его не убедил. Солдаты и правда с каким-то остервенением и цинизмом поют последние строчки куплета:

Милка теплой была, когда я лобызал,

Что ж с того, что несло перегаром?

«Померла, – кто-то утром сегодня сказал, –

Отдала богу душу задаром».

Получается, что поют они не о гулящей девке, а о чем-то своем, неизмеримо большем, о безвозвратно потерянной надежде.

Майор, кадровый офицер, раздумывал, стоит или нет докладывать начальству о случае, имевшем место, когда мы входили в деревню. Спустившись с плоскогорья Азиаго, батальон к одиннадцати утра был уже возле деревни Сольвена. Мы устали от долгого перехода, но на подходе к деревне солдаты, не дожидаясь команды, выстроились в шеренги и прошли строевым шагом под песню. И затянули как раз эту самую, про носильщика, труп и пьяную девку.

Кое-где раздвигались занавески и в окошке показывалось лицо старухи, а гуторившие на углу старики едва поворачивали голову в сторону нашего марша. В здешней деревне фронтовые отряды, получившие пару недель передышки от боев и окопной жизни, появляются с регулярностью в две-три недели, поэтому местный народ считает за благо не пускать девиц за порог. Да и в самих солдатах, вступающих в деревню, нет ничего отрадного; местные прекрасно знают, что через пятнадцать-двадцать дней мы снова вернемся в окопы, и потому кроме жалости ничего к нам не испытывают. Короче, при нашем появлении никто не кричал ура, нам даже для приличия рукой не помахали.

Я понимаю реакцию одного из наших солдат и не думаю, что это было сделано нарочно, в отместку жителям Сольвены, здешним женщинам и старикам, чьи сыновья и внуки точно так же воюют на фронте; это была реакция на уныние военного времени, из-за чего невеселым кажется даже возвращение в тыл. Солдат запел колоратурным сопрано и, конечно, пустил петуха, но, что самое главное, продолжал это делать упорно и методично, в результате чего из старой и унылой получилась новая песня – дерзкая и вызывающая. А еще через минуту весь батальон стал подражать ему, особенно усердствуя на фальшивых нотах: кто-то переходил на фальцет, кто-то истошно визжал. И вся эта дикая какофония неслась над деревней, пока мы не прибыли к месту нашего расположения. В общем, ничего особенного и ничего бунтарского.

– Неправда, – с невозмутимым спокойствием возражает Тони Кампьотти, – был вопль.

Он развлекается тем, что наделяет огромным значением всякий пустяк, с тем чтобы следом заметить, что с исторической точки зрения данный пустяк суть несусветная глупость.

Да, вопль был. Когда мы прибыли в расположение, этот неладный хор постепенно разладился, а затем и вовсе утих. Офицеры скомандовали разойтись, и воздух огласился неистовым криком. Может, это был крик облегчения: перед альпийскими стрелками замаячили две недели отдыха – отдыха от постоянного страха смерти.

Тони Кампьотти полагает, что это был протест, первая ласточка бунта, за два года войны отложившая яйца, высиженные солдатами в окопах. Я так не думаю. Да, они орали, но сразу же успокоились. Стали расходиться по баракам, разбирать походные ранцы. Я видел, как многие бойцы второй роты вытаскивали иконки, фотографии, прилаживали их к дощатым стенам возле койки: стали обустраиваться, вить домашнее гнездышко.

Кто-то бурчал, что вовремя нет обеда, кто-то был недоволен, что наши бараки расположены вдали от деревни. Когда по заведенной традиции альпийские стрелки ропщут (выражать недовольство – их исключительная прерогатива), считай, что они еще готовы терпеть.

*

Сегодня я прошел всю тропинку, но барышни не было. Я вздохнул с облегчением. К счастью, подумалось мне, поняла, что не на того напала, и решила прекратить свои домогательства. Я подошел к краю, где кончалась решетка, и готов был нырнуть в чащу леса, как вдруг слышу:

– Лейтенант, будьте столь любезны!

Слова прозвучали тоном светской небрежности, но в голосе звенела дрожь. Я вгляделся в кусты по ту сторону сетки, осмотрел позади себя тропинку, впереди себя – никого.

Она опять позвала, на этот раз насмешливо и твердо:

– Я наверху.

Я поднял глаза и увидел: одна нога на верхушке сетки, другая перекинута по эту сторону; ухватившись руками за ветку дерева и боясь шевельнуться, она висела в воздухе.

– Пожалуйста, помогите мне. Ловите меня, но только, чур, не смотреть. Мне неловко.

Я поддержал ее ногу, которой не на что было опереться, потом обхватил за бедра и помог спуститься на землю. Она ничего не весила. Нога в легкой туфельке была теплая. Я чувствовал, как пульсирует вена у щиколотки.

– Вы ведь из вновь прибывших офицеров, не так ли? – сказала она, чтобы начать с чего-нибудь разговор. – Такой нелюдимый, вечно нахмуренный.

Тон был фривольный, слегка вызывающий.

– Не смотрите на меня так сурово. Я каждый день убегаю, тоже хожу в лес на прогулки; тут масса уединенных тропинок, знаете ли?

– Я предпочитаю гулять там, где никого нет. Всего доброго, синьорина.

Мне хотелось поскорее отделаться от нее. Эта девушка – маленькое, хрупкое создание – раздражает меня донельзя. Раздражает пыл, с каким она выражает свои чувства, и то, с какой настойчивостью требует на них ответа. Кроме того, меня смущает ее запах: силой моего соприкосновения с ней.

– Лейтенант, – окликнула она. Голос ее неузнаваемо изменился: он был тяжелый, серьезный.

Я повернулся; в мгновение ока она оказалась подле меня.

Вначале она говорила, глядя в упор на меня, потом – потупив глаза, как будто к ней вернулось запоздавшее чувство стыда:

– Вы мне нравитесь, и вы это знаете, признайтесь, чего уж там! Не станете же вы думать, что некая барышня стоит здесь дни напролет, ожидая, что кто-нибудь пройдет по тропинке. Я дожидаюсь вас, и вы это знаете.

Она замолчала и ждала, что я отвечу, но я молчал; я был смущен и не знал, как поскорей дать деру.

– Все понятно, – сказала она с раздражением и повела плечами. – Мне просто хотелось сообщить вам об этом, и только. Чтобы вы не прикидывались, будто ничего не видите, понятно?

Повернувшись, бросилась по тропинке, которой я пришел, направляясь к лесу. Я стоял и смотрел на нее. Когда я увидел, что она остановилась, рассчитывая, может быть, что я брошусь за нею, я повернулся и проследовал в сторону леса.

Мне очень жаль. Девушка, безусловно, говорила искренне, но это скорей всего мимолетное увлечение, каприз и прихоть. Ничего страшного, пострадает немного, а потом все пройдет… Мне стоит не появляться там больше, и дня через два она обо мне забудет. Так будет лучше для обоих.

*

Я испытывал неловкость перед нарядной девушкой с виллы «Маргарита» еще и потому, что знал, что выгляжу как нищий оборванец. Так, впрочем, выглядят все офицеры нашего полка: рваные ботинки, выгоревшие мундиры в заплатах. У некоторых нет даже нижнего белья. Единственный среди нас, у кого безупречный, отутюженный мундир и начищенные до блеска сапоги, – майор Баркари, наш командир.

В окружении таких голодранцев, как мы, он кажется холеным офицером чужеземной армии. Это отметил даже здешний градоначальник, в день нашего прибытия устроивший в мэрии торжественный прием офицерам: в его словах прозвучал комплимент, показавшийся мне сомнительным.

Здешний мэр – прелюбопытный, надо заметить, тип. Невысокий, кряжистый, лет за пятьдесят, одет в чесучу; повадками напоминает деревенского мужика, каковым, разумеется, не является. Он – знаменитый врач, профессор медицины, доктор Вергилий Штауфер. Беженец из Тренто[4]. Высокопарную речь майора Баркари выслушал с холодной невозмутимостью.

Ответное слово, однако, держать не стал, а сразу предложил нам выпить. Без спора, человек он проницательный и тонкий. Когда лейтенант Сконьямильо, один из моих друзей, представляя меня, сказал, что я один из самых отважных людей в батальоне, он почувствовал, что эти слова меня покоробили. Улыбнувшись, он отвечал: «Может, поневоле?» Дескать, может, в этом нет моей личной заслуги, в чем я с ним совершенно согласен.

*

Сегодня я изменил свой маршрут и, дав крюк, зашел в лес с другой стороны деревни. На мгновенье подумал о девушке, которая напрасно будет ждать моего появления у решетки. Мне стало жаль ее, но дышалось мне сегодня легко и свободно.

В эти послеполуденные знойные часы лес напоминает мне развалившееся в истоме животное: то вздохнет, то покряхтит, то фыркнет. Кроме красоты, которая складывается в основном из цвета и света, весь лес проникнут могучими токами жизни. Лимфа обильно струится под корой деревьев, почки лопаются на двадцатиметровой высоте, выпуская новые листья. Разгорается лето.

Обходя заросли кустарника, я вдруг услышал подозрительный шорох. Поздно, увы, потому что вслед за этим увидел двух полуголых солдат. Женщины, которые были с ними, – пациентки легочной клиники. Обе немолоды и некрасивы, внимание офицеров им не светит, поэтому они довольствуются услугами солдат.

Больше всего меня поразило, что они, ничуть не стесняясь, занимались этим на глазах друг у друга. Дамам стало неловко, лишь когда они обнаружили мое присутствие – с виду человека их социального круга. Густо краснея, они оправились и бросились наутек по проходившей вблизи тропинке. Толстые, с болезненным видом и характерным свистом в груди. Обеим не меньше пятидесяти.

Солдат я знаю, бойкие парни из второй роты. Они натянули портки, оправили гимнастерки и стали упрашивать меня не докладывать о них начальству: они, дескать, в увольнительной, а дамы ничего не имели против.

– Напротив! – с венецианским акцентом произнес один из них, рядовой Стелла. Сказанное по-венециански, слово наполнялось усилительным смыслом.

Оба они говорят, что в здешнем лесу женщин можно встретить в любое время суток, и днем, и ночью. Тех двоих, которые только что дали деру, или других таких же. «Нам, служивым, достаются одни старухи, за офицерами, как водится, право первого выбора».

– Да какая, собственно, разница, – примирительно говорит рядовой Стелла, – бери, что дают. Были б у нас такие дамы в окопах! Вы не поверите, они нам даже спасибо говорят!

Я смотрел на них в полной растерянности. Они не мальчишки. Обоим по тридцать – тридцать пять, оба зрелые люди и далеко не простодушны. И при этом они сознательно идут на контакт, не боясь заразиться. Или же это – вызов? Когда я застиг их в кустах, оба целовали женщин в губы.

– Тебе известно, что они – заразные? – обратился я к рядовому Стелле.

– Так точно, известно.

Я смотрел на него, потеряв дар речи. В глазах его стоял блеск, какого я прежде не видел: блеск безумия и гнева.

– Да какая мне разница! – воскликнул в сердцах рядовой Стелла. – Главное – перепробовать их всех! Через месяц, через полгода ты все равно, считай, покойник. Лично я ни одну не пропущу, ни единую! Старухи? Годятся старухи, по мне старухи так даже лучше, они дают сразу, без предисловий, вставил и поехали; больные – тоже годятся, они еще лучше, тащатся, как суки, кончают по десять раз. Нет уж, позвольте, я перед смертью хочу насладиться, перепробовать их всех!

– А если тебе не суждено погибнуть?

В ответ рядовой Стелла хитро подмигнул:

– Значит, спишут по болезни. Лучше быть чахоточным и отсиживаться дома, чем торчать здоровым на фронте.

Под конец он извинился за грубые выражения.

– На исповеди покаюсь, – прокричал он, убираясь восвояси. – Вечером, как скомандуют обратно в окопы, соберу все грехи до кучи да разом во всех и покаюсь.

Да, размышлял я про себя, спускаясь в деревню, кажется, рядовой Стелла придумал новый способ членовредительства: чисто, не подкопаешься. Случаи заболевания туберкулезом в окопах не редкость, но там подхватываешь болезнь не по этой причине.

До чего мы, однако, дожили, когда человек сознательно стремится заболеть тяжелой болезнью, чаще всего со смертельным исходом, потому что рассматривает ее как освобождение…

*

Девушка за решеткой, если вдуматься, не из таких. До сих пор я судил о ней, совершенно ее не зная. Только на том основании, что она богата, я решил, что она должна быть поверхностна и – как бы сказать поточнее – избалована, что ли, легкодоступна… Несомненно, это вывод бедняка, крестьянского сына, каковым я являюсь.

Мы разместились в старинном особняке, единственном архитектурном строении в россыпи приземистых деревенских изб. Владельцы его, обедневшие дворяне, отдали свой фамильный дворец в общественное достояние.

В мою комнатушку, которая в свои лучшие времена, вероятней всего, была гардеробной, попадаешь через большую спальню, где вместо супружеского ложа стоят раскладушки. Мои друзья лейтенант Кампьотти, лейтенант Сконьямильо и капитан Алатри уступили мне отдельную комнату, а сами разместились в большой общей спальне. Еще год назад я бы счел такое преимущество подарком судьбы, поскольку еще год назад я был стыдлив и нелюдим до крайности и, главное, не переносил близости других. Окопы заставили меня изменить привычки, теперь я не вижу ничего зазорного в том, чтобы усесться рядом с двумя-тремя голыми задницами и опорожняться в точности как они.

Но я с благодарностью принимаю их подарок, предполагающий возможность уединения: на фронте я варился со всеми в общем котле четыре месяца без передышки. Но и в тылу, надо заметить, меня приводят в смущение мои друзья. Они беспробудно пьют – граппу, коньяк, вино – и настаивают на моем участии в праздновании временной свободы от страха: требуют, чтобы и я поднимал тосты, садился за карточный столик, вел разговоры о женщинах или, по крайней мере, слушал, что о них говорят другие. Отгородиться от них дверью – немалое преимущество.

*

Дойдя по склону до самой высокой точки леса, я вдруг услышал знакомый звук – рокот канонады. То ли ветер подул с непривычной стороны, то ли этот звук ютится на дне глубокой лощины, которой в этом месте заканчивается горная гряда в подножии альпийского плоскогорья; как бы там ни было, выстрелы пушек были слышны отчетливо, я бы даже сказал – в непосредственной близости.

Это была не стрельба крупнокалиберных гаубиц и это была не артподготовка, какие устраивают перед атакой: странно было бы в четыре часа дня устраивать артподготовку. Отрывистое, хриплое гавканье горных орудий среднего и мелкого калибра раздавалось на фоне заливистого тявканья пулеметов и карабинов.

Я знаю, как это бывает. Порой сонную дремоту знойного послеобеденного часа, когда в окопах все спят мертвым сном, взрывает чей-то шальной выстрел. На него отвечают: слышится первый хлопок, потом второй, третий… А через минуту палят уже все. Необстрелянный офицер в такой ситуации бросается запрашивать поддержку артиллерии; противник отвечает тем же, и примерно на полчаса на отдельно взятом участке фронта смерчем проносится призрачный бой. Это – локальная вспышка безумия в глобальном помешательстве этой войны. Она, конечно, тоже приносит свои плоды. Когда мало-помалу приступ истерии проходит, огонь стихает, а затем и вовсе гаснет, подбирают убитых и раненых. Мой друг Алатри – а он кадровый вояка – говорит, что эта война до такой степени лишена каких-либо правил военного искусства, что, паля наугад, удается скосить живой силы больше, чем в тактически выверенном бою.

Из-за треска смерти, внезапно ворвавшегося в мою безмятежную прогулку, во мне всколыхнулись черные мысли, с которыми я сумел совладать в минувшие дни, загнав их в себя как можно глубже. Меня охватило даже чувство стыда, что в данную минуту я не нахожусь наверху, рядом с умирающими солдатами: как будто я дезертировал.

Заторопившись в деревню, я выбирался из леса в окружении призраков мертвых и стонущих раненых, которых я за эти два года войны повидал сотни; в особенности меня донимал паренек, пару дней назад испустивший дух на моих руках из-за какого-то нелепого гранатного осколка. Мне чудилось, будто все они что-то кричат, требуют у меня отчета о своей загубленной молодости.

Я остановился чуть ниже, на краю леса, откуда видны остатки рухнувшей часовни. С солнечной стороны здания, лежавшего в руинах, с книжкой в руках сидела девушка.

Рокота пушек было не слышно: то ли он не долетал сюда, то ли перестрелка вслепую успела закончиться. Девушка заметила меня погодя, когда я на цыпочках пытался улизнуть на другую дорогу. Лицо ее вспыхнуло и покрылось красными пятнами, она прижала руку к груди; медленно, словно борясь с непосильной тяжестью, она поднялась и вдруг… расплакалась.

Она сотрясалась от частых, коротких рыданий, слезы не текли, а крупными каплями падали на щеки, омывая их словно водой. Мне стало искренне жаль ее; но тут она повернула ко мне свое зареванное, распухшее от слез лицо будто затем, чтобы продемонстрировать, в каком состоянии она находится по моей милости, и тогда ее слезы показались мне не подлинным проявлением боли, а заурядною шалостью нервов, своеобразным эмоциональным всплеском.

Я невольно представил себе ребят на плоскогорье, лежавших под огнем, вдавившись в землю как черви, представил охвативший их страх, грязь, вшей, и эта рыдающая, красиво одетая, благоухающая духами барышня меня взбесила.

Внезапно ее рыдания оборвались и перешли в нескончаемый сухой и надрывный кашель, напоминающий лай. Я опомнился и подумал, что ведь девушка больна, и устыдился. Как, чем ей помочь, я не имел представления; и сама она, выкинув руку вперед, как бы запрещала мне приближаться. Я не сразу сообразил, лишь потом до меня дошло: она боялась, что я могу заразиться.

– Могу я вам быть чем-то полезен? – Мне всего лишь хотелось ей помочь, чем, я и сам толком не знал: сбегать за персоналом из клиники или за стаканом воды…

Она поймала меня на слове, истолковав его в свою пользу. Едва кашель утих, она промолвила:

– Несомненно, да, кое-чем можете.

Она просит меня составить ей компанию, приходить сюда ежедневно. Ненадолго, всего на полчаса, но ежедневно.

Ее пожелание (или, точнее, требование, поскольку сказано было тоном, не терпящим возражений, как будто меня одаряли особой милостью) привело меня в замешательство. Девушка смущает меня и бесит своими светскими манерами, внезапными нервными срывами, слезами, улыбками, взглядами.

– Я пробуду всего-то несколько дней, – отвечал я ей, ища путь к отступлению.

– Не имеет значения. Я не думаю о завтрашнем дне.

Мое молчание она поняла как знак согласия и дала мне уйти. Но не прошел я и нескольких шагов, как она меня вновь окликнула.

– Лейтенант, – сказала она, – не бойтесь!

В тоне ее звучала насмешка, голос был весел и прихотливо игрив.

– Я не плакса, – добавила она, – не думайте обо мне как о стихийном бедствии. Я человек веселый, вот увидите. – И, словно в доказательство своих слов, она рассмеялась.

Ее нервный, деланый смех стоял у меня в ушах всю дорогу, он потряс меня больше давешних слез. Моя недоверчивость и враждебность к ней вдруг на мгновение исчезли, и я почувствовал в себе токи тепла, которые роднят меня со всем живущим на свете, с ней, равно как с солдатами и даже с самим собой. Всех нас роднит зыбкость здешней жизни.

2

Как прикажете выслушивать девичьи признания в любви, ежели я священник? Я не ношу нагрудный крест, мой мундир ничем не отличается от мундиров других офицеров; из-за этого я невольно ввел в заблуждение девушку, находящуюся на излечении в легочной клинике. Я счел за лучшее вовсе не разговаривать с ней, нежели огорошить признанием, что я, дон Рино Сольдá, являюсь военным капелланом.

Вот здешнему мэру я открылся сразу. Потом, вероятно, кто-то из моих друзей рассказал ему, отчего это, будучи священником, я обрядился в офицерский мундир: сегодня утром профессор Штауфер останавливает меня на деревенской площади и спрашивает:

– А как же крест? Наотрез отказываетесь носить?

– В интендантстве не держат. На днях как-нибудь сам сооружу.

Мне выдали новый мундир, пару обуви, нательное белье. Там, в интендантской части, чего только ни было: нашивки, погоны, тесьма, галуны, все что душе угодно, кроме крестов.

Мэр ни за что не хотел отпускать меня, пока я наконец не принял его приглашение, и мы вошли в деревенский трактир: большое помещение с низким потолком, массивными деревянными столами, лавками и грубо сколоченными табуретками. Оленьи рога на стене, чучела птиц. Большая печь, выложенная голубой майоликой. Я подумал, что тут, должно быть, хорошо отсиживаться в мороз, но никак не в адскую жару, как сейчас, в июне. В остекленной витрине за стойкой трактирщица выставила небольшую коллекцию древних ископаемых, найденных в нескольких километрах отсюда, на месте древней стоянки человека: реликты папоротника, ракушек, рыб.

Профессор Штауфер налил мне стакан вина и завел разговор о храбрости. Что есть сей доисторический импульс, заставляющий человека рисковать жизнью? Он пустился в рассуждения, спрашивая себя, подобно тому как это делаю я, отчего человек становится трусом и почему временами забывает обо всех своих страхах?

Он сравнил страх перед смертью, которым мы все заражены в окопах, со страхом, угнетающим чахоточных женщин из лечебницы «Вилла “Маргарита”». Чем короче срок, отпущенный им болезнью, тем лихорадочнее желание жить, терзающее их беспощадно.

– Мне их жалко до боли, – добавил он. – Бедняжки пытаются себя обмануть и свой первый бой ведут за веру в то, что не умрут, во всяком случае не очень скоро.

Профессор не курирует легочную клинику. На вилле «Маргарита» он наблюдает только одну пациентку, дочь близкого друга семьи. По некоторым его намекам я понял, что речь идет о той самой девушке, которая не дает мне проходу. Он обрисовал ее как женщину, которая, поправ воспитание, поведение, приличествующее барышне из хорошей семьи, бросается в омут разврата, торопится взять от жизни все, что может. Ведет образ жизни эмансипированной женщины, свободной в мыслях и нравах.

– Бедняжка, – завершил он тоном, полным снисходительной нежности, – ей осталось всего-то каких-нибудь пару месяцев: месяца три-четыре, не больше.

Мысль, что девушка из клиники обречена, ошеломила меня. Вплоть до той минуты болезнь ее представлялась мне чем-то абстрактным, с необозначенными контурами; такое впечатление сложилось у меня отчасти потому, что ведет она себя, словно никакой болезни нет и в помине, а отчасти по причине неискоренимой в нас душевной подлости, из-за которой мы с легкостью закрываем глаза на страдания, боль и гибель. Во многом этому способствовало и то, что девушка выглядит совершенно здоровой.

Внезапно я понял, что мой долг – помочь ей: я обязан прийти повидаться с ней, как она просила, не сообщая, что я священник. В этом не будет греха, ибо это акт милосердия.

В пять я ступил на тропинку за клиникой. Синьорина Доната Перуцци (я знаю ее имя, она – мое: сегодня мы представились друг другу) сразу же завела разговор о том, что происходит в их клинике, о женщинах, которые отдаются солдатам. Она и сама поступала так же.

– Я не святая, – добавила она. На что я отвечал, что никто из нас не свят, и это ее покоробило. У нее тосканский выговор, как у майора Баркари, только чуть мягче, почти не слышен.

Она сообщила, что никогда не охотилась за солдатами вместе с другими женщинами. Дожидалась, когда по этой едва заметной и мало кому известной тропинке пройдет ни на кого не похожий мужчина – тот, которому нравится одиночество. Случайно завязывалось знакомство, которое через несколько дней, а иногда в тот же вечер перерастало в интимную близость: между ней, синьориной Перуцци, и другими женщинами из больницы разница только в стиле.

– Чем я отличаюсь от других? – спрашивает она риторически. – Тем, что у меня притязательней вкус, что мне по душе больше скрытность, что мне не нравится, когда мои личные дела становятся предметом сплетен; а в остальном я сделана из той же плоти, что и мои подружки.

Штауфер мне объяснял, что болезнь обостряет чувства этих женщин, лишенных мужчин, настолько, что устоять перед желанием они не могут. Девушка заметила, что слова ее приводят меня в смущение, и подливает масла: сообщает с заносчивым видом, что в течение нескольких месяцев у нее на этой тропинке было семь-восемь, считая меня, мужчин.

– Ну, я не в счет. Надо думать, все это были офицеры? На простого солдата вы вряд ли обратите внимание.

Она лишь пожала плечами. Осадила меня, не скупясь на презрение, когда я назвал ее похождения «любовью в лесу».

– В лесу? Нет уж, увольте! В постели. Я привыкла к удобствам.

Я откровенно сказал ей, что на меня в своей коллекции она может не рассчитывать, поэтому какой смысл продолжать встречаться?

– Такой, что мне нравится, – сказала она так, как будто одного этого уже было достаточно. – Предположим, – меняет она тон, – что я собираюсь в вас влюбиться. Вам это кажется маловероятным? А с какой, по-вашему, стати я выслушиваю все ваши дерзости, вместо того чтобы давно отправиться на поиски другого мужчины? Их ведь тут предостаточно, не так ли?

Она посмотрела на меня с нежностью и легкой насмешкой во взгляде и добавила:

– Я знаю, что не нравлюсь вам, но погодите, все скоро изменится. Вам надо быть посмелее и не сидеть передо мной сложа руки, в полной готовности дать стрекача. Вот увидите, через короткое время вы сами не сможете обойтись без меня… Только умоляю, долго не тяните, у меня нет времени ждать.

Голос ее надломился. Времени, отпущенного ей, и правда немного, и она, наверное, это знает. Чувствует, наверное, и то, что ее близость меня волнует: я застываю как завороженный, разглядывая кончики ее пальцев, когда они пропущены сквозь ячейки решетки, ее ухоженные, длинные и почти прозрачные ногти.

*

Мэр и сегодня затащил меня в трактир. Моя персона его явно интригует. Он хочет услышать от меня, как и зачем я сорвал с груди и с рукавов кителя нашивки креста, отличающие во мне военного капеллана. Ему уже рассказывали, признается он, но ему бы хотелось услышать мою версию.

– Если посмотреть с моей точки зрения, – говорю я ему, – то это история настоящего грехопадения.

Симпатия, которую внушает мне Штауфер, обезоруживает меня, с ним я могу разговаривать в открытую. Этот человек насквозь видит тебя, изнутри и снаружи, и при этом не перестает любить. Именно такими должны быть и мы, священники.

Я преисполнился гордыни. Хотел добиться расположения офицеров батальона, их дружбы. Мне до одури хотелось, чтобы Кампьотти, встречаясь со мной, улыбался мне так же, как он улыбался Сконьямильо, или стрелял у меня сигарету с той же беспечностью, с какой он стрелял у капитана Алатри. Они же обращались ко мне с тем подчеркнутым, снисходительным уважением, с каким воспитанные антиклерикалы обращаются к церковнослужителям.

Я мог завоевать их одним – храбростью. По великому неразумию своему я бравировал ею в угоду собственному тщеславию, преследуя мирские цели. Я выходил с альпийскими стрелками в атаку, напрашивался в ночной патруль. Я был не вооружен, поэтому толку от меня было мало – подбодрить или дотащить кого-нибудь из раненых до наших окопов. Результата я добился совершенно обратного ожидаемому: офицеры не оценили моих поступков. Им не нравилось, что я веду себя не так, как полагается попу, что я не трус, не литератор и не крестьянин с выбритой на макушке тонзурой. Они не принимали вызов от человека моего положения и молча урезонивали меня знать место, отведенное мне в схемах военной жизни: проститутки – для сексуальных потребностей солдат, капелланы – для их духовных потребностей. Они попросту игнорировали меня. Когда же я путался под ногами, высмеивали.

Я долго терпел издевки то одного, то другого, вплоть до того самого вечера, когда в землянке командования Кампьоттине усомнился в том, что я действительно подвергал себя риску.

– Похоже, – сказал он, обращаясь не напрямую ко мне, а ко всем окружающим, для которых у него запасена новость, представляющая всеобщий интерес, – похоже, что наши австрийцы, будучи добрыми католиками, щадят полковых капелланов. Завидя крест, стреляют в другого.

Поддавшись импульсу, я сорвал с кителя крест и в ту же ночь вышел с патрульным отрядом.

– Восхитительный жест! – говорит профессор Штауфер, питающий слабость к подобным проявлениям мужественности.

Да нет, говорю я ему, паскудный жест и уж куда как греховный (я раскаялся в нем на исповеди); и вдобавок ко всему – глупый: кто бы в темноте увидел, есть на мне крест или нет?

– Ну, и что, изменили они после этого свое отношение?

– Нет, – отвечал я ему. – Я их унизил, присвоив себе право, которым наделены лишь они. Я должен был ограничиться тем, чтобы писать за неграмотных солдат письма, молиться с ранеными и отпевать погибших. Они были правы.

– Но потом же вы все равно сдружились?

– Потом да. Но для этого пришлось еще не раз согрешить.

Мэр улыбается, покачивая головой. Я знаю, о чем он сейчас думает: сколько искренности в моих самообличениях и сколько в них набожной лжи.

*

Неужели я и вправду отношусь к тем фанатичным католикам, которым на каждом шагу мерещится грех и они раскаиваются во всех своих мнимых проступках? Я бы сказал, что нет.

Если солдатский обед приготовлен вкусно, я ем с наслаждением. Если мэр угощает меня стаканом вина, не отказываюсь. Сейчас, когда есть возможность, ежедневно по полчаса бултыхаюсь в ванне: теплая вода смыла с меня многослойную грязь, расслабила мышцы, привыкшие подтягивать тело и вдавливать его как можно сильнее в землю. В ванне я испытываю такое наслаждение, которое впору назвать греховным, хотя в действительности это всего лишь хорошее самочувствие. Я отношусь к тем священникам, которые делят тяготы с простыми солдатами; поэтому моя обязанность – быть в хорошей форме.

*

В моей профессии есть зрелищная сторона, которая мне нравится необычайно. Помню, когда я хотел сбежать из семинарии, где угнетала не столько железная дисциплина, сколько монотонное однообразие, меня удержала любовь к песнопению и литургии. Шло время, и чем глубже я постигал таинство ритуалов, тем сильнее меня привлекала та магическая роль, которую я должен разыгрывать перед верующими, латинский язык, которого они не понимали, перемещения из одной алтарной части в другую, коленопреклонения перед алтарем, церковная утварь – дароносица, кропильница, кадильница, книга на аналое, жест, которым благословляешь паству.

Будучи только что посвященным, я еще не ощущал всей той власти, которой преисполняешься, когда отпускаешь грехи и благословляешь: мне казалось, что я был лишь орудием, и не больше. Но каким-то иррациональным образом я был убежден, что только точность и торжественность жеста помогают претвориться милости к пастве, о которой взывали мои слова: рукой я вырисовывал в воздухе геометрически точный знак благословления, поклонялся всегда под одним и тем же углом, был всегда чинным и театральным.

В один прекрасный день на исповеди я признался, что больше люблю играть роль священника, нежели само священство. Старый монсеньор, исповедовавший меня, знал меня как свои пять пальцев: он сказал, что одним из великих достоинств литургии является то, что она спасает сомневающиеся в своем призвании души. И отпустил мне мой грех.

*

Голос был женский, вне всякого сомнения. Я только что ушел к себе и затворился. Внизу, в комнате, где мы обедаем и где мои друзья потом режутся в карты, кто-то уселся за рояль, и женский голос затянул известный романс Тости[5]. Не успела она пропеть и нескольких строк, как раздался взрыв мужского хохота, за которым последовал звук опрокидывающихся стульев: на девицу явно набросились. Она делано завизжала и кинулась наутек. Наконец ее настигли. Кто-то взволок ее наверх и бросил на кровать в общей спальне, примыкающей к моей каморке.

Разделяющая нас перегородка тонкая, и мне пришлось выслушивать все: все слова и звуки были столь отчетливые и определенные, что мое воображение могло отдыхать. Это был Сконьямильо, наш скромник. Он был до крайности возбужден алкоголем и сопротивлением внезапно заупрямившейся женщины. Он назвал ее «триестинкой», и я понял, о ком идет речь: это больная из клиники, беженка из Триеста, из тех, что сбегают даже по ночам: высокая, видная, с рыжей косой вокруг головы.

Следом за Сконьямильо в комнату друг за другом поднялись еще двое или трое, без перерыва. Она давала им спокойно, честя по-триестински тех шлюх, которые родили этих ублюдков. Под конец ее нагишом спустили вниз и велели петь под рояль в сопровождении офицерского хора: «Метко стреляет альпийский стрелок, он спускает курок, он спускает курок…».

Все ржали. В виде исключения смеялся и Тони Кампьотти, как правило, избегающий групповых развлечений. Хихикала даже девица, которую они под конец все-таки напоили.

Я решил было вмешаться, но подумал, что это ничего не даст, а посему сидел запершись, раз шесть или семь начиная заново одну и ту же страницу требника.

*

Когда я сегодня ступил на тропинку, идущую вдоль металлической сетки виллы «Маргарита», я первым делом увидел шляпку Донаты. Соломенная или из какой-то легкой ткани, названия которой я не знаю, широкополая шляпка, украшенная лентами: шляпка – непременный атрибут ее туалета. Она закинула ее на ветку дерева как знак бедствия, как призыв утопающего о помощи.

Меня она увидела не сразу: читала; подбежала к сетке:

– Не рассчитывала, что вы придете. Вчера вы удрали, даже не попрощавшись.

– Креста на мне нет, вот и веду себя как дикарь.

Усевшись по ту сторону сетки на поваленное дерево, она говорила мне, стоявшему напротив, прижавшись к скале, о своем одиночестве. Вывод: я ей нужен. Неужели она мне ни чуточку не нравится?

– Я поняла, – заключила она, – вы человек женатый, молодожен, и дали клятву верности супруге.

Я готов был ухватиться за этот предлог, который мне так неожиданно и так кстати подбрасывали. Но ограничился тем, что сказал:

– Ну, и что, если так?

– А то, что вы женаты там, где нет войны. Там и храните свою верность. А здесь вы ничем не связаны. Как и я…

Она отвела взгляд и осторожно, но довольно кисло спросила:

– И что ваша жена? Какая она, опишите.

– Темненькая, карие глаза.

– Красивая?

– Ну, в общем, да.

– Умная?

– В математике слабовата.

Доната улыбнулась. Я нарисовал ей портрет девочки, с которой когда-то учился в школе и которая в двенадцать лет казалась мне богиней.

– Понятно. Вы влюблены в свою жену, которой здесь нет, но зато есть я.

Здешняя жизнь, по мнению Донаты, совершенно другая, к ней неприменима сексуальная мораль буржуазного мира; только любовь, законная она или нет, значит здесь все, ибо является единственным целебным средством от страданий и страха.

– Есть много разновидностей любви.

– Здесь все годятся, – отпарировала она. – Или вы полагаете, что солдаты в кустах занимаются с моими подругами чем-то предосудительным?

Что они видели, продолжала Доната, эти юнцы, эти несчастные рабочие и крестьянские парни, обреченные на смерть в двадцать лет?

– Меня уязвило, когда вы вчера сказали, что на обыкновенного солдата я даже не взгляну. Мне очень жаль, но вы заблуждаетесь…

Я не давал повода для продолжения разговора, не задавал вопросов, которые могли бы его углубить: расскажет сама, если захочет.

– Вы заблуждаетесь, я спала с солдатом, с самым отвратительным из всех. Почему, спросите? Потому, что ему позарез хотелось любви.

Она говорила с каким-то болезненно-страстным восторгом. Несколько раз перед тем, как продолжить, повторила, что никому, ни одной живой душе на свете не рассказывала об этом. Солдат – альпийский стрелок из отряда, стоявшего здесь два месяца назад. Опустившийся, грязный, с заячьей губой. Сквозное ранение в руку, незаживающая гнойная рана, от которой воняло. Что правда, то правда, в любом батальоне всегда отыщется пара-тройка таких парней, которые доходят до точки и, махнув на себя рукой, опускаются все ниже и ниже; но что хуже всего, испытывают извращенное наслаждение от того, что теряют человеческий облик, бродят грязные, неуклюжие, одичалые; даже товарищи по оружию сторонятся таких.

Но и отвергнутому всеми альпийскому стрелку, о котором вела речь Доната, нужна была женщина. Он околачивался возле клиники, но ни одна пациентка с ним не хотела идти; даже проститутки, унюхав тлетворный запах, гнали его взашей. Однажды он возник на тропинке, идущей вдоль задних дворов клиники. Там, по обыкновению, сидела Доната; она читала. Она уверяет, что ее сразил один лишь взгляд этого парня, поскольку сам он молчал и только смотрел, пожирая ее глазами. Ей стало вдруг невероятно его жаль; она представила, как он сидит, вжавшись в свою норку в стене окопа на линии фронта, завшивленный, всеми отвергнутый, как никто одинокий. И перемахнула через сетку.

Солдат, продолжала она через силу, овладел ею молча и грубо несколько раз подряд, разорвав на ней платье и причиняя нестерпимую боль. Потом, словно опомнившись, отпихнул ее от себя и бросился восвояси.

– Самое ужасное в нем, – продолжала она в слезах, – была эта вонь, смесь трупного запаха и гнилого сыра. – Не могу понять, она плачет из жалости к нему или истязает себя разговором о нем? – Хотя в определенном смысле я испытала счастье: впервые в жизни я отдавала все, что имела, тому, кто в этом нуждался. Вы не согласны?

В ответ я пробормотал что-то невнятное, что-то об опасности преувеличений. Доната задумалась, на лбу ее обозначилась складка.

– Без преувеличений ничего великого не бывает, – проронила она наконец. – Но вы правы в другом смысле: я не должна была этого делать, он мог заразиться… – Она запнулась, пораженная другой мыслью. – Чахотка! – воскликнула она. – Так вот почему вы меня избегаете: боитесь заразиться!

Я сказал ей по правде, что нет. Заразиться – я об этом меньше всего думаю, точнее, забываю думать: в ней столько жизни, она так похорошела от возбуждения, с каким рассказывает мне всякий вздор, что, право, требуется приложить немало усилий, чтобы увидеть и признать за правду то, что эта девушка обречена.

Она утверждает, что не думает об этом и знать не желает, как далеко продвинулась болезнь:

– Первая стадия, вторая… какая разница? Ну, кашляю, отхаркиваю кровью, ну, лихорадит меня постоянно… Я же туберкулезная, как вам известно. Что ж, пусть мой туберкулез развивается как знает, а я, насколько это в моих силах, постараюсь его не замечать. В конце концов он сведет меня в могилу, это бесспорно, но не сейчас же, не сразу…

По этому замечанию я понял, что Доната не подозревает, насколько дни ее сочтены. Из нас двоих настоящий богач – это я: ее не станет, а я буду жить-поживать. Но я подавляю в себе это чудовищное, мелькнувшее, словно молния, инстинктивное чувство превосходства: подавляю не чувством жалости к ней, а ясным пониманием, что я и сам не могу быть точно уверен, сколько еще протяну: три месяца или полгода; а может, шальная пуля уложит меня и того раньше.

– Я, впрочем, сама не знаю, насколько я заразна. Скажем так, – она лукаво улыбнулась, – до тех пор, пока вы не станете целовать меня в губы, считайте, что вы в безопасности.

Видно, на моем лице промелькнуло глупейшее выражение испуга, ибо Доната торопится добавить:

– Я шучу, разумеется! Не считая температуры и кашля, я такая же девушка, как и все. – Потом она поправилась – жалость к себе надламывает ей голос: – Нет, не такая, как все. Два года назад меня приговорили к смерти.

Я стал возражать, уверяя, что она поправится, надо только очень хотеть…

– Вы, здоровые, как будто сговорились – все оптимисты… Прошу вас, хотя бы вы воздержитесь от лжи.

Она права, с моей стороны это – глупо. Уходя, в знак раскаянья я сказал ей, что не состою в браке.

*

Сегодня после ужина мои друзья засели за карты. Алатри превозносил «продажную» любовь и ее преимущества, а Сконьямильо из вредности выступал за любовь женщин и девушек из хорошего общества, не забыв добавить при этом избитое выражение, что любая дама из приличного общества заткнет за пояс любую шлюху.

К компании присоединились двое молодых унтеров, прибывших в составе подкрепления (наше подразделение пополняют свежими силами). Тони Кампьотти счел должным ввести их в курс дела относительно местных прелестей, указав, в частности, на пациенток здешнего туберкулезного санатория. Себе он присмотрел одну из них на следующий же после нашего прибытия день, прямо на улице, у входа в клинику.

– У меня возникло ощущение, что она меня поджидала. Клиника эта, доложу я вам, господа, – настоящий бордель. Женщины входят и выходят из нее круглосуточно, когда им заблагорассудится.

Он продолжил рассказ о своей пассии: красавица, сама элегантность, из хорошей семьи:

– Настоящая светская львица.

– Больная туберкулезом, – не преминул напомнить капитан Алатри.

– Разумеется, мне известно, что Доротея больна, но мне-то какая разница? Я встречаюсь с ней каждый день: в деревне есть женщина, сдающая комнаты. Я переговорил со здешним врачом, лейтенантом: опасность есть, но, в сущности, достаточно не целовать в губы. А впрочем, даже если и целовать… – Тони одержим мыслью, что скоро погибнет.

Он продолжил:

– Так они поступают все. Ждут прибытия новых альпийских отрядов, присматриваются к офицерам, выбирают себе одного по вкусу и сходятся, пока отряд не отзовут на линию фронта; потом то же самое повторяется с вновь прибывшими.

– Проститутки лучше! – настаивал на своем Алатри.

– Поставьте себя на их место. Жить им осталось недолго, поэтому надо поторапливаться и закругляться.

Кампьотти продолжал рассказывать про свою Доротею, про ее соседку по палате, в которой я сразу же узнал Донату, и про небывалый случай, который, по словам его подруги, приключился с ее напарницей. Девушка до безумия влюбилась в одного офицера, говорит приятельница Тони, а он даже знать об этом не хочет.

Внезапно я, хоть и неопознанный, стал одним из героев, обсуждавшихся в этой компании. Я встал, собираясь уйти, и как раз вовремя, ибо на выходе услышал продолжение разговора:

– И мне было бы не по себе, – сказал один из молодых унтер-офицеров, – как будто труп обнимаешь.

– Заблуждаешься, именно на этой стадии болезни в них особая прелесть.

*

Священник всегда одинок. С кем, к примеру, я мог бы поговорить о Донате? Разве что только с другим священником, на исповеди. Хотя и на исповеди вряд ли: в моих признаниях коллега-священник усмотрел бы отсутствие предосторожности в моем поведении, и мы бы говорили с ним о грехе, а вовсе не о Донате.

Я наделал кучу глупостей, желая сблизиться с офицерами нашего отряда, именно потому, что у священника нет и не может быть друзей, а мне хотелось, чтобы у меня они были. Глядя на нашего брата со стороны, никогда не скажешь, что молодой священник – существо одинокое: он всегда окружен мальчишками и молодыми парнями, участвует в их играх, веселится, шутит. Все верно, но в этих отношениях нет настоящей дружбы, поскольку дружба возникает, только когда вы на равных. При священнике ребята могут шутить до определенной степени из почтения к его священству; да и сам священник должен уметь держать дистанцию. Их чувства разделены препятствием, которое невозможно нарушить, ибо тут же рождаются кривотолки, а потом разражается громкий скандал.

Да и как ты можешь быть другом молодого парня, которого выслушиваешь на исповеди? То, что ты знаешь о нем, и то, чего он о тебе не знает, обрекает тебя на замкнутость. Не раз в святотатственных помыслах своих я порывался снять с себя рясу: не быть отпускающим грехи попом, а кающимся, как и все, грешником. Когда при моем приближении галдевшая молодежь разом умолкала, меня пробирало чувство зависти к ним: хотелось быть не тем, кто принуждает к молчанию, а одним из этих умолкнувших ртов, прервавших на мгновение циркуляцию бранных слов и всамделишной дружбы.

Тут, на войне, как я и предвидел, все обстоит иначе: тут даже такой, как я, в конечном счете заводит себе друзей. Смерть, увиденная в лицо, всех нас уравнивает. Здесь я могу оставаться священником.

*

«Дражайшая супруга, – писал я под диктовку альпийского стрелка Бепи Кьерегато, – обливаюсь слезами, что разговариваю с тобой не ртом, а этим письмом. Каждый вечер перед сном я смотрю на твою фотографию, в твои верные и честные глаза, полные любви к тому, кому не терпится поскорее обнять твое голое тело…»

– «Твое голое тело», – повторил я, давая понять, что он может двигаться дальше. Но Кьерегато вдруг застопорился, словно споткнувшись о слово, вылетевшее, когда он думал о жене и мысленно рисовал ее в воображении. Он счел, что оскорбил меня, манкировал уважением. Малость успокоившись, продолжил диктовать любовное послание, отдаваясь потокам чувств. Альпийские стрелки знают, что я пишу все, что они диктуют, не выправляю их слова, не заменяю их более целомудренными, не укладываю шквал их вожделений в ложе грамматически правильного языка.

Я доверенный и тайный писарь. Они диктуют мне свои письма как на духу, как на исповеди.

*

Сексом наполнились головушки наших солдат. На передовой, в течение четырех месяцев почти непрерывных военных действий, они из-за усталости, лишений, а главное, из-за близкого соседства со смертью концентрировались на выживании, на самом существенном: есть, спать, беречь шкуру. Сейчас, когда они слегка отъелись, отдохнули и почувствовали себя в безопасности, в них пробудились старые инстинкты.

Некоторые из них, дойдя до белого каления, с наступлением темноты шатаются туда-сюда по деревне и как нищие умоляют о слове, о взгляде случайно встретившуюся женщину или девицу, которая хоть сколько-нибудь обращает на них внимание. Этим парням не нужен просто секс, им хочется большего – любви. По меньшей мере, иллюзии настоящего чувства.

Я сказал приходскому священнику, старичку, всего месяц назад как здесь обосновавшемуся, что он может быть спокоен относительно нравственности своих прихожанок. Солдатам есть с кем найти разрядку. С женщинами из клиники, к примеру.

А кроме того, ревностным старанием армейских снабженцев, поставляющих на фронт пули, которые не стреляют, и ботинки на картонных подметках, нам были доставлены два грузовика женской плоти, которая отпускается в бараке, стоящем поодаль от наших, на самом краю деревни. (Среди проституток встречаются особы не столь вульгарные и прилично одетые, они отобраны для офицеров и размещены в отдельном домике на дальнем склоне холма.) Но многие солдаты не признают голый и грубый секс, особенно те из них, которые, как Кьерегато, недавно женились. Они удовлетворяются тем, что пишут домой похабные письма. Кто сам не может, идет за помощью ко мне.

*

По обоюдному согласию мы решили покинуть задворки с железной сеткой и сегодня встретились у разрушенной часовни на опушке леса. Там хотя бы можно погреться на солнце, устроившись на ступеньках и прислонившись к нагретой лучами стене.

Мне, конечно, не следовало уединяться с девушкой: нам это категорически, раз и навсегда запрещено. «Благоразумный священник… – каждый раз наставлял нас в начале урока учитель семинарии, – благоразумный священник избегает того, избегает сего, избегает, по сути, всего». Но если бы мой семинарский учитель знал все обстоятельства дела, он бы, может, простил меня, неблагоразумного в высшей степени священника.

На Донате был какой-то воздушный наряд, расширявшийся от пояса книзу наподобие кувшинки. На траве, рядом с ней, большая соломенная шляпа с букетиком искусственных цветов, перехваченных лентой. Она оделась сегодня особенно тщательно, словно для поездки за город: мне подумалось (хотя сообразил я не сразу), что для нее это – наш первый выход.

– Не пугайтесь, – сказала Доната, сидя в полуметре от меня. – Думайте, будто между нами по-прежнему сетка, как в клинике, – заметила она с иронией.

Глупо, добавила она следом, попусту тратить время: ей за год или меньше надо успеть испытать все то, на что другим отпущена целая жизнь.

– Я тороплюсь, лейтенант, у меня нет времени.

Она справилась с нахлынувшей к себе жалостью, тряхнув головой:

– Не знаю, во имя чего вы меня отвергаете, и не желаю знать. Может, дело в другой женщине. Но мне нестерпимо думать, что вы держите меня на расстоянии оттого, что я вам не нравлюсь. Взгляните, что вы теряете.

Она вскочила и обеими руками подняла юбку до самого лобка, демонстрируя мне голые ноги.

– Смотрите же, черт побери, смотрите! – закричала она, когда я по привычке непроизвольно потупил глаза.

Она стояла с задранной юбкой нескончаемую минуту, может, больше. Ноги у нее безупречны, насколько мне дано судить. Обтянуты тонкими, почти прозрачными серыми чулками. Голая полоска тела виднелась лишь сверху, на бедрах, и именно в нее, поддерживая юбку, она упиралась указательным пальцем, словно направляя мой взгляд по нужному курсу.

Наконец она ее опустила. Я сидел молча. Мы взглянули друг на друга в смущении. Ей, похоже, тоже стало неловко из-за этой выходки. Подхватив с травы шляпку и вернувшись к светским манерам, она церемонно раскланялась и с гордым достоинством удалилась первая.

*

Я так до сих пор и не понял, что она такое: знала секс без любви, но, похоже, готова познать и любовь без секса; отдается из жалости первому встречному солдату, а меня соблазняет своими ногами. Ей всего двадцать три, я думаю, ей хочется жить полнокровной жизнью.

А сам я, разве я не молод? Мне двадцать семь, но я никогда не буду жить полнокровной жизнью в том смысле, в каком понимает она: став священником, я дал обет безбрачия и обязан его соблюдать. Я чувствую, что мне не хватает юности, которой у меня не было: по бедности я был заперт в семинарии, где до смерти боялся начальства. Нам разрешалось бегать, но запрещалось часто толкаться и дотрагиваться друг до друга: мы играли в девчоночьи игры с агрессией молодых фрустрированных псов, на которых надет намордник.

В двенадцать лет закончилась моя молодость. Я перестал лазать по деревьям, разорять птичьи гнезда и разговаривать с девочками, враз сделался старичком-малолеткой. Меня поэтому и разбирает порой желание порезвиться, тогда я и правда шкодничаю, как мальчишка… Кто, по-вашему, связывает шнурки на ботинках прикорнувшего сержанта или подменяет крутое яйцо, сваренное на завтрак капитану Алатри, беломраморным, которым пользуются при штопке носков? Никто не подумает на меня, человека серьезного, угрюмого, племенного шамана. Хотя по идее должны бы, ведь это – поповские штучки.

*

Вечерами после ужина мои друзья продолжают напиваться и болтают о сексе. Одно время я пропускал мимо ушей эти разговоры, я их просто не слышал, а женщины, о которых шла речь, были для меня все равно что бесплотные тени. Но сейчас они меня задевают и порядочно треплют нервы.

Стоит троим приятелям собраться вместе, как между ними устанавливается атмосфера коллективной мужской вульгарности, нарочитая и, по правде сказать, невыносимая. Похоже, что мужскую дружбу – по крайней мере здесь, у нас наверху, – скрепляют циничность, сквернословие и презрительное отношение к женскому полу. В этом кругу друзей, в который я, прилагая немало усилий, стремился попасть, я нахожу порой лишь отборную брань и иллюзию мужского превосходства.

Кампьотти догадался, что все это меня коробит, и сегодня вечером заставил компанию сменить пластинку. Он не стал ссылаться на мое присутствие, на уважение, положенное мне по сану, он знает, что это не возымело бы действия. За год, что я живу с солдатами на фронте, я научился пропускать мимо ушей всю их грязную болтовню о сексе, всю их богомерзкую брань… Он догадался, что теперь эти разговоры коробят меня по совершенно другой причине, и заставил приятелей умолкнуть под тем предлогом, что ему до смерти надоела эта дурацкая тема.

*

К Тони Кампьотти я испытываю особое чувство. Наша дружба родилась в тот вечер, когда я, вопреки евангельской заповеди, врезал ему как следует, хотя и сам схлопотал немало. Невозмутимый и ироничный Тони, щеголяющий отсутствующим видом, утонченностью манер и окаймляющей лицо бородкой, – этот Тони очень опасный противник.

Был эпизод, о котором я не стал вспоминать, хотя тогда, наверное, это было бы весьма кстати, чтобы удовлетворить сполна любопытство профессора Штауфера. Случилось это в то время, когда офицеры, чьей дружбы я домогался аргументами безрассудного мужества, взялись надо мной потешаться – я совал нос не в свое дело.

Скрепя сердце я мирился с их издевками до тех пор, пока однажды вечером, именно благодаря Кампьотти, мое терпение лопнуло. Капитан Алатри похвалил Тони за маневр, с каким его взвод уничтожил вражескую огневую точку: «Даже не скажешь, что ты из резерва». Такую похвалу от Алатри, кадрового офицера, нечасто услышишь.

– Куда денешься, – глядя на меня в упор, отвечал Кампьотти, – я тактику боя в семинарии вызубрил.

Лучшего ответа не придумаешь: скромность в сочетании с насмешкой достигли поставленной цели – он напрямую высмеивал меня. Оскорбительный тон его слов полоснул меня сильнее, чем их издевательский смысл. Не сдержавшись, я бросился к нему и отвесил пощечину. Поразившись своему безотчетному поступку (я подумал, что в меня вселился бес), я окаменел. Он тоже стоял, опешив. Алатри, Сконьямильо, двое-трое других присутствовавших при этом офицеров – все остолбенели. Из всего бесконечного мгновения, последовавшего за моею выходкой и установившейся в блиндаже гробовой тишиной, я помню только вытянутые лица офицеров и звук обувной щетки, которой кто-то за перегородкой надраивал сапоги.

Гнев, читаешь у классиков, – субстанция черная. Истинная правда. Я возвращался к действительности как из какой-то тьмы…

В блиндаж вошел посыльный с конвертами, словно это послужило сигналом, персонажи немой сцены ожили.

– Выйдем, – бросил мне Кампьотти и вышел первый; он напрягся, в лице не было ни кровинки.

*

Продолжу рассказ; пришлось прерваться и сбегать в барак, рассудить двух пьяных в стельку солдат, затеявших спор о том, какое из богохульств считается смертным грехом, а какое нет, и подкреплявших свою аргументацию новыми богохульствами.

Пробежка, увы, не помогла мне восстановить в подробностях все, что происходило дальше. Те минуты, когда я съездил Тони по физиономии, промелькнули словно во сне. Выйдя, мы спустились в низину. Остановились посреди поляны в окружении высоких кладбищенских сосен. Я плелся за всеми точно сомнамбула; отчетливо понимал, зачем мы здесь, зачем Кампьотти скидывает китель, но одновременно все как будто происходило не со мной, а с кем-то посторонним. Он ударил меня в челюсть; я автоматически ответил.

Нас окружили офицеры, присутствовавшие при размолвке, и другие, сбежавшиеся отовсюду. Он наносил мне удары в мертвой тишине; правая у него работает, как у настоящего боксера. Я выше и крупнее него, но он со своей подготовкой все равно уложил бы меня рано или поздно, тем более что к тому времени я уже опомнился, стал прежним и думал только о том, как бы защищаться. Послушай, говорил я себе, ты надавал ему по мордам, и он вправе ответить тем же. Ты, священник, через которого Господь дарует людям прощение, хотел наказать его из чувства мести? Ты обязан отдать себя под епитимью! Я поднял вверх руки, пусть отправляет в нокаут.

Он ударил левой и с видом триумфатора процедил:

– А боксу в семинарии не учат?

Тот же тон, с каким он давеча высмеивал меня в связи с разговором о тактике боя: стерпеть его было выше моих сил. Я бросился на него и бил без разбору, не глядя на его реакции. Он стал сдавать, упал на колени. Хорош я был, христианин: вместо того, чтобы подставить другую щеку, я последним ударом в подбородок вырубил его. Тони упал навзничь.

Меня окружили. Сконьямильо сказал:

– Молоток!

Кампьотти тоже протянул мне по-рыцарски руку и сказал, что бой был отличный.

Я попросил прощения: я вел себя недостойно звания священника:

– Мне жаль, господа, что так получилось.

Понурив голову, я побрел в барак. Никто за мной не последовал. Потом я узнал, что капитан Алатри, общепризнанный авторитет в некоторых вопросах, оценил меня по-иному: «Да, – заметил он, – тут нечего говорить, хоть и поп, но мужик с яйцами».

3

Сегодня пришло сообщение, что наш отдых продлен, вроде до трех недель. Новость для меня малоутешительная. В последнее время я то из гордыни, то из чувства милосердия все чаще попадаю в скандальные ситуации, из которых тщетно пытаюсь выкарабкаться.

Взять хотя бы мою браваду на фронте. В дальнейшем я попробовал дать отбой, чтобы со смирением и покорностью вернуться на отведенное мне место подчиненного, которого в офицерской среде переносят с трудом. Но не тут-то было: Кампьотти, Алатри, Сконьямильо отныне приняли меня в свой круг, я стал закадычным другом, своим парнем, «священником с яйцами».

Сейчас мне предстоит лукавить перед Донатой на неделю больше. А все начиналось так просто: обычный акт милосердия, ничем особо не отличающийся от других. Я-то считал себя закованным в броню от искусов плоти и женских соблазнов, но оказалось, что заблуждался.

Давеча я не мог оставаться равнодушным, когда она продемонстрировала свои ноги. Но Доната прельщает меня не только этим. С ней я снова становлюсь молодым. Мне двадцать семь, но для всех я – отец, как для старого, так и для малого. С тех пор как я был рукоположен в священники, я стал исполнителем отцовской роли: прощаю грехи, благословляю, обращаюсь ко всякому: «сын мой». Она – первый человек, который разговаривает со мной как со сверстником. Она опасна для меня и по этой причине.

Доната решила, что коль скоро я не женат, значит помолвлен. Пытаясь хоть как-то объяснить мою неуступчивость, она выдумала женщину, которой я якобы обещал хранить верность: бледную и благочестивую барышню. «Что-то вроде этого», – она надела длинное белое платье, волосы заплела в косички и теперь вот снимает шляпку, чтобы я их видел, молитвенно складывает руки и устремляет взор в небо.

Ничуть не смешно. Она и сама понимает, что заготовленная ею шутка не удалась. Но загрустила она и потому, что по моей реакции решила, будто я и впрямь обручен.

– Ну хорошо, – говорит она, стараясь выйти из положения, – предлагаю вам пакт: не будем больше говорить о нашем прошлом. Тем более что мне вы все равно ничего не говорили, одна лишь я рассказывала о себе. Но с этой минуты – уговор: я не задам вам ни одного вопроса. Для меня вы появились на свет в тот день, когда мы встретились у ограды виллы «Маргарита», я – по одну сторону сетки, вы – по другую. Согласны?

Конечно, согласен, мне есть что держать в секрете! Ей тоже пора прекратить донимать меня своими расспросами, одного ее присутствия с избытком хватает, чтобы смущать мой и без того слабый дух. Она не стала краше с тех пор, как я ее встретил, но теперь, когда я решаюсь взглянуть на нее пристальней, я отмечаю, что она миловидна. Особенно когда ее лицо оживлено каким-нибудь чувством, например, чувством ревности к моим вымышленным женщинам. Прекрасны ее глаза – горящие, беспокойные.

У нее почти всегда повышена температура: тридцать семь, тридцать семь и пять. Она машет рукой, утверждая, что одна риска в градуснике не делает погоды. Понятно, она не желает обращать внимания на болезнь, однако запросто апеллирует к ней в оправдание своих неукротимых желаний: «В вашем воображении никогда не проносятся эротические картины? У меня очень часто. Это – следствие болезни, как, впрочем, и блеск в глазах».

Я знаю, что так оно и есть. Кампьотти, рассказывая анекдоты о сексуальной одержимости своей Доротеи, потрудился также объяснить нам причину этого явления: до войны он изучал медицину.

Она встревожилась, потому что, прощаясь, я холодно кивнул головой:

– Вы завтра не придете?

Я медлил с ответом, и тогда Доната продолжила:

– Если не придете, к вечеру у меня поднимется температура, и начнутся приступы кашля, респираторный кризис, как тут выражаются. Вы не должны забывать о моем состоянии. Я тяжело больна, вам это известно?

Она говорила невозмутимо, уповая на силу шантажа. Я знаю: отступать уже поздно.

*

Возвращаясь из солдатских бараков после вечернего обхода, я встретил капитана Алатри, который вынудил меня пройти с ним добрую половину деревенской дороги. Он был пьян, но в той степени ясности и улета, которая присуща некоторым алкоголикам.

Капитан пьет. Началось это в окопах и продолжается поныне: завязать он не может. Прячет бутылки с коньяком повсюду, из страха остаться без горячительного: в белье, в ящиках с боеприпасами… Он пьет, чтобы забыть. А забыть изо всей этой войны ему хочется только одно: трупный запах, тот сладковатый, обескураживающий запах, который въедается в мозг и оттуда уже не уходит, утверждает он, даже ночью во сне.

Омерзительны черви, омерзительно зрелище лопнувших животов, гниющих лиц с вытекающими глазами, но запах – хуже всего. У Алатри мания трупного запаха: он ему снится, обступает со всех сторон и, сжимая кольцо осады, медленно губит.

Он задел меня, сравнив запах смерти, блуждающий по извилинам его мозга, с ладаном, «запахом, столь любимым Господом». Мысль развеселила его, он смеется и даже хохочет:

– А может, – говорит он, глядя на меня вопросительно, – запах разлагающейся в окопах плоти нравится Ему больше? Тогда бы все прекрасно объяснялось: и причина войны, и ее нескончаемость.

Я не отвечаю ему; просто иду рядом. Алатри некрасив, он, можно сказать, совершенный образец неописуемого уродства. Косоглазие и асимметричность лица – это еще куда ни шло, но в чертах его есть что-то порочное, что, как правило, встречается только у ослепительно красивых мужчин.

Внезапно он у меня спросил:

– Дон Рино, а ты чего ради воюешь?

– Я – не воюю, воюете вы, – ответил я, пытаясь уйти от ответа. – Я тут работаю, примерно как у себя в приходе.

Он долго и пристально смотрел на меня, будто рассматривал насквозь.

– Я-то знаю, – наконец он промолвил, – что война для тебя лучше.

– Лучше чего?

– Ты тут такой же, как все мы… Мы тут бухаем и ходим по бабам, и ты в этом участвуешь. Опосредованно.

Мы остановились возле домишка на дальнем краю деревни: я догадался, что это тот самый, где расквартированы проститутки.

«Вот я, к примеру, отправляюсь сейчас к женщинам. Потом, после ужина, буду рассказывать всем, что да как было, глядишь, и тебе перепадет: послушаешь».

Он заметил мое замешательство и обрадовался. Стрелял вслепую, но цели достиг.

– Будь здоров, поп, до встречи! – сказал он и вошел в дом терпимости.

*

Чего ради я воюю? Чего ради пошел на фронт, вооруженный распятием и доброй волей? Среди прочего, дабы восполнить запасы любви и милосердия к ближнему, которые были во мне на исходе.

В маленьком деревенском приходе, где я в последнее время служил, я чем дальше, тем больше чувствовал себя оторванным от прихожан, от той миссии, которую был призван исполнять в их сообществе. До этого, сразу после посвящения, мне уже довелось побывать среди людей, с которыми не удавалось найти точку соприкосновения: это были крестьяне, не бедные, не богатые, которые ради заработка не щадили жизни, а ко всему прочему были глухи. В ту пору я впадал в отчаяние, боялся, что не выдержу. Тогда я готов был снять рясу и оставить службу.

Два года назад мне подумалось, что я обрету спасение, отправившись на войну, где опасности и лишения выжимают из человека все, что в нем есть и лучшего, и худшего. Здесь не действует сила привычки, здесь ничто не повторяется дважды: сотни раз я присутствовал при кончине солдат, сотни раз читал по каждому из них на латыни слова одних и тех же молитв, но каждый раз на глаза мои навертывались слезы, словно это было впервые. Здесь от меня есть хоть какая-то польза. Здесь я научился мириться со своими и с чужими тяготами, как с горьким хлебом, который по утрам достают из печи.

Я знаю, когда закончится эта война, я смогу снова вернуться в приход и быть пастырем лучше прежнего. Угнетать меня будет только одно: необходимость снова надеть сутану.

*

Алатри преследует трупный запах, меня преследует запах Донаты: неуловимый, но устойчивый запах роскоши, окутывающий меня как облако. Я вспоминаю места из Библии, где молодые женщины натирают свои тела маслами и благовониями. Вероятно, потому цари и герои Израиля были неравнодушны к ароматам, что, подобно мне, жили в окружении смердящих солдат.

*

С утра ездил в военный госпиталь, расположенный в нескольких километрах ниже деревни, сопровождал раненого бойца. У парня пулевое ранение в левую ногу – обычный способ членовредительства. Он клялся и божился, что не делал этого, пуля якобы попала в него случайно.

Парня я знаю, он из отряда свежего подкрепления, прибывшего несколько дней назад в расположение батальона. Запомнил я его потому, что все эти дни он буквально умирал от страха. Я провел с ним немало времени, стараясь как-то приободрить: парнишка (ему не больше двадцати) патологически боялся фронта и войны, которой, кстати сказать, еще не нюхал. Он истерически рыдал, строчил домой письма. Ночами не спал, а когда сон смежал ему веки, вскакивал с дикими воплями и поднимал всю казарму.

Майор решил преподать запоминающийся урок (он исполнен постоянной решимости преподавать уроки) и, никого не слушая, уже стряпал рапорт, собираясь отдать парнишку под трибунал. Но тут ситуация изменилась. Выяснилось, что парень в себя не стрелял, а пуля с расстояния примерно метров двадцати случайно вылетела из карабина, чисткой которого в это время был занят рядовой Кьерегато. При этом присутствовало с десяток свидетелей. Майору пришлось разорвать рапорт.

Я выждал пару часов, а потом отвел Кьерегато в сторонку.

– Он был в курсе? – спросил я.

– Нет, мы между стариками договорились. Выпало мне.

«Старику» Кьерегато от роду всего тридцать пять.

Мудрые «старики» держали совет и решили избавить парнишку от страха.

– Он же раньше рехнется, – говорит Кьерегато, – либо первая пуля его уложит. Страх-то притягивает пульку.

Я никогда раньше не рассматривал вторую роту как своего рода «племя»; только теперь начинаю понимать, что в обход устава они вершат правосудие по своим понятиям, а иногда даже замещают Провидение. Как в данном случае, когда, по их понятиям, стрелять в товарища означает проявить милосердие.

– Так ведь он хромым останется.

На что Кьерегато спокойно отвечал, что хромые – живы, а мертвые – нет.

– Исповедаешься! – Я не знал, что еще ему сказать.

– Да нет, дон Рино. Я не рассказывал вам про это на исповеди, потому что тут нет никакого греха; а тайна исповеди мне не нужна, я вам и без того верю.

Я ушел с ощущением, что альпийский стрелок Кьерегато преподал мне хороший урок.

*

Помимо логики Кьерегато пытаюсь постичь логику Донаты: пытаюсь пройти школу жизни.

Возможно, я правильно понимаю, отчего эта девушка из клиники столь беспокойна. По-моему, она страдает от обездоленности, чем в бытность свою в семинарии страдал и я сам, в особенности в первое время: жизнь кипит вокруг, а про тебя забывает, одним дает, а тебя обделяет; жалеешь уходящее попусту время, которого осталось не так уж и много, ибо там, за ближайшим углом уже слышится цокот копыт и похоронный оркестр. Меня угнетала тогда предуготовленная мне судьба затворника; ее угнетает отпущенная ей судьба – слишком короткая. Может, после многочисленных любовных эпизодов ей захотелось большой и светлой любви, про которую пишут в романах, но я их, увы, не читал.

Сегодня она была поначалу спокойна. Сидя на ступеньке, смотрела на закат. В раскинувшейся далеко отсюда долине под лучами заходящего солнца открывалась какая-то необычайная глубина, какой не бывает в другое время суток.

– Говорят, что отсюда в ясные вечера или после грозы можно увидеть Венецию, с левой стороны. – Она показывала, тыча зонтиком от солнца, в каком направлении надо смотреть. Но уже через миг настроение ее испортилось, она швырнула зонтик на камни: – Я никогда ее не видела… отсюда, я имею в виду. Венеция мне не видна, никто в меня не влюбляется, а времени у меня в обрез…

Она говорила глухо, и в голосе звучала горечь:

– Вы знаете, что за бардак наша клиника, «все проститутки», говорят про нас солдаты. А между тем среди моих подруг есть девушки, разжигающие страсть. Офицеры их любят – или же говорят, что любят, что, по сути, одно и то же. Три месяца назад один такой сбежал даже с фронта, представьте, дезертировал ради того, чтобы быть со своей чахоточной. А через месяц она умерла.

Она рассказывала мне, какое счастье испытывают ее подруги, которым улыбнулась удача. Они, как невесомые, порхают по коридорам клиники, по аллеям парка.

– Какая разница, на сколько эта любовь – на две недели или на всю оставшуюся жизнь. Знать или думать, что ты – любима, очищает душу, смывает всю грязь, всю ненависть, все отвращение к себе, а главное, изгоняет страх перед смертью.

Она остановилась из-за внезапного приступа кашля. Как обычно, выкинула вперед руку, не позволяя мне приближаться: она всегда заботится о том, чтобы я не подвергал себя риску.

– Те шестеро или семеро, – продолжала она, – о которых я вам говорила, заваливали меня на кровать в снятой на час деревенской комнате, но разве они меня любили? До сих пор не могу избавиться от чувства, будто все мое тело в грязи и коросте; и мне наплевать, что мужчины тысячами гибнут на фронте, я даже этому очень рада: сперва пусть они, а я после. Господи, до чего я омерзительна самой себе! И не смотрите на меня с такой жалостью! Вы не знаете, что значит не смыкать ночами глаз из-за чудовищного страха смерти…

Она опять закашлялась.

– Пожалуйста, уходите! – В ее голосе сильнее звучал тосканский выговор. – Я разволновалась, и сейчас у меня будет приступ. Ничего страшного, вам только следует уйти… Уходите, дайте мне накашляться от души!

У больных есть неоспоримое право скрывать от посторонних проявления своего недуга; я подчинился и ушел. По дороге в деревню я еще долго слышал надрывный кашель и то, как судорожно она глотает воздух.

До чего она хрупка, до чего одинока; цепляется за жизнь, невзирая на то, что сама себе до омерзения противна. Ей отчаянно хочется любви.

*

Я вернулся к часовне чуть позже, девушка не шла из головы. Ее уже не было. Я присел на ступеньку, в свою очередь залюбовавшись закатом. Размышлял о Донате, о том, до чего быстротечна жизнь, и о том, до чего она бесценна. В лесу позади меня стоял несмолкаемый звон насекомых: было еще тепло; звон складывался из разнообразных малейших и ничтожнейших звуков. Передо мной, насколько хватало глаз, убывая, тянулись холмы, переходившие в равнину, подернутую вдали дымкой летнего зноя. Убывающие возвышенности открывали простор, проступавший отчетливо после первого впечатления сплошного зеленого месива. Отсюда сверху венецианский пейзаж трогает своей прелестью, от которой сжимается сердце.

Это, подумалось мне, и есть родина. И она отнюдь не отвлеченное понятие: это неопределенная, ласкающая взор ширь и некий чувственный импульс, поступающий от нее в сердце. Ее можно любить любовью дитяти, неотделимого от матери; это и есть мать-земля в ее растительном зеленом наряде.

Но нет в ней ничего такого, ради чего стоило бы за нее умирать.

*

Кто там не бывал, тот понятия не имеет, до чего сужается мир у людей, сидящих в траншеях. Второй батальон в течение многих месяцев кряду видел перед собой лишь глыбу утеса, зажатого двумя грядами скал: ниже – вражеские позиции, которых отделяют от наших какие-нибудь триста метров взрытой снарядами каменистой земли. За четыре месяца альпийские стрелки дюжину раз поднимались в атаку: брали австрийские позиции, потом нас оттуда выкуривали, потом мы их брали снова… Когда две недели назад мы получили короткий отдых, все вернулось в исходную точку. Но эта игра в «возьми-отдай» стоила нам сотен раненых и погибших.

Мне удавалось подоспеть ко многим бойцам, получившим ранение; я был со всеми знаком, с некоторыми даже дружен. Тела погибших, которые невозможно было вынести (не потому что австрийцы не подпускали, а потому что они свалились в глубокие расселины), медленно разлагались. Там как раз Алатри и подцепил свой недуг – манию трупного запаха. Нынешней зимой из-за сильных снегопадов приходилось поднимать ограждения окопов дополнительной укладкой камней и мешками песка. Потом, для того чтобы встать у бойниц и вести наблюдение за врагом, приходилось, как штукатурам, взлезать на козлы. Когда, меся грязь, я шел зигзагами окопов, над головой виднелась лишь узкая полоска неба, почти всегда затянутого облаками.

А тут на много километров вширь передо мной простиралась равнина во всем ее почти неисчерпаемом многообразии лесов и лугов: пейзаж меняется на глазах через каждую пару шагов. Столь же разнообразен и здешний людской пейзаж, в котором представлена даже влюбленная девушка. А что нового могло быть в окопах? Дни шли за днями, сливаясь в один, мы путались и теряли им счет.

Я запамятовал: все-таки на фронте меня ждал сюрприз. Как-то рано утром подхожу к командному пункту, неказистому бараку, и вижу: майор Баркари с таким усердием, с таким упоением начищает до блеска свои сапоги, что вокруг себя ничего не замечает. У него пять пар сапог, и он их чистит собственноручно. По-моему, это мания. Хотя на фронте любой готов пристраститься к чему угодно, лишь бы только не думать о смерти, вернее, о ее ожидании.

Страх, окопавшийся с нами в траншеях, чувствовал себя хозяином положения. Он не появлялся внезапно, накануне сражения, он являлся нашим постоянным сожителем.

Подъезжает полевая кухня, раздают утренний кофе; отовсюду – из бараков, из пещерных укрытий – подтягиваются альпийские стрелки и прыгают в окопы, сменяют товарищей в карауле. Обед, изредка почта, изредка раздача коньяка, означающая скорое наступление… В общем, делать особо нечего, только сидеть и ждать: дожидаться погибели.

*

Давеча профессор Штауфер, имеющий обыкновение, столкнувшись со мной, затаскивать меня в таверну, спросил, бывало ли мне наверху когда-нибудь страшно.

Наверху, ответил я, страх – это перманентное состояние души, что-то наподобие зубной боли, которая то притупляется, то возвращается, то утихает снова и только дает о себе знать. Но никуда не уходит.

Я сказал мэру, что храбрость на этой войне отнюдь не является доблестью. Гибнут и трус, и смельчак, и тот, кто идет в атаку, и тот, кто спокойно сидит в укрытии, а по нему палят из миномета; гибнет солдат, сменившийся с караула, гибнет сидящий в окопе и не ведающий ни сном ни духом, что находится под прицелом снайперской винтовки. Тут ровным счетом не имеет значения ни то, куда ты идешь, ни то, что в данную минуту делаешь. Порою кажется, что гибель – единственная форма участия в этой тупой и бессмысленной войне. А посему любое продвижение вперед здесь становится равнозначным отступлению.

У меня есть преимущество: я твердо верю, что душа бессмертна, что, кроме этой, есть и другая жизнь. Что ж мне терять? Я священник и я беден: я без страха рискую собственной шкурой. В любом случае я не умру, точнее, умру не совсем. Верить в свое бессмертие – один из способов быть слегка похожим на Бога.

*

Я отправился на место наших встреч с Донатой, раздумывая по пути о ее желании быть любимой. Через несколько дней я возвращаюсь на фронт; бросить ее в еще большем отчаянии, чем прежде, разве это возможно? Когда я думаю, что жить ей осталось каких-нибудь пару месяцев, я понимаю, что должен ей помочь умереть безмятежно, ибо это и есть проявление любви.

Я высматривал ее уже издали: у часовни стояла девушка, но это была не она. Пока я поднимался, незнакомка смотрела на меня с улыбкой сожаления или же высокомерия, как мне показалось. Доротея, а это была она, – высока, черноволоса, нетерпелива, любопытна и агрессивна. А также красива, с некоторым флером вульгарности. Она осматривала меня с ног до головы по мере моего приближения.

– А вы ничего себе, – заявила она, – в этом я должна согласиться с Донатой.

Я спросил, что с ней. У нее лихорадка?

– Понятия не имею. Она просила только передать, что сегодня не сможет явиться.

– И все? Больше ничего?

– Совершенно верно. Возможно, ей нездоровится, но, возможно, причина в чем-то другом…

Ей явно доставляло удовольствие сеять во мне подозрения и ревность… Она вышагивала передо мной, как на сцене, поглаживая рукой плотно облегающее на бедрах платье. Собравшись уходить, стала прощаться с той лихорадочной поспешностью, которая, насколько я понял, является признаком болезни:

– Прощайте, лейтенант, было весьма приятно познакомиться.

Я, не имеющий светского опыта, и не подумал проститься с ней в той же манере, вследствие чего, повысив голос, она надменно спросила:

– Отчего же, сударь, вы мне не говорите, что и вам было приятно? Или вам не было?

Заметив мое смущение, она рассмеялась; повернулась и ушла по лесной тропинке. Начиная с этой минуты, пытаюсь избавиться от навязчивой мысли: почему не пришла Доната?

*

Теперь я понял, почему Кампьотти, любитель преувеличений и игры воображения, увлечен Доротеей. Он раскусил в ней натуру тонкую, порочную, которая постоянно играет и испытывает на каждом силу своего обольщения. В соответствии с ролью она крикливо одета и ярко накрашена: ярко-красные губы, пунцовые щеки и глаза в окаймлении черно-синих теней.

Не сомневаюсь, Тони знает ей цену, но ему-то как раз нравится ее наигрыш, вид роковой искусительницы, орудия Сатаны, о котором говорят отшельники и пророки. Меня она не искушает.

Сегодня Доната снова не пришла и никого не прислала. Я позвонил в клинику, мне ответили, что синьорина в отъезде.

– Вот как, а я думал, им запрещено…

– Выезжать? С разрешения главврача можно. Синьорина с родственником отправилась в Виченцу.

Медсестре, ответившей по телефону, я соврал: представился кузеном. А что если тот родственник такой же кузен, как я?

*

Отправился в церковь на исповедь. Сельский священник – сухонький, смешливый старичок, с большой снисходительностью относящийся к человеческим грехам. Боюсь, я исповедовался уклончиво, хотя все факты изложил досконально.

Я больше положенного задерживался с барышней. («Ничего, сынок, ничего».) Не признался ей, что я священник. («Что ж поделаешь, сынок».) Потом соврал по телефону. («Ну, это вообще чушь собачья».)

– Но я такой же священник, как и вы! Вы же не гуляете с барышнями… – Мой исповедник прыснул со смеху и смеялся, было не унять. – Вы же не лжете…

– Бывает, бывает, случается и со мною, грешным. Мы – люди, родимый, кто ж из нас без греха? – Вдруг переменил тон и отчитал меня так, что будьте-нате. В сущности, он сказал следующее: настоящий грех ты совершаешь в данную минуту – ты осуждаешь меня за то, что я не осуждаю тебя с той мерой строгости, с какой ты сам себя осуждаешь. Ты бы предпочел, чтобы я говорил с тобой по-другому или наподобие пророка Нафана, говорившего Давиду. Ты обуян гордыней, сын мой; досадуешь, что грехи твои – не смертные. Не думай о них больше, забудь; грехи не яйца, чтобы их высиживать. Забудь, и живи во благо.

Возможно, он прав, но себе я простить свои грехи не могу. Я испытал чувство обладателя, которое порицаю в мужчинах. Веду себя, как если бы Доната мне принадлежала.

С точки зрения приходского священника мои прегрешения настолько мелки, что даже разговаривать о них не имеет смысла. Возможно, но только у меня они отняли душевный покой. Дошло до того, что теперь я страстно желаю, чтобы Доната и вправду поступилась мной, предпочла мне кого-нибудь другого: я стану снова свободен; уляжется дьявольский галоп разнуздавшихся мыслей и покаяний: я верну себе утраченный покой. Но в ту же минуту я задаюсь вопросом, где она, с кем и чем занята.

Еще не так давно я не мог припомнить ее лицо. Сейчас вижу его отчетливо; опускаю веки, и оно оживает: первыми зажигаются серые глаза, черты принимают форму ее лица, на котором расцветает улыбка. Я даже вижу своенравную прядку волос, выбивающуюся из пучка на затылке.

*

После долгих колебаний я решился зайти сегодня в клинику и справиться о Донате. Шел нарочито медленно, словно оттягивал встречу с охранником и медсестрами, по дороге раздумывая о том, как удалось этой девушке покорить мое сердце. Еще несколько дней назад она мне была безразлична и, более того, крайне несимпатична; потом меня поразила мысль о ее неминуемой смерти, вызвавшая во мне чувство глубокого сожаления. И не больше. Однако сегодня мне стала нестерпимой мысль, что я еще день проживу без Донаты, и я отправился на ее поиски.

Я был уже у ворот, когда с территории клиники меня увидел профессор Штауфер и окликнул. Меня тотчас впустили, и мы остановились с ним у центрального входа перекинуться парой слов. Я сразу подумал, что он приходил на осмотр Донаты, а значит, ей действительно плохо. Почувствовал, как на моем лице проступают капли пота: я сгорал от неловкости и тревоги.

Штауфер в свою очередь, наверное, задавался вопросом, с какой стати я околачиваюсь возле клиники, но, к счастью, ему не свойственно проявлять мелочное любопытство, присущее обыкновенным смертным. Он поручил меня медсестре и откланялся.

Стоило мне справиться про синьорину Перуцци, как девушка из клиники без разговоров проводила меня к ней в палату: мне покровительствовал сам профессор, а это, как я отметил, был пропуск, распахивавший передо мной все двери. Мы поднялись по лестнице, коридор наверху был залит солнцем; по левой стороне шла лоджия с шезлонгами, а по правой – двери в палаты. Ее палата была двадцать шестой.

Она лихорадочно металась в постели, лицо пылало; увидела меня на пороге за медсестрой и слабо улыбнулась. Удивилась, как меня сюда пропустили. Девушки свободно выходят из клиники, но проникнуть сюда постороннему практически невозможно, за этим строжайше следят.

У нее была высокая температура: над верхней губой блестели капельки пота. Когда я вошел, она перестала метаться, но продолжала безотчетно мотать головой. Медсестра оправила постель, помогла ей приподняться, подложив под спину гору подушек, и оставила нас одних.

– Подай мне духи, – попросила Доната, кивком показав на большой флакон, стоявший на комоде. Нажимая на резиновую грушу, она обрызгала воздух, создав ароматное облачко из духов, которыми она обычно пользуется и запах которых устоялся в комнате. – Ты не должен помнить, что и от меня пахнет потом. С твоей стороны нечестно являться, когда я в разобранном виде. – Еще она добавила, что неприбрана, непричесана: – В таком виде мне нельзя показываться на людях.

И только тут заметила, что впервые обращалась ко мне на «ты». Это ее рассмешило:

– Сказанного не воротишь! Я начала, но обещай, что последуешь за мною. Раз уж нам уготовано оставаться лишь добрыми друзьями, давай, по крайней мере, обращаться друг к другу на «ты» и просто по имени.

Я смотрел на нее как зачарованный: какая она маленькая, до чего хрупкая под этой простыней и какое безумное возбуждение сияет в ее глазах на пылающем от жара лице.

– Как тебе моя комната?

Я не успел еще осмотреться. Помещение было необычайно светлым, судя по прозрачной полутени, заполнявшей комнату сквозь прикрытые жалюзи. Мебель прекрасная, старинная, разумеется, не больничная. На стенах картины, тяжелые шторы. Дверь в ванную комнату была приоткрыта: солнце неистово играло всеми красками на хрустальных предметах, стоявших на полке.

– А моя ночная рубашка тебе нравится?

С лукавой улыбкой она растянула вырез рубашки, нырнула руками под шелк и подняла на ладонях, сложенных чашечкой, обе груди. Я как ошпаренный вскочил со стула, чем ее рассмешил:

– Погоди, пуританин, – сказала она, – это еще только цветочки…

Взрыв кашля не дал ей договорить. Она дышала с душераздирающим свистом между одним приступом и другим. В пароксизме удушья вскидывала руку и трясла ею, словно загребая воздух и наполняя им легкие.

«Отойди!» – требовала она жестами и едва могла говорить, повторяла вслух то же самое; больше всего она опасалась брызг слюны, верных проводников заразы.

Наконец приступ прекратился, перешел в короткое сухое покашливание, которое ставит частые многоточия в высказываниях Донаты. Она сидела в постели и тяжело дышала; к потным вискам прилипли волосы.

– Видел? – сказала она обыкновенным, констатирующим тоном. – Это был «респираторный кризис». – И вдруг ни с того ни с сего расплакалась. Плакала тихонько: слезы текли по щекам, а она их не вытирала.

Я не знал, что делать. Кончиками пальцев прикоснулся к ее лбу: он был раскален, температура, вероятно, очень высокая. Стал искать колокольчик, чтобы позвать медсестру, но Доната вдруг взбеленилась и чуть ли не криком кричит: это еще что за фокусы? Мы всего пару минут наедине, зачем ты зовешь посторонних? Или ты решил, что я плачу из-за высокой температуры?

– Я обожаю температуру, она сжигает меня, как жизнь в минуты высшего наслаждения, и я начинаю грезить…

Бред продолжался с минуту, она шептала, что после обеда собирается ехать верхом; вероятно, она забылась и на мгновение представила, будто находится дома, как еще пару лет назад, потому что позвала отца по имени. Потом встряхнулась и вернулась в эту действительность. Снова заплакала и вдруг накинулась на меня:

– С какой стати, по-твоему, я раскисла? По твоей милости, сударь, из-за того, что я выгляжу как больная, мерзкая тварь, вся в поту и соплях. Убирайся! Твое милосердие невыносимо!

Я должен был выйти из палаты, дать ей успокоиться. Стоя в коридоре возле ее двери, я слышал звуки плача; потом они стихли. Но еще погодя послышались стоны, напоминавшие мяуканье брошенного котенка. Я повернул тихонько ручку и неслышно вошел в палату.

Она лежала на боку и была видна мне со спины. Прилипшая простыня обрисовывала контуры ее тела. Она смотрела в зеркало шкафа, и мне от двери было видно отражение ее лица с полуприкрытыми веками, по которому блуждала улыбка. Рукой, опущенной под простыню, она нежно и без устали поглаживала себя между ног. Думаю, прошло больше минуты прежде, чем я сообразил, чем она занимается. Я застыл и смотрел, как зачарованный, слегка в испуге и не отрывая глаз.

Она приоткрыла веки и увидела мое отражение в зеркале. Растянув в сладострастной улыбке губы и перевернувшись на спину, она продолжала себя ласкать. Рука под простыней ускорила движения, Доната застонала сильнее. Она смотрела на меня из-под полуопущенных век с выражением мстительного удовольствия. Я был обескуражен не только тем, что лицезрел, как она бесстыже мастурбирует, но и тем, что лицо ее в это время стало неузнаваемым: это было лицо обезумевшей женщины. Внезапно она изогнулась и издала вопль; когда угас последний спазм удовольствия, упала на постель, как мертвая, и через минуту уже спала.

Мне понятно сейчас, сколь велика сексуальная мания, вызываемая этой болезнью. Находясь в полусознательном состоянии вследствие лихорадки, Доната, конечно же, не отдавала себе отчета в том, что я действительно нахожусь в ее комнате, в реальном измерении, подле нее. Я был лишь одним из призраков, населяющих ее эротические сны. В дальнейшем она ни разу не возвращалась к этому эпизоду. Но во мне тем не менее живет червь сомнения: я все же думаю, что осознавала, хотя бы и в полубреду, и намеренно привела меня в состояние шока, дабы извлечь из зрелища наслаждение более тонкое и порочное.

Так это или нет, но она заставила меня часами думать о ней и о сексе. Ночь я провел без сна, молился Богу и про себя повторял отрывки из отцов церкви о наиболее действенных способах укрощения плоти, те из них, которые удавалось вспомнить.

4

Мальчишки из Сольвены сторонятся девочек. В школе они обучаются совместно, поскольку тут всего один класс (хотя и в нем девочки выделены в отдельный ряд); и даже когда кончаются уроки, то и в обычном ребячьем гомоне и толкотне они стараются держаться друг от друга подальше: девочки собираются в свою стайку и с видом недотрог уныло бредут домой по тротуару; а мальчишки, в подражание взрослым, выкатываются на деревенскую площадь и там затевают игры или от нечего делать зверски докучают мулам (мальчишечий народ, известное дело, всегда приятель погонщика мулов).

При всем том я уверен, что они уже знают, что такое секс, что уже втихаря рассмотрели половые органы своих подружек и на примере племенных баранов и быков поняли, как это делается. Я ведь тоже из деревни и в их возрасте совершил те же открытия. Но потом, в одиннадцать, я поступил в семинарию.

С тех пор женщин я знаю только через окошко исповедальни. Кто не священник, тот представить себе не может, что это такое. За три года работы в сельском приходе и год в городском я с избытком вкусил грехов, совершаемых женщинами на сексуальной почве. Примечательно, что ни одна из кающихся в них особ, как правило, не упускает ни одной подробности, ни одной мельчайшей детали. Подчас они искренне раскаиваются в содеянном, подчас откровенно кичатся; часто звучит внутреннее оправдание греха, как если бы чувство или страсть не являлись лишь смягчающим обстоятельством, а более чем достаточным основанием для отпущения греха.

Ко всему этому у меня со временем выработался иммунитет. Единственным органом чувств, по-прежнему реагировавшим на все эти постельные признания, оставалось обоняние. Я уже не различал картин этих бесчисленных совокуплений, супружеских измен, тайных свиданий, поцелуев и слез: я чувствовал только их запах. Стойкий запах половых секреций на измятых простынях. Мне нелегко было проявлять милосердие к моим заблудшим овечкам. При том замечу, что грехи их, описанные, безусловно, с большей красочностью, с большей страстью и упоением и без каких-либо умолчаний, ровно ничем не отличаются от тех, которые слышишь и от мужчин. Разница в том, что с мужчинами я могу общаться и за пределами исповедальни. С молодыми парнями я часто играл во дворе часовни, с людьми постарше обсуждал политику, мы сходились во время спортивных тренировок, совершали продолжительные пешеходные прогулки, часто большой мужской компанией поднимались в горы.

С женщинами – нет; с женщинами – в церкви либо в церковных организациях – разговаривал только настоятель, обычно старик, человек осмотрительный и осторожный. Для меня женщины оставались лишь лицами за решеткой исповедальни, голосом, перепевом одних и те же постельных сцен, которых я в действительности не мог себе представить. Я их видел в лицо, лишь когда они, сгрузив на меня свои грехи, подходили затем к причастию и с отрешенным видом прощенных грешниц принимали его из моих рук. Либо на улице, когда, напустив на себя загадочность, они шли с неприступным видом, а я запрещал себе думать, что знаю всю их подноготную.

*

Мне нелегко далось решение скрыть от Донаты, что я священник, но я принял его и смирился. Однако, чтобы поступок мой был действительно проявлением милосердия, она и дальше должна жить в иллюзии, что мы можем любить друг друга, как все люди на свете. Не думаю, что она удовлетворяется лишь разговорами, которые мы ведем на ступеньках заброшенной часовни. Ей хочется большего, и она всячески пытается меня раззадорить. Говорит, что мне, молодому парню, ударила в голову религия, что я застенчив и ни разу в жизни не был влюблен.

Каким опасностям я себя подвергаю? Только одной: опасности влюбиться. Но мое чувство к Донате слишком проникнуто жалостью, чтобы перерасти в ту любовь, о которой она мечтает. Через несколько дней я вернусь в траншеи. Она встретит другого офицера и вскоре меня забудет. Я не стремлюсь к тому, чтобы она запомнила меня навеки, ошарашенная сообщением, что лейтенант, с которым она проводила послеполуденные часы в слабых попытках обольщения, в действительности является военным капелланом.

*

Сегодня за мной на рассвете прибыли двое сержантов-карабинеров, усадили в машину и повезли в штаб командования армейского корпуса, расположенный в долине; сообщили только, что везут исповедать солдата, приговоренного к расстрелу.

Зажатый с обеих сторон ангелами-хранителями (молчаливыми и мрачными из-за раннего подъема), я сник от ожидавшей меня перспективы: меня везли в долину, а мне не было дела ни до восходящего солнца, ни до ощущения покоя, который придают пейзажу волы, вспахивающие поле, и мычащие в хлевах коровы… Понятно было, что я иду не навстречу покою: где-то в низине, в каземате какой-нибудь N-ской воинской части сидит человек и дожидается смерти.

Но с какой стати для исполнения приговора ему понадобился я? Пояснения дал встретивший меня дежурный офицер: приговоренный не пожелал священника из ближайшей деревни и не захотел исповедаться никому другому, кроме фронтового капеллана, знающего о войне не понаслышке.

Ведут меня к нему. Помимо офицера, с которым я разговаривал, рядом идет карабинер с ключами от камеры. Двое других стоят на карауле по обе стороны двери. Приговоренный к смерти – капрал пехотинец, мелкорослый и рыжеволосый – при нашем появлении поднимается с нар.

– Ну, чего, Маскарди, вот тебе твой капеллан: два года на фронте в альпийских частях. Устраивает такой?

Офицер обращается к нему снисходительно, хотя с некоторым раздражением: чтобы исполнить последнее желание смертника, пришлось потревожить массу достойных людей и на целых полтора часа отложить исполнение приговора.

Жду, подойдя к капралу, чтобы нас оставили одних, но он останавливает их жестом:

– Все равно, – говорит, – я исповедоваться не буду. – И улыбается с каким-то горьким триумфом.

– Это еще что за шуточки? – Снисходительного тона у офицера как не бывало, словно лично его глубоко оскорбили.

Тогда капрал поясняет, что его неправильно поняли: он попросил позвать к нему капеллана воинских частей, сражающихся на фронте, но при этом отнюдь не утверждал, что собирается исповедоваться.

– Для чего же он тебе нужен?

– Для того, чтобы плюнуть ему в рожу. – И, повернув в мою сторону голову, награждает меня знатным плевком.

В ту минуту, как все от неожиданности застыли, я чувствую, как по моей щеке медленно, от нижнего века, сползает густая слизь. Рывком достаю носовой платок, утираюсь: поначалу меня захлестнуло сочетание разноречивых и крайних чувств: чувство жгучего унижения, незаслуженной и нестерпимой обиды, желание немедленно отомстить; но я следую другому импульсу – импульсу священника: вытираю плевок, стираю след поступка человека, приговоренного к смерти, тем самым опровергаю факт, что я был унижен. Карабинеры скрутили его, заломив ему за спину руки; опешивший офицер приходит в себя, замахивается, чтобы врезать ему по челюсти, и я едва успеваю предотвратить удар.

Требовать объяснений не приходится: капрал орет благим матом, поносит меня, на все лады склоняет имя Господне, кощунствует. Не унимается и орет все время, пока его волокут наружу, а я тщетно уговариваю его подумать о Боге, о спасении души. По приказу офицера ему вставили в рот кляп. Привязывают к столбу. Взвод полусонных солдат расстреливает его в спину. Его взгляд метался, ловил меня, куда бы я ни двинулся; мне показалось, в нем что-то изменилось. Угас восторг лихорадочных чувств, взбудораженных великим замыслом и поступком – в моем лице ниспровергнуть Бога; в ружейных стволах капрал увидел лик приближающейся смерти, а в себе ощутил пустоту. Я поднял руку и благословил его.

Те же двое сержантов-карабинеров доставляют меня обратно. Сейчас они куда как разговорчивы, их интересуют подробности, они требуют разъяснений. Я отвечаю резко и коротко, избегаю разговоров и всю дорогу сижу, вжавшись в угол машины.

Прокручиваю мысленно горячечные слова смертника, потребовавшего у меня отчета («у вас и у вашего Бога», – сказал он) о нашем соучастии в заговоре глобального уничтожения и разгула смерти. Он требовал отчета у меня, того, который из окопов видит, как ни за что гибнут люди, и не бунтует.

«Вы проклинать должны, – кричал он, срываясь на визг, – вы, попы, должны проклинать, а не благословлять! Проклинать знамена, генералов, пушки, штыки! Вы не смеете отпускать им грехи, вы должны проклинать душегубов!»

Офицеру, который пригрозил ему уж не знаю каким таким суровым наказанием, он крикнул: «Ты, штабная крыса, может, хочешь дважды меня расстрелять?»

Я не стал оправдываться перед ним ни в чем и, может быть, поэтому он под конец вроде как извинился: «Вы тут ни при чем, это я так, для примера», – заявил он, намекая на то, что в его поступке не было ничего против меня лично. Одно – последнее – назидание, вырвавшееся из него, когда ему затыкали рот тряпкой, которой, по идее, должны были завязать глаза, было явно лишним. «Подумай, поп!» – сказал он. Я и так все время об этом думаю.

Капрал был приговорен к смерти за дезертирство. Подвело его то, что ему, как и многим другим нашим солдатам, довелось сражаться в нескольких километрах от дома. Он понюхал пороху, прошел через дюжину бесполезных сражений, видел, как рядом гибнут ребята из его деревни, с которыми вместе ходили и в школу, и на охоту. И однажды ночью не выдержал: вышел сменить постового на дальнем складе боеприпасов, снял его с часов и пошел восвояси. Не прячась, спокойным шагом. Его не остановили. Он нырнул в поля только тогда, когда завидел свой дом.

Когда его обнаружили после двух безрезультатных обысков, он прятался в яме, на которую была навалена двухметровая куча навоза. Суду он заявил, что рассматривает свой поступок как законную меру самозащиты: вы собираетесь меня погубить, а я по праву и по мере сил стараюсь препятствовать вашим планам. При таких доводах он, естественно, схлопотал вышку.

*

Как неприкаянный я перемещался с места на место, автоматически исполняя свои повседневные обязанности. До глубины души я был потрясен словами казненного воина. Я их слышал не раз, но не в таком душераздирающем выражении; я и сам постоянно повторяю себе прозвучавшее в них обвинение; но крик души человека, которого сейчас не станет, ранит тебя как нож.

Противоречие, угнетающее меня с тех пор, как я оказался в траншеях, неразрешимо: я выполняю миссию милосердия, и я это знаю; однако эта же миссия делает меня соучастником тех, кто благословляет военные знамена, кто поет «Тебе, Господи» ради достижения нами побед. Я не могу разрешить это противоречие, сколько ни бьюсь над поисками оправдания, отмежевавшего бы меня напрочь от войны и от безумия мира, вновь запродавшего Христа.

Мы, священники, участвуем в этой оргии насилия, чтобы облегчить (без особых успехов) страдания наших ближних, ставших ее невинными жертвами, но мы не в состоянии предпринять что-либо, что могло бы ее остановить. Мы спасаем души, когда можем либо когда они позволяют себя спасать, на их последнем, предсмертном вздохе. Нас заботит, чтобы солдаты не проклинали имя Господне, когда их дробят на куски осколки гранаты, когда им выворачивает кишки, но о чем мы думали раньше, чтобы они не гибли?

Потряс меня также поступок капрала. Ну подумаешь, плевок! Плевое, можно сказать, дело, исполненное, однако, огромного символического значения: все презрение выражается в нем. Прошло уже достаточно времени, но меня и сейчас передергивает при воспоминании о нем.

Из наших никто не знает о случившемся, но даже если бы кто-то и знал, я бы сумел уклониться от сочувствий. Мне ни к чему сострадания, мне нужна только любовь. В условленный час я поднялся к часовне: к Донате, единственному человеку, от которого можно было ждать хоть немного тепла. Мне ничего от нее не надо, даже слов: одного ее влюбленного взгляда. Я рылся в мыслях, вспоминая слова, которые не раз от нее слышал, будто любовь – единственное спасение от захлестывающих нас страха и боли, и эти слова уже не казались мне чересчур мирскими. Я почувствовал, что милосердие, то бишь истинная любовь, заключается и в моем с ней единстве против безумств и ужасов войны.

Мы сидели друг подле друга. У нее тоже не было охоты разговаривать; время от времени она поглядывала на меня, поворачивая голову. В нескольких сантиметрах от ее лица я чувствовал запах, не похожий на запах духов, которым она вся пропахла: запах пудры, что ли, придававшей ее щекам розоватый, фарфоровый оттенок.

Повернувшись снова, Доната вдруг поцеловала меня, в висок. Я рассмеялся, потому что на мне остался след от помады, который она усердно вытирала носовым платком, делая вид, что не замечает моего конфуза. Тем же платком стерла с губ помаду и, обхватив мою голову руками, стала быстро-быстро покрывать поцелуями все лицо, обходя старательно лишь губы. Опустилась передо мной на колени и прижала к груди мою голову.

– Милый, – шептала она.

Внезапно я сжал ее в объятиях и жадно прильнул к ее губам. Она пыталась вырваться, говорила что-то про заразу и под конец сдалась. Мы целовались неистово, языками, зубами: на мне до сих пор след укуса. Наконец, бездыханная, она обмякла в моих объятиях. Это продолжалось секунду, потом она подхватилась и бросилась по тропинке, не меньше моего потрясенная произошедшим.

*

На улице ночь, я сижу, запершись в своей комнате, и раздумываю над тем, что произошло. Грех, который я до сих пор мог про себя приуменьшать сколько душе угодно, вплоть до сокрытия самого факта его существования, нынче облекся в плоть, которая меня изобличает.

Я целовал ее, как целуются возлюбленные, в каком-то бешеном исступлении, с жадностью изголодавшегося самца, и даже не пытаюсь отрицать, что испытывал огромное наслаждение. Злобный пес, неустанно лающий во мне и обличающий половинчатого человека – мужчину, который и не воюет, но и не соблюдает нейтралитета, попа, благословляющего даже тогда, когда, казалось бы, должен предавать проклятию, – на минуту утих. Прильнув к женщине, я вдруг почувствовал, как меня уносит в другую жизнь, далекую от моей: жизнь, где необыкновенно легко живется.

До сих пор ощущаю на себе запах ее духов. Вдыхая его, переживаю те же ощущения, которые испытал, прижимая ее к себе: тонкий запах, изумительный вкус и бархатистую нежность женского тела. Мысль, что я подвергся опасности и мог заразиться, могла бы меня утешить: болезнь, дескать, и будет искуплением греха, но это не работает. Я признаю всю его тяжесть и понимаю, что пора отступать.

Я не виню Донату, она не виновата ни в чем. Ласки, которыми она меня одаряла, были нежны и, я бы сказал, целомудренны. Это я набросился на нее, и только этот порыв неожиданной страсти освободил меня от тяжести, которую я носил на себе весь день. Она завораживает органы моих чувств, пробуждает забытые желания, ставит под сомнение данные мною обеты. Но не стоит вдаваться в подробности, препарировать мои мысли для того, чтобы в конце концов убедиться, что они невинны: я слишком помню, что, будучи бедным, дал обет целомудрия.

Я долго молился, чтобы принятое мною решение не было мучительным для Донаты: я решил, что больше ее не увижу.

*

Наш батальон в срочном порядке отозван на линию фронта, за два дня до окончания отпуска. Приказ поступил и был оглашен сразу после подъема: за час нам предстояло собраться и трогаться в путь. Иду к солдатским баракам. Солдаты не слишком огорчены: подумаешь, два дня – чушь собачья; с другой стороны, им не привыкать к исполнению приказов и приказов, отменяющих их исполнение. Да и безделье стало надоедать. Командование вечно ломало голову над тем, чем их занять, что бы еще придумать, чтобы слишком не расслаблялись и хоть как-то отрабатывали армейские харчи.

Мы выкрасили бараки (я тоже принимал участие), вскопали и засеяли между ними землю, огородили нашу стоянку прекрасным плетнем. Конечно, там, куда мы собираемся, нас подстерегает опасность, но альпийские стрелки успели забыть о ней, точнее, время и расстояние стушевали ее образ. В самом деле, разве можно все время держать в голове, что живешь под смертельным прицелом?

Выходим из деревни строем; ранняя рань, свет едва забрезжил над краем равнины. Я успел сбегать в больницу, бросить в почтовый ящик записку Донате. Спешный отзыв батальона на передовую отлично маскирует мое решение больше ее не видеть, поэтому страдать ей придется несильно. Но главное, говорю я себе, что она не станет таить на меня обиду, ибо никогда не узнает, что я решил ее бросить; не совсем честно, но мысль эта приносит мне облегчение.

*

К полудню мы были уже в горах. Пейзаж становился все более скучным. Надо мной висел окончательный приговор: я больше никогда не увижу Донату. Не услышу голоса, называвшего меня «мой милый».

Внезапно все во мне взбунтовалось: я ее не увижу, я поклялся, не так ли? Что ж, в таком случае разрешаю себе думать о ней. Я зашагал на автомате и уже вокруг себя ничего не видел. Испытывал неизъяснимое чувство легкости, и мне думалось, что я могу быть счастлив.

5

По мере приближения к месту нашей дислокации на линии фронта все чаще стали встречаться санитарные повозки. В больших крытых рыдванах, запряженных парой тяжеловозов, везли десятки раненых. Из отдаленья, с передовой, доносился нервный, захлебывающийся лай ближнего боя. Поступь бойцов, поднимавшихся со мной из Сольвены на вершину горы, неожиданно стала тяжелой.

В ближайшем тылу раненых на носилках перетаскивали в кареты скорой помощи. Одна такая уже стояла в готовности; мотор был включен, она сотрясалась, как в лихорадке, подпрыгивала на рессорах, но с места не двигалась: последнее слово автомобилестроения. Некоторых раненых оставляли в небольшом полевом госпитале: их транспортировкой в долину займутся в ближайшее время. Среди них попадаются «счастливчики» – так солдаты называют парней, у которых «грамотное ранение»: ущерб здоровью небольшой, но тебя списывают и отправляют домой на неопределенное время.

А по дороге, то опершись на медбрата, то лежа на спине вспомогательного санитара-носильщика, спускались те, кто уже никогда воевать не будет, но, если посчастливится выжить, навсегда останется без руки или без ноги; изувеченные, калеки, парни с пробитой грудью и вспоротыми животами, обмотанные бинтами, сквозь которые сочится кровь, они в бесчувственном состоянии проходили мимо. Кто-то из нашего строя узнавал среди них знакомца, окликал, понимая, что звать бесполезно.

По молчаливому сговору, без понуканий офицеров, альпийские стрелки ускорили шаг: хотелось поскорее достичь вершины, где их друзья-сослуживцы сдерживали вражеский натиск, хотелось своим участием повлиять на исход сражения; но больше всего хотелось поскорее уйти и не видеть то, что вскоре может приключиться с каждым. До места мы добрались, когда уже стемнело. Враг, наступавший с короткими передышками второй день подряд, выдохся и около часа назад угомонился. Наши не дали себя сломить.

Призрак рукопашного боя растаял и исчез, вследствие чего альпийские стрелки расхрабрились, выказывают разочарованность гораздо большую, чем есть на самом деле. Я наведался в бараки нашего полевого госпиталя. Тяжелораненых эвакуировали; один альпийский стрелок, раненный в руку, продемонстрировал мне свою рану. Парень психовал: неужели он такой невезучий, что через пару месяцев рука заживет и его опять отправят в эту преисподнюю? Другой был спокоен: ему ампутировали два пальца на ноге и потому он был уверен, что его комиссуют. Он слегка выпил; смеялся от счастья и тут же плакал от боли после недавней перевязки ноги.

Над нами со свистом пролетел пущенный из миномета снаряд и взорвался поблизости. В госпитале воцарилась тревожная тишина; оказывается, даже здесь никто не застрахован от смерти; война и здесь собирала свой урожай.

*

Уже который день у нас полное затишье. Трудимся на рытье новых траншей и вспомогательных проходов, открываем в горах пещеры, обустраиваем убежища. Солдатская жизнь вошла в свой рутинный ритм, слегка напоминающий городской обычай: «дом – лавка»; тут он свой: наряд на дежурство – наряд на отдых, шестьсот метров пешком между казармой и линией окопов.

Кампьотти, который ненавидит повседневную рутину, говорит, что чувствует себя канцелярской крысой. Он встряхивается, лишь заслышав пушку, грохнувшую на чужом участке фронта, либо пулю, выпущенную снайпером и просвистевшую от него в нескольких метрах; нынче даже отборным стрелкам не удается взять мишень; они стреляют по каскам, которые альпийские стрелки выставляют в бойницы; а у наших это – азартная игра: играют на секунды, от появления каски до выстрела снайпера. Офицерам приказано пресекать эти забавы, но они смотрят сквозь пальцы: Кампьотти сам делает ставки. Алатри выстраивает пустые бутылки из-под коньяка по краю траншеи: австрийцы скуки ради стреляют и по ним.

Пришли письма от Донаты. Первое – на третий день после нашего возвращения на линию фронта и было адресовано на имя лейтенанта Рино Сольдá: оно было длинное, нежное и грустное. Я не стал отвечать.

Еще через день пришло другое. Буквально несколько слов, сердечные приветы и душераздирающая фраза: «Осталась ли по мне хотя бы добрая память?» А вчера – открытка с фотографией деревни: краем леса и зданием клиники. Доната обозначила стрелкой направление к окнам своей палаты: «Я – здесь. Навеки Ваша».

*

Сегодня ярким солнечным утром погиб Сконьямильо.

Мы с ним сидели в изгибе окопа, где места чуть больше, чем на других участках. Место считалось надежным; из деревянной доски и пустых ящиков альпийские стрелки соорудили скамейку, где все, кто не занят, присаживаются почесать языки.

Говорили о его невесте, которая для практики пишет ему по-английски и требует, чтобы и он отвечал ей по-английски. Захотелось ему передвинуться на край скамейки – солнце било в глаза. Когда просвистела пуля, я сразу не понял, что она предназначена ему. Он смолк на фразе: Don’t worry for me, которую пишет в каждом письме невесте и которую в ту минуту он произносил со смехом, вдруг вздрогнул и завалился на бок. Пуля пробила голову навылет. Австрийцы ухитрились пристроить своего снайпера в месте, с которого просматривается даже этот изгиб наших окопов.

Мне нечего рассказать про Андреа Сконьямильо. Он из разряда тех людей, необходимость которых понимаешь, когда их больше нет. Его дружеское, ровное и крепкое чувство ободряло нас. Он любил нас непринужденно, и в этом чувстве не было ничего лишнего, ничего показного. Алатри, считающий всех эгоистами, шутливо говорил о нем: «Все мы большие эгоисты, кроме Андреа, он – малый эгоист».

Напишу два письма: одно – родителям, другое – невесте, и постараюсь скрыть от них чудовищное обстоятельство его гибели, из которого неумолимо следует, что Андреа оказался всего лишь мишенью.

*

Я надеялся, что боль по Андреа отвлечет меня от мыслей о Донате. Но получается наоборот: потеря друга так или иначе приводит меня к ощущению пустоты, оставленному Донатой.

Всю вторую половину дня я провалялся на нарах в укрытии, пережевывая жвачку своего малодушия; Алатри по той же причине глушит коньяк. К вечеру пришел Кампьотти, помог мне подняться. Меня шатало, как с перепою. С недавних пор Тони стал проявлять ко мне интерес и братскую, можно сказать, заботу.

*

Враг предпринял попытку прорыва на соседнем участке фронта. Не знаю насчет погибших, но раненых было столько, что госпитали в низовье, и без того переполненные, отказывались их принимать. Меня подрядили в колонну машин скорой помощи, которые ездят по долине и, где можно, стараются пристроить раненых: в санаториях, больницах, везде, где есть свободное место. Некоторые из них кончаются по дороге; стало быть, нужен капеллан: исповедать и дать последнее причастие. Нет коек, нет даже бинтов, но армейское начальство перво-наперво обеспечивает умирающих утешением в вере.

Наши мытарства закончились неподалеку от Беллуно[6]. Я припомнил, что где-то здесь неподалеку, вблизи линии фронта, был дом Маскарди, капрала, который был приговорен к расстрелу и перед смертью плюнул мне в лицо. В потоке брани, которую он обрушил на меня и шедшего рядом офицера, прозвучал лишь один намек на его личную жизнь: «Матери не говорите, что вы меня расстреляли, скажите ей, что я погиб на фронте, как все», – сказал он тоном, в котором звучала не просьба, а требование. С его точки зрения, это было одолжение, которое никому ничего не стоило и в котором нельзя отказать человеку, приговоренному к смерти.

Я отправился разыскивать синьору Маскарди: не знаю, что меня связывает с человеком, оскорбившим меня, но то, что связывает, я точно знаю. Я нашел их дом, справившись пару раз у встречных крестьян. В доме никого не было; во дворе и под навесом конюшни в сенной трухе и среди камней рылись куры; собака на привязи, клетка для кроликов. Я обошел вокруг и вскоре увидел в поле женщину, в туго завязанном черном платке, грузившую на подводу сено; одна, без чьей-либо помощи.

Она приняла меня за того, кем я не являюсь, и, опершись на вилы, с обреченным видом ждала:

– Скоро это закончится? Что вам от меня еще нужно? – сказала она.

Она сочла, что я из тех офицеров, которые после гибели сына зачастили к ней – до сих пор ходят – с бумагами, которые она должна подписать: расписку в получении кой-какого его барахлишка, которое ей вернули; заявление с отказом от военной пенсии, поскольку она мать предателя родины, расстрелянного дезертира; извещение о том, что ей пока не могут указать место захоронения сына, но что по окончании войны она может обратиться… и т. д. и т. п. Военная бюрократия работала неумолимо: от нее не только не скрыли, как погиб ее сын, но вдобавок измучили тысячей бесчеловечных формальностей.

– Я сама их просила, если что, идти прямо ко мне, не то станут вызывать в управу карабинеров, а там недолго и вся деревня узнает.

Синьора Маскарди – сухонькая, седая женщина; видно, что в молодости она была бойкой барышней и, может быть, даже хорошенькой. Нынче черты ее лица стерты, на нем читается лишь выражение недоверчивости и досады. Я вернулся к хлеву, взял еще одни вилы и помог ей загрузить сено. Думаю, она только поэтому мне поверила, когда я ей сказал, что я не офицер, а священник, военный капеллан.

– Вы его знали? – спросила она, когда мы везли на сеновал груженую подводу.

– Я был с ним в тот день.

Я видел, что женщина ждет от меня слова, которое поможет ей сохранить светлую память о сыне; она его видела в последний раз в наручниках, под охраной двух карабинеров. Я рассказал ей историю о том, как красиво, с каким беспримерным достоинством и гордостью он встретил смерть, что в известном смысле было правдой, ей, увы, недоступной. Придумал ласковые слова, которые он не просил меня передавать, вспомнил молитву, которую он не читал, и причастие, которое не принял.

Она плакала; она не сомневалась, что парень именно так и встретил свой последний час (разве можно заподозрить во вранье священника?), хотя, зная его, была несколько удивлена. Мы вместе прочитали молитву, после чего я благословил ее жестом, вбиравшим в себя все ее добро, дом, поле, домашних животных, ее одинокую, горькую жизнь.

*

Два дня назад я вернулся на линию фронта. Постоянно ищу уединения, хочется хоть недолго побыть одному, наедине с собой прочитать молитвы.

В линии окопов я обнаружил заброшенный участок; наши им больше не пользуются, поодаль от него была прорыта другая траншея. Пробираюсь в эту щель, поросшую ежевикой, там и сям заваленную камнями и землей, и подбираюсь почти вплотную к австрийским окопам. Отсюда на полоске ничейной земли вижу с десяток непогребенных трупов. Это наши бойцы, погибшие больше полугода назад. Сперва их завалило снегом, а когда все растаяло, никто не рискнул ползти за ними. Запаха почти уже нет, но до конца они еще не истлели: это самое жуткое, что мне доводилось видеть. Они иссохли, кожей обтянута часть лица до пустых глазниц. На этих мумифицированных масках нет уже губ, только осклабившиеся челюсти и зубы. От жары разлагаются остатки плоти, вокруг снуют муравьи и роятся осы: на фронте затишье, свежей жратвы не предвидится.

Я не думаю о том, что и сам буду таким же трупом, и Доната будет. Доната сейчас красива, ее кожа свежа, «зернами граната кажутся ее ланиты», как говорит царь Соломон.

Сидя в окружении мертвых и тех, кого ожидает смерть, в стылом горном воздухе, где невозможно развеять ни трупный запах, ни чувство страха, я думаю о безумии, толкающем нас убивать друг друга, по всем фронтам, миллионами. Я думаю о Боге: нетрудно поверить, что он есть; куда трудней, что Он – милосерден.

*

Идет подготовка к генеральному наступлению. Цель все та же: прорвать линию обороны противника. По опыту нам известно, что ни нам, ни им никогда не удастся прорвать эту линию, по крайней мере на участке нашего батальона, между скалами и ущельями, где трудно пройти, даже когда по тебе не стреляют.

– Нам бы только продвинуться метров на двести – триста, – говорит Алатри, – перемахнуть за последние вершины. Дальше почва, там полегче: оттуда бы мы сразу вышли на горные луга.

– Ну хорошо, а дальше?

– А дальше пусть думает генштаб. Нам главное прорваться. Послушай, ты требуешь у меня полной картины маневра? Я представления о ней не имею!

Я не отвечаю ему на это, хотя мог бы напомнить, что еще недавно он бы первый стал издеваться над задачей, поставленной командованием; что еще недавно он бы первый расценил слово «маневр» применительно к нашему злосчастному блужданию по ничейной земле под пулеметными очередями противника как непристойную, грязную, скверную брань.

Алкоголь вытаскивает наружу живущего в нем кадрового офицера. Алатри уходит в профессию, чтобы не дойти до состояния окончательного распада.

*

Сегодня утром провел Алатри по открытому мной ходу на заброшенный участок траншеи. Там встречаются места, где надо передвигаться на четвереньках, на отдельных отрезках обвалы грунта перекрывают проход, там мы вылезаем наружу и ползем по траве и камням на брюхе. Так далеко я сам не заходил: капитан остановился у обрыва окопа. Мы были меньше чем в полусотне метров от австрийцев. Я даже увидел одного: впервые я видел настоящего, а не пленного австрийца.

Эта война абсолютно безлична, может, поэтому она более или менее сносна. Орудийные снаряды и пули падают будто с небес, кто стреляет – все равно не видно. Альпийские стрелки тоже по большей части стреляют по невидимым целям. Страшно стрелять в гущу солдат, когда враг атакует и подходит настолько близко, что вырисовываются очертания человека.

В месте, до которого мы доползли с Алатри, австрийцы видны были как на ладони. Глядя в бинокль своего друга, я видел солдат, протягивающих котелок поваренку, разливавшему суп; немолодой капрал крошил в суп галету. Иллюзия близости была столь велика, что казалось, будто я слышу хруст ломающегося сухаря.

Алатри взглядом показал на выступ скалы, врезающийся в довольно правильную линию оборонительных сооружений неприятеля. Окоп обрывается у скалы, а метра через три-четыре продолжается за нею. Ясно, что австрийцы прошли туннелем этот выступ скалы.

– Бойница, – прошептал Алатри, – двумя метрами выше.

Я взвел бинокль в поисках ее: вертикальная щель, закамуфлированная ветками кустарника. Она была продолблена изнутри туннеля, метра два в высоту. Оттуда опытный снайпер мог держать под прицелом добрый участок наших окопов.

Алатри подал знак возвращаться. Пока я полз за ним по-пластунски, мне подумалось, что я никогда не видел, как Доната причесывается или подкрашивается. Однажды она сняла туфельку, чтобы вытряхнуть камешек, и я отвернулся, пока она ее надевала, – мне показалось нескромным наблюдать, как она это делает.

Мысль пришла мне в голову потому, что я видел австрийцев, в то время как они были уверены, что их никто не видит, и со спокойной совестью один хлебал свою похлебку, другой чинил гимнастерку, третий подстригал ногти несуразно большими ножницами, едва ли предназначенными для этой цели. С некоторых пор мои ассоциации, проделав тернистый путь, приводят меня к одной и той же точке.

*

Австрийцы, увиденные мною, были уже не безликим врагом в этой безличной войне: они стали моими ближними. У каждого из них было лицо; они, точно так же как мы, чем могли разгоняли окопную скуку. Глядя на них, я испытал неловкость человека, исподтишка подсматривающего за другими. Мысль, что в этих людей надо стрелять, показалась мне дикой.

По пути назад у Алатри созрел план действий. В день наступления он засядет со взводом стрелков в заброшенной и забытой всеми траншее. Он долго просвещал меня относительно «эффекта неожиданности», на который он возлагает большие надежды, когда поднимется внезапно с отрядом стрелков из места, где враг не ожидает. Они возьмут с собой побольше «желатиновых труб»[7] для прохода проволочных заграждений, покрепче набьют вещмешки ручными гранатами: может статься, замечает он, что именно здесь будет совершен прорыв вражеского фронта. И поможет этому осуществиться он, капитан Алатри.

Уже который день он возвращается в заброшенный окоп с биноклем, делает заметки, зарисовки. Он даже смастерил шест с изогнутым наконечником, с помощью которого надеется метнуть в бойницу снайпера ручную гранату. Его хитроумная жестокость привела меня в замешательство, он это заметил. «Это тот, который убил Андреа». Не знаю, что ему на это ответить: есть ли смысл прощать врага на войне?

Алатри подтянут и сосредоточен. Обсуждает что-то с младшими офицерами, вводит воинов в курс своего плана. Он меня тревожит: с тех пор, как мы побывали с ним в заброшенном окопе, он не пьет.

*

Наступление намечено на завтра. Оба моих друга, Алатри и Тони Кампьотти, убеждены, что живыми не вернутся. Капитан захотел исповедаться. Он уличил себя в гордыни и поверхностности, признался в сексуальных фрустрациях, угнетающих его еще с юности. Я понял: под налетом его цинизма кроется несостоявшаяся склонность к аскетизму, тяга к высочайшим духовным высотам.

Сейчас я знаю его лучше.

– Мне претит посредственность, – заявил он мне. – Либо величие, либо ничтожность. Завтра я погибну, так и не став великим ни в добре, ни во зле. Что ж, мне не удалось, попытайся ты.

Я? Мой друг Амедео Алатри не знает, что мои возможности столь же ограниченны, как и его. Он не представляет, что я, священник, не перестаю думать о женщине.

А Тони Кампьотти вручил мне связку писем. Он не желает исповедоваться, и я догадываюсь, почему; он считает поступок Алатри слабостью: как можно после стольких лет скептицизма заявить о себе как о верующем и просить причастия? Письма перевязаны бечевкой, но по запаху я угадываю, что они – от женщины.

– Что прикажешь с ними делать?

– Ничего. Если не вернусь, прочти.

Он настаивал, уверяя, что просьба его вполне осознанная. Скрепя сердце я взял письма.

*

Я решил, что пойду в атаку вместе с солдатами. Падуанский викарий, узнав, что я, хоть и безоружный, участвую наравне с солдатами в военных действиях, урезонивал меня не преступать границ священнической миссии; однако где заканчиваются эти границы, уточнить не сумел. Могу я бросить смертельно раненных, не транспортируемых бойцов без утешения в вере? Правда, многие из альпийских стрелков накануне сражения исповедались и причастились, но их странным образом ободряет то обстоятельство, что я поднимусь вместе с ними навстречу опасности. «Вы тоже пойдете, дон Рино?» – шепотом спрашивают они, когда мы стоим перед лесенками в ожидании сигнала к атаке. А Кьерегато, тот альпийский стрелок, под диктовку которого я пишу его молодой жене интимные письма, передает мне по цепочке через солдат напутствие, ставшее здесь традицией: «Гляди в оба, не разбей лоба». Призыв к максимально пассивным действиям, обращенный в том числе и ко мне, веселит их донельзя. Они приглушенно смеются. Если бы от них еще так не несло коньяком, я бы нашел меткое словцо для ответа. Алкоголь, которым их щедро потчуют накануне атаки, паленый: разит ацетоном, уверяют солдаты, пьющие его до беспамятства.

Сигнал к атаке запаздывает. Прибыл посыльный с приказом командования: час наступления изменен, перенесен с 4:30 на 5:00 ровно. В небе едва светает. Коньяк был роздан слишком рано, поэтому многие успели протрезветь и теперь страдают от похмелья: откидываются спиной на противоположную стенку окопа, который я медленно обхожу; на его отдаленных участках многие уселись на землю и при моем появлении привстают. Это всего лишь жест, поскольку меня они ничуть не боятся: я не настоящий офицер, не могу назначить наказание и тем более подать рапорт.

Узнают меня сразу, потому что у меня на груди опять нашит красивый крест, доставленный стараниями интендантской службы. Я ношу его с удовольствием, компенсируя, в частности, тот недостойный жест, которым я несколько месяцев назад сорвал его с кителя. Иногда представляю, как появляюсь перед Донатой с этим священным знаком отличия: поднимаюсь к часовенке, читаю в глазах ее удивление, может, даже испуг. Мне вольно думать о ней, сколько захочется, потому что я ее никогда не увижу. Это также своеобразный способ вытеснения ее: думать о ней до изнурения, чтобы мозг переключился на любую другую навязчивую мысль.

Тем временем все больше розовело: где-то не здесь, не из этой окопной щели и замкнутого горами пространства, люди наблюдали восход солнца. Я озирался по сторонам, словно в первый (или в последний) раз увидел убогое место нашего ожидания: пыльное дно, бойницы, мешки с песком, проходы, ведущие к тыловым дорогам, лесенки для подъема на другую сторону, навстречу врагу. Это не грубо сколоченные стремянки с круглыми чурками-перекладинами, какие я видел на других участках фронта; наши альпийские стрелки смастерили комфортный выход в сторону ада: перекладинами служат отструганные доски; с одной стороны имеется даже поручень.

Минуты текли медленно, капля по капле. Мы ждали приближения часа атаки, как ожидают разряда молнии вслед за раскатом грома. Я думал об Алатри, засевшем с третьим взводом в старом окопе. Тони Кампьотти последний раз сверился с часами, поднял руку и выскочил первым. На кромке траншеи все дружно гаркнули: «Ура, Савойя!»[8] – крик, одуряющий альпийских стрелков наподобие армейского коньяка; в данном случае он должен был послужить отвлекающим маневром, привлечь к ним внимание врага, в то время как Алатри со своим взводом доползли бы бесшумно до вражеских заграждений. Какой-то альпийский стрелок поскользнулся рядом со мной и упал. Я попытался его поднять. Он был мертв. Первый, открывший счет на рассвете.

*

Наше наступление провалилось. Отряд под руководством Алатри не сумел даже приблизиться к линии проволочных заграждений врага. Пулеметной очередью, раздавшейся сбоку, уложило всех: пулемет не фигурировал в зарисовках капитана, поскольку австрийцы им никогда не пользовались, приберегая на всякий пожарный случай. Сам Алатри был ранен. Я обнаружил его спустя полчаса. Конвульсивный огонь первых стычек утих. Переползая от одной воронки к другой, я внезапно на него наткнулся: он не стонал, не звал на помощь, хотя испытывал адскую боль. Он был ранен в бедро.

– Привет, дон Рино, – сказал он привычным шутливым тоном, – какими судьбами в наших краях?

Я подполз к нему и взвалил на спину. Сцепив его руки в замок вокруг своей шеи, сантиметр за сантиметром, вдавливаясь в землю и пользуясь для прикрытия любым бугорком, валунами, кустарником, я дополз до старого окопа и пробрался внутрь. Капитан потерял сознание; приходил в себя и стонал от боли, лишь когда я останавливался передохнуть. Вскоре мне показалось, он преодолел болевой порог: сцепил зубы и уже не отключался. Более того, стал мной управлять, предупреждая, где нас поджидают обвалы камней, мотки колючей проволоки или заросли ежевики.

Одно препятствие оказалось непреодолимым: тяжело раненный альпийский стрелок свалился в окоп и уже не мог пошевельнуться. В том месте траншея из-за обвала камней и земли слишком узкая: продвинуться вперед можно было, лишь проползя по нему. У солдата перебит позвоночник, сдвинуть его не представлялось возможным. Он бредил.

Я отполз назад и уложил Алатри на дно окопа. Капитан перевернулся на здоровый бок; я прикурил ему сигарету.

– Я понял, – сказал он, – будем ждать, пока бедняга не откинет копыта. Вопрос: не откину ли я за это время копыта?

Повязка, которую я наложил ему на рану, пропиталась кровью и сползла. Я соорудил новую из своей рубашки.

Много часов я провел возле раненого солдата, который в бреду принял меня за одного из своих братьев и называл Кекко. Его волновала корова, которая должна была вот-вот отелиться, и он настоятельно просил меня встать пару раз ночью и сходить в хлев посмотреть, что там да как. В прошлый раз, говорил он, теленок вышел неправильно, насилу удалось спасти мать; говоря это, он сердился. По всей линии фронта наступило затишье. Я слышал, как вполголоса переговариваются санитары-носильщики: я позвал их, но крики мои тонули в воплях раненых, которым они старались помочь. Рассчитывать на то, что они увидят меня на дне этой рытвины, тоже не приходилось.

Я сказал Алатри, что придется ждать наступления ночи, ползти обратно, а дальше по открытой местности добираться до наших окопов. К четырем часам дня к раненому бойцу вернулось сознание, он меня узнал. Я отпустил ему грехи, и вскоре он испустил дух. Он был еще теплый, когда я прополз по нему с лежавшим на мне капитаном.

Как только мы добрались до своих, Алатри, которому сделали укол, припал к бутылке коньяка. Молча поднял ее в мою честь и сказал:

– Видел, дон Рино? Вот мы и вернулись к посредственности.

*

Борюсь с мыслями о Донате, с ее образом, занимая себя работой. В течение всего времени, проведенного в заброшенном окопе между раненым товарищем и умирающим солдатом, я покорно мирился с вынужденным бездельем. Чтобы избавиться от образов смерти, мелькавших перед глазами, не чувствовать запаха крови, не слышать стонов альпийского стрелка, раненного в позвоночник, я предался безудержным воспоминаниям.

Как и раньше, мне трудно представить в воображении лицо Донаты; зато отчетливо вижу ее руки – пальцы, форму ногтей, белизну ее мягкой ладони. Еще одна часть ее тела, живо всплывающая в воображении, – ноги, которые как-то раз она продемонстрировала мне, задрав юбку: я не забыл этого зрелища, хотя вызвал его в памяти только однажды – вчера, сидя в окопе. И еще поцелуи: особенно тот последний, неистовый, в который я вложил всего себя.

Полагаю, я предался этим плотским мыслям для того, чтобы подкрепить в себе волю к жизни. Они помогали мне выстоять, заставляли думать, что я здоровее раненого Алатри и умирающего альпийского стрелка. В любую минуту пуля могла бы сразить и меня, стоило только высунуть нос, но я убеждал себя, говоря, что ни одна пуля меня не возьмет, пока я не избавлюсь от непристойных мыслей. Я руководствовался суеверным расчетом: Бог не даст мне умереть в смертном грехе, поэтому до тех пор, пока я буду прокручивать в голове эти картинки, со мной ничего не произойдет.

В воспоминаниях я увидел ее руки; Доната натягивает белые лайковые перчатки: ароматная кожа плотно стягивает ладонь, оставляя оголенным запястье. Я почувствовал возбуждение и в то же время окрепла моя уверенность, что я вернусь с капитаном, цел и невредим, на наши позиции.

Если бы я верил в благочестие некоторых покаянных практик, то сегодня как раз подходящий вечер для самобичевания. Но разрази меня Господь, если я хоть каплю в это верю.

*

Я принес Кампьотти его письма. Тони, вернувшийся из боя без единой царапины, не сдержался: хлопнул меня по плечу, когда я приволок Алатри. Как я позже узнал, он все это время ждал нашего возвращения, прочесывал биноклем каждую пядь земли, твердо веря, что мы не погибли и не попали в плен, что оба живы.

Когда я возвращал ему благоухающую духами связку писем, он посмотрел на меня с нежностью и, я бы сказал, сопричастностью. В чем Кампьотти неожиданно усмотрел наше сходство? С улыбкой, в которой не было привычной насмешки, но светилась какая-то грусть, он вложил мне обратно в ладони связку писем.

– Прочти их.

Увидев, что я смущен, стал настаивать, в точности как в первый раз, когда он принес их мне на хранение.

– Но для чего? – Я упрямился. – Ты вернулся, они твои.

– Все равно прочти.

Ладно, раз обещал, почитаю.

6

Письма, адресованные Тони Кампьотти, написаны Доротеей. В них она делится с приятелем откровениями Донаты. Девушки живут в отдельных палатах, между которыми имеется дверь; поскольку она постоянно открыта, то можно сказать, что живут они вместе. Естественно, они общаются, сидя в разных палатах, и откровенничают перед сном, лежа в постелях.

С видом оскорбленной добродетели Доротея сообщает, что Доната влюблена в лейтенанта Рино Сольдá. Она меня считает сослуживцем Тони и шутки ради сообщает ему о страсти, которую я зажег в сердце Донаты. Она не в курсе того, что я священник, поэтому интересуется у Кампьотти, который наверняка должен знать, отчего это я не отвечаю взаимностью на любовь ее подруги: может, я женат, или обручен, или травмирован неудачным сексуальным опытом? Или, может, дал обет целомудрия? (Вопрос сугубо риторический, поскольку Доротея не в курсе того, что попала в точку.)

Признаться, письма меня удручают. Понятно, что это праздная светская болтовня, касающаяся, однако, чувств Донаты. Куда больше меня беспокоит мысль, что она меня любит. Я усматриваю в этом вину: не ее, а свою.

*

Вернул Кампьотти его письма. Он подбросил их пару раз на ладони, как бы взвешивая, а затем сжег, поштучно, и пепел сдул в окно. Мы были одни в бараке. В уличной темноте слышались далекие оружейные выстрелы да царапающий звук сосновой ветки, елозившей по деревянной доске. Тони пододвинул ко мне стакан вина, тарелку с мамалыгой, колбасу – то, чем ужинал сам. Я поблагодарил его.

– Подумаешь, ерунда! – ответил он, пожимая плечами. Я понял, что это была не форма вежливого ответа, а призыв сравнить мои беды с тем, что творилось вокруг – с трагедией, со смертью…

– Да, – отвечал я на скрытый его призыв. – Но все равно я чувствую себя виновным.

– Ты думаешь, что ты первый поп, который влюбляется в женщину?

Я попробовал возразить, что влюблен не я, а она, но Тони не дал договорить.

– Друг мой, не рассказывай себе сказки: думай больше о ней и забывай изредка о войне.

Алатри рассказывал мне, как однажды на офицерских курсах Тони схлопотал наряд вне очереди. Над своей раскладушкой он повесил карту Солнечной системы; чернилами на ней была нарисована стрелка, указывающая на Землю, точнее, на часть крошечного шарика, затерявшегося на бескрайних просторах Вселенной; на полях была надпись: «Война здесь».

С головокружительной высоты своей позиции Тони продолжает злить начальство и щедро раздает индульгенции себе и своим друзьям.

*

У нас тоже имел место случай дезертирства. Один из бойцов свежего подкрепления, двадцатилетний парнишка, сдрейфил: брошенный в атаку на следующий день по прибытии на фронт и непонятно как уцелевший, парень понял, что попал в ловушку. Встреча со смертью была лишь отложена: следующим утром в день атаки она будет ждать его за любым углом. Он крикнет: «Ура, Савойя!» – а пуля, гуляющая в поисках жертвы, его услышит и тут же уложит. Он рассказывал мне, что в ночных кошмарах видел в точности ту же картину: как летающий со свистом шарик-убийца минует прочих, выискивая одного его.

Он обратился за помощью к «старикам», но те подняли его на смех: у служивых привычка смеяться над чьим-то страхом для того, чтобы спрятать свой. Он написал домой, но семья его, к сожалению, отравлена патриотической пропагандой: отец отреагировал так, словно сын подцепил срамную болезнь. И поэтому сегодня альпийский стрелок Марио Боккарди спозаранку, пока не рассвело, вышел из окопов: дымка обещала жаркий день. В то время, когда часовые теряют всякое представление о долге и стоят, устремив пустой взгляд в зубчатый горизонт, протянувшийся в двух шагах от носа, никто не обратил внимания на тень, перемахнувшую через мешки с песком, укреплявшие окопы.

Туман, поднимавшийся из долины, уже через пару минут, как иногда бывает летним утром, стирал расстояние между окопами враждующих сторон. Боккарди шагал вслепую минут двадцать и под конец с криком: Kamerad! – сдался нашим солдатам. Его вернули в окоп, из которого он давеча выпрыгнул, и только тут до него дошло, что он пленник не австрийцев, а своих товарищей, каковые были немало смущены. Скрыть факт дезертирства не представлялось возможным, поскольку майор Баркари, вылизав три пары сапог, за неимением других забот спозаранку явился на обход окопов. Беглый солдат, можно сказать, упал ему под ноги. Майор, общеизвестный трус, поддался безотчетному импульсу уничтожить в другом дрожащую тварь, живущую в нем самом, и приговорил новобранца к расстрелу. Поскольку преступление произошло на глазах у всех и факт его, стало быть, очевиден, он мог единолично вынести приговор. И он его вынес.

Завтра на рассвете приговор приведут в исполнение. Провожу с Боккарди последние часы его жизни. Он исповедался. На свой последний ужин попросил жареную курицу, и мы ее раздобыли. Странно, но он совершенно спокоен: пули, которые завтра его изрешетят, не застигнут его врасплох, а вылетят из ружейных стволов по команде, которую он услышит, и это будет последний звук, который долетит до его слуха. Он говорит, что такая смерть пугает его в меньшей степени: альпийский стрелок Боккарди точно знает, где и в котором часу ее встретит: она сама назначила ему свидание.

Однажды, говоря о своей болезни, Доната сказала, что она – «приговорена к смерти». Мысль о ее неизбежной кончине для меня – полнейшая абстракция. Я ведь даже не представляю, как она выглядит спящей: вижу только ее глаза, повсюду за мной следящие, как на портретах кисти старых мастеров.

Возможно, в данную минуту ей плохо – поднялась температура или сотрясает приступ кашля; но я представляю ее в точь-в-точь такой, как в нашу последнюю встречу: вижу тонкий переход пудры на ее щеках от цвета персика к цвету розы, чувствую прикосновение ее пальцев и бархатистых губ, целующих меня нежно…

*

Посреди ночи ко мне явился альпийский стрелок. Я только что отошел от задремавшего Боккарди, тоже собираясь отдохнуть. Кроме меня в укрытии ночуют еще пятеро, поэтому мы вышли наружу и беседовали, прогуливаясь под звездами. Капралу Менегону по жребию выпало идти в расстрельную команду, которая завтра должна привести в исполнение приговор: через пять-шесть часов он с ребятами-напарниками должен будет застрелить товарища.

Мы с ним долго беседовали, разумеется, не о требованиях устава и не о состоянии необходимости. Менегон прекрасно понимает, что в иррациональности войны убить товарища может оказаться такой же необходимостью, как и прикончить врага, но он вне себя при мысли, что во имя воинского долга вынужден взять на душу тяжесть смертного греха. Он боится, что завтра у него не поднимется рука, чтобы взять на прицел грудь Боккарди и стрелять в нее, как в полевую мишень, как в картонного человека.

Что я должен был на это ответить? Что предстоящее ему – не грех, потому что, во-первых, он будет стрелять непредумышленно и, во-вторых, вынужден будет совершить поступок, который претит его совести, будучи, как и все, шестеренкой военной машины?

А я что тут делаю? Я, жрец той религии, которая проповедует героическое прощение, то самое, когда подставляешь другую щеку, как я ее подставляю, и поэтому молчу, не реагирую, не вмешиваюсь в происходящее, чем потворствую величайшему греху – организованному истреблению человечества, слывущему за богоугодное дело.

Меня гложут сомнения лишь по части той партии, которую я здесь представляю, а в остальном я твердо убежден: быть в этом море зла рядом с людьми, которые страдают, из-под палки изображают ненависть к другим, которых они в глаза не знают, – это благо; благо быть рядом с теми, кто умирает без вины виноватыми, и с теми, кто их расстреливает, как Менегон.

Многие из моих собратьев, ослепленные красотою слов, проповедуют ненависть к врагу; такие священники – находка для пропаганды войны, им отдает предпочтение начальство. Я подал прошение о принятии меня в военные капелланы потому, что мне было не по себе от того, что священники в массе свой – христопродавцы: проповедуют солдатам и пишут в газетах слова, которые Иисус вряд ли одобрил. Не понимаю, для чего нужно было от всего отказаться, чтобы стать пастырем, если потом даешь увлечь себя неевангельским чувством, называемым «патриотизм»? К сожалению, и наши церковные верхи присовокупляют свой голос к вавилонской риторике лжи: кто из священников не патриот, тот – предатель отчизны.

По справедливости, я должен был сказать Менегону, чтобы тот не вздумал стрелять, шел под трибунал за неисполнение приказа, где бы и схлопотал вышку. Я же не должен был оставлять его одного в этом проявлении истинного героизма, а публично встать на его защиту и вместе с ним отправиться на эшафот. Но у Менегона не хватает решимости на такой поступок. У меня, по правде, тоже. А это грех, поди, пострашней, чем поцелуи с Донатой.

В итоге я сказал ему, что даже война не в силах отменить заповедь любви. Враг тоже брат, он, как и ты, ни в чем не повинен. Я увещал его стрелять в австрийцев с тем же чувством ужаса, жалости и любви, с каким он завтра выстрелит в брата по крови.

Сидя на валуне, под непостижимым простором звездного неба, мы прочли с Менегоном молитву, начинающуюся словами, столь же непостижимыми и страшными, как и окружающее нас пространство: «Боже всемогущий и вечный…».

Я велел похоронить Боккарди на воинском кладбище рядом с павшими бойцами. Майор узнал об этом постфактум. Вызвал меня в свой штаб и задал взбучку. Смысл его выговоров сводился к следующему: недостойно хоронить дезертира рядом с героями.

Я вовремя остановился, чтобы не высказать ему все, что думаю по этому поводу. Я просто стоял, прикусив язык. Поэтому майор решил одержать надо мной решительную победу и зарядил одно и то же на все лады. Поскольку я приумолк, он перешел на отеческий тон, а это воистину невыносимая пытка.

Твердой поступью он расхаживал вдоль и поперек барака. Потупив голову, я рассматривал его сверкающие, как пасхальные яйца, сапоги и слышал, как жалобно скрипят под ними половицы.

*

Тони вышел из барака командования с презанятным видом: казалось, будто он о чем-то задумался и в то же время едва удерживается от хохота.

– В чем дело, Тони?

– Я вот думаю, кто бы это мог быть?..

– Что стряслось?

– Кто-то отлил в сапоги майора. – Он выдержал паузу, дав мне насладиться известием, и продолжил: – Он их утром надел!

После этого он был не в силах сдерживаться: увлек меня в пустой переход между окопами и там разразился смехом. В течение нескольких минут мы смеялись до колик, согнувшись вдвое, не в состоянии произнести ни слова. Но тут я встревожился:

– Интересно, какую каверзу он придумает в отместку?

– Не может! – ответил Кампьотти и пошел хохотать по новой. Мы были похожи на двух пьяных салаг, хохотавших до слез в приступе беспричинного смеха. – Он призвал меня на совет, – продолжал Тони, всхлипывая от смеховых спазмов, – и я убедил его, что надо молчать. Не будет молчать, станет посмешищем всего батальона, полка, гарнизона, дивизии, армейского корпуса, всей армии. Прощайте, надежды на повышение в звании, прощай, блеск желанных наград. Его похоронят под гомерический хохот и навеки забудут. Кажется, до него дошло.

Мы умолкли, представив себе майора, лишенного возможности наказать:

– А посему он будет молчать и ровным счетом ничего не предпримет…

– Правда, я был вынужден пообещать ему, что проведу дознание. Негласно, само собой. «Полагаюсь на вас, лейтенант Кампьотти. Найдите мне эту гниду. Только уговор: никому ни-ни». Можешь представить, стану я ему докладывать.

– Неужели нашел проказника?

– Ладно, дон Рино! Меня на мякине не проведешь, твои это проказы!

– Мои?

Тони в очередной раз сразил меня своей прозорливостью, но ему я могу доверять. Укрывшись в проходе между окопами, мы с ним ржем, как лошади: порой и на войне можно умереть от хохота.

*

Говоря о павших бойцах, которых расстрелянный паренек якобы недостоин, майор Баркари назвал их героями. Думаю, справедливее назвать их героями долготерпения. Ведь настоящей их работой является сохранение терпения, изредка прикрываемое ропотом. Альпийские стрелки терпеливо выносят холод, часто – голод и даже страх смерти. Тяжелей всего кретинизм на командном посту с правом распоряжаться человеческой жизнью.

Даже Кампьотти, рассматривающий эту войну отстраненно, с позиции человека будущего, теряет всю свою отстраненность, когда речь заходит о новой причуде майора (наш командир, к великому сожалению, страдает манией величия в изобретательской области). К примеру, он изобрел чугунный щит.

По его расчетам щит, предназначенный для прикрытия бойцов во время наступательных действий, в первоначальном замысле был сорок на восемьдесят сантиметров. Его друг, промышленник, сделал две пробные отливки. Майор, однако, не учел, что чугун – металл весьма тяжелый: щиты едва можно было приподнять. Но даже уменьшенные в размерах, они были до того тяжелы, что передвигать их можно было только по земле, удерживая за обе ручки. «Самоходное средство индивидуальной бронезащиты», – окрестил эту штуковину сияющий от гордости майор. Между тем альпийский стрелок, распластавшись на земле и прикрыв голову броневым щитом, мог ползти со скоростью черепахи, ибо каждый раз, ухватив щит за обе ручки, должен был сперва его передвинуть. Для этого он должен был бросить оружие. Когда же он тянулся за ним, чтобы выстрелить, «самоходное средство бронезащиты», неустойчивое на каменистой поверхности, опрокидывалось, оставляя бойца без прикрытия.

Сейчас, уже который день, майор не выходит из барака, пренебрегает даже любимым занятием – надраиванием сапог, ломая голову над новым изобретением; чертежи за чертежами заполняют страницы его так называемого тактического блокнота. Батальон ждет результатов, как смертного приговора.

*

Поднимаюсь спозаранку, обливаюсь на свежем воздухе холодной водой; над головой – ярко-синяя небесная гладь, которая поблекнет с наступлением дневного зноя. Обвожу взглядом горы, поднимаю глаза на их скалистые, острые, как шпиль, вершины. За день я не раз их буду поднимать, когда будет подкатывать искушение не то чтобы думать о ней, а страстно ее желать, покрывать ее всю поцелуями. Спать иду, когда в прямом смысле валюсь от усталости с ног. До чего восхитительна жизнь! Может, эти недели мучительной страсти и есть та единственная отпущенная мне долька счастья?

*

Тони Кампьотти все понимает, все прощает (точнее, убежден, что все и так давно прощено), но тем не менее парочка дон Рино Сольдá – Доната Перуцци его не устраивает. Вчера он сказал:

– Была бы она хотя бы здорова, а ты бы не был попом, – после чего я понял, что именно его коробит: священник и чахоточная, вспышка с одной стороны запретной, с другой – безнадежной любви.

Мы задержались на этом вопросе: Тони считает, что даже композитор девятнадцатого века не взял бы нас в качестве героев своей мелодраматической оперы. Тут же рассмеялся и сказал, что в качестве возлюбленной пары мы до того маловероятны, что вышибаем у него слезу.

*

Новое изобретение майора Баркари – вязанка: огромный, двухметровый в диаметре рулон еловых веток, туго стянутых обручами. Катят ее четверо и спокойно, под ее прикрытием, продвигаются вперед; благодаря своему весу она легко проходит по камням и ухабам. Испытания, проведенные альпийскими стрелками в тылу, убеждают, что на этот раз майор, кажется, попал в точку. «Вязанка Баркари» (окрестил ее Тони) опробована также под пулеметным огнем: прежде чем разлететься на щепки, она поглотила несколько десятков пуль. Однако, как заметили майору, когда стоишь за ней, не видно, куда идти, в какую сторону двигаться; а если высунешься из-за нее, чтобы дать очередь, то попадаешь под прицел снайперской винтовки. Баркари решил проблему следующим образом: из четверых бойцов, идущих за вязанкой, один будет двигаться задом наперед, глядя в сторону наших окопов, откуда младший офицер наподобие матроса с сигнальными флажками будет регулировать их маневры. Стрелять в это время запрещается. Подойдя вплотную к вражеским окопам, альпийские стрелки забросают неприятеля ручными гранатами, руководствуясь и в этом случае указаниями сигнальщика. А потом? Потом они выскочат из-за вязанки и пойдут в штыковую атаку.

– Ну вот, – бросает Кьерегато, – всегда кончается этим.

*

Тони спросил у меня, влюблялся ли я когда-нибудь прежде. Я ответил, что нет, не считая влюбленности двенадцатилетнего школьника в соученицу; он кивнул в знак понимания: именно такой ответ он и ожидал услышать. На следующий вечер, когда мы ужинали вместе, я спросил:

– А что?

Он сразу понял, о чем я – о его вчерашнем вопросе, – и сказал:

– У меня все было точно так же.

После чего, откинув всякий стыд, сковывавший нас кандалами робости, мы с ним долго говорили по душам. Тони отпускает удила, вспоминая свои юношеские годы. Как далека была от него вчера присущая ему всегда ирония! Она не вяжется с ним, настоящим.

Я тоже рассказал ему о своем деревенском детстве; о семинарии и методах, которыми нас отучали от женщин; воспитатели убеждали, что женщины – существа нетелесные, возможно, инопланетяне и, как бы там ни было, не поддающиеся физиологическому описанию. Искоренение секса шло рука об руку с насаждением культа Девы Марии. Она – мать, Она – сестра, Она же, пусть далекая и священная, – мать Спасителя; молодая и красивая, красота ее признана канонической. Сублимация вожделений плоти не у всех давала сразу требуемый результат. Многие увязали в двусмысленности любви к Марии, и тогда их вожделение прикрывалось маской мистического экстаза либо сусального почитания. Помню, как лихорадило моего соседа по парте, рыжего Пакканьина, когда мы читали хором литанию Деве Марии[9]. Как-то вечером выходим из капеллы, и он мне вдруг говорит: «Представляешь, слова turris eburnea[10] рождают во мне образ ее бедер. Духу не хватает исповедаться». В воображении Пакканьина ноги Марии превратились в башни из слоновой кости, неземной легкости и белизны, говорил он, и эти прельстительные образы были навеяны ему призывами к Пречистой, которыми мы оглашали своды храма.

Пречистая Богородица и святые великомученицы, из которых иные столь щедры на слова любви к Христу, были единственными женщинами, о которых нам разрешалось разговаривать в семинарии. Я никогда не был влюблен в Марию, хотя бы уже потому, что трудно было различить, что в ней божественного, а что – земного, женщина и Матерь Божья, сиречь девственница, полное противоречие в терминах. Меня охватывал ужас при мысли о ней: чему я не мог в ней поверить, так это тому, что она и вправду женщина. С тех пор я не очень-то доверяю молодым людям и своим собратьям, которые заявляют, что культ Девы Марии ими «особо почитаем».

Тони рассмеялся:

– Я тоже был из числа «особо почитающих» культ Пресвятой Девы. Помнишь, я тебе рассказывал о своей семье? Они по-своему умели добиваться от меня того, чего хотели, особенно преуспевала мать. Она имела обыкновение разговаривать с Богородицей, как с родней, точнее, как фрейлина с Ее Величеством. Так продолжалось до восемнадцати лет.

– А потом?

– А потом я зачастил в публичные дома.

Я же в семинарии к своим восемнадцати подцепил бациллу «поповской стыдливости»: секс суть неизречимое, женщины суть уроды либо призраки, в числе людей не значатся. Когда два раза в неделю семинария выходила на прогулку, петляя черною змейкой по городским улицам, навстречу попадались красивые девушки, но для меня они были невидимками.

7

Разбитые в щепки «передвижные вязанки майора Баркари» валялись в нескольких метрах от вражеских окопов. За несколько предыдущих ночей австрийцы заминировали подходы к своим позициям. Вязанки, слишком легкие для мин, прошли по ним в целости и сохранности. Мины сдетонировали, как только на них ступили тяжелые солдатские подошвы. Бойцы немедленно отступили, но все равно погибло одиннадцать человек. Выяснилось, что заминированы подходы вдоль всей линии вражеской обороны. Майор Баркари объявил батальону: кто вызовется добровольно разминировать поле на виду у австрийцев, получит месячный отпуск. Естественно, дураков не нашлось. Альпийские стрелки ропщут: спереди – мины, сзади – майор, полундра, мы в окружении!

*

Отправился в госпиталь проведать Алатри. Ему лучше, хотя нога полностью не восстановится.

– Ну вот, – подытожил он с обычной своей ухмылкой, – так будет легче меня обрисовать: хромой уродец.

Я вышел из казармы в пять утра; сперва шел лесом, потом двуколка интендантской службы подбросила меня почти до подножья плоскогорья, за которым простирается долина. Гарнизонный госпиталь расположен чуть ниже, в селении Форка. В десять я был уже у постели Амедео. В глазах еще стояли картины гор в их утренней красе, лицо пылало от колючей прохлады горного воздуха. Тут, в госпитале, жара, но капитан бледен, как полотно, – видимо, потерял много крови.

– Как Тони? – спросил он меня. Интересуется также, что новенького у майора Баркари. Сдержанно смеется, услыхав историю про вязанки. Не проходит и получаса, как нам не о чем больше беседовать. Алатри посылает меня на кухню узнать, чем его будут сегодня кормить, обсуждает со мной передовицу, опубликованную в свежем номере «Коррьере»[11]. Отмечаю про себя, что между нами нет былой доверительности, отмечаю, напротив, дистанцию, которую он старательно устанавливает между нами, его желание, чтобы я встал и как можно быстрее его покинул.

Я напрасно спас ему жизнь, ведь для человека его пошиба чувство благодарности страшнее смерти. Я ни словом, ни намеком стараюсь не затрагивать больную тему. Он тоже не обмолвился ни словом.

Наше свидание становилось тягостным. Мы обнялись, поскольку объятия в некоторых случаях – обязательный ритуал; я почувствовал, что Алатри прощался со мной с облегчением и сжавшимся сердцем.

Уже на выходе его лечащий врач, тоже капитан, посвятил меня в тайну: Алатри окончательно спился. У него пытались отнять коньяк, он объявил голодовку. Опускаю множество анекдотов, которые с упоением рассказывал мне доктор (словно речь шла о дрессированном псе и его бесподобных способностях); о том, например, как Алатри воюет с монашками-медсестрами: они прячут от него бутылку, он вгоняет их в краску, предлагая в обмен услуги своего детородного органа; они шантажируют его коньяком, он кроет их матом и святотатствует; заканчивается все уговором: ему выдают бутылку на день. Однако сознание, что его держат на «голодном пайке», нестерпимо для бедного алкоголика; он с дорогой душой растянул бы на день свой рацион, но коварная мартышка, поселившаяся у него за хребтом, заставляет его выдуть все сразу.

Это сравнение придумали венецианские стрелки: про того, кто запил; они говорят, что мужик живет не своим умом, а что им управляет мартышка, живущая у него за хребтом. В самом деле Алатри не чаял, когда я уйду, я оказался препятствием между ним и остатками коньяка, который он куда-то припрятал.

Я взбирался на плоскогорье с тяжким грузом – другом, который себя губит. Я думал о несомненных достоинствах Алатри и о коварной мартышке, которая их пожирает. Подумалось даже, что, может быть, было бы лучше, если бы он умер тогда от потери крови. Но следом подумалось: ничто не без пользы, если совершено во благо. Сейчас у Алатри есть время, которого у него бы не было, умри он тем утром: время, чтобы подумать. Он, взыскующий славы Господней, закрывает глаза в страхе быть ею ослепленным. Я это знаю наверняка, он мне признался на исповеди; не буквально этими словами, но в этом смысле. Все, что я могу, это молиться о нем. И я буду о нем молиться.

*

Селение Форка находится недалеко от Сольвены, где мы недавно стояли во время короткой передышки. Военный госпиталь, расположенный на гряде, тянущейся к плоскогорью, находится на той же высоте, что и вилла «Маргарита», в четырех километрах отсюда. Даже меньше, в трех, как отчетливо видно на военной топографической карте, в получасе ходьбы прогулочным шагом.

Меня тянуло подняться к заброшенной часовне. Но и этого я себе не позволил. Каким-нибудь непредсказуемым образом я мог бы натолкнуться там на Донату, а я ведь дал себе слово, что этого никогда не будет. Намерение, и даже больше – обет – никогда ее не видеть – это условие, при котором я позволил себе безумие любить ее издалека и молча. Но за каждым, буквально за каждым поворотом дороги мне виделась она – в белом платье, кружевных перчатках, собранная, безупречная.

Вероятно, поэтому кашель был для нее столь оскорбителен: он доставлял ей мучения и, помимо того, вынуждал ее корчиться в судорогах и терять над собою контроль. Еще она не любит ветер. «Я вся в беспорядке», – говорила она, едва из прически выбивалась прядка волос или слегка вздувалась юбка. Она бы предпочла, я уверен, чтобы мы встречались в гостиной с коврами и роялем, в закрытом от воздуха помещении.

Одежда, перчатки, обувь являются частью ее личности, они как бы ее вторая кожа. Или, быть может, это я не осмеливаюсь представить себе ее настоящую кожу, вообразить ее обнаженной? Не осмеливаюсь потому, что боюсь. Кстати, не факт, что она бы мне понравилась. В моем представлении обнаженная женщина – это что-то студенистое, склизкое… Со времен семинарии в моей голове сидит мысль, с помощью которой я подавлял искушения плоти: мысль о женщине как гигантской улитке, вылезшей наружу из раковины.

*

Во второй половине дня Тони позвал меня с собой.

– Куда?

– Овец покупать.

Я подумал, он шутит, но оказалось, что нет; вот мы стоим с ним в небольшой горной седловине, в нескольких километрах от передовой, и торгуемся с пастухом: двадцать две овцы и собака; собака стоит столько же, сколько все овцы; пастух утверждает, что псу нет цены, и не собирается с ним расставаться. Тони настаивает: не будет собаки, овцы не нужны.

С помощью мальчика-проводника, сына нашего пастуха, мы сократили путь и к вечеру были у наших бараков. Нам даже загон здесь не нужен: собака кругами обходит отару, пока все овцы не соберутся вместе, подгоняет их плотно друг к дружке и охраняет, пока они спят.

По дороге Тони сообщил мне подробности. По приказу Баркари завтра хотят предпринять атаку на нашем участке передовой.

– А как же мины?

– Хочешь знать, что он мне ответил? Первые шеренги пожертвуют собой ради того, чтобы идущие следом товарищи могли пройти беспрепятственно.

Тони привел возражения, которые и без того понятны, особенно следующее: кто же заставит этих людей стать в первые шеренги и идти навстречу неминуемой гибели? «Вы, – ответил майор. – Вы заставите, с наганом в руке». Когда человек располагает властью над людьми и является при этом кретином, что нередкий случай в военной среде, говорит Тони, он даже не в состоянии осознать всю тяжесть своих приказов. Он мне приказывает расстреливать впередиидущих, если сробеют, а о том, как отреагируют идущие следом, он не подумал.

– Ты ему объяснил?

– Нет. Когда встает вопрос о выполнении приказа, у него меркнет сознание и исчезает даже та убогая фантазия, с помощью которой он конструирует щиты и вязанки. Если я ему скажу, что альпийские стрелки изрешетят меня сзади, знаешь, что он мне ответит? Чтобы я запомнил, кто это был, и потом доложил ему имена виновных.

Тони горько смеется. Выражать протест – непозволительная роскошь, убеждать командира в том, что он идиот, – самоубийство, а предстать перед военным трибуналом – глупость; больше того, как он выражается, – банальность (что на его языке означает окончательный приговор без права обжалования: представляю, что таким же банальным ему кажется роман попа и чахоточной). И, как следствие, его хитроумный замысел: послать впередиидущими не людей, а овец, которых будет подгонять сторожевой пес, а не огнестрельное оружие.

До альпийских стрелков дошла идея Тони. Те, кто не несет наряд в окопах, подходят взглянуть на бедных овец. Кто-то шутит, называет их «доблестными бойцами лейтенанта Кампьотти». Пока неясно, будет ли какой-нибудь прок от этого передового отряда, но все же овцы вселяют надежду, которую приказ майора уничтожил напрочь.

Капрал Менегон шепчет мне по секрету, что среди альпийских стрелков назревал мятеж. Кампьотти, который с высоты своей башни из слоновой кости все видит и знает, сообразил и предпринял меры.

*

Трюк Кампьотти удался. Австрийцы, наверное, обалдели, когда в предрассветной мгле увидели, столько заблудших овец бродит у их окопов. Овцы отчаянно блеяли, подгоняемые псом, бросавшимся им сзади под ноги. За ними бесшумно продвигался Тони с группой альпийских стрелков, их ранцы были туго набиты гранатами. Двигались медленно до тех пор, пока животные не взорвали мины, но и тогда еще враг ничего не понял; австрийцы даже повыскакивали из окопов, чтобы поймать несколько уцелевших овец. Альпийские стрелки изрешетили их из пулемета. Открыв проход и взяв врага неожиданностью, наши заняли их позицию. В плену оказалось больше двухсот солдат. Майор Баркари провел им смотр, перед тем как услать в лагерь для военнопленных.

Тони курил, сидя под солнышком на камнях, заграждающих наши окопы, наблюдал, как его бойцы тащат из неприятельских укрытий бутылки с вином и запасы венгерской колбасы.

– И что дальше? – спросил он у меня.

Действительно, какое тактическое преимущество давала занятая нами позиция, если, как выяснилось, за ней у австрийцев была вторая и столь же хорошо укрепленная линия обороны, откуда уже раздавалась пальба? Мы, к счастью, были в нескольких сотнях метров оттуда, вне пределов досягаемости пули. Продолжать наступление не представлялось возможным. Майор, измеряющий победы квадратными метрами завоеванной территории, потребовал, чтобы мы бросили свои укрепления и перебрались в только что захваченные австрийские. На что Кампьотти ему заметил, что вражеские окопы приспособлены для защиты от нас и переделывать их для наших целей потребует времени и тяжелой работы: рыть новые проходы и траншеи, прокладывать новые ходы сообщений с нашими старыми окопами и тыловыми службами.

Майор отказывался слушать доводы разума. Разубедил его только враг; собравшись с силами, австрийцы в два счета выкурили нас из своих окопов. Мы отступили назад, к исходной точке. Все бесполезно. Но в эти дни затишья по всей линии фронта наша бравада приобретает весомость, о ней сообщают в военных сводках: «…альпийские части под командованием майора Аристида Баркари…».

В командовании дивизии Кампьотти обмолвился о представлении майора к награде Серебряной медалью[12].

– Чего уж там, – сказал он мне, – если человеку от жизни нужны только эти побрякушки. Его наградят, он успокоится и ненадолго о нас забудет. Честно говоря, как-то не хочется откинуть копыта по милости этого придурка.

*

Вчера мне доставили бандероль. По почерку на пакете я сразу понял, от кого. Внутри лежали три фотографии Донаты, и все: ни письма, ни записки, ни единого слова. Не прошло и месяца, как мы расстались. Посылая мне свои снимки, она как бы приходит ко мне и возобновляет наши встречи на опушке леса.

Одна слегка пожелтевшая фотография сделана несколько лет назад. На ней Доната моложе, не такая худая, как сейчас, и причесана иначе. Снята верхом: блуза, лосины, сапоги и хлыстик. Здесь она совсем не похожа на ту хрупкую девушку, с которой я познакомился в Сольвене. Лицо сияет от радости, обнаженные руки крепко удерживают удила. Колени подняты и плотно прижаты, ступни в стременах, сапоги ослепляют блеском: Доната смеется, повернувшись к тому, кто ее снимает. Поводья не опускает. Видно, что осадила скакуна на ходу, чтобы сделать моментальный снимок и тотчас же пуститься во весь опор.

Рассматриваю фотографию, и многое мне становится понятно. Сейчас я отчетливо представляю себе, насколько она богата: на заднем плане виднеется вилла, вокруг которой раскинулся парк с вековыми деревьями. Лошадь прекрасная, породистая. Этот образ меня тревожит, не знаю почему: может, потому что говорит о ее прошлом, приоткрывает ее мир, в который бы мне не было доступа. Потом вдруг Доната заболевает: к чему теперь ее богатство? Деньги ей нужны ровно в том количестве, чтобы оплатить лечение в дорогом санатории, и только. И тогда даже простой лейтенант в сглаживающем все различия мундире может стать голубым принцем.

Я, конечно, несправедлив. За нашим социальным неравенством я скрываю обыкновенную ревность. Ненавижу те годы, когда она смеялась и выезжала верхом, а меня там поблизости не было. Ищу на фотографии тень того или тех, кого она тогда любила.

На других двух снимках признаков присутствия кого-то другого, помимо меня, незаметно: понятно, что она специально ходила к сельскому фотографу, чтобы сделать для меня эти снимки. Представляю, как она потешалась, стоя на фоне задника, на котором нарисован сад, вернее, садовая беседка, увитая виноградом, с мраморной балюстрадой и неизвестно чьей статуей, и, принимая позы по вкусу местного мастера фотографии, улыбалась по его команде. Имя господина Бруски, вытесненное золотыми буквами на картонке с приклеенным фотоснимком, мне хорошо известно: это он держит в Сольвене ателье сразу за церковью; дело мастера идет на лад, от желающих сняться нет отбоя, потому что солдаты, прибывающие сюда на короткий отдых, желают выслать домой свою фотографию. Я видел несколько фотографий бойцов нашего батальона, снятых на фоне всевозможных задников: патриотических, где Италия, укутанная трехцветным флагом, возлагает лавровый венок на голову доблестного воина; юмористических, на которых стоящий навытяжку и улыбающийся во весь рот рядовой держит на своих плечах крупнокалиберную пушку.

Синьор Бруски придерживается золотого правила: чтобы фотография удалась, требуется улыбка; и Доната покорно улыбается.

Была она у фотографа дважды, потому что на каждом из снимков одета по-разному.

Закрываю глаза и пытаюсь воспроизвести в памяти образ, запечатленный на этих снимках, любом из двух наугад, том, например, где она сидит. Поза изящная, но скованная, ноги скрещены в лодыжках, а не закинуты одна на другую, как обычно; одна рука прижата к животу, а другая тянется к спускающемуся от виска локону; костюм с узкой юбкой отделан кружевами, пенящимися барашками на манжетах и воротничке; туфли на высоком каблуке перехвачены не одним, а двумя ремешками. Мягкие черные перчатки лежат на высокой жардиньерке, которую фотограф поставил рядом: знаю я эти композиционные построения синьора Бруски.

Доната настигла меня своими фотографиями. Но есть и другие сексуальные призывы женщины, которая не хочет, чтобы о ней забывали: фотографии пропитаны ее духами.

*

Думая о Донате, которая ежедневно принимает горячую ванну, всегда одета и причесана, как куколка, и окутана облаком духов, я чувствую, что люблю ее еще больше потому, что сам я покрыт слоем грязи и вдобавок завшивел.

В окопах существует целая наука о том, как бороться с вшами, которую вкратце можно изложить следующими словами: их надо беречь. Перво-наперво надо научиться с ними сосуществовать; если успешно пройден первый этап, состоящий в том, чтобы смириться с не совсем человеческим состоянием, до которого тебя доводят вши, зуд становится меньше. Ходишь, дышишь, как прежде, но при этом знаешь, что не вполне себе принадлежишь; что тебя в качестве пищи потребляют полчища тварей, облюбовавших твою плоть для места своего обитания; наконец приноравливаешься к этому жалкому состоянию и испытываешь облегчение раба, признающего себя тем, кем является.

Из-за жары не могу избавиться от запаха пота; им пропитана нижняя шерстяная майка и весь до нитки мундир. Может, я к нему привык, может, сжился и считаю своей принадлежностью; как бы там ни было, я ощущаю его лишь в бараке, когда вдыхаю запах Донаты, источаемый ее фотографиями.

Одно время у меня был другой запах пота, с которым я тоже свыкся, – им была пропитана ряса; тот был слащавый и как бы запрелый, судя по обвисавшему белому воротничку. В те времена я мылся, менял, стирая поочередно, две имевшиеся у меня рясы, но запах поповского пота был неистребим. Пот, воск, ладан, запах табака (я тогда курил): от меня несло конюшней и ризницей, потому что конюшни и крестьянские избы были теми местами, которые я, наряду со святым храмом, чаще всего посещал.

Зимой я облачался в табарро – широкий крестьянский плащ черного цвета с отложным меховым воротником. Жест, которым я закидывал на плечи полы плаща, очень мне нравился; он напоминал мне те годы, когда я воображал себя знатным дворянином шестнадцатого века. Костюмы, переодевания и прочие возможности побывать в чужой шкуре притягивали меня. На мне был широкий плащ и в тот единственный раз, когда я участвовал в семинарском спектакле. Это была драма, героями которой были строго мужские персонажи и в которой рассказывалось о жертвенности вандейских дворян, глубоко верующих монархистов[13]. Последнее действие происходило на холме, у подножия креста нашей, так сказать, Голгофы. Там мы раскидывали руки; голубой на застежке плащ падал, обнажая белое пятно – шитую золотом рубаху; после этого нас расстреливали.

Я был тогда глубоко убежден, что людская жестокость никогда еще не порождала ничего более извращенного, чем Французская революция.

*

Тут у меня нет отдельной комнаты; в маленьком бараке, приютившемся у скалы, нас ночует шестеро. В нескольких кубометрах пространства собирается пыль, которую мы с собою приносим, зловоние тел и газы из плохо накормленных желудков. И еще запах пота, поскольку ночью, с учетом той животной теплоты, которую выделяет человеческое тело, температура в бараке доходит до двадцати шести – двадцати восьми. Может, поэтому нам так часто снятся сны: кошмары, часто с удушьем, потому что нет-нет, а ночью кто-нибудь то закричит, то заплачет, а наутро всего только и помнит, что ночью его хотели задушить. Мне по ночам снится, будто я утопаю в пакле, грузно плюхнувшись в стог конопляных очесов.

Сегодня во сне я увидел Донату. По правде сказать, не знаю, была ли она той женщиной, чье обнаженное тело мелькало передо мной. Я никак не мог до нее дотянуться, наверное, потому что не очень хотел. Я видел полоску ее золотистой кожи, изгибы плеча, бедра и спины. Фрагменты появлялись не одновременно, а по очереди, друг за другом, и, хотя я не видел женского лица, меня преследовала ее улыбка.

Проснулся, вокруг – храпящие мужики, жара, вонища, я – весь в поту и сперме.

8

Две недели назад, 27 июля 1917 года, я был ранен. Только сейчас прихожу в себя; уже хватает сил читать и писать. Нахожусь в гарнизонном госпитале в Форке, где до меня лежал Алатри, которого давно выписали и комиссовали. Время от времени заходит профессор Штауфер, осматривает рану, задерживается потолковать о том о сем. Военврачи не чинят ему препятствий.

*

Вчера удалось написать всего несколько строк. Сегодня мне лучше. Пуля прошла возле сердца. Я был «больше там, чем здесь», – говорит сестра Гортензия, монахиня-медсестра. Только сейчас выкарабкиваюсь из бездны беспамятства. Пуля настигла меня, как салагу-новобранца. Сразу за ходами сообщений у нас стоит каменная стена, выложенная специально, чтобы батраки, приходящие с тыла на тяжелые работы, могли безбоязненно обойти уступ горы, не наклоняясь и не ползая по-пластунски. Дня за два, за три до моего ранения миной снесло метра два стены. Будь Кампьотти на месте, он бы немедленно распорядился восстановить ее, но Кампьотти в отпуске. Стена так и осталась разбитой: майор счел, что она все равно вне зоны досягаемости стрелкового оружия. Тем временем австрийцы посадили снайпера с оружием дальнего боя, который мог сразить любого, кто бы отважился пройти за укороченной стеной, не наклонившись. Помню удар, как будто в меня запустили камнем; я упал и понял, что тяжело ранен, потому что не мог опереться на локти и приподняться с земли. Следующее, что помню, – свет, бьющий в глаза под сомкнутыми веками, холодное фосфоресцирующее свечение, и это последнее, что я помню. Очнулся я в госпитале.

Спасли мне жизнь альпийские стрелки, которые буквально сломя голову домчались до скорой помощи, неся меня на носилках, попеременно сменяя друг друга: Кьерегато, Менегон, Мураро, Стелла и многие другие. Я пришел в себя через несколько дней в госпитале, и первое, что увидел, – цветок герани на окне. Долго не мог сообразить, что это: усиленно, словно наводя на резкость объектив, пытался его сфокусировать и вдруг опешил: я жив. И вознес молитву Господу, которую не успел прочесть до того, как лишился сознания: In manibus tuis, Domine, committo animam meam[14].

*

Профессор Штауфер, осматривая меня, рассказывает разные истории о своей работе в должности мэра Сольвены. Судя по его рассказам, селяне обращаются к нему за решением недавних споров и застарелой вражды: он задаром находит решение жалобам и потому слывет магом. Последний улаженный им спор был связан с арендой жены: смешная и грустная история. Двое друзей-приятелей, оба женаты, у одного – прорва детей, у другого – жена бесплодна. В горах дети нужны позарез, это бесплатная рабочая сила. Наконец бездетный отец решает арендовать плодовитую жену приятеля: «На время, когда ты ее сам не пользуешь». Рождается ребенок, и его выдают за сына бесплодной женщины. Проходит год, молодой отец, хватив лишнего, рассказывает на весь трактир историю и становится притчей во языцех.

Я поинтересовался у Штауфера, как ему удалось уладить дело. «У меня, как и у исповедников, есть свои тайны».

Я смеялся над историей про аренду жены с тем легкомыслием, с каким мы смеемся, слушая, как кто-то кому-то наставил рога. Потом я подумал о царящей в горах беспросветной нужде, которая является причиной всех бед; задумался о женской судьбе и о той несчастной жене, которую, как корову, используют для приплода.

*

Сегодня меня навестил Тони. Сел рядом с кроватью, бородка отливает золотом, чертовски хорош даже в старом, линялом мундире, выглядит барином, каким мне вовек не бывать. Рассказывает о всяких мелочах, которые помогают мне представить жизнь на фронте за время моего отсутствия: майор получил свою долгожданную медаль, с новым пополнением прибыл новый младший лейтенант.

Больничная койка – это та точка зрения, откуда лучше понимаешь людей. Я вдруг понимаю, почему у меланхолика Тони всегда жизнерадостный вид: мой друг убежден, что неминуемо погибнет, уже вычеркнул себя из списка живых и теперь наслаждается жизнью, каждым отпущенным ему днем как дополнительным даром.

*

Я снова увидел Донату. К счастью, я еще настолько слаб, что эмоции меня подавляют вместо того, чтобы потрясать. Сестра Гортензия забежала провести нам осмотр, убедиться, все ли у нас в порядке (нас четверо в палате): тут разгладила одеяло, там подоткнула простыню, чтобы все было в наилучшем виде; она это делает каждый раз, когда ожидается профессор Штауфер. Перед ним, всего лишь частным лицом, она преклоняется больше, чем перед полковником медицины.

Профессор остановился на пороге, поздоровался со всеми ободряющим голосом и пропустил вперед барышню. Я не сразу ее заметил, хотя бы потому, что от двери до моей кровати довольно далеко; моя кровать – последняя, возле окна с геранью. Она двинулась в мою сторону, и тут я ее узнал.

Вынужденная неподвижность мне посодействовала: я едва пробормотал слова приветствия и вяло пожал ей руку. Доната все смотрела на меня, смотрела…

– Боже, лейтенант, как вы похудели! – дрожащим голосом сказала она. Значит, ей до сих пор неизвестно, что я – священник. Штауфер услыхал, что она назвала меня лейтенантом, улыбнулся мне той отеческой улыбкой, какой я вряд ли сумею когда-нибудь улыбаться, поднялся и направился к другим пациентам.

Она заняла его место. Мой обет никогда ее не видеть оказался напрасным: вот она, сидит напротив меня. Мое лицо покрылось потом.

Она достала из сумочки носовой платок и промокнула; дамский платочек вымок насквозь; она сжала его в руке. Я заплакал, впервые с детских лет. Плакал беззвучно, крупные слезы катились из уголков моих глаз и скатывались наискось на щеки: и впрямь, до чего я слаб. Она вновь осушила мне лицо и улыбнулась. Подошел Штауфер попрощаться со мной, и они удалились.

*

Она снова приходила меня проведать, на этот раз одна. За последние три дня приходила дважды. Товарищи по палате не знают, что я священник, и поэтому думают, что Доната моя невеста. Строгих нравов девушка, даже в щеку не чмокнет. Доната садится у моей постели, с мучительной жалостью смотрит на меня – до какого состояния я дожил, бледный, худущий, с выпирающими под натянутой кожей скулами; разговариваем спокойно, без намеков на наши чувства.

У всех поднимается настроение, когда она входит; она же, потупя взор, кивает головой по кругу, потом подходит поздороваться со мной; поправляет постель, садится. Каждый раз приносит мне гостинцы, то апельсин, то шоколадные конфеты, то книгу; товарищам по палате подарила колоду игральных карт.

Одевается она согласно своим представлениям о том, как должна выглядеть дама, посещающая больного, – элегантно, но строго: темные цвета, костюмы строгого кроя, шляпки с вуалью. Нарядившись как зрелая дама, она выглядит еще привлекательней. Дорогая одежда, сумочки, драгоценности, вообще, любая мелочь на ней производят успокаивающее ощущение богатства. Бывает, идет дождь, но на ней ни крапинки воды, ни пятнышка грязи на туфлях – они сверкают как новенькие. Полагаю, что она нанимает коляску, и весь тот короткий путь, который надо проделать до центрального входа в госпиталь, извозчик несет над ней большой зеленый зонт.

Она сообщила мне, что чувствует себя лучше, и действительно, глядя на нее, не скажешь, что она больна чахоткой: больше напоминает розовощекую девушку, запыхавшуюся от бега. Но по тому, как давеча на нее смотрел профессор, я понял, что ее нынешнее состояние – отнюдь не улучшение, а короткая передышка, которую предоставляет болезнь. Доната, похоже, думает иначе, что день ото дня ей будет все лучше и лучше; она улыбается всем и сияет от радости.

После нее в палате витает запах духов, он чувствуется сильней всего у моей кровати, им пахнут предметы, к которым она прикасалась – наволочки, простыни. Я не в силах с ней бороться, она побеждает уже тем, что садится рядом и я ее вижу. Меня привлекает ее чистота и ее безупречность, наряды и жесты. Я вышел из грязи, из вони дезинфектантов, где кормят бурдою из манной крупы; что ж удивительного, если она кажется мне пришелицей из другого мира – мира роскоши и спокойствия, в котором нету войны.

*

Сегодня, когда я почувствовал себя слегка получше, я сказал ей, что так дальше продолжаться не может: мы не можем больше встречаться. Доната ушла в слезах: она не могла понять почему.

– Но почему? Почему? – повторяла она.

Я сказал ей, что, если я ей небезразличен, она не должна больше приходить.

Она вспыхнула, раздраженно застегнула сумочку (щелчок металлического замка показался мне оглушительным). Собралась что-то сказать, но глаза наполнились слезами. Она поднялась и бросилась к двери. Ее мелкие, торопливые шаги в узкой юбке; ее длинный, прозрачный шарф, который она на ходу пыталась обмотать вокруг шеи: я смотрел, как она уходит, с жадностью изголодавшегося волка.

На днях кто-нибудь в ее присутствии заговорит обо мне, намекнув на тот факт, что я священник, и тогда она поймет. Сам я не хочу говорить ей об этом.

*

Мое состояние резко ухудшилось, два дня температура зашкаливала. Сейчас уже все позади. Лежу в кровати, прислушиваюсь к каждому признаку выздоровления.

В слабости своей я безвинен и неуязвим. Не могу причинить зла, не могу даже об этом подумать; не могу допустить в себя ничего постороннего – ни чувства внешнего мира, ни соблазны его. Единственное, что бы мне сейчас пригодилось, – это сердечность няньки.

*

В дни своего вегетативного существования я подолгу смотрел на герань. Она вся усыпана красными полыхающими цветками. Наблюдаю за стремительным побегом крепких стеблей, завершающихся чашечкой мелких бутонов с пробивающимися наружу алыми лепестками, и невольно думаю, что вегетативная жизнь растений куда как меня опережает.

Я научился любить растительный мир после того, как покинул деревню, в которой родился. Для деревенских растения подразделяются на траву, зелень и деревья. Трава – корм для животных; зелень (в основном салат и дикий цикорий) – пища для людей. Пшеница и кукуруза выделены особо. Из деревьев можно назвать шелковицу, дающую пропитание шелковичным червям, каштан и орех, фруктовые деревья, тополя. Я никогда не видел ни сосны, ни дуба.

Два дня назад я разговорился об этом с Донатой. Рассказал ей про бытующую веру в магию, осложнявшую наши утилитарные отношения с растительным миром: нам, детям, было строжайше запрещено тыкать пальцем в цветки тыквы.

– Почему?

– Потому что они почернеют, – говорили нам, – завянут и не дадут плодов.

– И ты верил?

– Ну, слегка сомневался. «Не суй туда палец!» – наказывали мне на домашнем языке, когда я стоял перед ползучим тыквенным стеблем. Однажды в семь лет мы с другом Бепи Кановой спрятались в их огороде (у них был свой огород) и в целях эксперимента перетыкали пальцами все цветы…

– …и они завяли, – завершила Доната, которая верит в магию.

– Даже не подумали. Огород моего товарища не обратил внимания на наши тычки, тыквы выросло столько, сколько обычно.

Доната даже расстроилась, в точности как мы тогда с Бепи, но, в сущности, ей нет до этого дела. Для нее растительный мир существует только для украшения быта.

*

Лечение раны – крайне болезненная процедура. Я не кричу потому только, что сжимаю в руке янтарный брелок. Отполированный янтарь, пять-шесть сантиметров в длину, ладно укладывается в ладони; он достаточной объемный, чтобы дать мне нужное ощущение и излить в него всю мою боль.

Это брелок Донаты. Последний раз, когда она приходила, он отцепился от связки ключей; она положила его на столик и, уходя, забыла. Я обнаружил брелок, когда меня повезли на перевязку, и сжал его в кулаке. С тех пор я с ним неразлучен.

Это не амулет и не памятная вещица, напоминающая о ней (на днях отошлю его в санаторий), это – инструмент. Он помогает мне в минуты мучительного перехода из небытия к жизни. Я считаю это своим вторым рождением (чувствами и умом понимаю, что смерть меня забрала, а теперь возвращает): брелок воистину жизнетворный. Он помогает мне выразить силу, с какой я стремлюсь поправиться, и я сжимаю его до посинения пальцев.

Он конической формы, закругленный с обоих концов. Тонкий конец немного шероховат, потому что с этой стороны был оправлен золотом и крепился к кольцу для ключей. Остальная поверхность гладкая. Преобладающий цвет – желтый с красными прожилками. На просвет можно увидеть узоры, образованные сочетанием основных цветов или же их контрастом. Такую штуковину приятно держать в руке, ее можно подолгу рассматривать.

Еще несколько перевязок, и я попрошу сестру Гортензию отправить его на виллу «Маргарита».

*

До полного выздоровления еще далеко, но врачи из госпиталя и профессор Штауфер говорят, что я иду на поправку. Я этому верю, потому что стал испытывать чувство голода. Манной каши и супчика мне уже не хватает.

Сегодня мне разрешили встать. Опираясь на палку и пошатываясь, я обошел товарищей по палате. Нас осталось трое, койка рядом с моей пустует. Перемолвился парой-тройкой слов с пехотным поручиком, которому ампутировали ногу; другой больной почти все время спит, как было со мной несколько дней назад. У него огнестрельное ранение в живот.

Кончиками пальцев прикоснулся к цветку герани.

*

Лечение раны – прекрасное средство от дурных мыслей: боль их уничтожает. Правда, она уничтожает и мыслительные способности. Самосознание сводится к болевому спазму, последние искорки разума меркнут. Эта боль похожа на кратковременную смерть.

Я бы мог ее избежать. Мне предлагали анестезию, но в первый раз я сказал, что обойдусь, и до сих пор продолжаю. Я знаю, что боль не имеет права на существование, что она бесполезна и не заслуженна, но тем не менее я решил, что два-три раза в неделю буду подвергать себя этой пытке. Я задавался вопросом, к чему это, – пока до меня не дошло, что способ самонаказания найден.

Дошел я до этого унизительного понимания потому, что сегодня утром разрешил себе думать о Донате сколько душе угодно, до тех пор пока за мной не придут; ладно, можешь грешить, говорил я себе, перевязка сотрет все твои грехи, будет тебе заодно и наказанием, и отпущением. В следующий раз попрошу сделать анестезию.

Меня привезли в палату в кровати на колесиках. Открываю глаза и вижу сидящую рядом Донату. Она пробормотала слова извинения, сказала, что тотчас уйдет; забежала отыскать свой брелок, он ей очень дорог. Я разомкнул пальцы свисавшей с кровати руки, янтарный конус выпал и покатился по полу. Она подобрала его; он еще хранил тепло моей ладони и был мокрым от пота.

Я поднял руку, чтобы извиниться (говорить я еще не мог), она же поняла мой жест как приглашение остаться. Приподняла меня, вращая рукоятку на больничной кровати, и помогла попить.

Мы смотрели друг на друга. Она смущенно улыбалась. Сказала, словно отвечая на мой вопрос, что состояние ее улучшается.

– Перестала кашлять кровью. Штауфер, и тот не верит, говорит, раз я поправляюсь, значит есть что-то, ради чего мне хочется жить.

Она не упорствует в неприкрытом шантаже (дескать, если любовь ко мне ее исцеляет, отчего же я ее отвергаю?), не хочет обременять меня трудными вопросами.

Штауфер привел ее сюда однажды, только в тот раз, и все. Профессор крайне осторожен. Насколько я помню, он не позволил ей тогда оставаться более десяти минут. О последующих ее визитах он ничего не знает.

К Донате вернулась былая самоуверенность, тот непревзойденный вид, когда ей кажется естественным, что любое ее желание безоговорочно будет исполнено.

– Я ведь не прошу тебя больше того, что было, – заявляет она. – Ты же соглашался ранее проводить со мной полчаса ежедневно, отчего же нельзя теперь?

Она ждет моего ответа, и уверенность ее крепнет; вижу, до боли в суставах сжимает янтарный брелок. Мне этот жест известен.

Положа руку на сердце, мог я ей отказать? Ясно, что не любовь продлевает ей жизнь, но так же ясно, что она в это верит. Говорит, что за время моего отсутствия она была умницей: запретила себе думать, что мой отказ – окончательный, напротив, горячо уверовала, что мы еще встретимся, и поэтому ее состояние с каждым днем становилось лучше.

Она уходит, потому что уже стемнело, боится, что в клинике хватятся и заметят ее отсутствие. С порога посылает мне воздушный поцелуй.

– Здорово, что она сегодня пришла, – говорит мне поручик-пехотинец. Лежа на другой половине палаты, он ни слова не слышал из нашего приглушенного разговора. – А то я, знаешь ли, заметил, что ты нервничаешь.

9

Я пробыл в госпитале еще два дня. В первый раз, когда она пришла, я был в постели, в следующий раз – прогуливался по коридору. Стоять рядом с ней – совсем не то же самое, что смотреть на нее лежа в постели. Мы ходили медленно, друг подле друга. Сталкиваясь в коридоре с другими такими же выздоравливающими, я чувствовал себя и неловко, и гордо. Облик Донаты, ее вид – полная противоположность нашему: нашим больничным халатам, тапочкам, небритым лицам и запаху лизоформа. Она отметила, что у меня изменилось лицо: из заострившегося и изможденного стало округлым. «Ты розовощек, как младенец!»

Замечания по части моей персоны всегда меня смущают. Чувствую, что краснею. Она же смотрит на мои пылающие щеки и одобрительно улыбается, словно получила знак, внушающий ей уверенность: это я, и я нисколечко не изменился.

В эти странные дни мы ни разу не затронули тему наших отношений: нас сдерживает присутствие посторонних, невозможность уединиться. Хотя настоящая причина все же кроется в другом: мы оба чувствуем, что наши отношения настолько зыбкие, что попробуй мы конкретизировать их, как их не станет. Поэтому мы пока принимаем их такими, как они есть, гуляя, как двое старых друзей, по коридору и разговаривая о невыносимой жаре, о Доротее, покинувшей санаторий, о том, куда я поеду на две недели в отпуск, который мне полагается после госпиталя. О главном – ни слова.

Трудное время: сила чувств и сознание вины терзают меня в одинаковой мере. В течение того получаса, что Доната со мной, мне не кажется, что она – такая маленькая и хрупкая – причина всего. И даже не такая красивая, как я рисую ее в своем воображении.

Каждый раз, когда грех отягчал мою душу, я шел исповедаться. Больше не хожу, ибо должен был бы дать обет бросить ее, но бросить ее для меня невыносимо. Несмотря на все терзания, ем с жадностью. Набираю вес, с каждым днем чувствую себя лучше: раненое тело требует своего, а до всего остального ему по большому счету нет никакого дела.

*

Сегодня мне приснился снег; огромные хлопья сплошной стеной падали на землю, но не прямо, а наискось, под холодными шквалами.

Когда с наступлением карнавала поутру выпадал первый снег или же мы просыпались, а кругом было белым-бело, мама бралась жарить пончики во фритюре. Мы были очень бедны. Мой отец умер, когда мне не было и года. С мамой у нас, троих сыновей (я был младшим), были шумные и веселые отношения, в которых присутствовала также галантность. Мама была необыкновенная, она учила нас быть мужчинами, в том числе по отношению к ней.

Пончики по нашему рецепту – лакомство дорогое (требуется много яиц и масла), делались они раз в год. Запершись в кухне – единственной теплой комнате во всем доме – мы, пацаны, совали нос в чисто женское дело: замесить и вымесить тесто, обжарить. Меня отправляли в поле за шпанской ромашкой, придававшей пончикам запах свежести и легкую горчинку.

Я знал, где ее найти, хотя снегом были засыпаны все мои приметы. Я разгребал его руками, пальцы мерзли, а я предвкушал, с каким удовольствием буду отогревать их у печки. Возвращался домой с пушистым букетиком ромашки, и мама целовала меня в лоб, в награду за успех моей вылазки. Старшие братья смеялись.

Приятно вспомнить, что при всей нашей бедности мы понятия не имели о грубости. День пончиков связан в моих воспоминаниях с ощущением счастья. Тогда была теплота, любовь, праздник вкусной пищи у тех, кому ее недоставало и кто поэтому мог сполна ее оценить. Но главное – не саднило в душе, будто мы заслужили большего, хотя бы двух дней в году с пончиками.

Мама умерла вскоре после того, как я был рукоположен в священники. Братья уехали в Аргентину, там оба женились. В доме, где мы выросли, никто не живет, скоро он рухнет, без крыши, без стекол… Распахали, наверное, под поле даже двор и загон для телят. Если бы я когда-нибудь туда вернулся, то шпанской ромашки наверняка бы уже не нашел.

*

Детство вспомнилось потому, что не знаю, где провести две недели, отпущенные мне на поправку. Поездки домой – бальзам для души, самый лучший отдых на свете – давно мне заказаны, но только сейчас я впервые по-настоящему об этом жалею. Жалею, в сущности, о том, что там больше нет матери, ибо мысль об исцелении, о возвращении к жизни неразрывно связана только с ней. Лежать в постели с высокой температурой, видеть многочисленных персонажей и придумывать их приключения, рассматривая пятна и трещины на потолочных балках, но при этом слышать внизу ее шаги, приглушенные звуки ее хлопот, долетающие из кухни; смотреть через низенькое окошко на свинарник с ветками фигового дерева, свисающими через каменный забор, видеть кур, двух индюков (один – на Рождество, другой – на Пасху), клетки с кроликами, но при этом ждать, когда она выйдет с ведром корма для поросенка или с битым зерном в подоле для кур, поднимет глаза на окошко, увидит меня и пошлет воздушный поцелуй…

Когда подумаю, что ее нет, меня и правда домой не тянет.

Профессор Штауфер предложил мне провести отпуск у него.

– Я одинок, – сказал он, – целый день в бегах, мешать не буду. Милости просим, – добавил он. – Доставите удовольствие. Полагаю, вы это знаете, не так ли?

Как правило, в его словах звучит дежурная теплота, с какой доктора обычно разговаривают с пациентами; когда же Штауферу необходимо выразить чувство, превышающее профессиональный долг, он разговаривает короткими, рублеными фразами и становится резок. Я с первого слова понял, что он с охотой приглашает меня поселиться в своем доме.

Я уверен, что он все знает, но ни разу в моем присутствии не намекнул на Донату; заметил только, что Перуцци-отец – давний друг, «из тех, кого не видишь годами, а случайно встретишься и разговоришься, как будто расстались только вчера».

Он сопровождал меня в коляске. Я впервые оказался на улице после длительного пребывания в госпитале, и свежий воздух меня опьянил. Я засмеялся. Через пару километров мы остановились в глухой местности под Сольвеной. Дом Штауфера стоит на опушке леса, на естественной плоскости нагорья, частично занятой двором и садом. Раньше тут была ферма, которую он перестроил. Внутри дом огромный, но снаружи пристройки почти не заметны; стены выбелены известкой, потолочные балки и ступеньки лестниц из старого, потемневшего дерева. Не знаю, откуда здесь мебель, но она гармонирует с домом.

Тут мне будет привольно, тут много пространства, дом прочный, надежный, роскошь постепенно преобразовалась в уют и почти не заметна.

– У вас много денег, профессор?

– Хватило бы, пожелай я того. Но я предпочитаю иметь ровно столько, сколько мне необходимо для жизни.

Кроме спальни Штауфера и его кабинета, весь дом отдан в мое распоряжение. Встретила нас женщина лет пятидесяти, Мария, вся в черном, крестьянка, которая при виде меня всплеснула руками и воскликнула: «Господи!» – обмирающим голосом матери, сын которой попал в передел.

Они со Штауфером заставили меня посидеть: я должен передохнуть немного перед осмотром дома. В нем нет комнат, специально отведенных для гостей, говоря точнее: кроме комнат хозяина дома, все остальные не заняты никем. Там, где раньше был сеновал, сейчас зал с большими окнами, за которыми виден портик. Спальня на нижнем этаже, ванная комната и кабинет, устроенные в бывшей конюшне, образуют отдельную квартиру, с собственным входом со стороны леса.

– Хотите расположиться здесь?

Понятно, что Штауфер предназначил эти комнаты для меня, и это побуждает меня принять предложение. Вещей у меня с собой особо нет: все, чем я располагаю, – это мундир, который на мне, каска, вещмешок, в котором лежат несколько книг, бритва, зубная щетка и свернутое валиком одеяло. Не будь я бедняком, у которого нет ни гроша за душой, это водворение в мир роскоши и богатства радовало бы меня немного меньше.

*

В кабинете на нижнем этаже, выходящем в сторону леса, я возобновил работу над переводом «О божественном предопределении» Скотта Эриугены[15], который не могу закончить в течение многих лет. Меня вдохновляет то, что я могу открыть книгу, когда мне вздумается, усевшись за письменный стол, могу посвящать себя этому занятию изредка, когда есть время или охота, поэтому для меня это скорее досуг, нежели работа. Хотя я намерен сильно продвинуться вперед и, возможно, даже завершить перевод: две недели представляются мне бесконечностью.

*

Никогда еще не наслаждался такой роскошью. У меня есть своя комната, моюсь в прекрасной ванне, пишу в кабинете, читаю в большом зале, прогуливаюсь под портиком либо в саду.

Социальная жизнь происходит на кухне, куда я около одиннадцати заглядываю к Марии, буквально на пару минут; долго не задерживаюсь, поскольку, как я заметил, ей не по душе запанибратство с человеком, которого она считает «барином». В ней живо чувство феодальной табели о рангах, им она руководствуется: каждый должен знать свое место, она – среди вассалов, я – в числе господ. В те несколько минут, что я провожу с ней на кухне, она выказывает чувство чрезвычайного ко мне расположения, по-матерински нежна, с тем оттенком удивительной заботливости, смысл которого только сейчас до меня доходит: это не материнская нежность к сыну, а забота старой няньки о барчуке.

Ровно в пять вечера Мария уходит домой.

Штауфер возвращается примерно в это же время. Ужинаем мы рано, на террасе, которая является продолжением столовой под открытым небом. Еще светло, но долгий закат и продолжительный ясный вечер уже через пару часов переходят в ночь. Я волен в любое время отправиться спать или читать, но могу задержаться и поболтать с профессором. Он пропускает пару рюмочек граппы, я же учусь потягивать ее маленькими глотками, не закашливаясь. Говорим мы очень мало. По общему сговору не зажигаем свет; остаемся на террасе, покуда мало-помалу не становимся друг для друга непроницаемой тенью на фоне усыпанного звездами неба.

– Сколько вам лет, дон Рино? – неожиданно спрашивает он. Тот факт, что мне двадцать семь, а ему пятьдесят два, поражает его, как небесное откровение. Вслед за этим смеется: сколь опасные, однако, глубины открываются в столь поздний час ночи в столь заурядных вещах.

Тишину пронизывают разноголосые звуки: шелест листьев, скрипучее дерево, мелкие животные, вышедшие на охоту, хищные птицы, собаки, лающие в темноте; человеческих звуков, даже прислушавшись, не слышно: ни голоса, ни шагов, ни даже тех приглушенных горами звуков, которые долетают сюда и неопровержимо свидетельствуют, что где-то на высоте ходят солдатские патрули, охотники за другими солдатами.

– У меня была дочь, вы не в курсе? Она умерла, – говорит Штауфер после длительного молчания.

Слышится крик совы. От нечего делать говорим о предрассудках: считается, что сова – предвестница несчастья, говорит он, это обусловлено ее криком, пронзительным и потусторонним. В давние времена, замечаю я, у крестьян ночная пора была связана со страшными тайнами, с призраками, ведьмами: крик совы сулил неудачу.

Встаем, собираясь по кроватям. Мы уже распрощались, и вдруг я слышу его глубокий голос:

– У нее был туберкулез. Я купил этот дом ради нее, но скончалась она на вилле «Маргарита».

Рукой показывает в сторону клиники. Не дожидаясь моего ответа, поворачивается и едва различимым в кромешной тьме движением другой руки прощается и исчезает в доме.

*

Выписываясь из госпиталя, я оставил Донате записку. Я ждал ее. Должен сказать, что ждать ее стало моим постоянным, чуть ли не главным занятием. Все прочее – перевод, чтение, болтовня с Марией, вечера со Штауфером – все это лишь отвлекало меня, слегка облегчая ожидание.

Сегодня она пришла, расположилась в зале у камина, в кресле, для которого я нашел идеальное место сразу по прибытии сюда. Мария, встретившая ее и проводившая в гостиную, пошла приготовить кофе. Доната ее знает, бывала здесь неоднократно. Обошла мои комнаты, убедилась, что у меня все есть. Зашла в том числе в спальню, увидела на крючке за дверью мой больничный халат, разгладила складки на нем, оправила воротничок, накинув халат на плечики – так он не помнется.

Поднимала глаза на меня, лишь когда была уверена, что наши взгляды не пересекутся. Я поступал точно так же. Пока она пила свой кофе, сидя на краешке кресла, вся подобранная, как полагается светской даме во время визита, я потихоньку впадал в обычную для себя застенчивость и проистекающую из нее неловкость. Кладя ей сахар, опрокинул чашечку, которая не разбилась, но пролилась на ковер.

*

Оба сына Марии призваны на войну. Одного оставили на плоскогорье, другого отправили в Карсо[16]. С виду она больше волнуется о том, который воюет вдали от дома, о другом заботится меньше.

– Так он же рядом с домом, – говорит она, словно одного этого обстоятельства достаточно, чтобы оберечь ее сына. Беда случается в дальних краях, а тут, в своих горах, ее Джино под надежной защитой; если что, не приведи Господи, то достанется перво-наперво тем, кто нездешний.

Она рассказывает мне об одном из своих братьев, погибшем при Адуа в войне 96-го года[17]. «В Африке», – уточняет она с оскорбленным видом: в своем ли уме те командиры, которые посылают парня-горца воевать в пустыню? В ее представлении Эфиопия – это Сахара, и ее до глубины души оскорбляет тот факт, что ее брат погиб в горячих песках, а не в заснеженных горах.

*

Вечером Штауфер возобновил разговор о своей дочери. Он вернулся домой поздно, усталый. За едой немного отошел, и мы разговорились о предначертании. Луны не было, и сгущавшаяся темнота понемногу свела на нет все наши слова.

Перед тем как проститься на ночь, профессор сказал мне:

– Было время, когда я мнил себя чуть ли не богом. Мне всегда было известно, чтó лучше для других. Вместо того чтобы излечить ее, я ее погубил. Что называется, залечил. Измотал лечением, вместо того чтобы дать прожить в удовольствие отпущенную ей жизнь. Но это я понял задним числом.

Он говорит с трудом, рублеными фразами, свидетельствующими, что это – его настоящее горе.

– Полагаю, это был эгоизм. Я не хотел ее лишиться и в то же время хотел жить с чистой совестью, что сделал все, что в моих силах, чтобы ее спасти.

*

Из окна кабинета я увидел Донату, вынырнувшую из леса. Она меня тоже заметила и знаком показала, чтобы шел открывать. Она запыхалась. От виллы «Маргарита» до нас чуть меньше километра, но она не шла, а бежала. Почему? Потому, что на свидание со мной ей хочется мчаться, и она убеждена, что это самый правильный способ передвижения.

Тонкая прядь волос выбилась из пучка на затылке, и непередаваемым движением руки она возвращает ее на место. Из всех ее жестов меня пленяют эти, чисто женские, которые не делает мужчина: прикоснуться к колье, бросить взгляд в зеркальце, разгладить на коленях юбку. Я не отвожу от нее глаз, она краснеет, отчего в свою очередь начинаю краснеть и я. Это ее смешит, и мы оба хохочем.

Могу я сказать ей, что я священник, развеять последнюю ее иллюзию? Воспоминание о страстном поцелуе, которым мы обменялись в тот день, когда приговоренный к смерти капрал плюнул мне в физиономию, навязчиво возвращается ко мне и когда ее нет. Когда же она рядом, тот поцелуй становится наваждением.

Она принесла с собой хозяйственную сумку, хочет мне кое-что показать: квадратный кусок канвы для вышивания и гора катушек с цветными нитками. На канву уже нанесен сложный трафарет букета цветов, который она хочет «написать», как она выразилась, иглой и шелком, следуя рисунку, воспроизведенному на цветной бумаге. В свое время я достаточно повидал этих нескончаемых рукоделий в их первоначальной стадии и в завершенном виде на крышках пианино и на столах в гостиных. Каждый раз я гадал, сколько месяцев работы потребовалось для данной вышивки: пустая трата времени бесит меня.

Подвергая свое терпение столь длительному испытанию, Доната прекрасно знает, что ею движет, какую она преследует цель: оставить по себе память.

– Ничего другого я не умею, – говорит она. – Будь я художником, я бы, наверное, написала лучшую свою картину, будь я поэтом – поэму в стихах…

Рассказывает о своем замысле без грусти: ее радует открывающаяся перед ней перспектива, ей думается, что ее осенила гениальная мысль. Понятно, что она мечтает оставить свое полотно мне на память: я должен буду носить его свернутым в рулон в своем ранце до окончания войны. Воздерживаюсь от того, чтобы задать ей вопрос: сколько времени ей понадобится, чтобы осуществить задуманное, но, видимо, и у нее промелькнула та же мысль, ибо она говорит следующее:

– Обещай сохранить его, даже если полотно не будет закончено. Не знаю, хватит ли у меня времени…

Намек на ожидающую ее смерть не омрачает ее: смерть еще далеко, во всяком случае настолько, что о ней можно шутливо говорить как об «истекающем нескоро сроке годности».

Я беру ее за руку: когда Доната проявляет мужество, я, наоборот, раскисаю.

Мы вышли на прогулку. В чаще леса над кронами деревьев заметили серебристую птицу – вражеский самолет-разведчик. Он кружит здесь с самого утра, наблюдая за продвижением нашего обоза с боеприпасами, поднимающегося на плоскогорье. Может, австрийцы считают, что мы готовимся к наступлению. Но я не думал о войне, я наслаждался сказочностью этого места и часа и рукой Донаты, зажатой в моей руке.

Мы растянулись на лугу, друг подле друга. Нас объединяли только прикосновения вытянутых рук, но каждый из нас ощущал присутствие другого сильнее, чем если бы мы слились в поцелуе. Солнце еще пекло; дул легкий, ароматный ветерок, должно быть, тот самый, который оплодотворяет луговые цветы. Вдруг я отчетливо представил ту Донату, которая пытается удовлетворить себя, лежа на больничной кровати, в поту, пунцовую, изнуренную лихорадкой, и повернулся к ней с улыбкой. Я знаю, насколько нестерпимым может быть зуд плоти: сколько раз я проделывал то же самое, зарывшись с головой в одеяло на семинарской койке и зажав полотенце между ног, чтобы на простыне не оставалось желтых пятен.

– Так ты решил, лейтенант, что будешь со мною делать? – спросила Доната. Я чувствовал, как ее рука трепещет в моей. «Подходящий момент и местечко, – подумал я, – где, будь я не я, произошло бы уже то, что столько времени между нами зрело».

Я собирался отговориться обычной уклончивой фразой, обычным жалким враньем, как вдруг гул аэроплана, скрывшегося с полчаса назад, послышался снова, с небывалой силой. Я поднял глаза: в небе летели шесть или семь штурмовиков.

– Бомбят, – сказал я. – Возможно, дорогу, а может, и склады.

– Что будем делать?

– Ничего. Мы тут в безопасности.

Это была неправда. Горячей волной, как пощечиной, мне полыхнуло в лицо, а вокруг, метров на двадцать, в воздух поднялся фонтан земли. Первая бомба взорвалась с оглушительным грохотом. Доната закричала и в поисках укрытия кинулась ко мне в объятия. В ту минуту она уже не думала, что обнимается со мной, просто прижималась ко мне и ни на секунду не прекращала кричать. Я затащил ее в воронку от взорвавшейся бомбы, может, потому что думал, что ни снаряды, ни молнии, ни бомбы не попадают дважды в одну и ту же воронку. Прикрыв ее своим телом, я прислушивался к взрывам, которые то удалялись в сторону деревни, то вновь возвращались и приближались к нам. Треск расколотых елей, их рвавшихся волокон после каждого взрыва наполнял меня дрожью восторга и пьянил острым запахом свежей смолы.

Доната истерически кричала, повторяя одну и ту же фразу: «Мы погибли, мы погибли!» Я взял ее за плечи, встряхнул, пытаясь успокоить. Бесполезно. Обеими руками до боли сжал ее бедра, узкие, упругие. Юбка задралась до середины бедер. Я чувствовал, как от возбуждения разрываются мои мышцы. Своей рукой она мягко помогла мне войти в себя, не переставая кричать. В кущу высоченных деревьев, стоявших поблизости от нас, влетела и взорвалась бомба. В неистовстве страха и удовольствия Доната не переставала кричать: «Мы погибли, мы погибли!» – но крик ее теперь звучал триумфально.

В конвульсивных объятиях, царапая и кусая друг друга, как заклятые враги, под звуки гремучей симфонии взрывов никто из нас, ни она, ни я, не думал больше о гибели.

*

Пытаюсь обуздать чувство вины; знаю, если оно победит, я буду ни к чему не пригоден.

В воронке я ощущал себя не просто мужчиной: я был гигантом, я был неутомимым. Мы вновь и вновь бросались друг на друга с остервенением, с бешенством; потом объятия стали нежными; наконец, когда заряд чувств переполнился и взорвался и когда их восторг постепенно сник, я опомнился и стушевался: до меня дошло, что я натворил.

Самолеты покружили над нами еще разок и улетели. С места, где мы находились, в километре от деревни, было видно густое облако дыма и пыли, долетали отдельные крики, вливавшиеся в общий гул. Забили в набат, сообщая о бедствии.

Я вырвался из объятий Донаты, бросился на помощь. Бредя по тропинке, потом по дороге, в мундире с налипшими комьями грязи, отказываясь признать за действительность то, что случилось, я шел от воронки к воронке, как по указателям направления, пунктиром отметивших две ровные, параллельно идущие полосы. Полностью были разрушены солдатские бараки, но отряд, стоявший здесь на отдыхе, утром снялся, а солдаты, прибывавшие им на смену, были еще в дороге: тут пронесло, слава Богу.

В деревне было разрушено несколько домов, на соседнем склоне горы пылал дровяной склад. Жители деревни разгребали завалы домов в поисках выживших. В основном это были старики и старухи, изредка старший в семье паренек. Мне тоже дали кирку. Вскоре прибыл Штауфер. Он перемещался с места на место с неуловимой скоростью, отдавал распоряжения, управлял спасательными работами. Мне приказал немедленно возвращаться домой:

– Вы еще слишком слабы, будете упорствовать – здесь же и сляжете.

Старухи запричитали: батюшки светы, бледный как смерть!

Я вернулся в дом Штауфера с опущенными плечами, раздавленный тяжестью греха. Нет меня больше прежнего. Как я завидовал сверстникам, их подвигам на любовном фронте, а теперь наслаждение течет во мне ядом и обращает в прах: я перестал быть священником, незапятнанным, я стал ровно таким же, как все.

Дома, надеялся я, по крайней мере забьюсь в уголок и буду, как жвачное животное, пережевывать свою горечь. Но в доме была Доната. Час назад я расстался с ней у ворот клиники, а сейчас она снова здесь. Она лежала в моей постели, нагая.

– Иди же сюда, Сольдá! – Она зовет меня по фамилии, используя ее в двояком смысле: ей хочется быть со мной ласковой и игривой, а это признак, что мы перешли на новый уровень близости.

Она обняла меня с нежностью:

– Не хочу, чтобы ты раскаивался в том, что мы совершили; не хочу, чтобы ты оставался ночью один; в твоей жизни отныне появилось и для меня местечко.

Она чувствовала, что мне хочется встать и уйти. Долго шептала мне на ухо ласковые слова, гладила по лицу и шее. Мы поднялись, и она пошла приготовить еду: яичницу на сливочном масле и жареную картошку. Я переоделся в гражданские брюки, а Доната накинула на себя мой больничный халат, обернувшись им три раза; в ней появились уверенность и спокойствие, она опекает меня с материнской чуткостью.

– Давай немного поспим, – предлагает она. Но в результате мы опять занялись любовью, на сей раз с нежностью, соизмеряя оставшиеся силы и величину желания. Я получил наслаждение, которое не могу описать, высшее, почти болезненное.

Тело у нее сухое, гибкое. Представление о женщине как о скользкой улитке уже не поможет мне, как в семинарии, умерщвлять зов плоти.

*

Доната приходила сегодня снова. В панике, вызванной бомбежкой, ее отсутствие в клинике ночью прошло незамеченным: подруги прикрыли ее. Мы были вместе с двух до пяти: Штауфер входил через главный вход, она, проскользнув в мою дверь, уже скрывалась в лесу.

Сегодня она принесла с собой халат и домашние тапочки. Мы пили чай по-семейному, как супруги, точнее, как тайные любовники, встречающиеся в дневное время. Доната, обычно замкнутая и осмотрительная, тут как ни в чем не бывало приказала Марии приготовить нам чай. Та повиновалась ей с улыбкой сообщницы: ей нравится сложившаяся ситуация, напоминает вертеп, на который она допущена в качестве единственного зрителя.

– Сколько тебе сахару, милый? – спрашивает Доната. Только вот незадача – сахара нет, война. Она кладет в мой чай ложечку меда. Мы узнаем вкусы друг друга, разговариваем из простого удовольствия поговорить. Каждый раз, когда Доната говорит мне «милый», у меня ощущение, что она обращается к кому-то другому, стоящему у меня за спиной.

Закинув ногу на ногу, она сидела напротив меня за круглым столиком, поигрывая атласным шлепанцем. Он то соскальзывал у нее со ступни и повисал на пальцах, то она раскачивала его ногой, а потом ловким и уверенным движением водворяла на прежнее место. Эту ногу я держал в руках в тот день, когда помогал ей слезть с металлической ограды виллы «Маргарита»: раньше не видел ее без чулок.

*

Сегодня ночью, оставшись один, я уснул крепким сном, вопреки всем угрызениям совести. В четыре утра внезапно проснулся и подскочил. Распахнул окно: лесные деревья стояли непроницаемой стеной и были глухими, как стены моей комнаты. Но над ними светало, и меркли звезды. Я разрыдался.

Я не только раскаивался в содеянном, я был в безысходном положении: оставаться священником после того, как ты нарушил обет невинности, казалось мне кощунством. Я и в прошлом не раз был готов отказаться от своей миссии, но нынче, казалось мне, я достиг определенного душевного равновесия за счет все новых отказов и новых лишений, за счет того, что пошел на войну рисковать собственной шкурой, делить с солдатами тяготы войны.

Безусловно, я немало выстрадал здесь, часто будучи не в состоянии совместить свой долг с абсурдом войны, но хотя бы чувствовал себя полезным: когда я молился с альпийскими стрелками, я не только произносил слова; когда отпускал им грехи перед смертью, вместе с ними умирала и частичка меня. Здесь я учился настоящей любви – милосердию. Со мной как священником все кончено. Я столько времени старался блюсти свою добродетель – чистоту, что теперь, когда она утрачена, мне кажется, будто я разлучился с Богом.

Обдумываю то место из св. Амвросия, где он говорит, что девственность является серебряной добродетелью. Мне следовало держаться в тени, в одиночестве: тогда бы я точно не согрешил с первой попавшейся женщиной.

Я не великодушен: несмотря на все усилия, не могу смотреть на Донату без укора, точно она во всем виновата.

Третий день проживаю жизнь другого человека, жизнь влюбленного мужчины, и (почти) не испытываю угрызений совести. Доната приходит каждый день пополудни. И если я бываю напряжен и скован, то она в постели – как в своей стихии.

Ей, однако, нравится мое смущение и неловкость. Я же напоминаю себе исследователя-натуралиста, которому не терпится все испытать, все изведать. Забывая о неловкости, становлюсь порой агрессивным. Но ей и это нравится. На данном этапе все выглядит безоблачным и прекрасным.

Сегодня она задремала и проспала с полчасика. Я смотрел на нее все это время: губы надуты, словно уснула против желания; розовые ноздри почти прозрачны; они раздувались, реагируя на запах, долетавший в ее сны.

Вечером, ужиная со Штауфером на террасе, я был готов сознаться во всем происходящем в его доме в течение вот уже нескольких дней:

– Боюсь, что злоупотребляю вашим гостеприимством, – начал я. – Веду себя не как гость и не как священник…

Штауфер сообразил, к чему я клоню, и тотчас же меня перебил. Он слышать ничего не хотел – знак того, что ему все известно.

– В своих комнатах, – заявил он, – вы вольны делать все, что вам угодно, не испрашивая разрешения. Давайте не будем возвращаться к этой теме.

У меня мелькнуло подозрение: не он ли способствовал нашим встречам с Донатой (он часто видится с ней, наблюдая за ходом лечения), не он ли предоставил ей случай, которого она дожидалась, устроив все так, чтобы она взяла от жизни все, что не досталось его дочери.

*

Секс, физическая любовь: теперь я знаю, от чего отказывался до сих пор. Вкушаю жизнь во всей ее полноте, от которой, как я думал, я был навеки отлучен. В то же время медленно, как жвачку, пережевываю горечь греха; когда я один, мне стыдно взглянуть на себя в зеркало.

Доната повесила в моем шкафу свой халат. Это – символическое вторжение или же знак ее постоянного присутствия: она занимает мою комнату, какая-то часть ее всегда находится здесь.

В шкафу висит мой китель, я не надеваю его дома. Пользую только защитную рубашку. Той, что была на мне в день ранения, меня лишили, сперва отрезали рукава, а затем и вовсе выбросили. В госпитале мне выдали другую. На ней нет креста. Доната может смотреть на нее, не рискуя узнать, кто я на самом деле.

Кое в чем мы чужды друг другу. Она, например, не может понять мои муки совести, даже не подозревает, что они существуют. Она видит их следы в приступах грусти, внезапно нападающей на меня, во взмыленных, неистовых постельных скачках жеребца, ищущего спасения в физической любви. Я беспокою ее: ей кажется, что я болен. Полоска тени, пролегающей между нами, препятствует настоящей близости: я не могу ей признаться, что утратил милость Господню.

*

Она выходит из леса, как будто место действия – город, и она направляется с визитом к своей подруге: тщательно причесанная, подкрашенная, безупречная; в нитяных ажурных перчатках, с зонтиком. Либо – я осознаю это с присущим мне запозданием – как светская леди, собравшаяся на тайное свидание.

Я наскакиваю на нее, как дикарь, и прости-прощай весь светский облик. Я не я, если у нее не растрепаны волосы, если она не лежит без дыхания, если не сердится, не злится, если тело ее не вздрагивает в конвульсиях, и она побеждена и уничтожена. Затаенная вражда подталкивает меня грубо нарушить разделяющую нас дистанцию – крестьянского парня и богатой барышни. Она сопротивляется, негодует, поносит меня последними словами, набрасывается с кулачками или пытается расцарапать лицо, а потом шепотом, со стыдливостью говорит, что ей нравится.

Когда она признает свое поражение и я становлюсь хозяином и повелителем, мы можем говорить о чем угодно: о поэзии, о любви. Слушаю, как она читает стихи поэтов, чьи имена знакомы мне лишь понаслышке. Она в семинарии не училась.

*

Под завалами рухнувшего от австрийской бомбежки дома погибла старуха, у которой на войну взяты оба сына. Сегодня были похороны, приехал один из них. Это тридцатилетний альпийский стрелок с ранением в левое плечо: рука до сих пор подвязана. Он сказал приходскому священнику: «Предназначалось мне, ведь я на войне, а выпало ей», – и расплакался.

Но едва схоронили покойницу, принялся выбирать себе лучшую корову, занялся разделом имущества, не дожидаясь приезда брата. «Я старший», – сказал он.

Штауфер рассказывает мне про все это на террасе после ужина; он не видит, что тут такого необыкновенного. Во-первых, так заведено, за старшим всегда право первого выбора; вдобавок этот альпийский стрелок женат, тогда как брат его еще холост. Наконец, если бы парень не руководствовался расчетом, он был бы олух и сильно бы упал во мнении односельчан.

*

Мария собралась домой в четыре пополудни (сегодня управилась пораньше); уходя, она оборачивается и видит меня с Донатой в окне, машет рукой на прощание.

Ей известно, что Доната приходит ко мне ежедневно, и она догадывается, чем мы занимаемся. Она не строит из себя оскорбленную добродетель, но, как полагается, донесла обо всем Штауферу: он – хозяин.

Она сервирует нам чай или кофе с той же сдержанностью, с какой подавала чашку кофе мне одному за кухонным столом.

В ее представлении «господа» не подчиняются правилам общей морали. Возможно, она убеждена, что у них имеются другие какие-то нормы, а может, и вовсе не имеется никаких. Остается загадкой, с какого панталыку она относит к «господам» и меня; ей ведь прекрасно известно, что я беден; это видно не столько по тому, что у меня с собою нет ничего, сколько по третьесортности того немногого, что имеется: бритвы, расчески, зубной щетки, часов.

*

Сегодня Доната явилась из леса, как обычно, бегом, а добежав, согнулась пополам – не хватает воздуха. Я отнес ее в дом на руках, она сотрясалась в приступах кашля. Высвободилась из моих объятий и надолго заперлась в ванне. Вышла вся подобранная, причесанная, с накрашенными губами.

– Как ты?

– Никогда не задавай мне этого вопроса, – сухо ответила она, отметя мои волнения по поводу ее самочувствия. – Я всегда чувствую себя хорошо.

Мне выдвинуто требование: пренебрегать болезнью, как это делает она. Если впредь произойдет что-либо подобное, она меня просит – читаю в ее молчаливом взгляде – делать вид, что ничего страшного не происходит. Однако сама уклоняется от моих поцелуев. Когда мы впервые занимались любовью, она отворачивала лицо, подставляя для поцелуев щеки и шею. Тело ее, каждая пора кожи источают аромат духов, лишь дыхание отдает дезинфектантом.

– Ты не должен заболеть, – сказала она, и это был единственный намек на туберкулез, который дал о себе знать впервые за все это время.

*

Доната принесла показать мне вышивку. Она закончила листочек, всего один, но тем не менее горда собой безмерно: она использовала шесть оттенков зеленого!

Она застыла с холстом в руках, смотрит в пустоту и говорит:

– Я его никогда не закончу.

Не дает мне времени ввернуть, как всегда в таких случаях, утешительное, лживое словечко. Встряхивается, переходит на веселый лад – смерть, вспомянутую так некстати, необходимо гнать взашей.

– У меня может быть ребенок! – восклицает она в восторге, видимо, от мелькнувшей вдали новой перспективы. Но тотчас же понимает, что не успеет стать матерью.

– Собственно, это неважно, – роняет она, помрачнев. – Я, знаешь ли, была бы счастлива, если бы умерла беременной от тебя.

Мы не стали продолжать эту тему, чудовищную в известном смысле. В тишине было слышно, как Доната тихо заплакала.

*

В обманчивой тишине этой знойной августовской сиесты часто вспоминаются товарищи по окопам. Мы закончили заниматься сексом; оторвавшись от нее, лежу и думаю о Тони Кампьотти, о многих других – офицерах, капралах, рядовых солдатах, и чувствую себя дезертиром. Видимо, мысль эта тенью пробегает по моему лицу, потому что Доната гладит меня по лбу, не задавая глупых вопросов, которые в подобных случаях, как правило, висят на языке. Она лишь неназойливо напоминает мне, что она рядом, и потихоньку отвлекает от навязчивых мыслей.

Бывают, наоборот, минуты, когда она тонет в бездне горьких раздумий.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем. Но если видишь, что я улетаю, окликни меня, пожалуйста.

Я понимаю, что «улетает» она, по ее словам, в ту «черную думу», от которой пытается отмахнуться в течение дня, но стоит дать хоть малое послабление, как она «улетает» снова.

Мы припадаем друг к другу, вокруг нас – кромешный мрак и полная безысходность. Необузданность в сексе – единственное в нашем распоряжении средство борьбы с неминуемым будущим.

*

С тяжелым сердцем наблюдаю, как она украдкой выскальзывает за дверь и уходит, чтобы успеть в клинику до темноты. Куда отрадней было бы, если бы она оставалась здесь на ночь, постоянно, если бы я мог разделить с ней свою жизнь: есть вместе, спать вместе, по утрам просыпаться, а вечерами засыпать в объятиях с ней.

Когда же она уходит, я выхожу из комнаты со стойким запахом ее духов и, словно для того, чтобы стряхнуть с себя бремя нежности, иду колоть дрова под навес за домом или мотыжить растения в саду.

Сегодня потею и пыхчу на работах, как вдруг теряю на миг чувство места и времени: что я тут делаю, в чужом доме, в форме армейского офицера, только что выпустившего из объятий женщину? Я был всем, кем угодно, только не священником, каковым являюсь. Я рванулся бежать: бросить в ранец книги, бритву, зубную щетку и вперед, на вершины.

– Вы? Здесь?

– Так точно, господин майор, прибыл на пару дней раньше положенного срока, с вашего разрешения.

Но, возможно, прибыть в расположение батальона досрочно тоже является нарушением правил.

Я и вправду ворвался в комнату, распахнул дверцы шкафа. Тут восстала другая сторона моей жизни: не военная, а любовная. Как можно уйти раньше срока, бросить ее в пучину черных мыслей, куда она «улетает», как можно никогда ее не увидеть? Ее халат, висевший рядом с моим кителем, острее всего хранил запах ее духов, въевшийся в воздух; он не выветривается, сколько ни держи распахнутым окно. Вдобавок она вечно ухитряется забыть у меня какую-нибудь мелочь: то перчатку, то вышитый платок, то бусы, то что-нибудь из своих принадлежностей, которые реконструируют ее присутствие в этой комнате и продлевают его до завтра, пока она не объявится сама.

Бывают минуты, когда я смотрю на нее с безотчетным чувством обиды, какое, помнится, испытал по отношению к Еве, когда на уроке катехизиса нам рассказали о первородном грехе. Это ведь она взяла яблоко, она дала его Адаму. Безусловно, я несправедлив: вина наша общая, моя в той же степени, что и ее. Ведь стоит ей возникнуть на пороге, и я, как безумец, сжимаю ее в объятиях, ищу тепла ее плоти. Она шепчет мне банальные слова, которые говорят друг другу влюбленные, шепчет про мои глаза и губы, считая их красивыми. Я, увы, из всех этих сладостных слов любви неспособен произнести ни единого. Непреодолимая робость, отсутствие навыка, чувство смешного меня парализуют. Доната считает, что я ко всему отношусь слишком серьезно, а любовь, мол, штука веселая и легкомысленная. Она может часто и подолгу говорить о всяких пустяках, смеяться над собой, надо мной. Я – нет, я как зачарованный слушаю и в то же время другой половиной своей головы пересчитываю оставшиеся нам дни, пробегаю мысленно счастливое, светлое настоящее и драпирую его тенью ожидающего нас страшного будущего.

*

Каждый раз после секса Доната соскальзывает с постели и закрывается в ванной. Возвращаясь, опрыскивает простыни духами: не выносит телесных запахов. Она в прямом, а не в переносном смысле обитает в душистом облаке из дорогостоящих капель, приплывающем в наши края с французских берегов. Когда я уже не в состоянии выносить запах духов, открываю окно и дышу свежим воздухом.

Понесло запахом сосновой смолы, Доната закашлялась. Я немедленно закрываю окно. Она утверждает, что ей холодно, несмотря на то, что сейчас самое жаркое время года. Больше того, утверждает, что отморозила мизинец на левой ноге. Это всего лишь мозоль. Она в ужасе: мозоль? Страшней мозоли ничего не бывает. А вот если бы палец был отморожен…

Я ей рассказываю, как в детстве, отморозив палец, плакал от боли. То на руках, то на ногах в отмороженных местах появлялись волдыри, которые лопались и превращались в раны. Мама накладывала повязку, но когда снимала ее, сдиралась и корочка, затянувшая рану. Тогда она стала подкладывать под бинт пленочку луковой чешуи.

– Что такое луковая чешуя?

Я объясняю ей, что это тонкая, полупрозрачная кожица, которая покрывает луковичный лист, как чешуя рыбу. Эта растительная пленка не давала бинту прилипнуть к ране, и та вскоре заживала.

Она принимает слишком близко к сердцу мое бедняцкое детство. Терпеть не могу, когда меня жалеют; говорю ей, что я был не самым бедным в деревне: в нашем доме всегда было что поесть. С другой стороны, я и сейчас беден, и мне нравится быть таким.

– А как же я? Неужели ты хочешь, чтобы и я была бедной?

Да нет же! Пусть будет такая, какая есть. Богатство, как цвет волос или глаз, к лицу ей, оно ей единосущно.

*

Я заметил, что лучшие минуты наших встреч Доната откладывает в памяти, выстраивая таким образом идеальную историю любви, которую она будет пересказывать себе, оставшись одна как перст. Ей нипочем кашель, который вернулся и в последнее время терзает ее все чаще и чаще; она не обращает внимания на мелкие убожества физической любви; отметает даже некоторые из моих слов, когда они не заслуживают того, чтобы их помнить. Я это знаю потому, что она сама говорит: «Эти слова я бы предпочла забыть», – и ей это удается.

Она убеждена, что большая любовь (а наша, по ее мнению, именно такая) является оправданием жизни. Ее скоро не станет, но в силу того факта, что она любила, ее жизнь будет считаться прожитой не напрасно. Когда я вижу, как она по капле откладывает в памяти минуты, которые у нее считаются наивысшими (она даже записывает их в свой дневник), отдаваясь сиюминутному наслаждению и тому огромному счастью, которое она испытает впоследствии, вспоминая дни, которые мы сейчас проживаем, у меня от любви к ней сжимается сердце. Я прижимаю ее к себе; я должен изгнать болезнь и призрак грядущей смерти, должен отменить ее несуществующее будущее, ее страх перед смертью, которую она отгоняет строительством остроконечной башни воспоминаний.

*

Пешком добрался до госпиталя на контрольную явку. Можно было и не ходить, поскольку Штауфер осматривает шов почти что ежедневно, но только военный врач может заполнить мою медкарту и выдать справку, что я здоров. В связи с полученным ранением вооруженные силы считают меня своим.

Я собрался уже уходить, как одна за другой к госпиталю стали подъезжать машины скорой помощи. Сегодня на рассвете противник предпринял наступление; бой, судя по всему, продолжается до сих пор. Стоны, крики… В словах, с которыми сестра Гортензия принимает раненых, звучит ирония: «Да славится имя Господа нашего Иисуса Христа».

Это отметил Штауфер, срочно вызванный на помощь; вот он взбирается по крутому склону, размахивая черным чемоданчиком. Он почти бежит, но при этом сохраняет спокойствие, которое вообще присуще ему и в силу которого ему подчиняются и люди, и вещи. Я понял, кого он мне напоминает: Зевса на Олимпе, населенном богами-маломерками.

В Сольвене, возле группы раненых солдат, уложенных рядами под портиками мэрии, собралась небольшая толпа; кто-то принес охапку сена, кто-то раздает сигареты и обносит стаканами. В карете скорой помощи сломался ведущий мост, и машина заглохла на площади. Из нее вытащили раненых, штабелями сваленных друг на друга. Профессор быстро обходит их, кому-то перебинтовывает рану, кому-то делает укол.

Из госпиталя тем временем прислали другую машину. Все вместе, Штауфер, я, деревенские старики, переносим раненых в новую скорую помощь. Это не наши солдаты, а австрийцы. Ни разу не видел, чтобы местные жители так расшаркивались перед кем-нибудь, как перед этими чужестранцами. Старухи приносили им цветы и слушали их картавые слова благодарности, как хоралы небесные.

Штауфер утверждает, что они специально устраивают маскарад: раненые и взятые в плен австрийские солдаты заведомо ожидают враждебного к себе отношения, во всяком случае уверены, что здесь их не будут принимать с распростертыми объятиями, а тут на тебе – все выходит наоборот: христиане, говорят старушки, кто чем может – поможет. В подобной ситуации дарить цветы и раздавать сигареты означает доставить себе тонкое удовольствие, состоящее в том, чтобы сразить врага, а также самих себя собственной щедростью.

*

Доната показала мне письмо от Доротеи. Подруга пишет ей из Милана.

– Разве она не в клинике?

– Я же тебе говорила, что она вернулась домой.

– Поправилась?

– Нет, уехала умирать.

Говорит спокойным, безразличным тоном. Это ее манера, когда возникает опасная тема болезни. Она объясняет мне, что можно покинуть клинику и провести последние месяцы или дни с семьей, если считаешь, что умирать в другом месте будет легче.

Доротея не стала ждать, пока болезнь истощит ее силы и вынудит умирать на горных вершинах.

– С виду у нее все было нормально, но мы знаем, когда наступает момент, после которого конец неизбежен.

Доната отводит взгляд и устремляет его на пол, в одну точку.

– Видишь ли, – продолжает она, – Доротея устала бороться с болезнью, цепляться руками и ногами за жизнь. Выдохлась. Однажды вечером, лежа в постели, сказала мне, что все это – сон, а во сне не живут взаправду. «Я выбываю из игры», – сказала Доротея, обняла меня и расцеловала. Плакала. Через два дня уехала.

На последних словах голос ее надломился. Обнимаю ее. Плачет.

– Прижми меня сильно-сильно, – говорит. – Не отпускай меня никогда.

Мы едва приподняли завесу, как на сцену вломилась грубая действительность – смерть.

*

Ветер дул с севера и донес до меня уханье пушек – накануне атаки австрийцы вели артподготовку. Я подошел к окну. До рассвета еще далеко, в темноте нельзя было различить даже деревьев. Глухой звук артиллерийских орудий напоминал раскаты ночной грозы: то же раскатистое похрапывание гигантской твари, и только периодичность, с какой оно повторялось, опровергала сходство с природным явлением.

К половине шестого все смолкло. Сейчас альпийские стрелки выскакивают из укрытий и мчатся к окопам, на помощь товарищам, стоявшим на карауле, устраиваются у бойниц между мешками с песком и ждут первой волны атакующих. «Стрелять только по моему приказу», – напоминает всем Тони Кампьотти.

Грохот орудий разбудил в клинике и Донату. Такого с ней раньше не было, хотя австрийцы не первый раз бомбят наши позиции. По ее словам, это связано с тем, что через несколько дней я окажусь на этих вершинах. Она постоянно следит за тем, что происходит над нами в горах, постоянно спрашивает, как устроены окопы, хочет знать досконально, как протекает фронтовая жизнь, буквально по минутам. Ей это необходимо, чтобы представлять меня среди солдат в окопах, когда я туда вернусь. Война, остававшаяся для нее отвлеченным понятием, превращается в высокогорные окопы, бараки, ходы сообщений.

Иногда мне приходится привносить в свои пояснения толику лжи. Я ведь в ее представлении – доблестный офицер, отважный герой. Она спрашивает: «А где твой револьвер?» – и сама отвечает: «Ты, должно быть, его потерял во время ранения…». Или когда мы с ней реконструируем последние минуты, остающиеся до начала сражения, она, опережая меня, говорит: «….и тогда ты первым выскакиваешь из окопа с криком: “Ура, Савойя!”» Я поправляю ее: «Я так никогда не поступаю. Это обязанность Тони Кампьотти, он – старший офицер».

Благодаря навыку, приобретенному в семинарии, мое вранье искажает действительность лишь в самой незначительной степени.

*

Мария жутко суеверна; ей во всем мерещатся знаки беды, а посему она прогоняет их крестным знамением. Она настораживается, заслышав необычную трель неведомой птахи либо громкий треск поленьев в камине; любая пустяковина (окно перекосило, и оно не открывается, лисий след на снегу, неудавшийся майонез) – для нее дурное предзнаменование. В ее религиозном чувстве есть место и для заговоров от ведьм: она расставляет вокруг дома дугообразные прутики, стянутые одной бечевкой с сотней завязанных на ней узелков. Зловредная тварь, пожелай она войти в дом, сперва должна будет развязать все ее узелки.

Я встретил ее на дороге по пути из госпиталя, она тоже шла из деревни, где делала покупки. Помочь донести тяжелую сумку не разрешила. Когда поравнялись с ее домом – скромным жилищем, стоящим от дома Штауфера на расстоянии полукилометра, – пригласила меня к себе.

В кухне, которая служит одновременно и столовой, и гостиной, висят две иконы – «Святейшее сердце Иисуса» и «Непорочное сердце Марии». Господь с Богородицей на этих дикарских картинах держат каждый в руке свое полыхающее сердце; одно сердце окаймлено терновым венком и увенчано распятием; другое пронзено насквозь маленькими стальными мечами.

Мария, как всякий верующий, которых я повидал немало, не задумывается над анатомическим ужасом этих картин, они ей нравятся – красивые, яркие. Единственное украшение дома. Красная лампадка мерцает между двух сердец, символизируя молитвенное горение нашего сердца.

Мария хлопочет вокруг меня, наливает стакан вина и приносит домашнего печенья. Я понимаю, что должен отдать должное ее гостеприимству. В деревне, где я служил капелланом, я поначалу отказывался от вина, которым меня потчевали в каждом доме независимо от часа дня; люди пожаловались приходскому священнику, обвинив меня в гордыне. Я исправился. И точно, Мария донельзя довольна, что я ем и пью в ее доме, я это вижу. Сама она стоит подле меня, ни к чему не притрагиваясь: обычное поведение деревенской женщины в таких ситуациях.

И здесь, у себя, и у нас в доме она выказывает мне заботливую приязнь: готовит несравненной вкусноты супы, подает нам белый хлеб, выпеченный в своей домашней печи: роскошь, которой я не знал два года. С профессором обходится, как с капризным божком, недосягаемым, но в то же время несмышленым ребенком; окружает меня и Донату милой снисходительностью. Знай она, что я священник, она бы смотрела на меня с ужасом и содроганием.

*

Сегодня вечером Штауфер показал мне свой погреб. Он занимает площадь, равную площади дома: почти что новые винные бочки и штабеля бутылок, лежащих на стеллажах. Профессор толкает один из таких стеллажей, и он отодвигается. За ним – комната, точнее – камера, хорошо обставленная, хоть и небольшая; ванна, запасы провианта в холодном хранилище, выдолбленном в скале.

Говорим мы об этом только после ужина на террасе. Штауфер оборудовал себе тайное убежище на случай, если австрийцы прорвут нашу линию обороны и займут деревню. Будучи уроженцем Тренто[18], он является австро-венгерским подданным и, кроме того, офицером, призванным на войну, так что вдобавок ко всему прочему он теперь – дезертир.

– Если меня возьмут, – говорит он, – виселица мне обеспечена.

Посему, перестраивая дом, он соорудил себе убежище. После чего, будучи человеком практичным, испытал его и выяснил следующее: находиться в нем больше нескольких часов он практически не может, начинается удушье и приходится вылезать наружу. Так что для его целей убежище непригодно.

– Но поди знай, – продолжает он. – Может, сгодится для кого-нибудь другого…

Он надолго умолкает, а потом заканчивает мысль:

– Иногда полезно ненадолго исчезнуть; невмешательство помогает наладиться порядку вещей.

И добавляет, что никто, кроме меня, не знает о существовании убежища: работники, строившие его, были призваны издалека, куда и вернулись по окончании строительства.

Напрасно было бы просить его изъясняться яснее: он и сам толком не знает, при каких обстоятельствах мне понадобилось бы залечь на дно и скрываться в этой скальной могиле. Вскользь он заметил, что, пока не убедился в непригодности убежища для своих целей, мысль о том, что оно есть, придавала ему уверенности. Возможно, он хочет, чтобы чувство уверенности передалось и мне.

Я убедился, что не он замыслил план нашей встречи с Донатой, хотя после того, как мы сошлись, нашел наилучший способ оказывать нам содействие, а именно не обращать внимания.

Прощаясь на ночь, обронил словечко, над которым я буду долго думать:

– Мужайтесь, – сказал он. – Вина длится ровно столько, сколько длится раскаяние.

*

– Знаешь, чего у нас нет? Будущего. Влюбленные пары тратят уйму времени, строя планы на будущее, которое в нашем случае не предусмотрено.

Она говорит тихим голосом. В руке перекатывает янтарный брелок, который достала из сумочки. Мы выехали из дома: наняли извозчика и спустились в долину, до самой харчевни, которая тут хорошо известна, поскольку расположена на пересечении с главной дорогой. Название харчевни в то же время является ее адресом: «На распутье».

Я был бы только рад, если бы мы приехали сюда принять однозначное решение, выбрать для себя путь, по которому будем следовать. Но, увы, впереди у нас тупик. Что я могу предпринять? Положим, я мог бы подать прошение об отставке; я не военнообязанный, меня бы отпустили. Но куда? Либо я должен вернуться в свой приход, либо скрываться: залечь на дно где-нибудь в здешних берлогах, в подвале Штауфера, например. Но и это не решение: ей категорически необходимо находиться в клинике. Я вижу, как она сдает: участились приступы кашля, на носовых платках появляется кровь.

– Впрочем, – продолжает Доната, – будущее со мной тебя не радует, думаешь, я не знаю? Это я совратила тебя, сам ты держался на расстоянии.

– Да брось ты…

– Поверь мне, нам лучше расстаться сейчас, – говорит Доната. – Если мы останемся вместе, кончится тем, что ты меня возненавидишь. И потом: мне некогда, я должна умирать.

Я говорю ей, что нет, что она не умрет, что это напраслина. Она слегка пожимает плечами, улыбается: ей приятно изображать из себя стоика. Когда мысль о неизбежности смерти обрушивается на нее внезапно, она от отчаяния начинает плакать; при этом может говорить о приближающемся конце спокойно, сдержанно, без надрыва, с приличествующей мерой горечи и героическим видом человека, несправедливо приговоренного к смерти. Может, в глубине души она уверена, что излечится: либо придумают новое средство, либо организм сам справится с недугом, либо… либо случится чудо.

В общем зале харчевни крестьяне шумными компаниями режутся в карты. Хозяйка из-за стойки рассматривает нас с любопытством: мы не вписываемся ни в одну из категорий, на которые она подразделяет свою клиентуру. Входят и выходят извозчики, водители армейских транспортных средств, перекупщики скота и даже попик в заляпанной грязью сутане: на улице моросит. Все пьют граппу или кофе, разбавленный граппой.

– Давай побудем еще немного, мне здесь нравится, – предлагает Доната.

Запах спиртного на нее здесь не действует, хотя обычно у нее начинается приступ кашля. Может, потому что мокрая одежда посетителей и разбросанные по полу свежие опилки впитывают алкогольные пары, а может, их заглушает аромат жареного кофе, с которым возится у камина служанка. Тут жарко. Через дверь, гуляющую туда-обратно, внутрь проникает сырость: дождь снова зарядил. Мужики, входя, громко приветствуют собравшуюся публику, их шутки-прибаутки и раскатистый смех говорят об удовольствии, которое они испытывают, встречаясь в харчевне на распутье дорог; это все тот же дом станционного смотрителя, где в прошлом веке меняли лошадей.

Мы заказали кофе, но теперь Доната требует подать себе граппы; она уверяет, что это – символический жест сопричастности к жизни, разворачивающейся в этом зале. В результате, едва пригубив, начинает кашлять. Кашель не прекращается и в коляске всю дорогу домой.

*

Только я заснул вчера ночью после нашей поездки в харчевню, как вдруг чувствую, кто-то трясет меня что есть сил. Схватываюсь. Склонившись надо мной, Доната смотрит на меня круглыми от ужаса глазами.

– Я не могу оставаться одна. Ты засыпаешь и был таков, а меня преследуют мысли.

– Какие мысли?

– У меня одна навязчивая мысль: смерть.

Ее иллюзии тают: становятся прозрачнее и рассеиваются как дым.

– Знаешь, – сказала она мне, – умирать от туберкулеза бывает очень больно. Ты как бы тонешь, не хватает воздуха, тебя вытаскивают на берег. Потом опять идешь ко дну, и в последнюю минуту тебя вытаскивают снова. Так продолжается, пока не сдаст сердце или легкие не заполнятся кровью, тогда задыхаешься насмерть.

Я прижал ее к груди, надеясь защитить и утешить, но это – явно недостаточный жест.

– Ты поминутно чувствуешь, как тебя отрывают от жизни, перекрывают доступ воздуха, – продолжала Доната. – Я не раз видела в клинике, как умирали мои подруги. Одна мучилась долго, все не могла умереть. Я сама не могла выдержать, когда это кончится, не могла больше слышать эти хрипы и видеть, как судороги сводят ее лицо. Она хотела того же, я уверена.

Я удерживал ее в объятиях, крепко прижимая к себе, и постепенно она утихла, потом заснула.

Я понимаю, что она испытывает: на фронте я повидал достаточно раненых, которые превозмогали невыносимую боль ради того, чтобы все равно в конце концов отдать Богу душу. Слышал, как они умоляли своих товарищей пустить им пулю в лоб, заклинали санитаров-носильщиков дать им яду или, на худой конец, наркотик; видел, как они скребли ногтями скалу и пригоршнями запихивали в рот землю. Мучения их утихали лишь перед самым концом, и тогда они быстро теряли силы. Я отпускал им грехи. Некоторые на мое благословление отвечали «Аминь», другие, как если бы под конец наступал просвет, улыбались и навсегда смыкали веки.

*

Сегодня последний день. Завтра утром я буду на фронте. Доната приходила, как обычно, и в пять ушла. Мы не прощались, потому что договорились увидеться еще раз, позже. Со Штауфером прощаюсь, когда по заведенному порядку мы желаем друг другу спокойной ночи: в первый раз за все время профессор обнимает меня.

Думаю, доведись нам встретиться при других обстоятельствах, то есть не будь войны, сомневаюсь, чтобы между нами возникла дружба. Он человек неотразимого обаяния. Сила его личности привлекла бы меня, но сойтись с ним вряд ли бы получилось, он держал бы меня на расстоянии; вернее, даже не так: улыбнулся бы и проследовал мимо; я слишком незрел, чтобы быть ему другом, и не слишком молод, чтобы быть ему сыном.

*

Четыре утра. Доната наконец уснула. Скоро мы расстанемся: я отправлюсь на фронт, она вернется в клинику.

К полуночи я отправился в лес помочь ей перелезть через сетку. На ней было длинное вечернее платье, которое зацепилось за проволоку и порвалось: блестящее, прекрасное платье. По ее замыслу, мы должны были устроить вечеринку, отметить этот день как праздник в нашей невероятной истории. Я купил в деревне две бутылки белого вина (не хотелось злоупотреблять запасами профессорского погребка) и собрал полевых цветов.

Думаю, она напилась специально, хотя, может, налегала на вино, чтобы поддерживать бодрость духа, которая таяла на глазах; в конце концов расплакалась.

– Не прикасайся ко мне! – вскричала она. Я протянул ей носовой платок, она его отшвырнула. Крупные слезы текли по ее щекам, она их не вытирала. – Не смотри на меня, я чудовище! – и заставила отвернуться к стене. Словно оставшись наедине с собой, отдалась переполнявшему ее чувству безысходности, уронила голову на стол и заскулила. Ее чувство ко мне превратилось в чувство жалости. Поворачиваться не разрешала, она страдала по мне:

– Сольдá, кровинка моя. – Потом я услышал стон и едва разобрал, когда она сказала: – Мне плохо, помоги.

Ее одолевали кашель и тошнота, через слово она повторяла, что она образина, что ее за непотребностью следует вышвырнуть на помойку. Я был рядом с ней, когда ее рвало, помог ей раздеться и накинуть халат. Весь ее внешний лоск исчез: лицо бледное, перепачканное помадой и потоками черной туши для ресниц, платье изгажено рвотой. Она никогда не хотела показывать себя в обнаженном виде – прикрывалась простыней или скрывалась в ванне, пока я не успел зажечь свет. Ее исхудавшее тело напоминает тощего мальчишку.

– Видел меня, Сольдá! Видел, на что я похожа? Тем лучше! Охота быстро пропадет, страдать по мне точно не будешь. Ну да, я заморыш. Увидишь, скоро твоя досада и нелестные мысли на мой счет уйдут, как будто и не бывало.

Она лепетала эти слова, пока я укладывал ее в постель. Увидев меня рядом с кроватью на стуле, где я устроился, чтобы бдеть над нею остаток ночи, сказала:

– Спасибо. Видишь ли, ты добрый… Прости меня.

Казалось, она уснула, но вдруг глаза ее открылись, и она попросила держать ее за руку:

– Я рада, Сольдá, что все так гадко закончилось. Я освободила тебя. Представишь, как я блюю и воняю, и от этих дней не останется и следа. Прошу тебя об одном: обещай, что не будешь меня ненавидеть.

Ей захотелось, чтобы я порылся в сумочке и нашел янтарный брелок, с которым она не разлучается с тех пор, как я вернул его ей в госпитале. Сжала его в руке и протянула мне. Это подарок. Я не хотел брать. Она настояла.

– Возьми, он краше меня. А для меня у тебя есть подарок?

У меня не было ничего. Я сорвал с кителя позолоченную пуговицу, сжал ее в кулаке и вложил ей в ладонь.

10

Отрадно было подниматься в горы в прохладе предрассветного воздуха. Я окидывал взглядом вершины далеких гор, их зубчатый профиль. Ощущения, будто горный воздух очищает меня, не было; просто я провел много дней в духоте, в плотском слиянии взмокших тел. Шагал я бодро.

По мере роста усталости, притуплявшей ощущение свободы, в памяти восстанавливались картины жизни в окопах и Доната: долг и грех. Я вышел из дома, когда она еще спала. Бесшумно оделся, не отрывая глаз от спящей. В голубоватом свете ночника она казалась красавицей. Разметанные по подушке волосы окружали ее голову пышным ореолом. Приоткрытые губы подрагивали при дыхании. Она пробуждала желание. Я наклонился и поцеловал ее в висок; помню нежность его кожи, вздувшуюся и мерно пульсирующую жилку на нем…

Я шагал без малого два часа. Подумалось, что в этот час Доната, должно быть, уже поднимается: я поставил возле нее будильник; ей нужно было успеть одеться и вернуться в клинику, пока не заметили ее отсутствия. Представил, как она моется с привкусом горечи во рту, как идет по тропинке вдоль нашего дома, одна-одинешенька. В последней деревне я остановился и пошел исповедоваться.

*

За месяц моего отсутствия из старых альпийских стрелков, которых я знал, осталось немного: остальные кто погиб, кто валялся по госпиталям. Некоторые счастливчики отбыли в краткосрочный отпуск. Большинство из оставшихся едва меня узнают. Но я-то их знаю: знаю по именам, помню о семьях, которые их ждут, о женах, о малых детях; всех их я выслушивал на исповеди. Я уверен, что все они хорошо относятся ко мне, просто немного меня забыли. Или верней будет так: в их душах нет больше местечка для посторонних чувств. Даже Кьерегато, один из тех, что бегом тащили меня на носилках и спасли мне жизнь, поприветствовал меня без особых эмоций.

Я обсудил вопрос с Тони Кампьотти (он выказывает мне всегдашнюю свою сдержанную расположенность).

– Экономия, батюшка, средств, – говорит он. – Раз за разом они отбрасывают чувства, излишние для целей любви к самим себе, а ее требуется очень и очень много, чтобы в наших условиях выжить.

– Но тебя-то они любят.

Кампьотти улыбается.

– Кто-то же должен был заменить им отца. Исключая Баркари и с учетом того, что Алатри списали, оставался один я.

Я понял, что сумевшие выжить по истечении месяцев становятся другими людьми: окорачивают себя, перестают бунтовать, сводят свое существование к самому существенному. Мало-помалу они станут похожими на камни, на скругленную гальку: они обломают смерти зубы.

– Не переживай, – говорит Кампьотти. – Накануне очередного сражения все они вспомнят о душе, и ты станешь для них прежним отцом.

*

Кампьотти устроил себе персональное убежище в скальной расселине, неподалеку от бараков и небольших пещер, где укрываются солдаты, свободные от наряда. Требовалось лишь прорыть проход от хода сообщений до этого места: Тони вырыл его сам. Он утверждает, что физический труд освобождает голову и тело от токсинов.

Вчера он пригласил меня в свой «замок». Пройдя последний отрезок взбирающейся наверх тропинки, попадаешь в узкую щель в горе, которая едва позволяет протиснуться одному человеку. Дальше грот расширяется, стены его покрыты влагой, потом сужается и образует округлую полость, на удивленье сухую. Тут чувствуешь себя под крышей: прикидываю, что над нами как минимум пятьдесят метров горы. Тони раскинул на полу походные одеяла, притащил книжек. Наведывается в свою щель ежедневно, в свободное от службы время.

– Ну и чем ты тут занимаешься?

– Ничем. Живу, наслаждаюсь прохладой.

Он говорит, что не читает и не думает. Садится на пол, чешется: мысленно вслушивается в текущее время и непрерывность его окаменения в настоящем. По его словам, это воображаемое движение производит едва уловимый шум.

Вероятно, насмешничает. Или, быть может, это ожидание смерти – а в его случае привычка считать себя трупом – производит такие эффекты…

– Ну давай, рассказывай, – говорит он.

– О чем?

– О том, как ты с ней переспал; ты же наверняка ходил к священнику исповедаться, так что можешь ввести в курс дела и меня, тебе же будет только легче.

В его словах нет даже намека на шутку; вид у него серьезный, можно сказать, бесстрастный: дела, на его взгляд, обстоят так-то и так, и он заявляет об этом прямо. Я бы предпочел промолчать. Он догадался, что я сейчас испытываю: ждет, ждет терпеливо, с улыбкой. Посему я ему отвечаю, что да, было дело, но что было, то сплыло и травой поросло; как произошло, не уточняю. Вдруг меня пронзила такая боль о тех днях, которые мне кажутся сейчас нереальными, что я выкладываю ему все начистоту: не рассказываю о своей страсти в подробностях, не смакую детали (я бы даже под пыткой не стал этого делать); говорю больше о чувствах, о состояниях души, жду от него подтверждений, что и он испытал то же самое; что такие же терзания и противоречивые чувства испытывает не только поп-греховодник.

Вместо этого он у меня спрашивает:

– И что ж, по-твоему, она была счастлива?

Видит, что я медлю с ответом, и уточняет:

– Не ройся в определениях «счастья», не воспринимай все столь буквально. Я тебя по-простому спрашиваю: «счастье» в том смысле, как его понимает любой шалопай, «счастье», как о нем поют в шансонетках.

– Думаю, да.

– Ты ее не разочаровал?

– Думаю, нет. – И уточняю, что Доната до сих пор не знает, что я священник.

– Тогда приказываю тебе, – говорит Тони, – покончить с чувством вины. Не надо трагедий. Ты что, думаешь, ты единственный на свете поп, который кувыркался с девкой?

*

Вчера я скрыл от Тони, что не только угрызения совести угнетают меня, что мой теперешний грех – похоть. Несколько дней воздержания, и сексуальный голод заявил о себе требовательно, сейчас и немедля, ибо я взял себе в привычку и даже обязанность удовлетворять его по первому зову; теперь, напротив, я должен его умерщвлять. Разве может священник исполнять свою миссию, отпускать грехи и благословлять, когда его воображение одолевают непристойные образы?

*

Вызвали в дивизионный штаб. Трудный путь и плохая новость: меня переводят. Тони считает (и высказывает мое собственное мнение, которое я не берусь озвучивать), что я – неудобный священник на этой войне для таких господ, как Баркари; что майор наверняка потребовал моего перевода в другое подразделение, а мое церковное начальство с готовностью его прошение удовлетворило; что этим перемещением меня предупреждают: хватит быть попом-пораженцем, хватит ненавидеть по-христиански войну.

– По-христиански?

– Как, ты разве не в курсе, что с началом войны ненависть стала христианским чувством?!

Мы с Тони сидим вдвоем в его укрытии. Два часа я тащился по лесу, получив в штабе командования взбучку. Мне предстоит отбыть немедленно, завтра же утром. Времени едва хватит, чтобы спуститься в окопы и проститься со «стариками», с Кьерегато и прочими. Я также решил явиться по уставу к майору и официально откланяться. Кампьотти говорит, что не стоит показывать и уж тем более испытывать сожаление: все предрешено на небесах, любое действие и любая церемония на бранном поле – безличны и анонимны. Майор – сумасшедший, который считает себя майором. А посему, подсказывает Тони, надо явиться к нему завтра на рассвете, заставить его подняться и одеться на час раньше: «На войне, увы, приходится сталкиваться с неудобствами», – и на его губах намечается что-то вроде несложившейся улыбки.

В минуту прощания (я не стану завтра будить спозаранку друга) мы стоим, застыв друг напротив друга в смущении. Он неподвижен, руки повисли как плети; я робок, не решаюсь на жест, который мог бы его обидеть. Но он сам обнимает меня, стискивает изо всех сил, прижимается, потом отпускает и прижимается снова.

– Старина Рино, – шепчет он, – старый мой поп толоконный лоб. – Потом, протягивая руку, говорит:

– Обещай, что перестанешь раскаиваться и грызть себя, ты же знаешь, что все это бесполезно.

*

Два дня, как я в пути: чтобы добраться от плоскогорья Азиаго до Карсо, лучше ехать не фронтовыми, а кружными дорогами. Я мог бы выйти в Виченце, а оттуда на армейском транспорте, подводах, автомашинах и эшелонах проследовать дальше. Но я предпочел не выходить за предгорья Альп; решил, что проделаю весь путь пешком. Сколько времени я потрачу, чтобы добраться до пункта нового назначения, никого не волнует. В комендатурах на перевалочных пунктах с удивлением смотрят на капеллана, передвигающегося пешим ходом, но ничего не говорят.

В двадцати километрах от Изонцо[19] мне встретился попутчик – парень лет двадцати, альпийский стрелок. Послан с приказом изъять реквизированного мула и доставить его на фронт. Шагая с ним рядом, узнаю для себя много нового, например, что бедность в здешних краях еще страшнее, чем на плоскогорье Азиаго или в долине, откуда я родом. Альпийский стрелок по имени Моми Савеньяно с пятнадцати лет стал ходить пешкодралом на заработки в Швейцарию, месяца на три-четыре в году (и продолжал свои сезонные миграции вплоть до начала войны), толкая перед собой тачку, в которую загружал две лопаты – штыковую и совковую, пакет кукурузной муки, медный котелок и пачку соли. Варил себе каждый божий день мамалыгу, как дома, когда ею кормят всю зиму, и за две недели, по его словам, добирался до места работы: в основном на прокладку новых дорог. Крепких, молодых парней со своим инвентарем нанимали без разговоров.

– Сколько часов работал в день?

– Я и сам толком не знаю, – говорит он со смехом. – Выгоняли из бараков засветло и, за вычетом получаса на еду, пахали, пока не стемнеет.

– А потом что?

– В бараки.

– Без кормежки?

– Полчаса на еду, в шесть вечера: ломоть хлеба с сыром. Не было даже сил помыться и скинуть с себя одежду.

Чтобы понятней объяснить, что это была за жизнь, Моми говорит, что койка плыла к нему навстречу, он падал на нее, раскинув руки, и лежал, как убитый, до следующего утра.

Война ему нравится. Быть погонщиком мулов – сплошное удовольствие; и еще на войне хорошо кормят, даже мясо дают.

*

Карсо – то же плоскогорье, красный гранит с пятнами зелени. Издалека он казался прекрасным, но на передовой – один лысый камень и выгоревшие леса. Под окопы приспособлены естественные трещины в породе, огражденные камнями и мотками колючей проволоки. Чтобы добраться до них, надо идти нескончаемыми ходами сообщений, а затем ползти по паутине каменистых расщелин. Читаю молитвослов, сидя в глубине бокового ущелья, где никто никогда не проходит.

Теперь мне предстоит быть с пехотой. Среди солдат много южан, в основном низкорослых и смуглокожих; скрепя сердце они подчиняются уставной дисциплине. Как и крестьянские парни-венецианцы, они с готовностью выражают почтение, но каким-то особенным образом. Венецианцы преклоняются обстоятельно и чинно, а южане как будто разыгрывают преклонение, пафос их жестов смахивает на иронию. Иные снимают передо мной каску, как если бы это была шляпа, другие ухитряются преклониться, отдавая в то же время воинскую честь.

Полковник взглянул на меня сыскоса. Ему наверняка известна причина моего перевода. Он сообщает, что хлопот у меня тут будет немного, поскольку его солдаты не нуждаются в религиозном утешении и поддержке, судя по тому, как они богохульствуют. Естественно, в его словах содержится подтекст: чем меньше ты будешь совать свой нос куда не следует, тем будет лучше для всех. Он подчеркивает, что его пехотинцы – храбрецы, каких поискать, что им не требуются примеры отваги. Ему точно рассказали о моих глупейших выходках на плоскогорье, и он полон решимости меня обуздать. Будь осторожнее, поп, не думай, что и ты – мужчина. Он явно настроен решительно и не потерпит, чтобы какой-то капеллан ставил ему палки в колеса.

Другие офицеры принимают меня не столь сурово, они лишь демонстрируют отличие светского мужчины-воина от непригодного к воинской службе попа: у них, в отличие от него, вот такенные яйца.

*

Послал Донате письмо со своим новым адресом, который является адресом воинской части по номеру полевой почты: буква и сколько-то цифр, без указания местности.

*

Воскресенье. Отслужил мессу в расположении укрытий, в самом большом бараке. Две сотни солдат стиснулись как селедки в бочке, чтобы оставить вблизи алтаря свободное место для офицеров. После чтения Евангелия полковник Луци уселся (ему и его подчиненным принесли раскладные стулья) и пристально созерцал меня все то время, что я готовился к проповеди.

Закинув ногу на ногу, с зажатой между ними саблей, Луци молча призывал меня взвесить и трезво оценить, кто передо мной сидит, и хорошенько подумать над тем, что я буду говорить. Я стал говорить о любви: о любви Христа, ставшего ради людей человеком, о любви христиан, которые во Христе любят всех других людей, своих ближних. Вспомнил о рождественской ночи в своей деревне, о мужчинах, кутавшихся в тулупы, и о женщинах, покрывавших голову шалью. Мало-помалу животное тепло их тел согревало воздух в ледяном пространстве церкви. Вспомнил о запахе мокрых одежд, о ласково-трепетной робости, с какой они смотрели на гипсового младенца в маленьких яслях; о духе благодати, распространявшемся по храму, и о дрожжах любви, распиравших грудь верующих. Меня поразила тогда мысль, что жители деревни собрались как будто в стадо, будто волы и овцы, и что мы, те же животные, только в одеждах, испытывали к нашим ближним то же обезоруживающее нас тепло.

Я говорил об оружии как иллюзии и о любви как оружии; о младенце Христе и о детях, оставшихся дома; о Марии и женах, проводивших мужей на войну; вспомнил даже о любви, привязывающей нас к домашним животным, которых мы оставили в хлевах – к волам, коровам, ослам, разительно похожим на нас в той беспрекословной, молчаливой покорности, с какой они пашут, безропотно снося наши побои. Полковник Луци слушал, скривив губы. Моя проповедь была ему явно не по душе.

*

Множество солдат пришли на исповедь. Полковник решительно не одобряет эту вспышку религиозного рвения; он заявляет, что я пагубно воздействую на воинский дух его солдат.

Среди таинств, которые совершает священник, исповедь – тяжкий труд во исполнение особого милосердия. Часами на меня обрушиваются потоки интимных признаний: некоторые не каются, а выгораживают себя, как в суде; другие говорят так, как будто исповедник не человек, а помойная яма, куда можно слить грехи и взамен получить отпущение.

Думаю: я ведь тоже хожу на исповедь, но исповедуюсь совершенно иным, профессиональным способом. Я, знаток по части грехов, сужу и классифицирую свои собственные, прежде чем прийти и покаяться в них перед другим таким же знатоком. Мне не подобает прибегать к той дикой застенчивости, с какой солдаты намекают на дурные мысли и предосудительные действия, требуя, чтобы я понимал их с полуслова.

Давеча, поднимаясь в горы, я пошел исповедаться и признался в любви к Донате. Рассказал все в подробностях, прибегая к латинским словечкам для описания актов совокупления. Этот язык приглушает чувства и страсти, придавая моим грехам ту степень безличности, которая их только усугубляет: Доната была уже не женщиной, а набором анатомических частей тела; да и сам я, разве мог бы назвать я любовью те ритмично повторяющиеся движения, которые я совершал, лежа на ней, двигая бедрами, руками и ртом? Меня просили уточнить поподробнее (сколько раз, когда и как, что было вначале, что было потом); я не мог поступить, как мои кающиеся грешники, которые начинают путаться при нескромных вопросах и отвечают уклончиво, полунамеками. Самое большее, я мог скрыться за церковными формулировками. Отлично понимаю цель того инквизиторского допроса, который исповедник устраивает грешнику; в противном случае «любовь» и «чувства» могут побудить его к снисходительности (литература, романтизм, вся эта культурная традиция не чужда самому исповеднику), а посему об этом либо вообще не говорится, либо говорится вскользь. Нет, ты должен изложить в подробностях все свои действия, каждое по отдельности, никак не связанные между собой: грязные, гадкие, безумные. Апология чувств тут неуместна.

Помню жуткие минуты перед исповедальней, старого неуемного священника, которому требовалось знать все, по минутам, ощупывать мою плоть по сантиметрам. От стыда лицо мое загоралось, словно в приступе лихорадки.

*

Октябрь 1917 года. Былому затишью конец. Месяц начался с вражеского наступления, австрийцы чуть не выбили нас из окопов. На рассвете заухали пушки, артподготовка. Полковник, знающий свою работу, оставил наверху лишь дозорных, а все подразделения раскидал по просторной территории за линией обороны. Он сообразил, что огонь противника будет заранее рассчитан – прицельный, убойный. Так и случилось: почти все бараки были разнесены в щепки, взорвался небольшой склад боеприпасов. Артподготовка закончилась и прозвучал сигнал сбора. Пехотинцы со всех ног бросились по окопам. В наступившей внезапно тишине, пока еще в отдаленье урчало эхо артиллерийских ударов, горнист созывал нас, направляя на склон горы.

Штурмовые атаки следовали накатами, одна решительнее другой; наконец наши были вынуждены выйти из окопов и отмести врага пулеметным огнем. Наших погибло двадцать два человека. Всех раненых дотащили до траншей.

Сидя в углу уцелевшего барака, я только что управился с письмами семьям погибших, упаковкой документов и личных вещей. В одном из бумажников, изрядно потрепанном, который открывали и закрывали, наверное, сотни раз, обнаружил сложенный вчетверо бумажный конвертик. Развернул. В недоумении смотрю на пук волос, слишком толстых и жестких, чтобы быть волосами.

– Волосики? – со смехом говорит капрал, выделенный мне на подмогу. – Запашок чувствуете?

И тогда я понял. Судя по всему, многие солдаты захватили с собой на войну в качестве сувенира эту частицу любимой жены. Женские гениталии впервые в жизни представились мне во всей их невинности и конкретике: у них есть форма и запах; есть волосяной покров; они не только необходимый инструмент воспроизводства, они также инструмент любви, воспоминаний и образов удовольствия. Что есть у меня от Донаты? Янтарный конус, который я сжимаю в руке.

*

Тщетно пытаюсь обуздать мысли, подчинить их прежней железной дисциплине. Раньше, натянув поводья, я сдерживал их как ретивых коней. Дело не только в сексуальных желаниях или в воспоминаниях о Донате. С некоторых пор мои мысли несовместимы с саном священника. Братоубийство, которое я вижу, крушит ложные истины, представлявшиеся мне до сих пор данностью, какой является естественная форма, пейзаж, к примеру. Сейчас я отнюдь не уверен, что смирение – добродетель, а социальное неравенство согласуется с Божьей волей (Господь якобы не отменяет его, дабы рай был обеспечен беднякам под залог, а у богатых был бы повод для благотворительности). Призыв, который в эти дни будоражит мою голову, следующий: «Солдаты, бросайте оружие, конец войне! Рабы, долой власть господ!»

*

Война одинакова не для всех. Солдаты на фронте прекрасно знают, что многие хотят поживиться за их счет. Различие между ними подогревает отложенный до поры до времени апокалиптический взрыв: подождите до конца войны, и вы увидите.

Прежде всего, есть тут сословие привилегированных: при всеобщем бедствии они прекрасно устроились, найдя себе надежную норку. На фронте также имеются свои уклонисты: адъютанты при комсоставе, служащие в генштабе, на транспорте, в управлении поставками, в администрации – они понятия не имеют, что такое окоп, потому что ни разу его не видели. Презрительная солдатская зависть распространяется на фурьеров, поваров, санитаров, которые работают на линии фронта, но в атаку не ходят.

Есть и другая категория: они подвергаются такой же опасности, что и мы, однако наши невзгоды – грязь, пыль, вши – к ним не относятся. Это, например, водители грузовиков, автомобилей, погонщики мулов, мастеровые гужевых повозок, они – незаменимые люди, обеспечивающие связь тыла с фронтом. Они снабжают и альпийского стрелка, и захудалого пехотинца массой необходимых вещиц, которых повсюду навалом, а здесь днем с огнем не сыщешь, начиная от пуговиц и иголок и кончая сигаретами и мылом для бритья.

Но больше всего завидуют пилотам аэропланов, они – настоящие баловни войны; спят на кроватях, воюют в небе, позируют для фотоснимков в щегольских мундирах с шелковым шейным платком.

Сюда бы следовало причислить и священников, армейских капелланов, вольготно фланирующих между фронтом и тылом, ибо, как говорил майор Баркари, они находятся на своем месте.

*

Пришло от нее письмо, почти полностью вымаранное цензурой. Не понимаю, какой садист с таким усердием зачеркивал черными чернилами слова Донаты и зачем. Догадываюсь, что письмо было грустным, а цензуре приказано вычеркивать все, что могло бы ослабить боевой дух воинов; по-моему, этот листок, пестрящий траурными полосками, красноречивее слов, которые можно было прочесть до того, как по ним прошлась цензура.

По прошествии времени мысленно пробегаю этапы моих отношений с Донатой: увлечение, физическая близость, пресыщение. Сейчас мое отношение к ней гораздо щедрей: я думаю о ее благе, переживаю, как свою, ее боль. Тело ее, которое я знаю сейчас во всех его слабостях, требовательное, больное, выдохшееся, в лихорадочном жару, влечет меня сильнее прежнего. Сейчас бы я любил его умнее, не изматывал, оберегал от усталости, давал бы ему передышку. Я нужен Донате. Чем ей еще козырять, сопротивляясь болезни? Я готов сложить к ее ногам даже свой грех, если ей это поможет.

Мой грех не тяжелей другого, в котором мы все повинны: грех, который велит нам стрелять друг в друга из-за камней сурового Карсо; грех, который я призван благословлять, состоя в услужении власть имущих и генералов как подсобное лицо войны.

Бывает, задумаюсь, и мне кажется, я не смогу больше этого вынести; но меня удерживают люди, сознание, что, если я уйду, солдаты совсем осиротеют. Удерживает меня и то, что тут водятся командиры вроде полковника Луци, от которых я должен защищать солдат сильней, чем от вражеских пушек.

11

Один из пехотинцев-южан, унылого вида паренек, вызвался помогать мне, заменять дьячка, выполнить то немногое из надобного мне, чтобы отслужить службу. Его земляк под смех сослуживцев дал мне понять, что мой добровольный помощник еще тот мужик. «Поповский сын!» – уточняет боец. Судя по его словам, в их местах «плодовитые» священники, производящие в открытую детей, далеко не редкость.

Я с раздражением подумал о потере авторитета среди прихожан, с которой сталкивается в этих случаях служитель церкви. Наше священство отмечено внешне: сутана, тонзура, отказ от отцовства. И в том числе отказ от секса, но тут несоблюдение запрета проходит без каких-либо социальных последствий, пока все остается шито-крыто. Требование caute nisi caste – предосторожность паче целомудрия не лишено здравого смысла.

Но солдаты убеждают меня, что в их деревнях любят и уважают священников-греховодников. Конечно, на детей их показывают пальцами, сверстники над ними издеваются (детское общество вообще безжалостно, ему постоянно требуются жертвы), хотя за границы дозволенного не выходят из уважения к отцу-священнику или же из страха перед ним.

Я спрашивал себя, почему слова «поповский сын» вызвали у меня прилив стыдливости. Нет ни малейшего шанса, чтобы Доната когда-нибудь родила мне сына. Поэтому я думаю об этом отвлеченно; но, положим, если бы да, если бы он родился… Первое, что бы я предпринял, сделал бы все от меня зависящее, чтобы его никогда не дразнили «поповским сыном».

*

Я заметил подпоручику Доменико Айелло, что завязавшаяся между нами дружба вряд ли сохранится, когда мы расстанемся (предвижу, что через месяц-другой меня отсюда спровадят). В окопах трудно сохранить чувства к отсутствующему. Мы быстро забываем погибших товарищей, помянем добрым словом, если кто-то при случае вспомнит их имя, и на этом довольно. Мы очень внимательно следим, чтобы не повредить свою защитную броню – безразличие, которое помогает нам выжить в урагане войны. Так мы и бродим, замкнувшись в себе, из огня да в полымя. Сейчас в нас кипят эмоции, на носу наступление, и нам всем страшно, нас гложет злоба и доводит до слез; но прошло наступление, и в ожидании следующего, – говорю я ему, – нужно снова замкнуться в себе и старательно экономить силы.

Доменико двадцать два года, он выпускник юридического факультета. Убил человека, австрийца. Кому-то покажется смешным, что здесь, где люди должны убивать друг друга, для парня это – трагедия; здесь, наоборот, кто больше убьет, того награждают и повышают в чине. На этой войне, впрочем, редко когда стреляешь в конкретного живого человека или видишь, ранил ты кого-нибудь или нет; к тому же ты прекрасно помнишь, что другой точно так же вооружен, и, значит, твоя жизнь зависит от его смерти. Подпоручик Айелло прикончил военнопленного.

Он вел его к нашим окопам, австрийца с седыми усами, напуганного до смерти и безостановочно повторявшего «Kamerad! Kamerad!». В одну из тех многочисленных смертоубийственных вылазок на ничейную землю, называемых «наступление» и «контрнаступление» (в данном случае наши пулеметным огнем отбивали противника), Айелло, так сказать, «взял языка»; на самом деле этот человек просто рухнул перед ним на колени и поднял руки вверх. Оба укрылись от пулеметного огня в каком-то ущелье. Там, в этой дыре, по щиколотку залитой дождевой водой, просидели они друг против друга, скукожившись, с десяток минут. Хватило времени оглядеть друг друга, объясниться кивками, улыбками: сигналами, что противник сдается и что, стало быть, победитель может быть спокоен: между ними – мир. Подпоручик говорит, что, рассматривая честное тупое лицо пленника, слыша его картавый голос, без умолку повторявший слова безоговорочной капитуляции и благодарности, ему вспомнилась старая солдатская байка. Помнится, я тоже слышал ее, правда не помню где. Сидит солдат с пленником в убежище; пленник – немолодой уже человек, радуется, что для него война закончилась, и восклицает все это на непонятном солдату языке. Внезапно он лезет во внутренний карман бушлата; солдат решает, что враг потянулся за оружием, и стреляет в него. А пленник всего-то хотел показать фотографию семьи, жены и детишек.

И вот, вспоминая этот случай, Доменико видит, что его австриец делает резкое движение, запускает руку во внутренний карман и, еще не связав это движение с припомнившимся анекдотом, достает револьвер и разряжает его в пленника. И только после этого подпоручик понимает, словно выпрыгнув из сна, что случившееся с ним точь-в-точь совпадает с тем чудовищным случаем, о котором ему рассказывали и который он как раз прокручивал в голове.

Он говорит, что пока он, недоумевая, повторяет про себя: «Что ж получается, и у этого была фотография?» – у него наступает паралич чувств, когда, например, перестаешь слышать звуки стрельбы и крики. Следующее мгновенье, которое Доменико помнит, – он ползет по-пластунски к нашим окопам, а то ущелье далеко позади.

– То есть ты хочешь сказать, что не видел, что было у австрийца в руке?

– Не знаю.

Мой новый друг упрямо не желает вспоминать, что он увидел, но в нем живет кто-то другой, кто денно и нощно не забывает увиденного: его подсознание; оно всегда настороже, оно сводит его с ума своими злокозненными угрызениями совести.

Доменико рассматривает свой случай с позиции адвоката: сперва он оправдывает себя, предполагая, что австриец держал в руке оружие; однако сразу за этим обвиняет себя, выдвигая предположение, что пленник собирался показать ему фотографию; наконец он выносит себе приговор, ибо в любом случае он стрелял чересчур поспешно.

– Ты понимаешь, что значит убить человека? – говорит он. – Не догадываешься, какие мучения я испытываю?

Он только и говорит, что о вине, лежащей на его совести, тает на глазах, страдает бессонницей.

Вчера утром я наконец придумал, как остановить бег его мыслей по порочному кругу. Я сказал ему, что, если так будет продолжаться, он погибнет. В ответ он пожал плечами.

– Нет, – продолжил я, – ты умрешь не от истощения, не от бессонницы, а от простой рассеянности. Ходишь, как робот, одолеваемый мыслью, что ты – убийца. И в первый же раз, когда забудешь нагнуться перед бойницей, тебя прострелит снайпер, либо в ближайшей атаке прикончат раньше, чем ты сообразишь укрыться.

– Что же мне делать? – Образ глупейшей смерти в окопах на мгновенье освобождает его от чувства вины.

– Я не говорю тебе – забудь. Но пока отложи в сторонку. На время. После войны разберешься.

Он принимает условие перемирия. Инстинкт самосохранения поможет ему, и через какое-то время он забудет. О чем он действительно мечтает – так это забыть о случившемся.

*

Я священник не по призванию. Моя мать и приходской священник отдали меня в семинарию по достижении мною двенадцати лет; мама хотела, чтобы я продолжал образование, а это была единственная возможность; священник рассудил по-своему: «Нет тяги? В семинарии, поди, тягу в самый раз зададут». И точно, с течением лет мне все больше казалось, что быть священником – высочайшее из предназначений.

Я не знал о мире ничего. Вырос в небольшой деревушке в низовьях Паданской равнины и выезжал разве что раз в году с мамой на ярмарку в соседнее селенье.

До шестнадцати лет у меня не было даже сомнений относительно моего будущего. Заброшенный на тропинку святости, я твердо решил, что пройду ее от начала и до конца. Мама умерла. Я подумывал бросить учебу, вернуться в деревню в помощь старшим братьям, но они меня сами отговорили. Мало-помалу я сжился со своим предназначением. При этом, однако, никогда не упускал из виду, какую большую роль в моем выборе сыграли обстоятельства, ибо одно дело, когда тебя зовет голос, а ты не следуешь его призыву, и тогда это можно считать несостоятельностью. Мое же призвание не было зовом. Я сам его выкликал.

После рукоположения и возведения в священнический сан я сидел в городе, ожидая, когда меня назначат в какой-нибудь приход; здесь неожиданно для себя я обнаружил, насколько неисчерпаемо разнообразие мира, игры, свободы. Никому не признался, когда сообразил, что я – в плену. Однако сразу решил, что в религии, в милосердии обрящу благодать, заказанную мне в миру.

К счастью, бултыхаться в мирских соблазнах мне довелось недолго, всего несколько дней; вскоре меня спровадили затворничать в бескрайнюю пустынь, в забытый Богом и людьми деревенский приход. Кто-то, видимо, сообразил, что меня необходимо завалить работой без возможности отвлекаться на ерунду. Порой, оторвав взгляд от выжженного солнцем жнивья или бескрайних снежных просторов, я поднимал глаза к небесам и думал о том, что я отмечен знаком священства: я был жрецом и, значит, должен быть лучше других. В другой раз я выслушивал на исповеди грехи своих сверстников, и меня поражала мысль, что я цепями прикован к добру и даже не могу порезвиться с друзьями.

Спустя год я сидел в приемной архиепископа с твердым намерением оставить служение. Это решение созрело во мне не сразу. Постепенно к нестерпимому гнету данных мною обетов добавилась скука. Людской пейзаж нагонял тоску. Крестьяне, посещавшие церковь из предосторожности, подобно тому, как платили страховку на случай града; старые сплетницы; алчные, неутолимые, неотесанные парни – в прямом смысле деревенщина. Утешение и отрада в религии казались мне все более хрупкими. Я сделал вывод, что служение – не мое дело.

Епископу всего этого я бы не сказал. Я бы коротко сообщил ему о своем решении вернуться в мир, и не больше. Я бы вообще мог избежать встречи со старым прелатом, чем бы избавил себя от неловкости, но не в моих привычках уходить, не попрощавшись.

Пока я ждал на скамейке в приемной с белеными стенами, мне сообщили, что старик почувствовал себя плохо. На следующий день он умер. Как если бы у меня отобрали последний шанс, как если бы вместе со стариком отчалил мой последний корабль в сторону большой земли, – я вернулся в свой приход и принялся за работу. Искушение забросить рясу в крапиву миновало. Довольно было умалить свою гордыню, поискать в человеке его внутреннюю суть, – и вот уже мои прихожане представали передо мной сложными личностями, каждая из которых была самой важной. Думаю, что любовь к потаенному сердцу моих ближних была той силой, которая меня поддерживала и впоследствии. Уверен, что мне как немногим удалось добиться людского доверия, а это и есть настоящая исповедь. Думаю, я был хорошим пастырем.

И все же во мне как священнике нет должной цельности, нет полного отречения от мира, коль скоро я во второй раз раздумываю уйти. Я люблю женщину, однако не это обстоятельство побуждает меня дезертировать из рядов священного воинства (я так это воспринимаю): не исключена вероятность, что я и в будущем могу предпочесть любовь к женщине любви к Богу. Было бы чудовищным святотатством служить священником и не быть им внутри.

В любом случае буду продолжать, пока не закончится война. Мысль, что я не являю более благодать прощения Господня перед солдатами, которые накануне сражения приходят исповедаться, убийственна для меня.

*

Полковник Луци приказал мне явиться. Это высокий, поджарый человек с сургучным лицом.

– Позвольте осведомиться, уж не считаете ли вы себя офицером? Если вооруженные силы приравнивают вас к лейтенанту, это еще не значит, что вы – лейтенант. Ясно ли это?

Ничего не понимаю. Желчный голос, менторский тон, с каким разговаривают с непослушным ребенком. Впрочем, нет, гораздо хуже: я, прислужник, из тщеславия узурпировал привилегии господ и должен быть поставлен на место. Понятия не имею, как и когда я мог в чем-либо подобном провиниться: никто не называет меня лейтенантом, для всех я дон Рино.

Наконец Луци достает из бювара письмо и показывает мне. Я узнаю его по запаху, не успев еще разобрать почерк. Доната не знает, что я священник, и потому всегда адресует свои письма лейтенанту Рино Сольдá.

– Известите свою корреспондентку, – цедит полковник, – что до лейтенанта вам еще далеко, что вы прежде всего капеллан, и не просто, а капеллан военный.

И то верно, я должен был сказать ей сразу, давным-давно, что я не лейтенант, а священник.

Полковник отпускает меня, не сочтя нужным стереть с лица презрительную гримасу: я не только капеллан – пораженец и подстрекатель, я вдобавок ко всему получаю надушенные письма.

*

Осень мы видим издалека, когда на окружающих нас горных хребтах появляются то красные, то желтые листья, меняющие свою окраску почти ежедневно. Тут у нас только камни; снарядами взрыхляем землю, и она выглядит свежевспаханной; время от времени камни на ней заливает кровавым багрянцем.

Углубляясь в мой уединенный ход сообщений, где я обычно читаю молитвы, достаю еще раз из кармана письмо от Донаты. Оно тоже не избежало цензуры, но понять кое-что все-таки можно. Одна фраза говорит о ежедневных визитах профессора Штауфера, другая – о пуговице, которую я ей оставил на память. Я уверен – ей хуже. Убеждает в этом намек на частоту, с какой ее навещает профессор, но, кроме того, от письма, от тех нескольких уцелевших в нем строчек веет непередаваемой грустью. Может быть, это эффект отдельных слов, соединившихся между собой из вымаранных цензурой строчек, но я чувствую: Доната меня зовет. Одна фраза начинается словами: «Никогда не забуду», от другой осталось: «Если ты только любишь меня»; напоследок: «Теряю волосы» – два коротких слова, сухое сообщение, оставшееся от длинной жалобы, в которую они были вплетены. Я знаю, как она заботится о своих волосах.

В последнюю ночь, когда ей стало плохо, распущенные волосы лежали у нее на плечах и доходили до середины спины. Я никогда их не видел такими: она их собирает в жгут, закручивает в пучок и закалывает шпильками на затылке; никогда не хотела, чтобы я ее видел непричесанной. Я до сих пор ощущаю их шелковистость на своих ладонях, когда, стоя рядом, я их глажу и жду первых лучей восхода.

*

Вчера пересекся с двумя карабинерами, которые по приказу полковника вели к линии окопов нашего солдата[20]. Он был в наручниках. Вели с целью приковать его к проволочному заграждению по ту сторону наших окопов.

Я слыхал, что подобного рода произвол весьма распространен в наших войсках: офицеры самочинно наказывают трусоватых, с их точки зрения, бойцов, заставляя их простоять в течение нескольких часов под вражеским огнем. Я думал, что это просто солдатские россказни, передающиеся из уст в уста по всем линиям фронта, которым никогда не знаешь, верить или нет. И тут вдруг оказывается, что не кто иной, как сам полковник практикует эти варварские меры наказания и проделывает это руками карабинеров.

Я использовал свою власть (которой с точки зрения армейского начальства не существует), угрозу наказания в загробной жизни, дабы исполнение приказа было отложено вплоть до тех пор, пока я не переговорю с полковником. Бегом побежал в штаб командования, настроенный решительно, но со слабой надеждой на успех. Полковника не было: инспектирует позиции.

Вернувшись туда, где я оставил солдата с карабинерами, я обнаружил всех троих на малозаметной дорожке, ведущей к нашим ходам сообщений, в окружении других пехотинцев, собравшихся посмотреть, чем кончится дело. Сообща стали ждать прибытия полковника. Какой-то сержант тем временем сказал мне, что дело это не столь опасное, как кажется; как правило, враг не стреляет по бойцам, выставленным за колючую проволоку, да и мы поступаем точно так же, когда кто-нибудь из них получает такое же наказание.

– Как правило? – переспросил я.

Сержант вынужден был признать: всегда с обеих сторон сыщется какой-нибудь недоношенный кретин или новобранец, которому неймется пострелять по живой мишени, однако он считает, что солдаты предпочитают колючую проволоку военному трибуналу. Трусость там карается смертельным приговором. Поэтому, заключает он, командир, выставляющий трусишку под вражеский прицел, – «офицер что надо». Кому, как не мне, знать, что в подобных случаях военные трибуналы проводят самое поверхностное дознание и выносят только один приговор: расстрел; но при этом они хотя бы следуют букве писанного людьми закона; здесь же единственным вершителем судьбы и ее исполнителем является человек.

За время, пока мы ждали, я разговорился с солдатами и отметил, как мало-помалу ко многим возвращается чувство собственного достоинства, которое они потеряли, терпя форменный произвол: так постепенно у человека восстанавливается онемевшая рука. Единственный, кто не одобрял моего вмешательства, был приговоренный солдат:

– Чего мы ждем, – бубнил он. – Привязывайте к проволоке, и дело с концами. Так только хуже.

Мне он говорил:

– Спасибо вам, конечно, за все, отец, но только оставьте меня в покое, я это наказание заслужил.

По его словам, мое вмешательство бесполезно: полковник никогда не отменяет принятых решений.

Солнце быстро клонилось к закату, я стоял на тропинке и задавался не праздным вопросом, в чем состоит мой долг, а спрашивал себя о том, как я мог оградить этого солдата и его товарищей от еще больших страданий. Его уже трясло: зубы стучали, ему было страшно. Он представил наконец, каково будет выстоять два часа у колючей проволоки, отдать их на милость врага, поскольку из вражеских окопов, молчавших до той поры, послышался свист ружейных выстрелов.

Вероятней всего, полковник был предупрежден, поскольку явился холодный как лед от едва сдерживаемого гнева. Повторил карабинерам приказ. Меня проигнорировал. Я потребовал у него отчета о превышении полномочий; в данном случае я был свидетелем, очевидцем, который не может оставаться безучастным; помимо того, долг священника требует от меня вмешательства.

– И что же вы предполагаете предпринять, отец? – иронично спросил он.

– Военный устав…

– Военный устав здесь я.

Тем временем мы подошли к окопам, в которых находились пехотинцы, по цепочке передававшие друг другу новости о происходившем. Карабинеры прошли вперед, растянули по сторонам два «ежа», обмотанных колючей проволокой, и через образовавшийся проход поволокли солдата, который уже рыдал и молил о помощи.

– Что я думаю предпринять? – сказал я во всеуслышание, но это не был вопрос, обращенный к присутствовавшим.

– Можно, к примеру, прочитать молитву, – подсказал полковник.

Я перемахнул через окоп быстрее, чем меня сумели удержать. Прошел через проем в проволочном заграждении и преклонил колени рядом с солдатом. И начал молитву:

– De profundis clamavi ad te, Domine…

Из окопов ответил хор голосов:

– Domine exaudi vocem meam[21]…

12

Сожалею, что порой мои поступки грешат театральщиной; я бы предпочел решать все сложные вопросы с помощью силы слова, но слова часто бывает недостаточно. Увидев меня на коленях за мотками колючей проволоки, заграждающей наши окопы, полковник быстро сообразил, что ему светит, а именно то, чего высокопоставленные офицеры боятся пуще всего на свете: публичный скандал. Первой его реакцией было замять дело, выманив меня оттуда. Все более неуверенным голосом он несколько раз попробовал уговорить меня вернуться, потом послал карабинеров вытащить меня оттуда силой. Австрийцы начали пальбу: суета и галдеж на нашей стороне всполошили их; карабинеры выйти не смогли.

Стоя на коленях среди камней, я слышал, как рядом проносятся пули; солдат, выставленный под расстрел, захотел исповедаться; солдаты в окопах поняли, что у нас происходит: многие стали креститься.

Постепенно вражеский огонь стих. Полковник Луци еще раз приказал мне вернуться. Из окопов донесся солдатский гул – неразборчивый, но угрожающий. Полковник, следуя своему личному уставу, не мог пропустить мимо ушей подобный факт неповиновения: отсутствие дисциплины в войсках равнозначно для него поражению. Я понял: он прибегнет сейчас к чрезвычайным мерам, чтобы «преподать урок» недовольным, как принято говорить в среде подобных ему офицеров, когда они хотят восстановить порядок железной рукою, и мне в голову пришла мысль. Я воздел руки и запел:

– Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam…[22]

В тишине я слышал, как мой голос резонирует, словно под сводами храма; это место, где человек был распят на колючей проволоке у окопов, превращалось в церковь. Солдаты вторили мне. Полковник прикинул силу этого ответа, его вызывающий тон и, не проронив ни слова, удалился в сторону штаба.

Даже австрийцы сообразили, что у нас происходит; с их стороны тоже послышались голоса, отвечавшие на мою молитву. Небеса окрасились красным солнцем заката, два часа приговора истекли. Карабинеры отвязали человека от колючей проволоки, поволокли его назад, и я проследовал за ними.

*

Будь я офицером, полковник Луци, не задумываясь, отдал бы меня под военный трибунал. Но, как он сам подчеркнул, я прежде всего капеллан: пораженец, подстрекатель, но при всем том священник. Он написал письмо армейскому викарию, передал его двум карабинерам, дабы письмо было доставлено адресату лично в Падуе. Потом и меня сдал тем же карабинерам.

Я не под арестом, наручники на меня не надели.

– Помните хорошенько, что с вами конвой, – произнес Луци. – Я несказанно счастлив, что вы уберетесь отсюда и, будем надеяться, с фронта вообще.

Потом выставил всех из помещения и, оставшись со мной наедине, сказал:

– Я разыщу тебя, шут гороховый, после войны, и ты мне ответишь, ибо никому не позволено выставлять полковника Луци на всеобщее посмешище, ясно?

Я остро нуждался в самоумалении после вчерашней выходки (солдаты по завершении эпизода хотели устроить мне триумф и нести на руках до штаба командования), так что я не проронил ни слова в ответ. Но от усилий, которые я прикладывал, чтобы не реагировать, по-видимому, побагровел. Полковник, получивший минутную сатисфакцию, вызвал карабинеров и отправил меня в сопровождении конвоя.

Нетрудно представить, что именно Луци написал викарию: он клялся словом офицера в том, что я смутьян, оказываю разлагающее действие на дисциплину в армии, никому не подчиняюсь, словом, представляю реальную угрозу, вследствие чего он просит удалить меня с фронта. Я перестану быть военным капелланом, меня отошлют в приход. Куда меня назначат, мне безразлично, жаль только бросать солдат на произвол самодуров.

Конвоирующие меня карабинеры – такие же деревенские парни, как и большинство бойцов, которых я видел на фронте. Смысл полученного задания им неясен, и это их напрягает. Будь я в наручниках, им бы было спокойнее. Один из них, по имени Мартин, опровергает меня; с его точки зрения, уже то, что карабинер надзирает за священником – непростительный грех; боже упаси, в наручниках, это было бы уже святотатство. Кончается тем, что оба просят у меня прощения за то, что вынуждены исполнять приказ. Однако стоит мне сойти с тропинки, чтобы справить нужду, как оба вскакивают, занимают боевую позицию и вскидывают ружья; выйти из-за куста, который меня скрывает, не представляется возможным, если один из них не будет постоянно видеть меня.

Мне понятно, что объединяет такую крестьянскую армию, как наша. Отнюдь не чувство воинского долга, а моральный закон, присущий крестьянину: хорошо выполнять работу, которую делаешь. Их призвали на воинскую службу, и они оба стараются как можно лучше овладеть воинским ремеслом; они терпеливы; испокон веку в их крови – привычка приноравливаться.

В работе карабинерами, поясняет Анджело, другой из двух моих ангелов-хранителей, конечно, есть свои преимущества: не надо рыть окопы, стрелять во врага, но зато надо «держать в узде христиан», то есть сажать людей в тюрьму, что ему совсем не по душе и, по правде сказать, угнетает. По окончании войны он уйдет, не будет продлевать срок службы. А Мартину нравится; он попробовал и понял, что лучше быть на стороне тех, кто командует.

– А кто командует?

– Начальство.

– А еще кто?

– Господа, адвокаты, попы… – Он спохватывается – вот так сморозил! – и тут же смиренно просит у меня прощения.

Спустившись с Карсо, мы – оба карабинера и я – нашли наконец место в одном из тех поездов, которые медленно курсируют туда-сюда между фронтом и тылом. Мы проехали, может, километров пятьдесят, как вдруг поезд остановился. Состав и без того не раз останавливался ночью на каждом забытом Богом полустанке или на тупиковых путях, но ни разу не стоял так долго. Через два часа нас всех высадили: мы увидели, что локомотив, выполнивший маневр, отъезжает в обратную сторону. Нам объявили, что в ближайшее время других поездов, скорее всего, не будет.

Ночь была ясной; мы с карабинерами вышли со станции и пустились пешком, отчасти чтобы согреться, отчасти потому, что ждать нам казалось бесполезным. Вокруг не было ни души. Изредка лишь ленивое завывание сторожевой собаки возле чьей-то фермы или хлопот крыльев в курятнике свидетельствовали о том, что тут есть признаки жизни. Ибо полное безлюдье на дороге, которая обычно загружена даже ночью – по ней, как мы знали, непрерывно сновали повозки, снабжающие фронт, – показалось нам странным, но мы продолжали свое продвижение на юг: рано или поздно кого-нибудь встретим, до рассвета еще далеко. Вот за спиной послышался рокот мотора, за ним другого, потом еще и еще. Штук двадцать автомашин проехали мимо, в каждой были женщины, дети и горы чемоданов. Никто не обращал на нас внимания, никто не удостоил чести ответить на наши вопросы.

– Ну, следующую я остановлю! – сказал решительно Мартин, но автомобилей, увы, уже не было.

На четверть часа воцарилась прежняя тишина; но далее ее разорвал далекий звук – растекающийся, гулкий: мне всегда казалось, что так начинается наводнение. Промчался еще автомобиль, но на нем были опознавательные знаки корпусного генерала, и уж кто-кто, а Мартин не рискнул бы его остановить. За ним следовала колонна грузовиков. Один из водителей объяснил, что происходит, но мы уже поняли и без него: волна отступающего войска вот-вот нахлынет. Экипажи, повозки, подводы всех типов, кавалеристы, потом пехота, солдаты, отбившиеся от своих подразделений, и, наконец, беженцы, людская масса, длинные колонны беженцев, женщин, стариков и детей, толкавших какие попало передвижные средства, груженные домашним добром.

Мы сидели на обочине дороги и наблюдали за этим людским потоком. На каждой повозке были опрокинутые ножками вверх стулья, торчавшие, как пальцы рук, воздетых к небу; везли клетки с курами, перепуганных детей. По молчаливому согласию мы поднялись и пошли на подмогу самым слабым, выбившимся из сил старикам, толкавшим свою поклажу. Так мы продвинулись вперед километров на двадцать. Был почти уже полдень. А потом натолкнулись на контрольно-пропускной пункт. Мы сгрудились в просторном загоне, суживающемся к концу наподобие обычной кухонной воронки, на выходе из которой стояли карабинеры и офицеры; их задача состояла в том, чтобы остановить бегущее войско.

Отдельные сметливые солдаты сразу сообразили, почему на дороге затор, и рванули в поля, предпочтя поражению дезертирство. Их отлавливали конные карабинеры и доставляли на КПП.

На этом бивуаке, переполненном солдатами и беженцами, телегами и животными, мы дожидались больше часа, не видя, что происходит впереди, однако вскоре по сарафанному радио узнали, что солдат загоняют в сборные пункты, а гражданским после проверки бумаг дают возможность пройти.

Грандиозный масштаб поражения открылся моим глазам. Я думал о наших погибших, о раненых и калеках, о тех нечеловеческих усилиях, о страданиях и боли, которые нам принесла война. И все попусту. Меня охватывала тоска при мысли, как враг спускается в наши равнины, берет наши города – Венецию, Виченцу, Тревизо; кто знает, как далеко он зайдет. Но больше всего меня тревожила мысль о Донате; как знать, удалось ли Штауферу и его помощникам вовремя эвакуировать клинику. Представилась Доната, больная, на своей кровати. В этот незадавшийся полдень я услышал, что она молит меня о помощи.

Несколько бродивших в толпе солдат расспрашивали, нет ли среди присутствовавших священника. Я последовал за ними с двумя последовавшими за мной конвоирами, Анджело и Мартином.

Первым делом генерал, к которому меня подвели, освободил меня от них: в данных обстоятельствах карабинерам предстояла работа более серьезная, нежели сопровождать капеллана к армейскому викарию. В ту же секунду Мартин и Анджело были взяты в оборот и исчезли. Генерал, грузный мужчина лет пятидесяти, лично проверил мои документы. Бесформенный, но выражение лица показалось мне благородным; в нем читалась боль, униженность и что-то еще, чего я никогда не видел раньше на лицах отступающих солдат: дикая концентрация, сводившая скулы. Я понял, что генерал задумал любой ценой остановить бегство и по возможности обратить его в триумфальную победу; но я также понял, что это решение повлечет за собой новые человеческие жертвы.

– Исповедуйте тех солдат, – махнул он в сторону двух десятков безоружных воинов.

– Но, господин генерал…

– Знаю, знаю, – ответил он, сопровождая слова усталым жестом. – Поверьте, я бы предпочел быть на вашем месте, а не на своем: я их приговорил, вы им отпустите грехи.

Я почувствовал, что разговоры здесь бесполезны, но что мой долг – любыми средствами сопротивляться принятому им решению. Он опередил меня:

– Я согласен с вами, отец, что это не справедливость. Это – необходимость. И не спорьте со мной, у вас есть час, чтобы исповедать и отпустить им грехи.

Я отошел в сторону, присел на валуне, и первый солдат подошел, преклонив предо мною колени.

*

Блуждаю под звездами, затерявшись в этой долине, среди опустевших домов. Нет даже собак: все разбежались. Держу направление в сторону плоскогорья и Азоло[23]. Я должен увидеть Донату.

Мне повезло, что я верю в Бога. Будь это не так, я бы сел на краю расщелины и терпеливо бы ждал врага. Все кажется бесполезным. Но есть Бог, и в Его глазах этот сгусток вселенской боли, это пустое разбазаривание человеческой жизни должно иметь смысл: а в моих глазах этого смысла нет.

Я исповедовал приговоренных к смерти. К первым десяткам добавлялись новые, все те, кого генерал направлял ко мне, по мере того как карабинеры отлавливали в полях и деревнях бросавших оружие и разбегавшихся по домам солдат.

В моей голове не укладывалось, как может происходить такое безжалостное истребление людей: десятки и десятки расстрелянных. Некоторые были совсем юнцы, можно сказать, еще дети. Ружейный взвод расстрелял первого на глазах толпы военнослужащих, которым приказано было присутствовать, чтобы получить «урок». Я проводил приговоренного к месту казни – каменной стене вокруг чьей-то фермы, прошептал ему последние слова надежды, и залп скосил его. Через пять минут привели следующего.

Не было ни криков протеста, ни бунта: некоторых просто волокли к стене, они еле стояли на ногах после нагаек карабинеров; казалось, все впали в оторопь, не будучи в состоянии уразуметь, что за чудовищная вещь с ними происходит. Писали прощальные письма, исповедовались. Помню одно письмо, так как написал его сам под диктовку: «Дорогая жена, если можешь, прости за позор и бесчестье, которым покрыл тебя твой расстрелянный муж». Паренек двадцати лет, живший неподалеку, был схвачен почти уже у дома; мне он сказал, что так и не понял, для чего ему надели наручники: он и вправду думал, что война закончилась.

Я благословлял этих мужчин, обнимал их со слезами. Думал: тело, что сейчас я к себе прижимаю, такое теплое и молодое, через десять минут будет трупом, которому не дадут даже остыть и скинут в общую могилу, потому что генералу необходимо любыми средствами остановить отступление войск. Вместе с добрыми христианами, подходившими к исповеди, я пытался найти слова смирения: Господь дал мне жизнь, Господь ее забирает, да святится имя Господне. Им предстояло стать под дула ружей с единственным бронежилетом: верой в другую, вечную жизнь, начинавшуюся в это мгновенье.

Внезапно меня ужаснул технический аспект моей работы: чем я занимаюсь в действительности? Готовлю на заклание смиренных жертв, чтобы они не рыпались и не доставляли хлопот расстрельной команде. Воспользовавшись своей и их верой, я отрывал их от жизни, от молодости, от любви и отправлял дисциплинированного смертника на расстрел, будто на парад победы: и впрямь, почти все из них отказывались завязать глаза. Генерал (а с ним армия и государство) использовали меня и религию для своих целей. Меня, как всегда, охватила горечь: может, мы отдавали цезарю и то, что ему не причитается?

Утешала лишь мысль, что каждый из этих несчастных умирал с верой в Господа, исповедался в своих грехах, и это смягчало даже чудовищность приговора.

К шести вечера, когда стало темнеть, генерал отозвал своих карабинеров (горнист протрубил сбор и сфальшивил), снял контрольно-пропускной пункт, чтобы развернуть его в другом месте. Меня бросили с толпой. Наплыв людей схлынул, но не прекратился, подходили все новые беженцы: никто из людей не собирался сидеть сложа руки и дожидаться австрийцев.

Место захоронения расстрелянных – ров, на котором гора свежей земли и безымянный крест. Я благословил его и собрался в путь. Меня тоже не радует встреча с противником.

*

На ночь устроился на сеновале на покинутой ферме. Сено, скошенное на холмах вместе с цветами, хранит терпкий и теплый аромат; ослабевший от голода, я быстро уснул в этом душистом дурмане и очутился в ее объятиях. Тело ее было упругим и гибким, мы целовались в губы. Доната сказала: «Прощай, Сольдá!» Всего лишь два слова. Она не вкладывала в них никакого смысла; не собиралась прощаться со мной навсегда и не отпускала душу мою на покаяние: голос был возбужденный, она смеялась. Вчера я пробыл много часов в компании со смертью; мне мстит изнутри какой-то инстинкт, который я не в состоянии взять в руки.

По мере моего приближения к Донате, во всяком случае к тем местам, где я ее оставил, у меня вдруг возникло чувство, будто я возвращаюсь домой. Мысленно рисовал образы ее болезни, чтобы совладать с искушениями плоти. Но стоит отвлечься, и я вижу ее с собой в постели: она украдкой протягивает под простынею руку с целью проверки моей боеготовности, на лице – мина невозмутимости, но на виске заметней пульсирует жилка и сильнее трепещут губы.

Отгоняя чертей, я думаю о ее болезни: я являюсь, ей становится лучше; я ее забираю, и мы уходим вместе. Я вдруг понял: нам ничто не помешает; я больше не буду священником, она – сама болезнь ее ото всего освобождает. Когда я начну вольную жизнь попа-расстриги, люди будут смотреть на меня с отвращением, я утрачу их уважение: буду делать, что захочу.

В массовом бегстве перед наступающим врагом на нас не обратят внимания, мы будем двумя беженцами, как и все. Мне надо только раздобыть гражданский костюм или черную рясу. Расстригой по-настоящему я стану только после войны.

*

Добравшись до леса вблизи Сольвены, я увидел, что люди снимаются с места и здесь. На нашем участке фронта пока еще держались, хотя все были убеждены, что вражеский прорыв неизбежен.

Начинался закат, мне стало зябко – может, и потому, что у меня с утра во рту не было ни крошки.

Я срезал путь через лес и бегом добежал к вилле «Маргарита», к их главному входу. По всему можно было сказать, что эвакуацию здесь проводили поспешно: ворота распахнуты настежь, валяются кучи бумаг. Я нашел сторожа, он сказал, что у них все пусто: больных накануне перевезли в Виченцу. Сторож снабдил меня адресами двух лечебных заведений, между которыми они были распределены.

Я спустился в Сольвену, рассчитывая найти там попутный транспорт. Пересекаю деревенскую площадь, слышу, меня окликают: профессор Штауфер, потемневший в лице, как кряжистый разгневанный Зевс. Затащил меня в трактир, предписав мне, словно речь шла о лекарстве, чего-нибудь съесть и выпить стакан вина. Сказал, что это единственная разумная вещь, которую можно сделать. И оказался прав: в процессе еды я понял, насколько оголодал.

Вытирая ломтиком черного хлеба тарелку из-под яичницы на сливочном масле, я спросил у него:

– Она в Виченце, не так ли?

– Нет, – ответил Штауфер.

– Где же?

– Пойдемте, – и профессор, едва мы вышли из трактира, направился вверх по тропинке, по которой я недавно спустился. Мысль, что Доната умерла, резанула меня за несколько метров до клиники. Я остановился: всех перевезли, а ее холодный труп бросили здесь в постели и зажгли четыре свечи.

Штауфер ответил, как если бы читал мои мысли:

– Нет, – сказал он, – но перевозить ее не представлялось возможным.

Он, естественно, все про нас знал, он всегда все знает.

Мы прошли коридор, не поднимаясь по лестницам: больную перевели на нижний этаж, объяснил профессор; он пустился в подробности, так, мол, удобнее, при нехватке персонала лучше не бегать по лестнице вверх и вниз. С мудростью бывалого посредника между мирами здоровых и больных он задержал меня перед дверью пустым разговором, чтобы дать время освоиться, привыкнуть к запаху дезинфектантов, к бормотанью молитв, доносившихся из-за двери, к тому, чтобы я понял, что она готовилась отойти.

Я вошел. Увидел черное пятно монашки, которая молилась, белое пятно постели; что-то внутри бунтовало при мысли, что там, на этой кровати, лежит Доната, что свистящее дыхание, которое я слышу, было ее. На подоконнике единственного окна тоже стоял цветок герани; может, герань лучше других цветов выживает в больницах?

Наконец я взглянул на нее: на бесплотном лице горящие глаза, которые меня не видели, но были единственным признаком теплившейся в ней жизни; рот – нет, рот был приоткрыт в поисках воздуха; и раздувающиеся тонкие ноздри – нет, из них со свистом доносился воздух, выталкиваемый легкими. Тело исхудало – кожа да кости; рука, которой она непрерывно хваталась за край простыни, была бестелесная, как у маленькой высохшей мумии. Болезнь иссушила ее за несколько дней. Кашля не было, лишь короткие частые вздохи слегка поднимали грудь; даже на собаку, которая так дышит, без боли невозможно смотреть.

Я вспомнил, как однажды она мне сказала: «Мне некогда, мне надо умирать». Она знала: для того, чтобы уйти, ей предстоит чудовищная работа. Потом меня поразил запах; здесь не было ни запаха лекарств, ни запаха смерти; стоял аромат ее духов. Этот запах – верный мой искуситель – следовал за мной неотступно с того самого дня, когда мы с ней познакомились. Я был рад, что она оставалась в душистом облаке, всегда ее окружавшем, что было на свете хоть что-то, чего болезнь у нее не отняла.

Монахиня, продолжая молиться, уступила мне место подле кровати. Штауфер прощупывал пульс на руке.

И тогда она посмотрела на меня долгим-долгим взглядом, словно огромное расстояние отделяло нервные окончания от тканей мозга и нужно было время, чтобы образ мой долетел до ее сознания и был воспринят. Она узнала меня. В ее глазах я увидел улыбку. Я наклонился над ней. С трудом она прошептала:

– Прощай, Сольдá, я ухожу.

Сейчас на мне были знаки церковного отличия: епитрахиль и крест на груди. Но она их не видела. Я поднял руку:

– Ego te absolve a peccatis tuis…[24]

Голос мой, хоть и негромкий, заполнил комнату. Доната слышала в моих словах прощание – более торжественное, чем обычно, – однако смысла их не улавливала: она и сейчас не знала, что я священник.

Наверное, в голосе моем и жестах чувствовалась любовь, ее утешавшая; она улыбнулась мне. Я взял ее за руку. Я знал, что она уже оторвалась от меня, что в эту минуту я представлялся ей далеким пейзажем, уже не мужчиной, которого она любила и с которым должна расстаться. В нашей истории больше не было ничего драматического: она закончилась.

Глаза погасли внезапно, и она опять стала хватать край простыни. Штауфер, которому предстояло еще обойти раненых в госпитале, прощаясь со мной, едва пожал плечами. Жест его означал, что тут ничего уже не поделаешь.

Доната стала хвататься за мою руку с той отчаянной, последней силой, с какой это делали умирающие солдаты, но она не оплакивала жизнь, это было всего лишь слепое движенье инстинкта, немой призыв помочь: помочь надышаться. Ей давали кислород, он удерживал ее здесь. Я громко читал молитвы о доброй смерти, пытался сориентировать Донату туда, куда ей предстояло идти – по ту сторону темноты.

Тем временем думал о нашем приключении, начавшемся чуть меньше пяти месяцев назад. Снова увидел ее за металлической сеткой клиники, возле полуразрушенной часовни, возле моей постели в госпитале. Вспомнил две недели нашего грехопадения, отпущенные нам плотские радости; вечера на террасе, когда на еще светлом небе одна за другой зажигались звезды и я, увлеченный мыслями о Донате, не мог сообразить, о чем там толкует Штауфер.

Доната продержалась до полуночи. Я соборовал ее. С последним всасывающим звуком грудь ее остановилась и уже не поднялась.

Женщины, обряжавшие ее, нашли в кровати позолоченную пуговицу, которую я подарил ей при расставании. Отдали ее мне.

*

Прошло полгода, как не стало Донаты. Только вчера я почувствовал, наконец, необходимый душевный покой для того, чтобы описать ее кончину. Война продолжается, и я продолжаю исповедовать и отпускать грехи и буду это делать и впредь, после окончания войны.

Я понял, что в душе я – священник. Возможно, мне понадобился искус отказа от своей миссии для того, чтобы вернуться к ней же, словно из ссылки.

Я не забыл Донату. И нет ничего, что бы мне хотелось забыть из нашей с ней истории. Каждый день я молюсь об упокое ее души; это тоже помогает удерживать ее образ, видеть ее среди живых.

Мне трудно было бы определить чувство, с каким я часто думаю о ней: это, конечно, не влечение – я не оплакиваю свои безумные дни. Тот налетевший вихрь чувственности, ревности, человеческой неспособности выразить всю силу переполняющих чувств; ту радость секса, которая со временем проходит, становится повторяющейся привычкой; ту нежность и боль невозможной любви – я помню все это, как раскаты далекой грозы, как приливную волну, которая нас опрокинула и не было иного спасения, как протянуть друг другу руку.

Думаю, что люблю сейчас Донату как самого себя, как дóлжно любить ближнего, ибо счет моих ближних я начинаю с нее.

1

Fofi G., Faldini F. L’avventurosa storia del cinema italiano 1960—1969. – Milano: Feltrinelli, 1981.

2

Cantelli A. A Trieste altra storia di ordinaria follia // «Il Giornale», 30.10.1982.

3

Азиаго (Asiago, ит.) – название маленького городка и обширной плоскогорной области на северо-востоке Италии, где в ходе Первой мировой войны проходила австро-итальянская линия Альпийского фронта. Битва при Азиаго, или Трентинская операция (15 мая – 25 июня 1916 г.), – одно из важнейших на итальянском фронте военных действий. Для помощи итальянцам и французам русская Ставка открыла 450-километровый Юго-Западный фронт, и 4 июня начался Брусиловский прорыв, оттянувший значительные силы австрийцев из Италии и Франции.

4

Тренто (Tridentum, лат.) – итальянский город у подножия Доломитовых Альп, в двухстах километрах на северо-запад от Венеции. В XVI в. здесь проходил знаменитый Тридентский собор, ознаменовавший начало Контрреформации. После наполеоновских войн город и прилегающая к нему обширная тирольская территория отошли Габсбургам, став категорически спорным объектом между Итальянским королевством и Австро-Венгерской империей. В годы Первой мировой войны здесь пролегла линия Южного австрийского фронта, большинство населения было эвакуировано, многие патриоты бежали в Италию. После войны по Сен-Жерменскому мирному договору 1919 г. Тренто и прилегающие земли снова отошли Италии.

5

Франческо Паоло Тости (1846–1916) – сочинитель модных салонных романсов на стихи поэтов Д’Аннунцио, Фогаццаро, а также абруццких и неаполитанских песен, среди которых знаменитая «А Марекьяре» на слова Сальваторе ди Джакомо.

6

Беллуно – город в венецианской провинции, расположенный на севере от Венеции, в долине реки Пьяве между Альпами и Доломитами.

7

Общепринятое название «бангалорская торпеда», изобретенная в 1912 г. британским военным инженером капитаном Макклинтоком в индийском городе Бангалоре. Это подрывной заряд в виде пятиметровой металлической трубы с запалом для открытия проходов в проволочных заграждениях. Взрывчатым веществом является желеобразный пироксилин, отсюда итальянское название этих устройств – «желатиновые трубы».

8

Савойя, или Савойская династия (с Х в.), ставшая правящей в Италии в 1861 г., после объединения страны в единое государство.

9

Литания, или лития, – молитвословие из повторяющихся коротких воззваний к Христу, Деве Марии или святым, используется как в католических, так и православных богослужебных чинах.

10

Turris eburnea (лат.) – башня из слоновой кости.

11

«Коррьере» – имеется в виду газета «Коррьере делла сера». В период Первой мировой войны – это влиятельное издание (выходит с 1876 г.) придерживалось либерально-консервативного направления и безоговорочно ратовало за вступление Италии в войну, тогда как общественное мнение было расколото: были сторонники-интервентисты, но было немало и противников войны. Тираж милитаристски настроенной газеты в этот период вырос почти до полумиллиона экземпляров.

12

Высшая воинская награда в Италии с XVIII в. – золотая, серебряная или бронзовая медаль «За воинскую доблесть». В годы Первой мировой войны было введено ограничение на количество этих наград – не более трех, после чего следовало повышение в звании.

13

Вандея, расположенная на западе Франции, один из первых восьмидесяти трех департаментов, образованных во время Великой французской революции. В 1793 г. здесь возник мощный очаг контрреволюции низов, к которым примкнула знать. «Вандея должна стать национальным кладбищем», – заявил Конвент, учинив кровавую расправу над мятежниками, не присягнувшими священниками и мирным населением. С тех пор Вандея в политическом лексиконе современности стала синонимом контрреволюции.

14

В руки твои, Господи, предаю дух свой (лат.).

15

Иоанн Скотт Эриугена (Johannes Scotus Eriugena, ок. 810– 877) – один из крупнейших мыслителей Средневековья. Его называют «первым отцом схоластики», а также «Карлом Великим схоластической философии». Фрагменты из его сочинения «О божественном предопределении» переведены на русский язык (М., 1996). Предопределение (лат. praedestinatio) – одно из основных религиозных понятий об исходящей от воли Бога предустановленности всего, всех событий истории и человеческой жизни. Все существующее определяется волей Бога, в том числе и зло.

16

Карсо (Carso, ит.) – восточное продолжение плоскогорья Азиаго на северо-востоке Италии, занимает область Фриули и тянется на запад Словении и Хорватии. Голая цепь скалистых гор без растительности и пастбищ, с многочисленными опасными расколами в породе. Здесь был эпицентр театра военных действий, известных как «Горицкая операция», или «12 сражений на Изонцо» (1915–1917), в ходе которых итальянским войскам так и не удалось прорвать австро-германскую линию обороны.

17

В ходе Восточноафриканской кампании (1895–96) Италия предприняла колониальный захват Эфиопии (Абиссинии), однако в сражении при Адуа (1 марта 1896 г.) потерпела сокрушительное поражение от армии абиссинского императора, негуса Менелика II – один из немногих случаев результативного сопротивления европейской колонизаторской политике в XIX в. Эфиопия потребовалась Италии, чтобы соединить железной дорогой лежащую на севере Эритрею с лежащим на юге Сомали, две свои ранее завоеванные африканские колонии, между которыми пролегла богатая золотом и платиной Эфиопия.

18

См. прим. на с. 8.

19

См. прим. с. 189.

20

Полицейские карабинеры в период Первой мировой войны подчинялись армейскому командованию.

21

Из бездны воззвал к тебе, Господи…

Услышь молитву мою (лат.) (Псалом 129).

22

Смилуйся надо мною, Господи, по великому милосердию Твоему (лат.) – последний и самый знаменитый из двенадцати miserere, написанный капелланом-кантором Сикстинской капеллы Грегорио Аллегри (1582–1652) около 1630 г. по заказу папы Урбана VIII.

23

Азоло – город в венецианских Альпах, расположенный в 20 километрах от ранее упоминавшегося г. Азиаго (см. прим. на с. 16).

24

Ego te absolve a peccatis tuis (лат.) – «Ныне отпущаеши», формула, которую священник произносит по окончании исповеди, отпуская раскаявшемуся грехи «вольные и невольные».

Content

Паскуале Феста-Кампаниле
Грех

Паскуале Феста-Кампаниле и его роман «Грех»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

1