Валерий Попов

Любовь эпохи ковида

© Валерий Попов, 2021

© ООО «Издательство К. Тублина», 2021

© А. Веселов, обложка, 2021

vk.com/Limbus

www.limbuspress.ru

Незабываёмоё

Стоит мне куда-то поехать (или даже никуда не ехать), как сразу же – начинается!

Вступление

Жара несусветная, а я на солнцепеке. Иду быстрей и вдруг замечаю: в тени моей – маленькая птичка и не желает ее покидать. Я останавливаюсь – и она! Пошел – и она запрыгала. Нашла место спасения, в моей тени. Куда ж мне ее довести, какой другой тени передать? Я скоро исчезну. Озираюсь… Нет никого. Ну что же, доведу ее до берега с ивами и иван-чаем, и лилиями в воде. Писатель – это тот, под кем земля цветет.

МОСКОВСКИЙ СТИЛЬ

Мы не можем удлинить жизнь, сдвинув ее конец. Но можем намного «вытянуть» ее к началу, сдвигая его, восстанавливая в памяти. Для этого я и приехал в Москву. Москва – второй мой город, не главный (жизнь прошла в Питере), но сколько же всего произошло здесь, сколько связано с Москвой. Вернуть!

Первый раз я вышел на площадь трех вокзалов в январе 1946 года. Мы ехали из Казани в Ленинград – к счастью, через Москву. Огромный и весь разукрашенный Казанский вокзал поразил меня. Он был ярче и величественнее всего, что я видел до этого, включая саму Казань. В Казани мы ехали на вокзал в кузове грузовика по узким, наклонным, заснеженным улицам с низкими домами. Провожали нас неуклюжие, закутанные тетки (ближайшие наши казанские родственницы). А здесь нас встретил высокий красивый мужчина в кожаном пальто (шофер деда, Василия Петровича), и целая шеренга носильщиков в форменных робах. Они погрузили наш скарб на красивые тележки и, с тихим стрекотанием колес, покатили. Мы вышли на площадь, и я снова загляделся, открыв рот: еще один удивительный вокзал был напротив. Мама подтолкнула меня вперед: «Иди. Нас встречают!» Мы подошли к длинной черной машине у тротуара (это был ЗИС, самая большая и шикарная машина тех лет), и из нее вылез важный, в золотом (так мне показалось) пенсне и с красивым седым ежиком академик Василий Петрович Мосолов, вице-президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук, мой дед.

– Ну здравствуй, Алевтина! – Он обнял мою маму, свою дочь. Потом вдруг расцеловался с нашей бабушкой, Александрой Иринарховной. – Ну здравствуй, Александра!

Я почувствовал тут некоторую неловкость, какую-то странность происходящего. Наша любимая, простая, веселая бабушка – и этот величественный старец. Не укладывалось в голове, что когда-то они были мужем и женой, жили вместе, вырастили двух дочерей. В Москве (как я понял из туманных маминых намеков) у Василия Петровича была новая, соответствующая его высокому положению семья (наше знакомство с ней, видимо, не предполагалось). Он строго, без улыбки, поздоровался за руку с Георгием (нашим папой) и лишь потом повернулся к нам, трем детям – ко мне и двум моим сестрам. Особенно долго он смотрел на меня – своего единственного на тот момент внука. Я, помню, от волнения снял шапку, от головы пошел пар, и дед улыбнулся. Первый и, к сожалению, последний наш близкий контакт.

– Да! – Академик повернулся к нашей маме. – Вы прямо как снег на голову!

«Снег как раз на голову падает! – отметил я, замечая и переживая всё уже тогда. Пауза походила на прощальную. – Сейчас уедет! – подумал с отчаянием, и почему-то еще: – Пусть голова мерзнет, раз так!»

– Ну, что стоишь? Простудишься. Залезай! – вдруг сказал мне дед, и шофер в кожаном пальто отпахнул дверку.

И я, замерев от восторга, полез в роскошное алое бархатное нутро, показавшееся мне огромным. Облюбовав интересный маленький стульчик, который выдвигался из спинки переднего сиденья, я устроился на нем, абсолютно счастливый. После некоторой заминки в машину села бабушка и сестры – Эля и Оля. Родители поехали на второй машине. Сначала за окнами пролетали узкие улочки, невысокие дома. Потом пошли сплошной стеной огромные, украшенные каменными узорами здания: мы выехали на улицу Горького – главную улицу Москвы. Какая ширь, красота, высота! Восторженность моя была оценена: дед обернулся с переднего сиденья, и тень благосклонной улыбки появилась на его массивном, почти бронзовом лике. Первая улыбка Москвы! 1946 год.

Помню зеркальные стены, огромные люстры, лепные потолки. То был Елисеевский – лучший гастроном Москвы. Особо поражали витрины – съедобная красота! И вот в руках у меня, а потом у старшей моей сестры Эли оказались огромные, изогнутые по краям коробки конфет с яркой картинкой: Руслан на белом коне везет перед собой нежную Людмилу, а поверженный Черномор, пристегнутый сзади к седлу, злобно надулся. Коробки эти стали чуть ли не главным украшением скудной послевоенной жизни, и когда я видел их потом в магазинах, неизменно восхищался… но в Москве я держал эти конфеты в своих руках впервые! Такая же коробка оказалась и у Оли, младшей сестры, курносой, большеглазой, не похожей на нас, старших. Она обрадовалась, и тут же вдруг разревелась: хватая коробку, упустила розовый шарик, купленный ей мамой при входе в гастроном, и теперь шарик словно прилип к выпуклому плафону на потолке, изображающему гроздь фруктов. Деда в Елисеевском я почему-то не вижу, но ощущаю его власть. Кто нам вручил эти великолепные коробки? Неужели кто-то из продавцов? А теперь вот великолепный швейцар в фуражке и в форменных брюках с лампасами (менее значимая фигура, видимо, тут не подходила), стоя на стремянке, вытянулся вверх и старательно пытается шваброй подцепить свисающую нить, как-то накрутить нить на рейку… Помню, с каким азартом я за этим следил, даже стало весело. Есть! И величественный усатый швейцар с поклоном вручает шарик маленькой девочке. Она смеется, слезинки сияют. Так нас встретила Москва.

Это тоже Москва, но другая. Мы только пересекли широкую улицу Горького и въехали в высокую арку, а улочка тут уже узкая, и домики ниже. Мы заходим в один из них. Багаж? Не запомнил. Лишь длинный коридор за обшарпанной дверью… Это что? Мы-то жили в Казани в отдельной квартире, а тут совершенно чужие люди! И только дверь в самом конце – открыта. Проходим в нее. За столом под абажуром (как я с иронией пересказывал потом Игорьку) – образцовая советская семья! Глава семейства в кителе с погонами, маленькие проницательные глазки на длинном, с прожилками, лице, пожилая женщина (копия моего отца) и два мальчика – старший мордатый, уши не видны из-за щек, второй, наоборот, с впалыми щеками, ушастый, оживленный. Первый радостный клич – его. Потом уже хором вступает семья. Отец объяснил нам заранее… Иван Сергеевич, муж отцовой сестры Татьяны – подполковник, причем подполковник НКВД. Но не следователь – ученый, философ, доцент кафедры марксизма-ленинизма авиационного института. Держится важно. Слегка выпив, они заводят философский спор с отцом – отец хохочет, Иван Сергеевич еще больше мрачнеет. Суров!

Вся их семья проживает в единственной комнате, вдоль стен стоят кровати, в середине под абажуром – стол. Как же тут разместиться еще и нам, шестерым, вместе с бабушкой? Но в послевоенное время такие проблемы между родственниками даже не обсуждались. Детям постелют на полу, там они и повозятся, похохочут, подружатся – так и будет. А пока родственное застолье продолжается. У Ивана Сергеевича маленькие глазки то и дело вспыхивают яростью. Старший сын, Владлен – круглый, толстощекий, – всё время перебивает отца, бурно общается с нами, выкрикивает какие-то цитаты из прочитанных им пиратских книг, например, показывая на меня пальцем, вопит:

– Я узнал тебя! Ты Джон Перейра, торговец черным деревом!

Иван Сергеевич бросает на него гневные взгляды, но Владлен не унимается. Иван Сергеевич медленно поднимается, закрывая собой репродукцию картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», замахивается правой рукой от левого плеча…

– Иван, прекрати! – кричит тетя Таня.

Звенящая тишина. Иван, сменив багровый цвет щек на фиолетовый, садится.

Татьяна посылает жалобный взгляд своему любимому брату Георгию (моему отцу) – мол, и вот так каждый день! Мой отец, тяжко вздохнув, кладет свою ладонь на ее руку, успокоительно похлопывает. Вот уж кто похож, действительно, как две капли воды – батя и Татьяна. Южная порода – смоляные кудри, яркие темные глаза… О, а вот и третий, кто в их породу – младшенький Игорек, мой ровесник. Курчавый и ловкий, как обезьянка. Я ловлю его веселый взгляд, он лихо подмигивает и тут же подобострастно застывает, сомкнув перед собой ладони и не сводя глаз с отца. Вот! Я нашел себе друга! И как оказалось – навсегда.

– А давайте в карты сыграем! – вдруг весело предлагает бабушка, которая сперва была как бы в тени и вдруг стала главной.

Все оживляются, гремят стульями. Игорек даже потирает ладошки – видно, мастак. Но…

– Ладно, пора укладываться, – произносит Иван Сергеевич и встает.

Должно же быть последнее слово за ним. Взрослые начинают двигать мебель, стелить. Нам с Владленом и Игорьком постелено на полу – мы дурачимся, деремся подушками. Первая моя ночевка в Москве.

Солнечное утро. Солнце даже в уборной – узкой полосой, через крохотное окошко. Загляделся! Это странное помещение, похожее на башню изнутри, почему-то приводит меня в восторг. Все его стены, от пола до потолка, увешаны плоскими деревянными бубликами разных цветов. «Это же… хомуты!» – начинаю сочинять я. Однажды я видел хомуты на селекционной станции под Казанью. Правда, там они были кожаные. А здесь – почему-то деревянные и используются… как сидения для унитаза! Я хохочу – я счастлив. Сходство одного с другим восхитило меня. Никакой музей, даже самый великолепный, не приводил меня в такой же восторг, как эта «башня»: здесь творил я! И при этом словно соревновался с кем-то: еще, еще! А еще это… Не хомуты – бумеранги! Куда бы их зашвырнуть? Вся стена за моей спиной в цветных бумерангах. Сколько же здесь аборигенов живет? И на кого тут охотятся? Ликую! Как говорила бабушка: «Дураку все смешно!»

Разбираясь с этой утварью, в то же время слышу, как в гулком коридоре по телефону, висевшему у входных дверей, говорит мама.

– Так что, Дуся, все хорошо! Отец куда надо позвонил, все устроил. Можно ехать в Ленинград! Отправляй мебель. Да, как там записано – на Саперный. Целую тебя!

Я понимаю, что это важный момент моей жизни, и знаю даже то, что он запомнится… благодаря «хомутам», и что ставить такие метки на времени – милое дело. Сидел тут не зря.

– Эй! Ты там, случайно, не заснул? – мамин веселый голос.

– Нет! – кричу я гулко.

– Тогда выходи. Только вымой руки.

Я шумлю водой, потом, лихо щелкнув щеколдой, выхожу, и мы с мамой, счастливые, идем по длинному московскому коридору. Сколько раз я еще ходил по нему – с годами менялось все, кроме этого коридора.

Последний раз я ночевал в этой квартире, уже всеми покинутой, после бурного обмывания диплома ВГИКа – Всесоюзного государственного института кинематографии – в компании самого Валентина Ивановича Ежова, руководителя диплома. И в «финал» вышли он и я – остальные слиняли, а мы всё пили. После чего я оказался здесь. Коридор качался, но я хохотал. Входную дверь я выбил – или была так? Рухнул на распоротый матрас, а утром проснулся весь в стружках из него. Хорошо отдохнул. И отметил – начало и расцвет моей творческой жизни – здесь! И стружки гордо потом носил в моих еще буйных кудрях. Прощай, коридор!

ХОЛОДНЫЕ ВИРТУОЗЫ

Ленинградом я был поражен сразу, но тосковал по Москве. Там душевней! Семьями пересекались не раз – и было весело. Но надо же действовать и самому! В пятнадцать лет уже нужно иметь смелость для выполнения желаний. В Москву! И – без спросу! Только бабушке сказал. Та ахнула. И отлично!

– …Не надо ждать удара, как биллиардный шар, надо ловить свои желания раньше, и оказываться уже не там, где тупо ищет тебя, ерзая взад-вперед, свиной пятачок чужого кия, который хочет тебя послать, куда надо ему. Ау! Я уже тута! – что-то такое я лопотал под ударами ветра, наполнявшего мои щеки, полощущего волосы, оказавшиеся вдруг длинными – в те годы можно было не только распахивать дверь в тамбуре на ходу, но и высовываться, свешиваться. Красота!.. Теперь, конечно, нельзя.

Площадь трех вокзалов я проскочил, словно был уже своим в Москве, быстро-быстро. Знал, что Алексеевы на даче, где я не был ни разу… Так буду! Из разговора – и то только по телефону – с общей знакомой, Милицей Николаевной, знал: через Внуково, где аэропорт, до Валуевского дворца, Дома отдыха летного состава, а от Валуевского дворца – по аллее, потом будет огро-омная такая липа, чуть в стороне – замечательная! – иди за нее, за ней – канава…

– И падать прямо в нее! И плыть? Правильно? Нет? – бодро говорил я.

– Нет! – улыбался по телефону голос Милицы Николаевны. – По мостику переходи. И – иди!

– Куда?

– Как куда? В сторону Алексеевых. Там будут еще такие огромные антенны, целое поле!

– Туда не ходить? Угадал?

– Домики увидишь… Это и есть Филимонки! Их родовое гнездо.

И сердце затрепетало. Как удивительно, когда слова превращаются в вещи. Антенны до неба, ажурные. Антенное поле! Растут, как горох, по которому можно добраться до туч.

Тропинка кривая, клонится куда-то. Вот! Отличный дом с красивой террасой. Но что-то подсказало: не наш. Почему-то свое не всегда оказывается лучшим. Сердце сжало… Вот этот наш. Без сомнения. Можно входить: голова работала.

В палисаднике у синей низкой террасы они сидели на скамейке, щурясь на солнце… И не узнавали меня! Иван, конечно, Сергеевич. В линялой майке и семейных трусах. И точно в таких же – сыны (их семейная традиция) Владлен, круглощекий, красный, словно дующий в незримую трубу, и вертлявый Игорек.

– Валерио! – первым завопил Игорек и кинулся навстречу, распахнув калитку.

– Джон Перейра, торговец живым товаром! – захохотал Владлен.

Ивану Сергеву (как звала его родня) пришлось одновременно смотреть с яростью на свихнувшихся сыновей и ласково – на меня.

– Валерка – ты, что ли? Ну, как нашел? Поблудил малость? Ну правильно. Поблудил и пришел!

С тех пор «поблудил и пришел» – один из любимых слоганов нашего «клана».

– На Георгия стал похож! – сказала счастливая Татьяна Ивановна, сама похожая на мулатку.

– Батя! Что ты несешь? Что значит «поблудил»? – похохатывая, внес смуту старший сынок.

– Ты? Ты еще меня будешь учить! Я высшую партийную школу закончил! Крестьянский университет! А ты – троечник! – подзатыльник.

Начало обнадеживает. Обычный, как понимаю я, быт этой семьи. Ладно, облагородим. Игорек, реагируя на происходящее (и на меня), складывает ладони и лукаво вздымает глаза к небу. Мы поняли друг друга!

И вот, как ни в чем ни бывало – чопорный семейный обед в круглой беседке.

– Спасибо, Татьяна! – довольный Иван Сергеевич откидывается в плетеном кресле. – Такую ботвинью я только в кремлевской больнице ел!

Высший, как я понимаю, комплимент. Эту фразу можно изобразить на ленточке над картиной их семейной идиллии.

Но мы с Игорьком, «блистательные негодяи», как определил нас Иван Сергеевич несколько позже, виртуозно исчезаем из нашей комнаты, из душного, «тупого» (выражение Игорька) послеобеденного сна. Игорек босой (деревенский вариант, как прокомментировал он), я тоже разулся, и мы стоим на перекрестке в теплой пыли – Игорек перебирает гибкими артистичными пальцами ног, задумчиво ими любуясь. Тишина, только стрекот цикад. Момент рождения идеи.

– А айда на Пенинскую! – простонародно (деревенский вариант), восклицает он. – Пенинская – речка наша, – гордо поясняет он.

Сбегаем по каменистой тропке. Как это он – босиком по острому? Даже не замечает! Деревенский мальчонка. «С картины итальянского художника», – мысленно добавляю. Черноглазый, смуглый, кудрявый. Длинные ноги… и чуть короткая шея. Я чувствую, что запоминаю все навсегда.

И вот – награда, прохлада. Речка на самом деле, как ручей – изгибается, булькает. Большая часть ее в тени, нависают ветки ивняка. Чтобы искупаться, надо тут лечь и время от времени переворачиваться – тогда тебя омоет всего.

– Пенинская! – гордо говорит Игорек.

«Возможно, мне удастся ее оценить… когда-то!» – иронично думаю я. Но на долгое бездеятельное ожидание он не согласен – он стремителен, ловок, нетерпелив. Создала же природа такое чудо! Отгибая левой рукой торчащие над водой ветки, он приседает – в длинных семейных трусах (а других тогда не было) – и лезет правой рукой в глубину у самого берега. Яму нашел – и длинная ловкая его рука (музыканта-виртуоза, как потом хвастался он) уходит все дальше в булькающую тьму… по плечо… а вот и по самое ухо. Поднимаются из глубины грязные пузыри, лопаются, распространяя гнилостный запах. Но лицо его строго, сосредоточено, словно исполняет ноктюрн!.. Но это будет позже. А здесь-то, казалось бы, что? Вытащит корягу? Теперь лишь глаза его над водой… Веки вздрагивают, и он вдруг стремительно поднимается, с него сливаются потоки грязной воды – он небрежно, не глядя, словно отбрасывая, швыряет на берег… какую-то маленькую корягу, дергающую отростками… Рак! Серо-зеленый, он шлепается на брюхо, пятится к воде. Ну нет уж! Теперь – я! Пихаю рака в хозяйственную сумку, которую мы зачем-то (понимаю теперь зачем) взяли с собой. А вот и сразу парочка – сработал обеими руками, легко – два клешнястых летят, посверкивая животами. Один падает на спину и сочно шлепает плоским изогнутым хвостом по брюшку, словно аплодируя.

– Вот так, – на секунду поднимается, раскланивается, Игорек, – работают виртуозы!

Приседает и вынимает следующего – огромного. Сжимая его с боков, заставляет дубасить воздух клешнями.

– Неистовый… Кассиус Клей! – без секунды промедления комментирует он. – Сегодня решающий бой с яичками подполковника Министерства внутренних дел… Алексеева Ивана Сергеевича!

Я цепенею.

– Аплодисменты!

Раки на берегу дружно хлопают.

– Аншлаг! – импровизирует Игорек. – Место действия… темно-коричневые трусы фабрики «Ба-альшевичка»!

Я испуганно озираюсь. Но он поет, как… угнетенный мулат, сборщик раков, на плантации – фантазирую я. Песня освобождающегося мулата! Похож!

– Рак… исполкомовский… Сидор Игнатьич Пафнутьев! Прошу любить!

И еще один тучный шлепается на берег, присоединяясь к аплодисментам.

Сливая с себя потоки грязной воды, наш герой поднимается.

Знал бы Иван Сергеевич, смачно обламывая хитиновую скорлупу Кассиуса Клея, превращая его в труху, о комментариях сына получасовой давности! Сыто вздохнув, он отодвигает блюдо с ошметками «супербойца»:

– Не! У нас в Волге раки крупнее!

– Ну, с более крупным тебе бы пришлось и больше повозиться, – смиренно произносит сын.

Я неожиданно смеюсь. Пауза.

– Ладно, сынок! Спасибо тебе за такой подарок.

– Ну что ты, батя. Можно мы погуляем?

– Да уж покажи брату-то… дяревню нашу! – усмехается довольный хозяин избы.

Фонтанировали мы тогда непрерывно. Миноносец «Назойливый»! Миноносец… «Мозолистый»! – и представляли, как Сергев гонится за нами в длинных трусах, раскручивая в воздухе бляху ремня.

А пока мы уходим в отведенную нам светелку.

– Это была, так сказать, деревенская часть… нашей эпопеи! – продолжает комментировать наши перемещения Игорек. – Босоногое детство. Эскиз художника-передвижника. И далее – великосветская жизнь! Переодеваемся!

К моему удивлению, Игорек остается в той же рубахе, но меняется в корне. Хотя добавились тапочки. Но – осанка! Перед выходом он оценивает свое отражение в старом тусклом зеркале.

– Чудовищная бедность! – произносит он трагически, но гордо.

И мы выходим. Берем зачем-то ракетки для пинг-понга. Как я понимаю – чтобы выглядеть богаче.

– У нас тут, впрочем, всё без затей, – поясняет Игорек (и нарядом своим, и всем видом подтверждая это). – Но зато – все свои! – Это он произносит надменно, и даже как-то гнусаво.

Выходим на утоптанную (танцами?) площадку. Пахнет мятой травой.

– Познакомься – Марк Лубоцкой, первая скрипка, Большой театр.

Изящный брюнет в майке и шароварах склоняет голову – чуть шутливо.

– Нелли Мешкова, солистка того же заведения!

Я бы сказал – легкая, слегка покровительственная небрежность.

Нелли, на первый взгляд, кажется женщиной простой, но это только на первый.

– Игорь Иваныч Алексеев, – улыбаясь, рекомендует она Игорька остальным (их друзьям, видимо). – Душа нашего деревенского общества.

Такая рекомендация, чувствую, несколько коробит Игорька. Что значит «деревенского»? Но не поправлять же даму. Для этого он слишком хорошо воспитан. Только сдержанный поклон, и рука – к сердцу.

– Ах, да. Совершенно забыл. Валерий, мой петербургский кузен. Подающий надежды! – Тонкая усмешка, рассчитанная на всеобщее понимание. – Впрочем, – взмах руки, снисходительно-прощающий, – богатый бездельник, как все они!

Я тоже несколько обомлеваю от такой характеристики – не полностью согласен. Но поднимать склоку – терять лицо!

– Ну что? Играем? – снимая напряжение, произносит Марк и поднимает ракетку.

Он с Нелли, я с Игорьком – расходимся по краям.

– Понял, – подаю голос я (не молчать же!). – Я думал – играем квартет Брамса и был в ужасе! А я как раз сегодня не в форме.

– Ничего! – улыбается Марк. – Мы и в театре всегда не в форме. Но как-то играем!

И на меня летит, отскочив от стола, белый целлулоидный шарик. Отбиваю, целя в угол. У них троих, включая Игорька, ракетки изящные, с толстым слоем каучука… Лишь у меня – фанера. Приласкал кузена! Простака! Дурака! Слова задают ритм, шарик мелькает. 20:20! И вот Игорек, отбивая, как-то особо подкручивает шарик, тот свечой летит в небеса, потом низвергается и, чуть чиркнув о срез стола, падает. Очко! Победное! Марк и Нелли, захохотав, бросают на стол свои обитые каучуком темно-вишневые ракетки. Игорек, чуть помедлив, – свою. Победитель! Кстати – и я с ним. Я тоже кидаю на стол свою ракетку-фанерку, выданную мне надменным кузеном, – но и она не подвела. Москва. Проверка.

– Вот так, – произносит Игорек, – играют холодные виртуозы!

Аплодисменты. Игорек раскланивается. Раскланиваюсь и я. Я – принят! Судя по тому, что и меня тоже берут купаться на речку Пенинскую, где есть, оказывается, и омут.

Москва. Солнечное утро. Крест – тень рамы – на озаренных обоях. Я лежу на полу, на жестких досках, на тончайшем матрасе. Спать на полу – не считалось тогда чем-то особенным. Тысячи родственников из провинции спали на московских полах и просыпались счастливыми. Проснулся счастливым и я. Мишки с полотна «Утро в сосновом лесу» Шишкина («Дурная копия», как определил Игорек) озарены тоже.

Голова моя – рядом с ножкой стула. Да, все же грубовато мне постелили, не совсем комфортно – хотели, видимо, подчеркнуть, что число моих визитов в Москву несколько «превышает норму»… Неплохо сказано для едва проснувшегося… «Холодные виртуозы» – вот как называли мы себя тогда с Игорьком. И значительно позже, когда восхищались «виртуозностью» Игорька, и еще позже, когда его за это же хулили (за то же самое, чем раньше восхищались), он неизменно отвечал (сдержанно, но с достоинством): «Московская школа!» И тут, разумеется, подразумевалась не только средняя школа, где он блистал, но и вообще – Москва. Ну, не вся Москва – только ее «истеблишмент» (одно из любимейших слов Игорька).

Вернемся в то солнечное утро. Я, кажется, перележал на полу. Видимо, от страха. «Наверху» явно назревал скандал – а тут вдруг резко встать, прямо с пола? Лучше отползти подальше от этого опасного стула, на котором сидит Игорек.

– Да, отец, дай, кстати, денег мне, – высокомерно произносит Игорек, и откидывает голову.

Ушибется сейчас. Мне, похоже, придется смягчить его падение (проходили уже!).

– Ах, тябе денюх? Денюх тябе? – закипает яростью, наливаясь лиловостью, Иван Сергев. – А на што тябе денюх? – издевательски простонародничает, прищуривает глаз – симптомы, увы, уже знакомые.

– На наслаждения, разумэ-этся. Приехал кузэ-эн. – Плавный жест в мою сторону, однако не исполненный до конца, грубо прерванный.

– Ах кузе-е-н! – специально нас принижая и распаляя себя, нажимает на «е-е» Иван Сергев. На нем белая посконная ночная рубаха и галифе цвета хаки, он по-крестьянски босой, пальцы на ноге загнуты вверх (плохой признак). – Денюх тебе? Так получи!

Хлесткий удар босой ногой сыну в пах. Зря тот развернулся так вольготно, распахнул себя, да еще нагло раскачивался. Надо было сгруппироваться. «Том козыряет», как любил говорить Игорек… И босой (к счастью) ногой – в пах! Батя угощает!

Игорек опрокидывает своей тяжестью стул на меня – я, успев схватить спинку, отжимаю стул, как штангу… Уф! Полегчало! Игорек соскочил. А то здесь, в этой неудобной позе, ему светила еще одна плюха от родного отца.

– Ну? Ты, надеюсь, со мной? – произносит он, обернувшись.

Ну разумеется, с ним! Одежду – в охапку. Делов-то!

По солнечной стороне (вспоминаются почему-то только солнечные дни, словно других тогда и не было) мы направляемся к высокой арке, которой заканчивалась тогда улица Станиславского, и, пройдя под ней, выходим на пустынную в этот час улицу Горького.

– Да, – хмуря лоб, произносит Игорек, – ломка старого происходит порой мучительно!

Мы идём вниз вдоль высокого, закрывающего небо дома с гранитным цоколем.

– Здесь, – Игорек устало поводит кистью руки, – живут только академики и маршалы.

Говорит так, как будто он сам там жил. Важничая, Игорек нашлёпывает нижнюю губу на верхнюю почти до носа и почему-то закатывает глаза.

– Тут с Ганькой Зелинским заходили к нему. Восемь комнат… комнатка для прислуги. В кабинете лежит, как мумия, дед его в черной бархатной шапочке – академик Зелинский… Ну, который противогаз изобрел! – добавляет Игорек небрежно.

– А заходили зачем?

– Да задачки решали, Ганьке с экзаменом помогал!

– У меня тоже дед академик! – скромно признаюсь я, но он оставляет мое заявление без внимания.

Спустившись, мы оказались у конечного по улице Горького здания, где размещался шикарный «Националь». Не просто кафе – витрина «бомонда», который зарождался тогда, или, точней, возрождался. Даже Олешу я видел тут – правда, несколько позже. А пока мы стояли в холле у огромного зеркала, отражавшего нас. Игорь бросал на свое отражение взгляд то так, то сяк, меняя личины. Я все ждал «чудовищной бедности» – одной из козырных его фраз, но он меня ошарашил новой.

– Фанатический приверженец стиля! – так оценил он себя.

После чего повернулся и вышел на улицу. Я старался не отставать.

– Надо бы где-то прилично позавтракать… Но – где? – страдальчески произнес он, гениально перевирая. На самом деле: не где, а как.

– Эту проблему можно легко решить! – я сам испугался своей уверенности.

– Надеюсь, это не связано с чудовищными унижениями? – он остановился.

– Не. Не с чудовищными. Пойдем.

У деда, академика Василия Петровича, с нашей бабушкой было две дочери – моя мама и тетя Люда. Одинокая тетя Люда (жених ее погиб на войне) жила в Москве, и наша добрая бабушка часто навещала ее, чтобы та не скучала – а заодно, я думаю, бабушка отдыхала здесь от нашего многолюдного семейства. Но тут ее настигал я, приходя в гости, когда был в Москве, поскольку считал и московское место проживания моей бабушки своей вотчиной. Как же не привести с собой и любимого кузена?

И я привел Игорька в свой рай на Каляевской улице, ныне Новослободской. Игорек не видел мою бабушку с той поры, когда мы переезжали из Казани и спали у них.

Помню, как сейчас: Игорек – красивый, молодой, неугомонный, хохочущий – начинает «заводиться» еще на подходе, пританцовывая, крутя ручонками:

– Так! Отлично! Родственный экстаз! Сделаем!

И когда мы с ним (открыли соседи) вошли в коридор, коммунальный, но светлый и широкий, и вышла, радостно улыбаясь, бабушка, а за ней тетя Люда, Игорек бурно набросился на них, душил в объятиях, страстно целовал, постанывая от счастья.

– Ну хватит, хватит, Игорек! – смеясь, вырывалась бабушка. – Я уже вижу, как ты нас любишь!

И денег нам бабушка, конечно, дала – и не с какими-либо поучениями, а просто так, сияя! Я думаю, она была счастлива: хороший день, и ребята выросли совсем неплохие – видно, что не сделают никаких глупостей – а «аванс», вложенный в них, когда-нибудь отработают… И я думаю – мы не подвели.

Когда мы еще шли туда, Игорек повторял:

– Экстаз! Экстаз! Чтобы занять у родственников денег – нужен экстаз!

Но когда мы вышли от бабушки в мой любимый московский двор с нагретыми солнцем красными кирпичами, с постоянным, почти ощутимо сладким, пением из окна (знаменитый тенор) и горьким запахом мутно-зеленой полыни вдоль стен, я увидел вдруг, что и Игорек растроган.

– Какая бабушка у тебя! – растерянно, что случалось с ним редко, проговорил он. – А я боялся, думал: жена академика, встретит нас надменно, в пенсне!

– Ты забыл ее, что ли? – сказал я, почему-то смущаясь.

Женой академика я и не помню ее – развелись до моего рождения. Всегда душевной была. Не хлыщами ли мы ей показались?

– Ну все! – я взял бразды правления в свои руки. – По-прежнему – бедность, но уже не мучительная! Вперед!

Помню сияющие цветы и листья на подсвеченном витраже станции «Новослободская». Как сейчас, вижу нас, озаренных тем светом. Обожаю эту станцию и теперь – в каком бы горе ни проезжал, сразу же настроение улучшается.

И вот мы поднимаемся из подземелья возле Кремля.

– Красиво! – восклицаю я, но тут же спохватываюсь – не покажусь ли я слишком сентиментальным?

– Ну, старина Фьораванти, конечно, сделал, что мог, – говорит мой друг снисходительно. – Но что он мог? Бедняга!

Беднягами как раз только что были мы. А он… всё же построил Успенский собор.

– Даже производство кирпича пришлось налаживать ему в Москве – прежний, видишь ли, был плох.

Бедняга Фьораванти!

– А ты, что ли, не наладил бы? – спрашиваю я.

– Возможно, – сухо сообщает он.

Как можно жить рядом с таким великолепием и не восхищаться? Но Игорь Иваныч важничает и, как всегда в такие минуты, нашлепывает нижнюю губу на верхнюю до носа и закатывает глаза. Как сейчас помню то свежее московское утро и мой восторг: замечательный у меня кузен, и как мне повезло, что он есть! «С ним – как за каменной стеной… пусть даже кирпичной, которую он не совсем одобряет», – думаю я, пряча ироническую усмешку, никак не умаляющую значимости Игорька в моей жизни. Эту реплику, про значимость, я тоже произношу мысленно, но уже вполне всерьез. С таким проводником! В глубь веков!

– А в мавзолей не зайдем? – указываю я на творение уже нашей эпохи.

Ну-ка, что скажет тут? Вдоль кремлевской стены длинная очередь тянется к мавзолею. Надо как-то сбить спесь с Игорька: вон какая очередь…

– Сейчас – нет, – произносит он и снисходительно добавляет: – Для представителей истеблишмента существуют спецэкскурсии.

– А когда?

– В специально выделенное время! – чеканит он. – А сейчас у нас…

И мы погружаемся с ним в мир роскоши. На самой фешенебельной улице Москвы – улице Горького, – в «Парикмахерской № 1» (ну а в какой же еще?), у лучшего мастера (которого Игорек похлопывает по плечу, хотя тот намного старше нас) мы сделали из наших пышных тогда кудрей два ослепительных кока, торчащих вверх и вперед, и пошли вдоль красивых витрин «в поисках мимолетных наслаждений», как чуть вычурно, но абсолютно соответствуя своему стилю, сформулировал Игорек. Можно, конечно, спросить: а почему мимолетных? Но когда он в «словесном полете», лучше его не сбивать, а слушать и наслаждаться.

Парадная Москва в середине пятидесятых была в отличнейшем состоянии. Дома в стиле «сталинского ренессанса», впитавшего в себя всю декоративную пышность ушедших эпох, были еще новые, яркие, и когда ты, задрав голову, любовался ими, было ясно, что лучше ничего на свете не может быть. Улицы были чистые, ухоженные, в магазинах сиял мраморный пол, продавщицы ласковые, в крахмальных кокошниках. В магазине «Фрукты», рядом с высокой аркой, каждое яблоко было румяно, лежало на отдельной пергаментной гармошке и сладко пахло. В Столешниковом переулке, плавно стекающем от главной улицы вниз, мы зашли по моей просьбе в магазин «Российские вина» и там ощутили «запах порока», сладкий и слегка липкий. Имелся тут и «разлив», откуда неслись веселые голоса, но Игорек, поморщившись, сказал: «Это не элегантно», – и вопрос был закрыт. Потом, целую нашу жизнь, фраза «это не элегантно» спасала нас от непродуманных решений.

И мы пришли с ним в знаменитый тогда «Коктейль-бар» (первый такой в России), где, по словам Игорька, «собираются все наши», и где он уверенно изображал завсегдатая (в шестнадцать лет!).

– Славик, умоляю! – высокомерно обращался он к красавцу-бармену. – Сделай мне два «Манхеттена», как обычно. Ну, ты знаешь.

Славик в некоторой растерянности смотрел на него. Кто такой? С виду – лопоухий школьник, но по тому, как держится… один из тех мальчиков, что живут в «высоких» домах. Такие все могут.

– Но… «Манхеттена»… мы не делаем! – неуверенно отвечал Славик.

Еще бы! В пятидесятые годы – и «Манхеттен»! В лучшем случае в меню мог стоять коктейль «Маяк».

– Ну прошу – сделай для меня! – гундел Игорек. – Исключительно приватно!

Слова его обволакивали мозг, подчиняли. В конце концов, чтобы отвязаться от опасного подростка, Славик что-то набухал из бутылок, спрятанных под прилавком, в зеленоватые хайболы, воткнул в смесь соломинки и красиво пустил стаканы к нам по отполированной стойке – и останавливались они точно напротив клиента. Класс! Игорек благосклонно кивнул, втянул через соломинку… и еще раз кивнул, уже более вдумчиво: «Да, это – настоящий “Манхэттен”!» Вспоминая тот вкус, теперь сомневаюсь: был ли в том «Манхэттене» вообще алкоголь? А какая, собственно, разница? Главное – чувство причастности.

– К сожалению, это единственное в Москве место такого уровня, – закатывая глаза, важничал Игорек. – Есть еще несколько подражаний… но! – Гримаса скорби. – Спасибо, Слав! Как-нибудь заскочу.

Гонор, которым мы обзаводились тогда, очень нам пригодился в последующей жизни.

– К сожалению, – сообщил Игорек на улице (теперь это уже, несомненно, был Брод, а не улица Горького), – мы должны спешить. Лубоцкой пригласил нас на премьеру «Травиаты», а нам надо еще заскочить переодеться!

И мы были вынуждены, увы, вернуться в социализм и при всем нашем великолепии погрузиться в коммуналку.

– Не хочется вам говорить, – встретил нас суровый Иван Сергеевич. – Но приходится. Саратовский Юрка приехал, ваш брат. Вон чемодан его. Пошел прогуляться. Назначил вам на шесть встречу у главных ворот Сельскохозяйственной выставки. Потом в Ригу куда-то едет, на Олимпиаду какую-то. Молодец, не то што… Хочет, говорит, вас угостить! – На мрачном его лице вдруг прорезалась улыбка. – Уважьте уж брата своего! Давно ведь не виделись!

Я, можно сказать, никогда.

– Но встреча будет в стиле регтайм! – озабоченно произносит Игорь.

– Это уж вам виднее, – говорит патриарх.

По дороге я спросил Игорька: что значит «в стиле регтайм»? Стопроцентно, он и сам этого не знал, и я волновался.

– Регтайм – это значит, как получится! – деловито отвечает он.

Но как только я увидел и обнял плотного, теплого Юру, добродушно улыбающегося, я сразу понял – с ним будет хорошо.

– Братики мои! Как я рад-то! – простосердечно проговорил он.

Но я заметил, как Игорек поморщился от «рад-то». Недопустимое просторечие. Игорек сам, кстати, родился в Саратове… но далеко ушел.

– К сожалению, наше время ограничено! – заявил он, глянув на запястье, где часов, кстати, не было. Но это мелочь. – Может быть, мы успеем пропустить по хайболу!

– Ну, это уж вы глядите, – с волжской растяжкой произнес Юра. – Вы места знаете.

Волжане, понял я, никогда не спешат. Он мне нравился все больше. А то уж больно какая-то взвинченная пошла жизнь!

Мы входим в пышные ворота ВСХВ. Вот она, советская жизнь… какой она должна быть! Фонтан «Дружба народов» – девушки всех шестнадцати национальностей (по числу республик), гигантские красавицы в нацкостюмах. Тогда это уже вышло из моды и даже снобировалось! И Игорек, соответственно, поморщился. Нет ни одного приличного места, где можно было бы пропустить по хайболу. Кругом лишь советская неоклассическая пышность! Замечу – совсем не то, что нынешний «узбекский евроремонт»!

Узбекистан тогда тоже склонялся к пышности – резной павильон, слегка напоминающий чудо-мечети Самарканда, и такой же разукрашенный уходящей роскошью ресторан.

– Ишь ты! – оглядывается по сторонам Юра. – Ну че? Может, тут присядем?

Игорь мучительно морщится. Он стремился показать Юрию современную Москву. Правда, не так чтобы очень стремился. А это что ж получается – «Назад в СССР», как еще в то время не пел Джон Леннон? Или уже пел? Но возвращаться в Советский союз было бессмысленно, потому как он никуда и не уходил, а, наоборот, – цвел, судя по выставке. Лишь Игорь стремился в неизведанное будущее. А я оцениваю время по запахам! Таких ароматов я еще не вдыхал… или – недовдохнул? Мясо – и чудные специи. Не зря ко мне вскоре приклеилось прозвище «зам по наслаждениям» и сопровождало потом всю жизнь.

– Годится! – Я потирал ладошки.

Игорь сел – но лишь на краешек стула. «Воротил харю», как говорят некультурные.

Подошел официант. Не узбек.

– Вы, ребята, обедать будете? Или так присели? – он кивнул на Игорька, «отворотившего харю» еще больше.

Но мы-то сидели плотно.

– Обедать, конечно! – Юра неторопливо расставляет свои волжские «о».

И официант явно выделил его.

– Тогда держите меню. Может, зеленого чая пока принести?

– Да! Чай! – радостно восклицаю я.

Бабушка всегда приговаривает: «Чай не пьешь – откуда силы берешь?» Хлебнем благодати!

– В чашках? Или чайник, побольше?

– Да уж чайник несите! – командует Юра.

Вот кто у нас настоящий бай! Круглолицый, загорелый, с ежиком на голове, ладони сомкнул на животе, вполне ощутимом. Сидит крепко, уверенно. Добродушно, но цепко оглядывает нас.

– Разные вы, братики! – вдруг говорит он.

Оценивает. Ну, а чего? Имеет право: он уже студент, стипендию получает! А мы? Значит, кто-то лучше, кто-то хуже, на его взгляд? Или – просто разные? Сейчас разберемся.

– Ну, чего будем брать-то?

Руководит! Я впиваюсь в меню. Чанахи! Харчо! Одни названия пьянят. Плюс запахи. И я расслабляюсь, и принимаю «позу Юрка». Что не остается незамеченным.

– К сожалению, мы вынуждены ограничиться чаем! – стальной голос Игорька.

– Да вы что? У меня денег – во! – Юра выгружает из пиджака лопатник. Тот даже стоит, не падает. Наш «волжский купец» хватает его своими короткими мохнатыми пальцами, пихает в пиджак. – Харчо пробовали? Нет? Говорят – вкуснота!

Игорек морщится – как вульгарно!

– К сожалению, самый дорогой продукт – не деньги, а время, – произносит Игорек. – Мы с нашим юным другом (это, видимо, я?) приглашены на приватную вечеринку. Опаздывать в тех кругах не принято.

– Так, понятно, – вздыхает наш гость… или мы его гости? Пауза. – Пойду, сброшу давление.

Да… Примитив. Но это на первый взгляд! «Наш медведь», как мы окрестили Юрка в его отсутствие, возвращается вразвалочку, не спеша, уверенно.

– Ну… я там все заказал пока.

– Где? – сардонически усмехается Игорек.

– В смысле там, куда уходил? – хочет «размазать» Юрка. Тот, кратко усмехнувшись (показывая, что шутку заметил, но считает неудачной), поясняет:

– Официанту сказал: три чанахи, три шашлыка. У нас тоже приватная вечеринка, чай!

Слово «чай», если кто забыл, означает не только бодрящий напиток, но и силу, уверенность.

Все решил. Садится уверенно. Пахан!

Ммм! Несут!.. И через полчаса мы откидываемся… переполненные, но довольные.

– Ну че? Может, выставку поглядим? – предлагает благодушный Юра.

– К сожалению, нет! – Игорек встает. – Но, думаю, ты и один справишься? По законам столицы… платит гость! К сожалению, мы спешим!

– А меня не возьмете?

– Увы, нет! – разводит руками Игорек. – В Москве всё… расписано до мелочей. Если дома уже не увидим тебя – пока!

Жестоко… Но так играют «холодные виртуозы»!

И нам удается все!

– Это со мной! – небрежно кидает Игорек похожим на двух королев контролершам Большого театра и те, поклонившись, пропускают нас.

Всемогущ! Они даже смотрят нам вслед, обсуждая, видимо, кто этот всесильный юноша, который тащит с собой еще и приятеля?

– Спецзаказ! – сказал он величественной билетерше на этаже, и мы вошли в ложу.

У бархатного барьера, над театральной бездной восседали важный седой генерал с солидной женой ему под стать. Удивленно обернулись: они, видимо, ожидали более представительных соседей. Или вообще не ожидали? Но Игорек произнес: «Добрый вечер!» настолько благожелательно и в то же время строго, что те ответили с кротким вздохом: «Добрый вечер!», и повернулись к залу, смирившись с реальностью.

Игорек разыгрался. Мы с ним ерзаем на маленьких стульчиках второго ряда, «егозим», как сказала бы бабушка, супруга генерала поглядывает на нас с интересом, генерал – с осуждением на супругу, потом – на нас. Игорек мгновенно делает суровое лицо, даже сводит брови: генералу должно быть стыдно за мысли о том, что он оказался в ложе с недостаточно серьезными ценителями оперы, пусть даже юными. Генерал отворачивается, что-то шепчет жене, и по ушам их видно, что они улыбаются, и я уже деловито запоминаю этот момент и то состояние, когда сил нам просто некуда было девать! И вот свет в зале плавно погас, а занавес озарился снизу, и дирижер во фраке, но без волос, раскланялся перед публикой. Сдержанные аплодисменты.

– Пока я от аплодисментов воздержусь, – непринужденно начинает Игорек разговор, рассчитанный, видимо, на всех. – На римских гастролях маэстро был, увы, не в лучшей в форме! – Игорек выдает скорбную гримасу.

«Что за меломаны такие, недоростки, молоко на губах не обсохло, а туда же!» – возможно, думает генерал. Но, поразмыслив, важно кивает.

Зазвучала музыка – сперва вкрадчиво, потом громче. Генерал вслушивался – но уже без прежнего доверия (Игорек посеял-таки смуту, как настоящий театрал). Ну что за Игорек… Испортил старику удовольствие – возможно, последнее в его жизни! Зачем? Но зато показал себя!

– Наш Марк! Первая скрипка! – вздыхает Игорек в момент скрипичного соло. – Сегодня играет как никогда!

Генеральша с уже не скрываемым интересом глядит на Игорька, да и генерал тоже. Но на жену – осуждающе: «Ты зачем сюда пришла? На Игорька любоваться? Ну – великолепен. Ну и что? А я тебе – кто? – читалось в его взгляде. – В театре надо на сцену смотреть!»

Да! Опасно «театральное море»! Но Игорек плавает в нем легко.

И тут грянула «Заздравная», напоминаю – Верди, тогда еще исполняемая по-русски, а не на родном языке композитора, и я, замерев, внимал гениальной музыке – и словам:

– Подни-имем, поднимем же чаши веселья…

Цитирую по памяти. Сейчас, возможно, текст изменен по программе 12+.

– …и жадно прильнем к ним устами!

Игорек мгновенно это изобразил, «закинув рюмочку». Генерал вдруг захохотал: ему понравилось. Мы, кажется, задружились, и слушали, чуть ли не раскачиваясь вместе в такт, взявшись за руки.

– …ловите сча-астья миг златой, его тяжка-а утра-ата. Промчится без возвра-ата он жизнью ма-аладой!

«Без разврата!» – шепнул мне Игорек, но, поймав строгий взгляд генерала, тут же сделал невинное лицо: я что – я ничего.

Мне показалось, под левым глазом у генерала мелькнула слеза (или это стекло пенсне «сбликовало»?).

«Ему-то ловить “миг златой” явно уже поздно», – с сочувствием подумал я. Теперь бы я так не подумал. «Спокойно!» – сказал бы я. Но тогда смысл спетого меня пронзил. Действительно: «Ловите счастья миг златой!.. Промчится!». Но где же его ловить? Я с волнением глянул на Игорька: он, кажется, тоже в упоении, и даже прикрыл глаза… или вздремнул чуток? Я толкнул его, и он, вздрогнув, сразу «честно» вытаращил глаза – мол, я не сплю! Потом он так делал не раз. «Да, прэлэстно, прэлэстно!» – забормотал он.

Запела Виолетта Валери (она же наша партнерша по настольному теннису Нелли Мешкова), и Игорек, конечно, откомментировал:

– Узнаешь? Наша партнерша по настольному теннису! Там она выглядела грациозней.

Генерал уже смотрел на нас с уважением. С соседями ему повезло! И даже поддержал диалог:

– Да уж, на чахоточную она не похожа!

Неожиданно расшутился! В этот раз на нас, включая и генерала, осуждающе поглядела его жена. Настоящая «театральная интрига». Возбуждает чувства. И завел это – Игорек. Театр в театре!

Даже интерес к происходящему на сцене как-то угас. Наша взяла! Страдания Альфреда и Виолетты были нам пока что не близки. Внимание мое привлекла только печальная ария отца Альфреда – кажется, Жермона, – умолявшего своего блудного сына, увлекшегося этой шлюхой Виолеттой, вернуться в родное лоно (логово?). Не знаю, как это лучше сказать. Тучный папа неплохо пел:

Ты забыл край ми-илый свой,

Бро-осил ты Прованс родной,

Где так много сладких дней

Было в юности твоей!

…Вернись скорей!

Мо-олю Альфред!

Но запомнил я эту трогательную арию только благодаря тому, что Игорек сопровождал ее уморительной пантомимой: молитвенно складывал пальцы, закатывал глаза – очевидно, проводя параллель между происходящим на сцене и его собственными непростыми отношениями со своим падре, или «предком» (как мы тогда говорили), Иваном Сергеевичем. Все уже поняли, что главный герой в этой постановке Большого театра СССР, конечно же, Игорек, и не сводили с него глаз. И даже из соседних лож.

И – апофеоз! Самое изысканное общество «приближенных» – у служебного выхода Большого театра. Заключительный акт, не предусмотренный (или-таки предусмотренный?) гением Верди и талантом автора либретто. Игорек оказался вдруг главным в той элегантной, раздушенной толпе, состоящей из людей самых близких и допущенных. С какой-то непостижимой ловкостью, никого, вроде, не задевая, но никого и не забывая, он струился в той толпе, целуя ручки, а кого-то даже целуя в щечку. Да-а! Юрок с его чанахами тут не канает! Волшебный летний вечер! Не был ли он самым лучшим в жизни? Моей. Или – Игорька. Возможно, он путал имена, а порой и должности присутствующих здесь, но на успех его это никак не влияло – если он приписывал кому-то чужие успехи, это все равно льстило. А он был щедр! Может быть, не все его знали, скорее – никто не знал, но все были приятно поражены появлением этого ангелоподобного юноши, раздающего комплименты, а некоторым – и замечания (пользуясь особо близкими отношениями). «Ай-ай-ай! – грозил Лубоцкому пальчиком. – В Японию, значит, не едете? Отпуск себе устроили? – Тут сверкнул отблеск угрозы. – К себе в Вишневку, в степной Крым? Понимаю. Не Ялта, но зато все наши, свои! Эх, и я бы… Но! Пардон! Законы большого света жестоки, – поясняет Марку, – вынужден вас покинуть! Эта невозможная Аглая Тихоновна появилась опять! Но вы ж понимаете!» – и он грациозно «оттанцовывает» чуть влево – и вот уже лобызает унизанные алмазами персты Аглаи Тихоновны, всемогущей, видать, старухи! Которая вряд ли, при всем при том, может посодействовать реальной жизни Игорька! Но тут он бескорыстен. И Аглая Тихоновна к нему благосклонна – хотя работает тут он уже «на грани провала». Чуть устал? «В Японию, значит, не едете?» Та в недоумении: видимо, и не собиралась. «Значит, в Вишневку. Угадал? – грозит ей пальчиком. – Не в Вишневку?» Я замер. Сейчас все рухнет! Нет. Блестящее фуэте! «Ах, в Плетневку! Ну это, разумеется, уровнем выше, мы с вами понимаем!.. Ах, ниже – просто сестра ваша там живет? Понимаю… – сочувственно кивает. – Бедная женщина! Ах, вдова замминистра? Ну ясно!» – с облегчением, а то распереживался уже. И – смелый ход: «А я должен вас поругать!»

Я зажмуриваюсь. Это конец. Но – слышу и открываю глаза:

– Вечер прохладный… Почему вы не носите боа! Нет?.. Ну – берегитесь! Я вам его подарю!

Аглая Тихоновна, чувствуется, не прочь. И не важно, кто этот очаровательный юноша, раздаривающий боа! И перед которым – это ясно – распахивается любая дверь!

– Так когда в Плетневку? – уже запанибратски. – Смотрите, нагряну!

Та в приятном ужасе застывает! И, жестоко бросив «графиню», Игорек уходит… в простой народ! Впрочем, не в такой уж простой.

– Ох уж эта Трофимова! – доносится его утомленный голос. – Четыре кикса в одной партии! Да. Своды Большого театра такое слышат впервые!

Изысканная толпа разбредается, и мы остаемся одни.

– Ох уж эти… – наконец, подходит ко мне… Последний акт его вымотал. Зато какой успех! – Все грозятся в гости! – вздыхает он.

Все грозятся в гости? Интересно – куда? Видимо, в Филимонки, раков ловить! – усмехаюсь я про себя.

– Так ты думаешь, Юрка мы чрезмерно пригнули? – вдруг говорит он.

– Похоже на то.

– Займись этим! – дает указание.

Уже вымотанный, но заботится о гармонии! Состоялась бы та премьера без него? Возможно. Но сильно бы проиграла.

И самое удивительное, что этот удивительный юноша, затмивший самого Верди, через неделю после той премьеры пошел в школу с книгами и ранцем… Правда – в десятый, последний класс! Как все… Ну, конечно, не как все. Уверен, что преподавательский коллектив целиком состоял из очарованных им Аглай Тихоновн – и проблем не было. К тому же эрудиция его была столь огромна, что школьная программа занимала в ней ничтожную часть. Золотая медаль! Кому же, если по справедливости, как не ему?

Да, с кузеном мне повезло. Любуясь им, и я продвинулся в жизни. И первым своим «блеском» я обязан ему. Кому же еще? И не только первым учеником, но и джентльменом, и бонвиваном, и даже меломаном я стал, подражая ему.

И вот мы с Игорьком стоим на улице Горького, там, где она расширяется в Пушкинскую площадь, и мимо нас длинной лентой идут грузовики, и в каждом кузове пляшут, машут, поют красивые, яркие, молодые, разноцветные люди – Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве, 1957 год. И мы – чувствую я – вовсе не посторонние здесь, представляем наше поколение вполне достойно: с золотыми медалями – после короткого собеседования зачислены в самые престижные вузы: я – в Ленинградский электротехнический, Игорек – в Московский авиационный. И красивая гибкая негритянка, приплясывая в кузове, посылает нам поцелуй – именно нам. И, наверное, история наша правильно идет, если сейчас мы, два красавца и отличника, здесь стоим и весь мир нас любит!

«Как хорошо, – думаю я, – что вся жизнь еще впереди, и мы еще успеем исправить то… что уже испортили».

Закончив первый курс, мы с Игорьком устремились в Крым. Не к Аглае Тихоновне в Плетневку (зачем она нам?), а в литературный Коктебель, с запахом моря и полыни! Поэзия – вот что тогда меня влекло. И Игорек эту мою склонность поощрял и даже благосклонно курировал, делая замечания. Я именовался тогда Полутораглазый Стрелец, а его мы, смеясь, назвали Начальник АХО (административно-хозяйственной части), он отвечал за материальную сторону, которой, увы, не существовало. Нас с ним обчистили еще в дороге – на каждой станции нам назойливо что-то предлагали, несли прямо к колесам – и мы издержались. С трудом наскребли средства на съём полухлева – о дощатую стенку с другой стороны терлась хрюкающая свинья. Когда же ее зарежут? Созрела! Пора! Может, и нам достанутся хотя бы уши. Хозяйка (очередная Аглая Тихоновна), без конца намекавшая на свое блестящее прошлое, нам благоволила и разрешила, как она выразилась, «щипать» крыжовник. Возможно, не только его, но и ее. Поэтому мы, «блистательные негодяи», как определил Игорек (живущие, правда, почему-то в хлеву), трагически исчезали из своего прибежища ранним утром и отсутствовали допоздна. Чтобы, не дай бог, не перепутать крыжовник с чем-то еще. Сопровождающие нас иногда под покровом ночи «недурные девчонки», лишь услышав хрюканье, покидали нас… И нам облегчение! Завтра рано вставать. Свинья терлась и, кажется, даже кокетничала.

Так низко мы не падали еще никогда. Даже сказать «чудовищная бедность» было стыдно – настолько это совпадало с реальностью. Ведомые смутным инстинктом, мы забрели однажды на кухню столовой и столкнулись с острой социальной проблемой – поварихи зычно обсуждали дележку оставшегося в котлах. И мы услышали: «свиньям», и были потрясены. То есть наша соседка по хлеву питается регулярно (хозяйка как раз работала в столовой), а мы, несущие в массы культуру, голодны! Но нищенство нам претило. Мы выбрали более романтический, хотя и опасный, путь.

Не знаю, как он называется на блатном жаргоне, – до этой компании мы еще не опустились (или не поднялись). Возможно, мы были новаторами. Я двигался в очереди, в пространстве, отделенном от зала барьером. Предназначение этого барьера мы понимали слишком даже хорошо – чтобы не уносили еду, не доходя до кассы. Но два брата – это не один брат! Нанюхавшись запахов, мы шли на дело. Я двигал перед собой два подноса. На синий, скажем, поднос, я помещал блюдечко с двумя кусочками хлеба (натюрморт «Нищета и благородство»), на второй (скажем, желтый, чтобы не перепутать) ставил две тарелки борща, пару порций фаршированных перцев, два компота из сухофруктов… И все. Мы же не бесчинствовали! Лишь самое необходимое для выживания! После этого я деловито и даже слегка рассержено передавал этот поднос через барьер Игорьку, выкрикивая раздраженно что-нибудь вроде: «Галя, Галя! Ты тут забыла. Он сейчас все принесет!» Два брата-акробата… Игорек поднос брал (нагруженный неслабо), и нес к столику, где, желательно, сидела женщина с детьми, но без мужа. Так легче строился диалог, снимающий напряжение (и подозрения). Я скорбно оплачивал на кассе хлеб (на это средств пока что хватало), отвлекая на себя внимание: «А сдача?! Как нет сдачи? Почему? Ладно, забирайте себе!» И гордо шел с хлебом на блюдечке к Игорьку. «Ты заигрался!» – шипел он. Ревновал! Его-то талант оставался незамеченным… до поры. Однажды кассирша куда-то отлучилась и, возвращаясь, столкнулась нос к носу с Игорьком, несущим поднос, который она не видела у кассы (профессиональная память!) и точно не пробивала: «Э-э! А платить?» Игорек замер – та на его пути стояла, как бочка. Бросить поднос и бежать?

– А разве надо платить? – спросил Игорек настолько изумленно, что кассирша, смутившись, ушла.

Может, она подумала, что уже есть в стране регионы, где не надо платить? Но эта версия скоро отпала – возле кассы появился высокий жилистый паренек (возможно, ее сын?), кассирша показывала на нас, он весело кивал.

«Приведение приговора в исполнение» несколько оттянулось, но ненадолго. Вечером мы валялись возле цистерны с сухим (деньги на вино, как ни странно, находились). Все в Коктебеле было наполнено негой в этот час. Теплая пыль, в которой мы как раз отдыхали от дневных забот, желтое солнце, садящееся в море. Для полной идиллии не хватало какой-то мелочи – и вскоре мы ее получили. Нависнув над нами, как коршуны, они били нас ногами в остроконечных ботинках. Такая мода? Или это им выдается в качестве спецобуви? Не успели спросить – они уже разбежались. Причем, несколько ударов было нанесено по лицу – видимо, чтобы на нас остались отметины и нас не пускали в приличное общество. Хотя те, что стояли у бочки с сухим, были за нас! «Ай-ай-ай!» – приговаривали они. Но очереди, правда, не покидали. Слегка покачиваясь, мы встали. Расстройства особого не было. Ну что ж – за дело! Такова жизнь.

Игорек предложил, «исключительно ради любопытства», заглянуть в милицию – может быть, нам будет оказана какая-то правовая помощь. Но там мы увидели тех же хлопцев, бодро хохочущих, – вместе с дежурным офицером они отмечали победу! А тут, так сказать, появились и доказательства их победы – мы.

– Простите, – чопорно произнес Игорек. – Мы, видимо, ошиблись дверью.

– Иди, иди! – согласился дежурный. – Смотри только, о косяк не хряснись! А то еще скажешь, что это мы!

Дружный хохот.

«Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, мы совсем не скучаем…» – процитировал я. И мы покинули этот берег с легкой грустью.

Зато Москва встретила нас с распростертыми объятьями.

– О! Получили, значит! – вскричал Иван Сергеевич и захохотал.

Ранее я никогда не видел его таким счастливым. Так он радовался нашим «рабочим травмам» в виде радужных пятен на лице. Мы скромно молчали.

– Да-а! – сказал мой отец, оказавшийся тут же. – В вашем возрасте я все больше книжки читал!

– Понимаю. Деревенское детство, – высокомерно проговорил Игорек. – Но мы, к сожалению, в нашем возрасте все уже прочли!

– Конечно! Теперь осталось только по мордáм получать! Это они к девкам, к девкам ходили! – ликовал Иван Сергеевич.

Какая клевета! Но мы не стали оспаривать эту версию… поскольку наша выглядела еще неказистей.

Отец мой пытался как-то обуздать «разгул реакции», который учинил Иван Сергеевич, и обратился к нам:

– Нет, хорошо, что вы дружите! Любуюсь вами! Но тут говорят, уж больно вы «теплые» каждый день!

Он, видимо, подводил разговор к теме пьянства и борьбы с ним. Между тем, аккурат посередине стола, стояла почти пустая бутылка старки, которую как раз собирались прикончить наши старики. И, видимо, мы нашим появлением внесли некоторый дискомфорт, и даже досаду. Попрекают нас пьянством, а между тем оба они, без сомнения, дунувши и причем крепко, что, кстати, должно нас, скорее, соединять, нежели разъединять.

– Мы готовы совершить еще одно путешествие… искупительное! – скромно сообщил я. – Куда-нибудь в глушь!

Тем более, что каникулы истрачены только наполовину.

– В Саратов, может? – усмехнулся отец. – А что? – Они с Иваном переглянулись. – Пускай! Тут как раз Нина звонила, сестра. Главврачом ее назначили в санатории. В «Черемшаны», возле Саратова. Зовет!

– Во! Им там хари как раз еще подчистят! – захохотал злобный Иван Сергеевич.

Что это за санаторий такой? Или он просто любит так отдыхать, с членовредительством?

– Нина сказала, что и Юрка туда приедет, с практики, – добавил отец.

– О! Вот Юрка-то шею им и намылит! – гнул свое хозяин.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы мы предстали перед нашим кузеном нищими? – скорбно произнес Игорь.

Во-во! Отлично! Тем более, что, действительно, у нас есть перед Юрой должок.

– Ну… прэлэстно! – произнес отец любимое свое слово и, вытащив из пиджака, шлепнул на стол пачку ассигнаций. – Премиальные выдали, за новый сорт! И еще столько бы дал, чтобы с вами поехать! (Блеснула слеза?) Да не могу – посевная у меня!

– Думаю, создание мощного семейного клана стоит потраченных усилий и энной суммы! – произнес Игорек.

– Ишь ты… клан! – Тут Иван Сергев не без гордости, наконец, взглянул на сынка и вытащил откуда-то из исподнего горсть купюр. – Только Юрку с панталыку не сбивайте – он мужик серьезный.

– Не собьем! – твердо пообещали мы.

И вторая пачечка шлепнулась рядом с первой. Как говорили мы с Игорьком: «После полуночи игрокам пошла карта».

БРАТАНИЕ

– Ну что, устроим братание? – предложил я.

Мы подплывали к цели нашего путешествия – Хвалынску. Отец настоял, чтобы мы именно плыли, и мы не пожалели.

Хвалынск хвалился церквями, уютными домиками, тонущими в зелени.

– Родина Петрова-Водкина, великого мастера! Его книгу «Хлыновск» читал? – Игорек, естественно, взял инициативу на себя. – Но во многом Кузьма не прав…

С его комментариями мы прогулялись по городу и даже зашли в музей, где полотен великого мастера, увы, не оказалось, зато в витринах красовались банки с изделиями местного плодоовощного комбината (аппетитными, но, увы, за стеклом), а главный зал был посвящен юности члена политбюро ЦК КПСС Михаила Суслова, начинавшего карьеру здесь.

– Мог бы вложиться и активней в этот городок, – сделал ему замечание Игорек. – Мог бы выхлопотать пару полотен Кузьмы.

С Кузьмой, похоже, Игорек уже побратался. Осталось – с кузеном.

Мы сели в допотопный автобус («Раритет!» – оценил его Игорек) и поехали в «Черемшаны».

– Чего-то Волга тут совсем не широкая! – переживал я. Ввязавшись в это дело с подачи отца, я чувствовал ответственность за все, даже за погоду. – Да и не жарко!

– Будет тебе жара! – пообещал, обернувшись, водитель и не обманул.

В котловине, среди невысоких меловых гор, где стоял санаторий – точно, была жара!

– Милые мои! Как вы выросли-то! – Нина Ивановна в белом халате выбежала из своего кабинета, и я вздрогнул: самая красивая из всех братьев и сестер!

Мы вошли в ее просторный кабинет. Здесь после уличного пекла веяло прохладой.

– Юрка прям убивался, что не смог встретить вас. На практику направили, в Красный Кут. Ничего, скоро увидитесь. Отдыхайте пока. Юлечка, проведи ребят! Да – в шестую! Потом – в столовую.

– Палата номер шесть! – усмехнулся Игорь.

– Да. Пока пустая у нас! – просто ответила тетя Нина.

Терраса, заставленная койками, темноватая из-за нависших ветвей.

– А где же здесь цепи для буйных? – воскликнул я.

Мы продолжали духариться.

– Видимо, временно сняли – к нашему приезду! – предположил Игорек. – И, кстати, напрасно, – зловеще добавил он.

– Вообще-то у нас опорно-двигательный аппарат лечат, а не психов! – сказала вдруг пожилая Юлечка, видимо, обидевшись.

– Какие койки можно занимать? – робко спросил я, надеясь с ней примириться.

– Любые! – отрезала она. – Переодевайтесь! – приказала строго, как больным. – Жду вас на крыльце!

– Да… Все тут по делу! – отметили мы, появившись в столовой. – Исключительно опорно-двигательный аппарат!

Аппарат, как говорится, один, а дефектов много. Большой выбор! Красота, действительно, тут «хромает».

– Кто приехал сюда в надежде потерять невинность – тот просчитался! – усмехнулся Игорь.

Но это не касалось, разумеется, нас – несколько жадных взглядов мы словили. Но… тетя не одобрит.

– Пока сидела – была ничего! – так жестко оценили мы одну из красавиц.

Впрочем, после кисломолочного ужина мы почувствовали прилив сил. Я предложил Игорьку «оглядеть наши владения», и мы вскарабкались на холм. В кустах застряли сгустки жары, и когда мы задевали ветки, эти «заряды» вылетали с хлопком, будто птицы. С вершины увидели круглую танцплощадку в котловине, между белых, как головы сахара, невысоких гор. Жизнь кипела! Тут лечились труженики Поволжья, одновременно торопясь отдохнуть – а когда же еще? И перед нами замелькали, как в калейдоскопе, все виды разгула по-волжски. Или «по-нашему, по водолазному» – мы взяли этот слоган из районной газеты города Сызрань, где, проплывая по Волге, наша посудина делала остановку…

Нас сразу же взяли в оборот две пожилые (нам так казалось тогда) клиентки санатория, обе с чуть заметными дефектами опорно-двигательного аппарата, что их совершенно не смущало. «Однова живем!» – так они обозначили свою программу. Танцы были исключительно быстрые, и вскоре мы, высунув языки, уползли на свою наблюдательную площадку. Не срослось!.. Видимо, здесь эти слова имели и второй смысл, медицинский. В итоге мы, неприкаянные Чайльд-Гарольды (любимый в те годы наш литературный герой), наблюдали жизнь свысока. Наши «пассии» (так именовали мы их) нашли-таки себе мужика – одного на двоих, причем, хромого, и лихо отплясывали с ним втроем, с выкриками и свистом.

– Порой я завидую им! – меланхолично, как и положено Чайльд-Гарольду, произнес кузен.

Впрочем, на следующий день, по предложению нашей Нины Ивановны, мы благосклонно согласились принять участие в местной параолимпиаде и заняли все первые места – и по бегу, и по прыжкам – при явном пособничестве тети Нины, проводившей соревнования. С судейством определенно было что-то не то. Поэтому грамоты на той же танцплощадке мы принимали смущенно.

– Что делать? Наш клан работает! И так будет всегда! – Игорь отнесся к ситуации более продуктивно. – Денди и спорт – понятия совместимые! – главный наш «денди» был снисходителен.

Известно, что даже лорд Байрон, автор Чайльд-Гарольда, не отвергал спорт и, несмотря на дефекты опорно-двигательного аппарата, переплыл, кажется, Ла-Манш. И брал призы! Кажется, в гребле или в чем-то подобном. Значит, можно и нам. И мы позволили себе увлечься греблей, как это модно в Оксфорде, а также в Кембридже. Каждое утро мы гребли «английскую милю», отмеренную Игорьком, на широкоскулой санаторской лодке, в теплом круглом пруду, окруженном зарослями. Солнце слепило и сквозь них, но глазастый Игорек вдруг углядел что-то важное в темных кустах.

– Люби-имый! – вдруг заорал он.

«Экстаз, экстаз!» – это мы повторяли то и дело. «Затискать» родственника – это наш долг, для этого мы и приехали. «Люби-мый!» – раньше только мы с Игорьком так называли друг друга, но теперь кооптировали (одно из любимых Игорьковых слов) и Юру. Выбивая ногами солнечные брызги, Игорек первым добежал до берега, стиснул кузена в объятиях и начал трясти, как говорится, по полной программе. Юра смотрел через его плечо, растроганно и слегка сконфуженно – столь горячих эмоций он явно не ожидал, особенно после встречи на ВСХВ. Не ожидал, но надеялся – и был, видимо, счастлив. Был счастлив и я. «Он простил нас. Широкая волжская душа!» Впрочем – это мы так решили, и теперь хотелось бы в этом убедиться…

– А давай пригласим Юрка в ресторан! – вырвалось вдруг у меня, когда мы с Игорьком вернулись в палату передохнуть от родственных чувств, все еще нас переполнявших.

– А давай! – растрогался вдруг и Игорек.

Его искусственные эмоции переросли, видимо, в настоящие. Это бывает.

– Можно, – расплылся в улыбке Юра, когда мы озвучили предложение.

И нас аж на «скорой» отвезли в Хвалынск (предлог – посещение домика, где вырос и возмужал наш кузен). Помню, поразила темнота в комнатах – ставни от жары. Потом мы зашли во вполне «аутентичное», по выражению Игорька, заведение. Запомнилась красивая изразцовая печь. Остальное – меньше.

Помню, мы стоим на пыльном солнечном перекрестке, и счастливый Юра кричит: «Братики вы мои!» – и бьет нас лбами, что было, несомненно, проявлением страстной братской любви… Потом была, видимо, «Скорая помощь».

Добившись признания, московский кузен наш заважничал, закапризничал:

– Где развлечения должного уровня? Где-то гуляет же здешний истеблишмент?

– Тут, вообще, в основном лечатся. И твое левое колено мне по-прежнему не нравится, – строго сказал Юра Игорьку.

Мы, конечно же, проходили процедуры и ванны.

– Лечиться я могу и в Москве, причем на высочайшем уровне, – брюзжал Игорек. – Где здесь приватная зона?! Где отдыхает истеблишмент? Ты, Юра, огорчаешь меня!

И, наконец, ради братика, Юра рассекретил страшную тайну.

– Вон там, на горушке… есть истеблишмент. Один! – Он указал на сравнительно скромный домик.

– Это должно быть интеллектуальным лежбищем для нашего клана! Я вижу, что наш клан всесилен! – торжествовал Игорек.

Я давно уже с интересом наблюдал, как время от времени к домику на горушке по хребту медленно тянулись черные «Волги». Почему же так медленно? Загадка эта требовала решения. Я даже предполагал, что это погребальные процессии. Крематорий? Вот туда бы как раз не хотелось. Но Юра, хоть и хмуро, пояснил, что там Эдем, райские наслаждения для узкого круга. Юра предупредил, что путь, ведущий туда, просматривается и даже простреливается. Не хватало нам только, после неудачного Коктебеля, вернуться «с родных угодий» с пулей в голове. Поэтому – поползли. Это, оказывается, не колючие кусты, а райские кущи. А дальше – Эдем. Сдвинув форточку, Юра просунул свою лохматую лапу, и вот крохотный золотой ключик – в мощной лапе дикаря. Дверь скрипела так долго, так медленно открывалась…

Душно и затхло. И темно – окна закрыты ставнями от солнца, как это повсюду на юге России.

– Ставни не открываем! Нас нет, – шептал Юрок.

Игорек понимающе кивал. Его, как ни странно, это устраивало. Приключение даже вызывало восторг.

– Вот так – скромно, за закрытыми ставнями, все и происходит! – в упоении говорил он.

Что происходит? Что-то понятное лишь ему. Игорек вдруг дерзко открыл чуть покатый холодильник «Жигули», смело вынул бутылку, сковырнул жестяную пробку. В хрустальном стакане (единственном бросающемся в глаза предмете роскоши) зашипело, забулькало, и даже у нас, стоящих чуть в отдалении, защипало в носу. Игорь пил медленно, закрыв глаза.

– Да! – Он, наконец, открыл очи – они сияли. – Да! Это настоящий нарзан.

Праздник! Правда – исключительно для него. Он страшно гордился этой своей причастностью к ним. Не к нам! Причем, их даже не видя. Меня же, наоборот, как-то не впечатляла эта роскошь. Но его – пьянила. Тяжелые бархатные темно-красные шторы на окнах, из той же ткани – скатерть на столе. И из той же ткани (не к столу будь сказано) – чехол на крышке унитаза. Все! Но Игорек, как ни странно, был этим покорен. Этот партийный лаконизм неожиданно пришелся по душе нашему «фанатическому приверженцу стиля». В самый раз!

– А ты как думал? – снобировал он меня. – Тут золотые висюльки повсюду?

Совершенно я этого не думал! Но и в этих объятиях «партийного бархата» я бы тоже лишнего часа не провел. Если бы не друг. Ему это было важно.

На мое предложение пригласить гетер из числа медсестер, чтобы хоть как-то развеять похоронную атмосферу, он ответил холодным презрением.

– Я думаю, до таких пошлостей здесь никогда не доходит!

Но до чего же доходит-то? В результате, я, человек в глубине души агрессивно непьющий, предложил приносить хотя бы бутылки с собой, чтобы хоть как-то развеяться, на что Игорек снисходительно согласился – но пил сдержанно, надменно насмехаясь – видимо, над нами, не «кооптированными». Когда мы в очередной раз уносили тару с собой, я горько усмехнулся:

– Приемо-сдаточный пункт надо найти!

– А ты думал – он тут ТЕБЕ?

Что значит «МНЕ»! Я чувствовал себя глубоко оскорбленным: обвиняют в нарушении неведомой мне партийной эстетики, хотя партийным мне быть так и не довелось. А он, Игорек, чувствовал себя искушенным хозяином среди других искушенных. Теперь мог рассказывать везде: «Принимали нас на высшем уровне». Никогда я еще так не уставал – тем более, на отдыхе! Попали, можно сказать, в капкан. И капкан сработал! Не зря Юра так вздыхал. Ради братиков он готов был на все, но это, видимо, было за гранью всяческой осторожности. И однажды к нам постучали.

– Юрий Аляксеич! Сторож это! Надо уходить. Едут!

Меня поразило, как быстро и четко собрал все принесенное Игорек.

– Ошибок не делаем!

Как ни странно, необходимость уйти его нисколько не покоробила. Партийная дисциплина!

– Вон кепочку не забудь! – сказал он мне с презрением высшего к низшему.

Поднялся человек!

– Будущий партаппаратчик! – определил Юра.

Но, к счастью, ошибся.

Потом мы сидели на скамеечке у фонтана и наблюдали, как по белому хребту медленно – ну почему же так медленно? – ползут черные «Волги». Подползли к домику. Такое впечатление, что никто даже не вышел. Партийный аскетизм?

– Эх! – простонал я. – Надо было им хотя бы пиво разбавить… чем-то натуральным! Чтобы пили и говорили: «Странное нынче пиво!»

Кстати, эта фраза стала потом одной из наших любимых. Но замысел в дело не воплотился. Произошло другое.

– Я, кажется, расческу в ванной забыл! – сказал Игорь, бледнея.

Юра крякнул. Брательник ради нас рисковал. И не столько собой, сколько должностью Нины Ивановны. Да-а… Принимают нас от души! Но Игорьку, чувствовал я, мы были в тот момент безразличны. Мучила его несостоятельность перед своими, которые нигде ничего не забывают. Помахивая ладонями перед его лицом, мы, наконец, вернули его к реальности. А реальность, увы, оказалась сурова:

– Все, робя! Сматываемся! – деловито вошел в нашу палату Юра поутру. – Прокололись! Могут и в вуз сообщить, если вычислят. Ноги – в руки!

О том, что «тягали» и Нину Ивановну, он тогда не сообщил. Мы узнали об этом от него много позже.

Но я чувствовал что-то подобное и переживал. Игорек, наоборот, был спокойно-многозначителен и единственной промашкой считал лишь оставленную расческу. «Это больше, чем преступление: это ошибка!» – повторял он любимую фразу из Талейрана, причем – с упоением. Ему, в общем, все понравилось – даже партийная суровость. А я считаю – прокол. Приехали, называется, загладить вину… И вместо этого опять отличились. Блистательных негодяев, мне кажется, пора мочить. Но как?

– Ну что? По домам? – осведомился Игорь.

– Какое «по домам»? – вскричал Юра. – А Волга?!

Взяв в Саратове моторку («У кого-то из представителей клана», – небрежно пояснил Игорек), мы помчались. Юра был за рулем, который (непривычно для нас, автомобилистов) располагался сзади.

Примерно через час полета сквозь ветер и волны мы причалили у высокого мыса и, намотав цепь вокруг огромного камня, взобрались на утес. Юрок, сам похожий на заросший мхом камень, встав над обрывом, смотрелся отлично.

– Это мой утес!

– Ты прямо как Степан Разин! – сделал я ему комплимент.

– Бери выше! – улыбнулся Юра. – Степан просто стоял. А я тут строю.

– Где? – Игорек оживился.

Филимонковский домовладелец почуял собрата.

– Здесь!

Игорек был не только языкаст, но и рукаст. Свое родовое гнездо он уже перестраивал, и здесь они с Юрком, отстранив меня, буквально за полчаса сколотили крыльцо для будущего дома из валявшихся тут досок.

– Не обижайся, Валера! – приголубил меня Юрок, стоя на самодельном пьедестале. – Вот здесь, на самом верху, мы прибьем три доски – и это будем мы!

– Чтобы о нас ноги вытирали! – все еще переживал я.

– Только лишь самые достойные! – выкатил грудь Игорек.

И мы их прибили. И надписали.

– Теперь вы, братики, приколочены к Волге! – торжествовал Юрок.

Так началось наше освоение Волги. Появились жёны, потом дети, влились родственники, потом родственники родственников… но три брата-богатыря, три доски – были главной опорой.

ПРОХОД НА МАЛЫЙ ДЕМИДОВ

Но и в Москве жизнь не стояла на месте. Игорь Иваныч, удачно женившись и мысленно объединив квартиру жены со своими хоромами, выменял шикарные апартаменты в центре, в Гороховой слободе, вблизи Курского вокзала. Правда, Наташа, его жена (умом и характером – царица), говорила, что все это сделала она. Значит, Игорьку повезло дважды – и с квартирой, и с женой. Ну и правильно. Перед таким, как он, жизнь должна расстилаться, словно ковер!

Помню, как он встретил меня в первый раз «у паровоза» – молодой, красивый, веселый, уже обладающий квартирой, до которой от Ленинградского вокзала – двадцать минут пешком.

– Думаю, тебе это будет удобно! – сказал он.

И повел меня по узкой улочке над рельсами (слева наступали дома). Поезда проходили внизу, а мы, счастливые, летели поверху. Пахло клейкими почками. Тихие дворики с невзрачными домиками. Строение № 1. Строение № 2. Такое только в Москве!.. Сколько раз еще я ходил этим путем! Поднявшись от рельсов по лесенке, мы попадали в Историю, историю Москвы, которой Игорек тогда так увлекся. Жить в таком месте – и не увлечься им? Новая Басманная, Старая Басманная, купола церкви Никиты Мученика прямо под окном. Покатый Малый Демидов (как называл его он) – и высокий дом с их балконом на седьмом этаже.

– Вон! Задирай голову – наш балкон!

Самый большой дом на дряхлом Малом Демидовском.

– Кооператив для ответственных работников, – вскользь сообщил Игорек. – Середина двадцатых.

Квартира огромная, на три стороны. Один балкон, парадный, с витыми столбиками – перилами – на старую Москву, проткнутую сталинскими высотками, с семнадцатого по двадцатый век. Другой – у пожарной лестницы, уже негодной – в тихий московский дворик с кривыми тропинками среди травы. Не уходил бы – что с того балкона, что с этого.

И, при первой возможности – в Москву! Причина? Сама Москва. А повод? Литература – вот! Говорят, что в Москве большие возможности… Правильно говорят. Причина и повод – вещи меняющиеся: повод порой вырастает в причину, в дело жизни… а причина превращается в приятную обязанность: посетить родственников, когда ты в Москве. С самого раннего поезда (так специально задумывалось) я мчался к любимому кузену. Он уже бодрствовал, вставал на рассвете (особенность организма) и бродил по квартире, стараясь не разбудить жену. И тут – я!

– Люби-имый! – наш совместный крик, трясем друг друга, что есть сил.

И затворяемся с ним на кухне, озаренной солнцем, рядом с пожарной лестницей. «Давай, как-нибудь спустимся?» – «Давай!» Все – наше! Москва предо мной!

Делились маленькими тайнами (только самое невероятное в наших похождениях ценилось тогда), хохотали на кухне до семи утра, пока, потягиваясь, не выходила Наташа:

– О! А я сплю и вижу веселый сон, будто Валерка приехал. А ты – тут!

– Кофе? – предлагает Игорек (до этого, надо признать, мы хохотали с ним на голодный желудок).

Игорек делал из яиц с майонезом закуску «Маккаллерс». Откуда? Это даже не обсуждалось! От Игоря Иваныча! Без комментариев.

– Блинчики по-пьемонтски!

А откуда ж еще? Муниципалитет Пьемонта, я думаю, горячо бы одобрил. И вслед за ним – мы.

Потом мы выходили в Москву и шли пешком к нему на работу – он признавал исключительно пеший путь, силы играли. Тихое летнее утро, из палисадников перед домиками выползали на тротуар, как змеи, черные струи воды после полива и постепенно замедлялись, мутнели в чехле пыли, как нога в чулке.

Выходили к обрыву над Яузой, шли вдоль нее, Игорек в упоении комментировал путь.

– Мотя! Мотя! Ты гений! – тряся перед лицом ладонями, дико вопил он.

Мотей он фамильярно называл московского архитектора Матвея Казакова, признанного мастера московского барокко. Перед церковью по его проекту (на мой взгляд, довольно скромной по сравнению с нашими) мы стояли долго, словно специально пришли сюда. И восторг зашкаливал. А работа?

– Не опоздаем? – осторожно спрашивал я.

– Мотя! – Игорек не мог оторваться от созерцания чуда.

Уже слезы стояли у него на глазах! Не слишком ли он увлекается стариной, будучи «технократом»? Нет. И вот мы шли вдоль огромных казенных зданий, с одинаковыми оконцами, одинаково освещенными.

– Ну, это тут… туполевские конюшни! – тоном посвященного и слегка даже утомленного однообразием будней произносил он и кидал вслед небрежно: – Работают на нас.

– Сам Туполев тут? – почтительно спрашивал я.

– Ммм… не думаю. Тут… его сатрапы, – определял он. – Академики и прочая мелочь.

Чувствуется, не хотел он останавливаться тут… Рано! Тащило вперед.

– Ну а тут, – он показывал на огромные дома, – рядовые сотрудники этих конюшен. Конюхи… его самолетов.

Пройдя «туполевский городок», мы входили в Лефортово, в Лефортовский парк. Вот на этих прудах Петр запускал первые корабли и мечтал доплыть до Санкт-Питербурха, как излагал Игорек… хотя Санкт-Питербурх в это время мог существовать только в сознании Петра, ну и вот – Игорька, когда он воспарял над реальностью.

Мы входили в Семеновскую слободу, где набирался Семеновский полк. Названия улиц были тут удивительные, и мой Вергилий, конечно же, знал их наизусть.

После того, как он столь высокомерно отзывался о туполевских конюшнях, можно было надеяться, что мы подойдем сейчас к настоящему Дворцу Авиации, венчающему наш упоительный путь. В реальности же на какой-то «второстепенной», как бы назвал ее сам Игорек, улочке, даже не с историческим, а современным пошлым названием, Игорек подходил к дверке с «вертушкой» за ней и «ввертывался» – я страстно за ним следил! – опускался по лесенке вниз, в грохочущее помещение с исходящей оттуда волной запаха горячего машинного масла. Что может делать там мой блистательный кузен? Он оправдывался, что лишь проходил через цех во двор, в Новый Корпус. Я даже боялся представить его кабинет.

Обратно я тоже шел пешком, разглядывая дома. Вот в этом бы красивом доме работать Игорьку! Но, увы, уже настали времена, когда не все наши желания исполняются.

Зато его дом в Малом Демидовском переулке расцветал. Стал фактически штаб-квартирой нашего клана. Подтянулись сюда и моя веселая сестра Оля, вышедшая замуж за серьезного и положительного москвича Гену, и саратовцы – Юра с женой Майей, с их амбициями они имели уже дела в Москве. Но в доме на Демидовском о делах забывали – тут мы отрывались. И тамадой, конечно же, был неумолкающий Игорек с горящими очами – без него и градус не тот. Бацал на фанке – только быстрые танцы. А расставались – медленно, и еще долго звенели веселые голоса на лестнице. А потом – даже с улицы доносились.

Я же, поскольку обрел здесь дивное лежбище для серьезных дел в Москве, оставался ночевать. И этот уже спокойный переход ко сну после бурного праздника – еще одно из подаренных Москвою блаженств. Помню, мы с Наташей сидели в гостиной, смотрели телевизор без звука, чтобы не утомлял, и вдруг она подняла палец:

– Слышишь? Игорек! Моет грязную посуду и поет! Счастливый человек.

Клан стал главным его делом, возведенным в культ, требующим постоянного внимания и постоянных вливаний в самом широком смысле этого слова. Но нельзя же все время быть вместе – иначе не сделаешь ничего, что ты должен сделать сам, в одиночестве. Я старался ему это внушить, когда он, бывая в Ленинграде, разносил меня за индивидуализм, «эмоциональную тупость» и даже порой за нежелание выпить.

– Ты предаешь клан! Он требует служения! Ты пропустил двенадцать наших сборищ на острове!

– Слушай! Ты поражаешь меня. С одной стороны, ты требуешь непрерывного служения семейным ценностям…

– Да! – Тут он для убедительности даже вытаращил глаза – одна из его многочисленных гримас, за которые все его обожали: человек со страстями!

– И одновременно непрерывно требуешь каких-то чудовищных наслаждений! От меня же.

– Да! – произнес он, правда, уже с ноткой удивления.

Конечно, семейные дела, да и карьерные, несколько сжали тот «диапазон свободы», которым мы прежде наслаждались – пусть даже не используя его на всю катушку, но ощущая его. Теперь и в Москве особо не разгуляешься! Семейные ценности в рамках клана.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ЛЕЖБИЩА

Отдушиной для Игорька стал Питер – вот где он позволял себе раскрыться, и где его действительно обожали – и он упивался интеллектуальной своей мощью. Конечно, неделю можно пораскрываться, если здесь нет твоей семьи! Свободные художники, с которыми я его свел, тоже были «магистры философии» и, подогреваясь спиртным, могли вещать до утра – Игорек наслаждался. Тут-то он был бесшабашен. Тут-то ему не надо было спешить домой к вечернему телевизору, как мне. «Без ограничений!» – бросал Игорек, когда я пытался его урезонить и вытащить из очередного философского спора, граничащего с пьянством. Потом он уезжал в Москву, тоскуя о Питере, и Питер тосковал по нему. Любимые собеседники-собутыльники обожали его и ждали: «Когда же приедет Себастьян?» Тут он был Себастьяном, жгучим, бесшабашным южанином, ведущим свое родословие от крестьянских предков с юга страны. Для такой солнечной личности придумали имя, не помню кто, но псевдоним врос и с вместе с его носителем переехал в Москву.

Однако настоящим Себастьяном он был у нас – в Ленинграде он был свободен, и все его жизнелюбие изливалось тут. Чемпион жизнерадостности – он был нарасхват, и когда мои силы кончались, я увиливал и отлеживался, – он блистал. Мастерские лучших художников с видом то на питерские крыши, то на туманную Мойку или узкую Карповку были его «интеллектуальными лежбищами», «полигонами свободы» – он придумывал им названия, утоляя свою страсть к словотворчеству. Утомленный «роскошью общения», он возвращался – порой через несколько дней – в мою, фактически, монашескую келью (я жил тогда в Купчине) и корил меня:

– Почему ты не общаешься с Виктором? Я тоже поначалу думал о нем – так, богема. А это – такая бездна, такая глубина! – Он восторженно таращил глаза, тряс руками. – Мы всю ночь говорили с ним обо всем! Порой даже выпивать забывали! – счастливый, хохотал он.

Виктора я уважал. Но жить его жизнью – значило вдребезги раздолбать свою. Лишь дистанция сохранит нас.

– Ты сухой человек! Он обижается на тебя! – Игорек чувствовал себя уже более близким с гениями, чем я, и ответственным за наши взаимоотношения и вообще за нашу творческую жизнь, в которой, как он полагал, не хватало страсти, и он ее добавлял, подогревая нас.

– Ты слишком горяч, – говорил ему я.

«Так недалеко и до белой горячки!» – этого я, разумеется, вслух не произносил.

– Виктор жалуется, что ты разговариваешь с ним лишь междометиями!

– Так и он со мной! На праздные разглагольствования время есть…

«Только у командированных!» – хотелось добавить обидные для Игорька слова, но я, ясное дело, воздерживался – он же мой друг и брат!

– …только у философов! – так заканчивал я.

– Вопросы жизни и смерти ты считаешь праздными? – все равно обижался Игорек и даже бледнел.

Во, как его завело!

– Ладно, поедем к Виктору, – сдавался я.

– Но ты опять, как в прошлый раз, слиняешь через час?

Требует безоговорочного служения!

– Все! Я ваш!

Прощай, семейная идиллия, и без того хлипкая. К Виктору! Насладимся!

На рассвете, когда мы приползли домой, мучимые похмельем, он опять напал на меня со своими семейными ценностями и опасностью их утраты.

– Ты не ценишь семью и потому спиваешься! В каждый приезд я вижу тебя пьяным!

Но благодаря кому?

– Не спорю. Как только ты приезжаешь, я напиваюсь.

– И тащишь меня в пучину порока!

– Я?! А кто меня к этому принуждает с упорством командированного? А потом – пятиминутка нравственности!

– Ну… – Игорек задумывался об этом парадоксе, но мораль все же перевешивала. Особенно по утрам. – У вас не семья, а какой-то «союз гуляк»! Что ты, что Нонка!

– И ты, что характерно, этому способствуешь! Только что-то налажу – тут ты!

Подумав, Игорек кивал. Свою «чудовищность» он не отрицал и порой ею любовался. И «полигоном» ее демонстрации сделал Питер. Хотя тут же пропагандировал и моральные ценности!

– Почему ты не приезжаешь на остров? Это «лежбище» нашего клана. Все обижаются на тебя. Уже наши дети выросли, не общаясь друг с другом. Ты расчленяешь клан. Все говорят – зазнался!

– От чего могу я зазнаться? Дела… как сажа бела!

– Только клан спасет тебя своей нравственностью. Ты пропустил ДВЕНАДЦАТЬ СЕЗОНОВ! ЭТО ЧУДОВИЩНО!

– Но начинать с тринадцатого… как-то неловко.

– Клан простит тебя! Я это обеспечу!

Ну что же, заманчиво. Действительно, вся родня из года в год «ежелетне» собиралась на песчаных островах под Саратовом и веселилась там. И все возвращалась веселыми, дружными и, главное, духовно очистившимися! А я? Откололся. Как везде – «на отшибе обоймы». Бедую тут. И даже болею. А наш «саратовский куст» – это два, даже три поколения блистательных медиков, жаждущих меня увидеть и осмотреть! Едем! А вдруг и вправду моя неуправляемая дочка и такая же жена подправят свое нравственное здоровье на семейном празднике? Не говоря уже обо мне.

Если уж делать, то по максимуму. «…Как у Муму!» – добавляли обычно мы с Игорьком в эпоху цинизма. Но та эпоха, к счастью, прошла. И игра словами, присущая мне, неуместна. Едем за семейными ценностями… в кои-то веки!

Причем решим сразу всё. Как говорят бильярдисты – в один удар. Захвачу еще и Никиту – моего петербургского друга, который тоже жалуется на мою душевную скупость. А ведь Дубровичи – Иришка с Никитой – единственная семейная пара, с которой мы дружим, последняя опора нашей семейственности. И мы для них – то же самое. Так как же не дружить? Никита любит рыбачить, вернее, хочет любить… Но жена не пускает. Но с нами – отпустит: семья, дочь. Пусть порыбачит. И немножко – пофордыбачит. А она – в Италию, там у нее дела, на которых держится, кстати, их благосостояние. Да и наше – дают нам в долг! В связи с чем мне приходится много работать. Порой – удачно. Никиту берем. Тем более, у них с моей дочкой Настькой отношения шутливо-кокетливые. И если я ей скажу, что мы едем на Волгу с Никитой – завизжит от восторга! И вырвем ее из того болота, в котором тонет она в свободное от учебы время. И все получится. Ну, башка!

В восторге я даже ударился ею (башкой) о стену, проверяя на прочность… Цела! Набираю номер.

– Никитон! У меня предложение… Ирка согласится.

Умею я лыко вязать! И – не лыком шит!

ОСТРОВ

Осталось теперь – вписаться. Себастьян наш суров, но не справедлив. Никиту – еще одного красавца (считая красавцем себя) – вряд ли потерпит. Пока не акцентируем. Никитушка, хоть красавец (благодаря родителям), и миллионер (благодаря Ирке), и доктор наук (благодаря себе) – при всем этом крайне раним.

Как только мы причалили (на местной длинной лодке, называемой здесь «гулянка» и вмещающей до двадцати человек), Никитушка сразу заметался, вытаращив глаза. «Так… что делать?» Построить тут дом? (Непонятно из чего). Накопать червей? (Которых сроду не было в этом песке).

– Не горячись, Никитушка! – сказал я ему.

От счастья, что он на острове – на острове свой мечты – он кидался буквально на все!

Пока что нас встретили только женщины клана, причем Никитушку – крайне благосклонно. Это так завсегда! Чем он, почему-то, не пользуется… У каждого свои странности. Но начало хорошее.

– Ставьте палатки вот тут, – сказала Оля, моя любимая сестра.

Ее муж Гена, москвич, благодаря ей попавший в наш клан, был «с мужиками на промысле» – Оля показала нам крохотную лодку у крутого дальнего берега, еле различимую. Даже не верилось, что в ней такие гиганты – Себастьян, он же Игорек, Юра, кузен, хозяин острова, и Гена, Ольгин муж, станкостроитель.

И вот лодка стала приближаться – буквально росла на глазах. Никита задергался – как его примут ОНИ?

– Спокойно, Никитушка! Все беру на себя.

Металлическая моторка ткнулась носом в песок (сразу пахнуло бензином), и из нее спрыгнули: Юра (тут же озабоченно воткнувший якорь в песок), мой шурин Гена (с тех пор мы дружим), и последним, с особым достоинством, сошел Игорек в зеленой плащ-палатке (разве шел дождь?). Лицо его было сурово, обветрено. После объятий (со мной, члены моей семьи куда-то уже скрылись, с женщинами и детьми), пришло время представить друга. Вернее – двух моих самых близких друзей. Неужели не сладят? Юра и особенно Гена познакомились с Никитой радушно – лишние руки на острове не помешают. Игорь (как я и предполагал) был суров.

Едва кивнув Никите, отвел меня в сторону. При этом – недалеко. В руке его было ведро с торчащим из него хвостом единственного леща, которого, естественно, вытащил он – потому и носил.

– Кто это? Он не член нашего клана! – произнес он.

Какой-то прямо кланолюб!

– Но он мой единственный в Питере друг!

– Так что вам мешает дружить в Питере?

– Но он… доктор наук!

Это, казалось бы, Игорю не чуждо.

– Здесь это не имеет значения!

– Занимается, кстати, – я указал на хмурое небо, – погодой. Меняет климат.

– Здесь, к счастью, нет надобности его менять!

Хотя я бы поменял: горячий ветер, секущий песком!

– Работает с военными… на уровне замминистра! – я кинул еще аргумент.

– Здесь вам не полигон! – отвечал Игорек. – Этого мне хватает и на работе! Что еще?

– С Настькой они любят друг друга, – сказал то, что должно было его тронуть.

Но он лишь вздохнул и зашагал прочь.

Никита стоял убитый.

– Ничего, Никитушка! Впишемся! Завтра рыбалка!

Снасти он аж японские привез!

С рассвета Никита уже мотался по берегу – не пропустить бы отправку. Даже на завтрак не пошел, как я его ни заманивал. А вдруг без него уедут? И как в воду глядел. Вот идут вразвалку, брякая снастью, три богатыря. Чешуей пока не горя – чешуя еще плавает.

Никитушка кинулся к ним…

– Только члены клана! – очертил команду рыболовецкого судна Игорек.

Юра (в сущности, хозяин острова) только крякнул. Игорек безмолвствовал. Отозвался лишь Гена:

– Я уступаю! Как получлен.

– Тогда кооптируется… – долгая пауза. – Валерий. Наш блудный брат!

Никита швырнул на песок удочки! Ведь хрупкая снасть… или только с виду?

– Не сердись, Никитушка! – утешал его я. – Я сделал, что мог! Ну хочешь я… твои снасти возьму? Пусть притрутся пока, а потом уже ты!

Если лещ утащит кого-то из членов клана, Никита займет его место – видимо, это я имел в виду? Хотя навряд ли. За членами еще получлены стоят.

– В общем… – так неопределенно закончил я и торопливо полез на моторку.

Отплыли рывком. Никита, вдали, уменьшался. Правда – вместе с ним уменьшался и Гена. Подружатся? Оба технари. Но этого, знаю по себе, мало… Надо что-то еще.

Когда мы возвращались, я измучил глаза… На берегу нас ждал лишь один. Но кто? Гена! А где Никита? Уплыл? Он может. Он ведь кандидат в мастера по водному поло. Значит, дружбе нашей конец, и мой Питер опустеет!.. Но тут зато – клан! И надо подчиняться.

К счастью, жизнь радует и другими вариантами – неплохими для меня. А вот для Игорька («фанатического приверженца клана») – не очень! Смена руководства? Тихий переворот? Гена сказал:

– Никитушка не просто ушел, не дожидаясь мужиков с промысла, но еще и увел с собой женщин и детей. Причем наших. И сделал их счастливыми.

Протока! Все, конечно, знали протоку – с той стороны острова, тихая заводь. Протока считалась непрестижной. Разве что хапануть там живцов, кинув сетку (по-местному «недотку»), и идти на дело. Но мы увидели, явившись туда… Белые лилии. Сиреневые, тихо порхающие, стрекозы. Зеркальная вода. Совсем не та, что лупила лодку на стрежне (качает нас до сих пор). И главное, тут есть то, чего не хватало там: СОЛНЦЕ! И тишина. Никакого ветра! Счастливый смех детей. Никита плыл по мелководью, надув щеки и пуская фонтаны, изображал кита, а наша Настька сидела у него на загривке и дубасила его, хохоча, кулачком: «Быстрей, Никита, быстрей!» Как вспомню – не могу не заплакать. Ведь было же счастье!

– Настька! У тебя клюет! Что делать? Боюсь! – дурашливо заверещал Димочка, сын Игорька.

Настя плюхнулась в воду, подняв золотые брызги и поплыла. Схватила удочку… Гнется! Кто-то там есть!

– О! Крокодайл! – завопила Настька (и английским блеснула, и довольно увесистой рыбкой – тоже).

Все пыталась ее поймать, раскачивающуюся на леске… Пусть в памяти так и остается.

Из малинника доносились радостные голоса наших жен и загадочное бульканье. Девичник? Не о таком ли дне мечтали мы все долгими зимними вечерами? И – вот он! И сотворил это Никита, открывший «дверь в рай».

Не понравиться это не могло только… кому? Моему любимому брату, с которым мы боролись всю жизнь за звание «гения наслаждений». Но – дисциплина клана! Инициатива должна исходить от него… а тут – самодеятельность. Захомутал он себя! И ушел.

Вслед за ним потащились и остальные. Но – счастливые. Никита в каком-то цветастом пончо, в соломенной шляпе шел, пританцовывая, первым, за ним, приплясывая – дети со связками рыб, познавшие, наконец, вкус успеха. За ними шли, слегка заплетаясь, жены, вновь почувствовавшие сладость жизни, поглядывающие на «вакантного» Никитушку (фавна). Боттичелли! «Весна»!

А что же мой брат? Как ответил? По кошачьи вкрадчиво. За скромным ужином (добыли лишь одного леща), заявил (в сторону Никитушки, страстно сверкающего очами, даже не поглядел):

– Сегодня в двадцать три ноль ноль приватная вечеринка закрытого клуба «Филимонки-2». Членский билет обязателен!

Что он имел в виду под членским билетом? Особое выражение лица? Я-то в Филимонках бывал! А вот как остальные? Остальные, оказалось, тоже не волновались: с выражением лица все в порядке. Лишь Никита метался!

– Я не то сделал, да?

– Ну почему не то? – отвечал я расплывчато. – Сделал ты то! Но что теперь?.. – Я разводил руками.

– Так мне уезжать? – Никитушка сник.

– Ну что ты! Как-нибудь… умнется.

Какие все нервные! Только я железный. Но – проржавевший.

Себастьян, надо признать, блистал! Назначив себя в жесткой иерархии клана «Генеральным по общим вопросам», он из всего сонма «общих вопросов» предпочитал в этом сезоне один: «Организация приватных вечеринок для узкого круга» – и тут не знал равных. Мы сгрудились вокруг широкого пня, уставленного в основном бутылками спирта (поскольку «саратовский куст» нашего клана состоял, по большей части, из медиков). По определению мастера – это был «бар отеля “Ритц”». Все принарядились, кроме, надо заметить, самого мастера: те же тапочки и рубашка. Но он мог себе позволить такое! И творил чудеса. Небольшими добавками яблочного сока и «плодововыгодного» вина он создавал коктейли мирового уровня.

– Бармен Себастьян, отель «Ритц», близкий друг его знаменитых обитателей, включая старину Хэма, рекомендует – «Дайкири без сахара»!

С сахаром, действительно, были проблемы… но нынешний высший круг пьет дайкири исключительно без сахара. Всё тонно!

Помню, как мой шурин Геннадий, собираясь на это «пати» (одно из любимых определений Игорька), говорил сестре моей Оле, подбирая ансамбль:

– Подай мне портки. Те – зеленые. Сказочные!

Все говорили тут в стиле «Себастьян». Да и он не умолкал, все усложняя программу:

– Лучшие сомелье Средней Азии рекомендуют напиток… «эпл свинг»! Приятное послевкусие, непредсказуемые последствия!

Его «заносило», но это же его и «заводило»: он таращил глаза, надувал щеки, шумно выдыхал, борясь с хохотом. Хохот и священнодействие – несовместимы! Давился иногда смехом, но пафос сохранял. Ликование нарастало.

Веселый наш шум летел над рекой, и проплывающие теплоходы (на палубах которых тоже, кстати, шла гульба), приветствовали нас протяжным гудком.

– Наше место, кажется, становится модным! – комментировал Себастьян. – Боюсь, скоро сюда нахлынут все богатые бездельники побережья!

Никитушка, сочтя это знаком (кто, на самом деле, богатый бездельник, как не он?), вышел из тени на свет костра и протянул руку с граненым стаканом. Мастер как раз замешивал «Драйв Манхеттен» в десятилитровой кастрюле… Взгляды их встретились. Историческая секунда… длилась долго. Я любовался ими… могли бы дружить! Но – неумолимый Себастьян, «фанатический приверженец клана», сделал шаг и накрыл ладонью протянутый стакан.

– Ты, Никитушка, не кооптирован! – с ноткой жалости произнес Игорек. – Только представители клана! – Он вскинул голову.

Дрожащие пальцы Никиты выпустили стакан. Дальнейшая его судьба (в смысле, стакана) неизвестна. А сам «проситель» исчез из пространства, озаренного костром, и потом лишь его глаза сверкали из темноты. Не кооптирован! А изысканность праздника нарастала.

– Сухой мартини! (где же, интересно, он его брал?) Пьем!.. медленными глотками… преодолевая отвращение… Вот так! А теперь – огненный танец фламенко!

И все заплясали в свете костра! И даже Никитушка (сердце мое сжалось), робко подплясывал там у себя, в душной полутьме. Я воровато вынес ему стакан…

Веселье крепчало. Все стали брататься… Точней – не все, а только родственники по паспорту. Дальше не помню. Все чудесно спали прямо на берегу.

Проснулся от каких-то хрюканий и завываний. Что это? Никитушка пытался завести моторку. Но – нерешительно. Уплывать надо… Но кто же пригонит судно обратно?

Переживая, я подошел, обливаясь потом. Да-а… спирт дает послевкусие. Причем – труднопереносимое. Что почувствуют эти счастливцы, разбросанные на берегу в разнообразных позах (некоторые, впрочем, добрались до палаток)? Что их спасет, когда проснутся они? Лишь пустые бутыли сияли на солнце.

– Моторку… вернешь? – пробормотал Никитон.

Зарубежный его рюкзачок валялся в пыли. Как Никитушка рвался сюда! Примерно так же мучительно, как рвется сейчас моя душа. И вдруг меня осенило.

– Конечно, верну… Но только вместе с тобой!

– Это как?

– А мы с тобой… спасем человечество!

– Как? – Взгляд его просветлел.

Подошел, позевывая и почесывая мохнатое брюхо, Юрок.

– Да-а… Перебрали. Посуду надо куда-то убрать…

Он по-хозяйски огляделся. Юрок – наш командор, все здесь устроивший. Себастьян его, правда, называл «наш шерп», имея в виду восхождение на Джомолунгму, высочайшую в мире вершину, себя, видимо, считая сэром Хиллари… Ура! Хиллари поднялся на высочайшую в мире вершину. А непальский шерп Тенцинг Норгей всего лишь груз на вершину донес – кислородные баллоны и другую мелочь весом более центнера. Так кому слава? Хиллари! Шерпы к славе не стремятся. Юрок относился к этой схеме добродушно – он, действительно, тащил все, как непальский шерп.

Он уже не комплексовал. Чего ему комплексовать? Он один из королей в своей отрасли. А здесь у нас царство Клана, и царит, безусловно, Себастьян! А Юрок ради любимых братиков готов на все! И теперь надо было снарядить экспедицию на моторке. Только вот куда?

– За добавкой? – улыбнулся добродушно. – Давай! Все в ноженьки рухнут.

– Никита вот уезжает.

– Да ну! Давай хоть познакомимся!

Обнял его – теплый, пушистый:

– Ты отличный мужик. А чего так спешишь?

Никита дернул плечом.

– Игорек лютует? Это он так. Он добрый.

– Я тоже думаю, что такие вопросы с похмела не решаются. Думаю, все смягчим! – сказал я.

– Так для того тут и собрались! – сказал Юра.

– Концепция меняется! – подытожил я.

И Юрок, позевывая, в рваном халате, побулькав канистрой и усмехнувшись: «Увы, не спирт», заправил бак. Острый запах бензина разлился по острову и, возможно, вселил подсознательную надежду в похмельные сны. Юра разъяснил нам стратегию, а также уточнил, какие двигать в моторке рычаги – и мы помчались!

Никита с горящим взором гнал моторку по Волге. Нас подбрасывало, волны били в дюралевый корпус, брызги летели в лицо. Как он об этом мечтал! И – сбылось.

– Заруливаем сюда!

Село на крутом берегу со странным названием Синенькие (видимо, в честь баклажанов?) – а так село, как село. Продавщица кокетливая – Зина. Никита засверкал очами, распушил усы. Сказали – от Юрия Алексеевича. И это решило все! Нам загрузили рюкзак чешским пивом «Праздрой» (большой дефицит в ту пору). Местные, кстати, не серчали насчет выноса пива, предпочитая здешнее «плодововыгодное» вино, пахнущее яблоками, слегка полежалыми… А «Праздрой» – наш!

Как там они? В лучшем случае, вяло, с гримасами отвращения завтракают… Если не хуже. Воображение рисует… Но лучше не озвучивать. Мы сами-то не в себе. Но ни одной бутылки не выпили! Клан! Хотя – в полном упадке. И вдруг… какой-то далекий звук. Уши оживают. И зрение тоже. Какая-то муха елозит по горизонту… Моторка! И в ней – мы. И не одни!

Мы с Никитушкой заранее ликовали и даже дразнили народ, долго не приставая к берегу выписывали узоры по Волге, в тот час пустынной. Корабли придут позже… и вы узнаете, почему. Наконец мы лихо выскочили из моторки на песок, держа за лямки тяжелый рюкзак, и победно вскинули его на вытянутых руках, как Рабочий и Колхозница при входе на ВСХВ вскинули серп и молот. Потом поднесли рюкзак к столу и положили его к ногам «пирующих»… Хотя пир у них, судя по лицам, пока явно не ладился. Рюкзак брякал, словно бы сам по себе жил какой-то своей жизнью. На лицах у всех – проблески надежды, включая бармена Себастьяна, весь клан накануне отравившего.

– Что это? – сипло спросил Игорек, указывая перстом ноги на рюкзак.

Похоже, это уже снова был глава клана!

Мы скромно молчали. Народ, как всегда, безмолвствовал. Но правду знал! Все взгляды были устремлена на Генерального: «Ну? Не лютуй!»

– Ну так охладите хотя бы! – презрительно произнес он.

И – всеобщее оживление! Нашлось много желающих обеспечить охлаждение только им одним известным методом.

– Ша! Всё сделаем! – воскликнул Никита, близкий, как ему казалось, к триумфу.

Взяв за лямки рюкзак с двух сторон (слава – пополам!), мы поволокли его к берегу. Вода была тиха и спокойна. Похоже, не унесет. Примотали его одной лямкой к полузатонувшей коряге. Откуда столько коряг? Раньше их, вроде, не видели? Но ослабленный алкоголем мозг работал вяло и с выводами не спешил.

– Может быть, по одной? – Вот на это мозгов у меня хватило.

– Нет! – гордо ответил Никитон.

Я любовался им. Лорд Байрон… разве что не хромой.

И мы честно вернулись к столу. Чай пили вяло, поглядывая на часы. Я спросил Юру, как коренного волгаря, за сколько, по его мнению, пиво охладится. Но Юрок с усмешкой, в которой мне почудилось издевательство, сказал, что разбирается лишь в своей профессии и знает только, за какое время остывает труп. Чудная тема с похмелья.

Юра устранился, и все взгляды устремились на Игорька.

«Пора?» – время от времени восклицал кто-то. И среди восклицавших были люди вполне достойные: прокурор области, главврач больницы. Саратовский «куст».

– Рано! – произносил Игорек.

Вот оно, упоение властью… доступное ему лишь на острове. Но зато здесь – диктатор!

Мы пили отвратительный чай, настороженно прислушиваясь к организму. И вдруг… Галлюцинация? Наша голубая моторка качалась на волнах прямо у нашего стола. А где пространство берега, по которому мы тащили рюкзак? Пространство это куда-то исчезло.

– Вода пошла! – пояснил Юрок. – На выходные ГЭС закрывают, а теперь запустили.

Еще секунду мы сидели… и вдруг рванулись – и я, и Никитушка, и Юрок. Никаких коряг, а тем более никакого рюкзака, не было в наличии – лишь мощный поток!

Мы кинулись в воду… и нас тут же снесло! После напор уменьшился, но наши ныряния не принесли результата.

Наш Генеральный сидел на своем любимом пне (бывшем «баре отеля “Ритц”»), невозмутимый, как Будда. Или что-то все-таки возмущало его? Мокрые и измученные ныряниями, все мы сходились к нему… вплоть до прокурора.

Как быть? Может, махнуть на все и делать вид, что ничего не произошло, и пить чай? Ходоком от народа выступил Юрок:

– Что делать? Приказывай!

Лорд Байрон страдал. Никто уже не смотрел на него с обожанием. Все взгляды на Игорька!

– Я думаю, тут нужен… Тотальный зондаж!

Где брал он эти великие слова?

Все рухнули на колени, включая докторов наук.

– Зондаж… зондаж! – понеслось, как ветерок. – Это решение!

Конкретикой пришлось заниматься Юрку. Шерп знает свое дело. Волгу поделили. Лорду Байрону, как и ожидалось, достался участок самый дальний.

– Ничего личного… но ты пойми! – оправдывался Юра. – Не время сейчас менять у нас власть!

И Никитон, постепенно уменьшаясь в размерах, покорно побрел к выделенному участку.

Часа через два все сползлись к костру – мокрые, лязгающие зубами… как спасшиеся Муму! Не было только Никиты, о чем не тревожился, кажется, лишь Себастьян. Все смотрели с надеждою вдаль. А я – порой даже и без надежды. Никиту знал – он может и утопиться!

– Он! – прохрипел прокурор с подзорной трубой в руках.

– Дай, дай! – завопили все.

Тот не отдавал своей жезл власти. Но вскоре кое-что сумели разглядели и остальные. Что это? На сверкающем пляже, когда глядишь против света, человек словно разделяется на части. И это пугает. Что-то из практики Юрка. Ноги отдельно, туловище отдельно, голова отдельно, руки отдельно – и между ними сияющие пустоты. Но ЭТО идет. И даже приветственно машет. Рюкзаком?.. Пустой?

Стон пронесся по лагерю. Разве можно размахивать полным рюкзаком?

– Можно! – говорили оптимисты, и среди них я.

ОНО приближалось! Кто-то сорвался ему навстречу (неодобрение Игорька)… Но, судя по жестикуляции встретивших Никиту, – триумф! Процессия надвигалась, разрасталась – все уже были там. Кроме триумвирата. Вы, я думаю, понимаете, кого я имею в виду. Я присоединился к остальным лишь на территории лагеря. Никита, окруженный поклонниками, брякал рюкзаком.

– Все цело!

– Пожалуйста, осторожней! – подобострастные голоса.

Никита сиял. Но Генеральный… был не так глуп, чтобы не возглавить торжество. Он оказался в центре:

– Минуточку! Важное сообщение! Я хочу представить вам моего лучшего друга! Никиту Дубровича из Петербурга! Честь ему и хвала!.. Как я люблю говорить, – он снисходительно улыбнулся, положив руку Никите на плечо, – ты можешь рассчитывать на рюмочку водки!

Подобострастные смешки.

– А теперь, так сказать, приступим к дегустации… даров Нептуна!

И забрал рюкзак! И все устремились за ним.

«Гладко излагает! – подумал я, чувствуя одновременно и обожание, и негодование. – Но при чем здесь Нептун? Нептун – это мы. А выходит – что он. Теперь еще и Нептун! При этом – единогласно!»

И – ни слова о приеме Никитушки в клан, о чем тот мечтал, ныряя в царство Нептуна. Тот был, конечно, расстроен и никуда не шел.

– А где коряга? – зачем-то спросил я.

– А надо было корягу? – еще больше расстроился он.

«Ну, разумеется… как средство флотации!» – что-нибудь подобное сказал бы наш вождь.

– Ну пойдем! – я кивнул на толпу.

– Ну… пойдем, – вздохнул Лорд Байрон в изгнании.

Он теперь уже и хромал, как тот! Однако к «бару отеля “Ритц”» было не пробиться.

Разгневалась лишь погода. Ночью задула «низовка», захлопали полотнища палаток, наперебой затрещали молнии (палаточные). Самоизолировались.

Когда «молнии» раздвинулись, и мы выползли на песок, Волга была неузнаваема. Стихия! О прежней благодати можно было забыть. Низовка – ветер, крайне непопулярный на Волге, идущий от Астрахани и «бодающийся с течением». Но Волга не сдается. Битва! В которой главные пораженцы – мы.

– Всё! – Юра почесал мохнатую грудь – Теперь будет чем дальше, тем только хуже! Что скажете, Игорь Иваныч?

Юра молодец! Игорь Иваныч нашлепнул нижнюю губу на верхнюю до носа и закатил глаза. Думал! Но недолго.

– Склоняюсь к мысли…

Ну? Выдай, Игорь Иваныч, не подкачай! На прощанье…

– Пора всем задуматься… о самоликвидации!

Слово роскошное, как всегда. Теперь – воплотить!

– Самоликвидация… самоликвидация! – разнеслось по палаткам.

Народ тут бывалый, и за какой-нибудь час роскошь палаточного лагеря превратилась в брезентовые кули. Осталась лишь посуда – кастрюли, казан…

– Закапываем? – спросил кто-то.

Оказывается, утварь прежде закапывали на зиму в песок. Дикость какая-то! Да и вернемся ли когда-нибудь сюда? Глядя на разбушевавшуюся реку – не верилось, и верить не хотелось.

– Берем! – сказал Юра.

Решение подобных вопросов – на нем. Загрузили в моторки… Лодки осели почти до бортов.

– Выгружаем, – сказал Юрок и, глянув на усиливающуюся волну, добавил: – И все железное, по возможности, оставляем.

Подошли к «могиле кастрюль» за кустами.

– Никита! Спиннинг бросай!

И это не было излишней суровостью, если взглянуть на волны. Спиннингов, если честно, у него было три – увязанных вместе. Как говорится, первый ком. Никита бросил – и отошел. Порох! Членом клана так и не стал и утратил спиннинги! Я его понимал. В знак солидарности с ним я бросил в «могилу» свой любимый охотничий нож. Так и не пригодился. Да и зачем он мне? Мы отошли под унылое бряканье тяжелых предметов. Бесславный конец. Игорька, видимо, это не касалось. Он был внематериален, вещизмом не страдал… Уезжать всегда тяжело. Особенно, если что-то не разрешилось. Я Никиту привез – и я же его увожу. Обиженным.

Одна моторка у нас, другая – у саратовских родственников.

– Будет три ходки! – это решал уже Юрок – шерп. – Первыми – дети и я!

– Почему дети-то? – вмешалась властная Наташа. – Я тоже хочу быть с детьми!

Юра развел руками.

– Не кипешись. Все обдумано. Позже волна будет круче.

Дети грузились радостно. Непуганое поколение. Не пуганое пока, слава богу, ничем. А я уже тонул пару раз. Поэтому – резь в желудке.

– Дмитрий! – произнес Юра, обращаясь к сыну Игорька. – Ты мой помощник! Отвечаешь за экипаж!

– Есть, капитан! – воскликнул веснущатый (в те годы) Димася.

– Ну, Настька, счастливого плавания! – Мы с Ноной расцеловали нашу дочку. Глаза ее сияли – настоящее приключение! Да еще с Димкой, который ей нравился.

Моя сестра Оля и ее муж Гена инструктировали свою Танюшку обстоятельно, деловито. Семьи все разные… Но клан – един! И это должно вселять уверенность.

Простились с «саратовским кустом» – у них стратегия своя. А нас, «столичных», как заносчиво звал московскую и ленинградскую ветви клана Игорек, эвакуирует наш Юра, наш шерп. Перекинуться на Бугор, чуть видный сквозь непогоду, – такая задача.

– Наш план штурма Джомолунгмы! – ободряюще завопил Игорек. – Вершина ее теряется в облаках!

Приблизительно так и было. На Бугре, на том мысу, где мы когда-то приколотили три доски, знак нашего единства, теперь высилась «башня из слоновой кости», как называл это строение Игорек, затерявшаяся сейчас в низких тучах. «Башня на костях!» – усмехался Юра, поскольку в своей сфере был авторитетом именно по костям и на них «поднялся». Майя, жена Юрка, уже готовила там угощение. И, как говорят, там есть душ!

Детишки расселись. Юра положил мощную свою лапу на штурвал.

«Крестовый поход детей», – Игорек не мог удержаться от цитирования, но в тот же миг испуганно глянул на Наташеньку: не брякнул ли чего лишнего? Обошлось!

– На штурм Джомолунгмы! – завопил Игорек.

– Полный вперед! – счастливая Настька вскинула руку.

Их уже доставали брызги. Ко всему, похоже, – дождь! Но мы не боимся! Моторка пошла скулой к волне.

– Грамотно! – одобрил Игорек.

Ну, это единственное, что можно было одобрить. Ветер сечет песком – палатки-то уплыли с детьми – и остров кажется диким. Надежда – вдали. Вглядывались «запесоченными» глазами. Никита, стараясь, чтобы не заметили другие, поглядывал на «могилу наших любимых вещей», где покоились его спиннинги, так и не поймавшие ни одной рыбки. Ни один из трех! У меня там остался любимый нож. Мог бы и не бросать – он ничего не весил. Но – «оскоромиться» перед кланом? Лучше я утоплюсь! То же самое испытывал и Никита. Хотя членом клана фактически не являлся. Но душой был наш! Игорек, кстати, ничего там не похоронил, поскольку все ценности носил в душе… а материальным заведовала Наташа.

– Толково! – Игорек оценил маневр Юрка.

Руководил все-таки. Юрку удалось обогнуть огромную самоходную баржу, разбивающую волны, сзади и уйти за нее, загораживающую ветер…

– Там, надеюсь, тепло и тихо! – зажмурясь (песок забивал глаза) произнес Никита.

Наш Байрон, не написавший ни строчки.

– Все! Поднимаются на Бугор! Юра машет бугорным флагом! – доложил Гена, «человек с биноклем».

– Жэнщыны! Жэнщын хочу! – прокричал Юра, вонзая нос моторки в песок.

Сам мокрый насквозь – даже не переоделся, с куртки стекала вода.

– Волжский шик! – прокомментировал Игорек, ощупывая его робу. – Остаемся уже и без баб!

– Ну, Игорек… прости, если что было не так! – Наташа, улыбаясь, обняла Игорька.

Блеснула слеза? У него?

Нона, как всегда, легкомысленно, запрыгнула в лодку.

– Венчик! Жду!

Оля и Гена переговаривались тихо и деловито… на случай чего?

– Ивановы! Задерживаете! – прикрикнул Игорь Иваныч, комендант, можно сказать, нашей последней крепости на острове, состоящей лишь из куска толя, прикрывающего нас от невзгод.

Дамы уплыли. Самое время было кое-что откопать. Переглядывались. Но Игорь Иваныч, «фанатический приверженец клана», такого бы не одобрил. Решили – и всё. И мы смирились. Как в анекдоте: «Фиг с ним, с рублем!»

И вот – мужской рейс!

– Гена, ты поведешь! – скомандовал Юра.

Раскомандовался. Почему не у братьев штурвал? Или просто нервы сдают?

Гена довез нас аккуратно и так же ловко, как Юра, использовал «тень» баржи. Что значит – станкостроитель! А я-то по военному билету – моряк. А Игорек – летчик. Но, к счастью, я лишь на том берегу вспомнил об этом. Нас встретила Майя, жена Юрка:

– Какие же вы молодцы, что приехали и всё выдержали!

– Наш клан… скоро захватит весь мир! – разговорился Игорь.

На стремнине молчал, как и все мы… порой что-то бормоча.

– Ну всё! – сказала педантичная Майя. – Мойте скорее руки и – за стол.

– Руки! Да мы уже и душ приняли! – высказал наше общее ощущение мокрый Никитон (сгоряча причисляя себя к клану).

Майя «увидела» Никитушку. Он, чувствуется, ей понравился.

– Ну тогда вытирайтесь. Вот полотенца.

– Вот это да! – это, кажется, я.

Сели за стол. Дети спали, укачавшись на волнах. Руководство, как обычно, взял Игорек:

– Так выпьем же… за мою жену, неподражаемую Наталью Васильевну! У который, кстати, скоро день рождения!

Радостно выпили.

– Слово моей жене… неподражаемой Наталье Васильевне! Царице нашего клана!

Майя, мне кажется, не совсем довольна, но его не остановить.

– Частишь, Игорек! – строго сказала Наташа. – Ну ладно. Спасибо вам, любимые Майя и Юра, за замечательный отпуск. Это было незабываемо! Воспоминаний хватит на год! За вас!

Все скоординировала. Но Игоречек бразды не выпускал!

– Слово имеет… – Обвел взглядом стол. – Мой лучший друг!

Я чуть приподнялся.

– К моему глубокому сожалению…

Я испугался. Что еще за «сожаления»?

– Не член нашего клана… Никита Дубрович!

Я так и знал, что они сблизятся! Сразу по прибытии они сели рядом и теперь за столом «шли вровень». Никита выпрямился, как стрела.

– Я счастлив, что я попал в ваш клан… Хотя бы и не зачисленным. – Блеснула слеза. – Я знаю, что членом мне никогда не стать!

Благожелательное «Ну почему-у же?» нашего Игорька.

– Вы замечательные люди! Таких я никогда раньше не встречал!

«Пока все искренне», – думал я.

– Поэтому у меня к вам просьба…

Он замолчал.

– Ну, говори, Никита! Не бойся! Все твое! – расщедрился наш хозяин, Юрий Алексеевич.

– Разрешите мне… взять мой спиннинг! Ирка меня убьет! – сказал он просто.

Некоторое замешательство. Значит – прощай уют? Только что разогрелись, прониклись чувствами. И – снова туда?

– Не беспокойтесь! Я сгоняю один. Вы и не заметите! – Никита торопливо стал натягивать курточку.

В ответ только и было, что свист ветра за окнами. Все молчали. Представить себе еще раз этот путь, а тем более дважды… Я – пас. Никита, мне кажется, чрезмерно боится Ирку. И этот случай – хороший повод ее приструнить. Но – молчу. Дело это семейное, и семейные ценности (спиннинги) нельзя отрицать.

Юра тяжело встал.

– Ну… на закате иногда затихает! – вздохнул он и стал натягивать куртку.

– Юра! – воскликнула Майя. – Ты что, собираешься пересекать Волгу… в шестой раз? Вспомни – ты нездоров!

Все затихли.

– А что с тобой, если не секрет? – спросила Оля, моя сестра, тоже врач (специалист, правда, по детской потливости).

– К данной ситуации это отношения не имеет, – сказал Юра. – Пошли, Никита!

– Сядь, Юра! Ты безобразно пьян! – Игорек все взял под контроль. – Мы с тобой, Никита, вполне управимся!

Никита обомлел. С одной стороны – такой взрыв чувств от главы клана! С другой… «Может, и членом клана окажусь… но – посмертно». Он-то, что таить, рассчитывал на шерпа. Ну просто разбегаются глаза!

– Наташенька! Где моя куртка? – капризничал Игорек. – Как нету? Тотальный зондаж!

– Юра, запрети им плыть! – воскликнула Наташа.

– Ну почему? Мне кажется, для них это важно! – проговорил он. – Никита, лопату тебе дать?

– Зачем? – Никита вздрогнул.

Кто ж знал, что так обернется?

– Спиннинг откапывать, – пояснил Юрок.

– А… Давай! – Никита протянул дрожащую руку.

Чувствовалось, что он сильно дрейфил. Но еще больше боялся Ирки.

– А если и я с вами? Не помешаю? – спросил я.

– Помешаешь! – резко ответил Игорь. – Никита, ты задерживаешь нас. Лопата в сарае? Разумеется, знаю.

И они вышли. Спускаться и махать им вслед? Как-то нелепо. Но вышли. И пошел дождь.

– Это не Игорь, это Никита, – успокаивал я Наташу.

– Какая разница! – гневилась она.

Они уже возвращались. Но как! Пытались обогнуть баржу-самоходку спереди, на полном ее ходу! Действительно, какая разница – Никита, Игорек… Одного поля ягоды! Поэтому и бодались, что так похожи! И вот – смертельный момент! Они обогнали баржу, были на виду. Но – высунулись чуть-чуть, и «урезать» баржу я бы им не советовал. Как и все мы. Но они нас не слышали. Зато прекрасно знали, что мы их видим, и гонка продолжалась. Вот «провалились», отстали, скрылись за баржой.

– Ну, слава богу! – проговорила Наташа и повернулась, чтобы идти в дом.

– Э-э! – произнес я.

Наташа обернулась. Они-таки высунулись! На полкорпуса. На корпус! Но урезать под самом носом баржи? К сожалению, на больший пробел им было не выйти.

– Я думаю, – сказал Юрок, – мы все должны… отключить все проклятья, которые сейчас посылаем им, и пожелать удачи. Они ведь не отвяжутся. Для них это – всё!

Приняли молча. Переключились. И – они пролетели, прямо перед носом баржи, и мчались к нам! Как бы по ним не жахнули с баржи из ружья! Они таких смельчаков не любят. Но – обошлось.

Я робко зааплодировал, однако не был поддержан. Наташа пошла в дом. И мы тоже потянулись за ней. Хлопцы довольны? Вот и хорошо! Я думаю – их сохраненная жизнь будет лучшим для них призом!

Игорь ворвался в дом с вытаращенными глазами, счастливый.

– Умоляю! – завопил он, тряся ладонями. – Дайкири! Но только без сахара. Умоляю!

– Да кто ж тебе сахару даст! – проговорила Наташа.

Никита вошел робко, обнимая спиннинг, как любимую девушку. А Игорь вскоре снова «летел по волнам», как на катере.

– Минуточку! – звенел по стеклу ножом. – Прошу наполнить бокалы крепкими напитками! Я хочу представить вам моего друга… моего лучшего друга!

Тут кое-кто может обидеться… но это неважно!

– Никиту Дубровича!

Шум за столом (все подвыпили) не утихал: Никиту он уже представлял.

– И объявить!

Тут все приумолкли.

– Что решением политбюро исполкома клана!

Интересно, кто входит в него? Долгая пауза. Еще и сам не решил, что сказать.

– Он становится!

Ну наконец-то!

– Первым… кандидатом в члены нашего клана!

Отчебучил! Слезы в глазах Никиты – то ли радости, то ли отчаяния.

– Так выпьем за него!

От полноты чувств Никита напился, а его «рекомендатель» – за ним. И оба заснули сидя. Слава богу, в тепле. Герои устали.

КАНДИДАТ

Это стало началом их большой дружбы. Никита так и оставался лишь кандидатом в члены нашего клана. Может, эта проблема, во многом условная, годилась в дело – возбуждала, электризовала их отношения, была поводом для бурных их встреч. Хорошая «зацепка»!

И теперь уже Никиту было не остановить. Вместо планируемой машины уговорил жену купить катер (не уступающий автомобилю по цене!), как бы с целью их семейной прогулки по Неве в День военно-морского флота (якобы у него есть на это специальное разрешение), и тщеславная Ирка повелась.

А вместо этого – заплыв в Ладогу! Ирка нас проводила проклятьями. Генеральный по общим вопросам – Игорек. Помню, как мы, пролетев всю Неву, входили в Ладогу. Узкий проход, затененный строениями Шлиссельбурга, и вдруг – простор, восторг! И тут же – прозрачная водяная гора, просвеченная солнцем, накрывает нас – и все видно сквозь нее! Только ни черта не слышно. Что же так долго-то? Мы утонули? Схлынуло. И – пронзительный визг. Игорек за штурвалом, в мокрой шерстяной шапочке и распахнутой, насквозь промокшей и прилипшей к телу прозрачной розовой рубахе, вопит от восторга, чуть согнув ноги, как бывалый моряк. Но надвигается – пока еще вдалеке – второй такой же прозрачный (солнце бьет сквозь него) дом-волна.

– Валим! Задний ход! – командует сам себе Никита-капитан, с каплями на усах, и мы, пятясь, успеваем вернуться в узкий проход.

Фу! Вот так встреча с Ладогой! Но все почему-то ликуют. Теперь уже никакой водой их не разольешь… если ладожская вода их окрестила. Хорошо, что не похоронила. Восторг! Причалив к кольцу в стенке старого ладожского канала, в жаре и тишине, слыша лишь шуршанье стрекоз – благодать! – мы обсуждали: надо ли снова лезть в эту «ледяную бездну». Формулировка моя. У них были другие ощущения. «Тупо! По графику!» – в упоении кричал Игорек. Для них это было смертельно важно почему-то. Вот именно – смертельно. Перелом в их судьбе? Но зачем что-то переламывать? У них-то как раз все отлично… в отличие от меня. Игорек – в аспирантском отпуске, и Никита тоже – в библиотечном (и тут они ноздря в ноздрю). Так в чем им соревноваться? В безумии? Без меня!.. Но придется со мной. Они – мои близкие друзья.

– Я – за.

Проскакав всю Ладогу по волнам, мы тонули на самом ее севере. Достижение! Из строя было выведено все – и мотор, и насос (в каюте вода). Все, кроме магнитофона. И мы кричали вместе с сэром Полом Маккартни: «Хоп! (поднимаясь на волне) Хэй-хоп! (падая в бездну)». А это что за ударные вступили? Не было их. А, это нас колотит о камни. Выкинуло нас на них, к счастью. Наше дно колотилось о дно. Искать синонимы не было сил. Мы стали спешно уговаривать Никиту стать капитаном (прежде это подразумевалось по умолчанию), и покинуть судно последним – вдруг здесь еще понадобятся какие-то действия? Игорек, кажется, был готов уже произнести свою главную фразу: «Ты можешь рассчитывать на рюмочку водки!» Но Никита, оскалясь, прокричал (было довольно шумно):

– Да? Но я даже не член вашего клана!

И усмехнулся. Это ему идет. Впрочем, любоваться им нет времени.

«А что? – подумал я. – Момент, кажется, ничего. Подходящий. Примем? Быть может, посмертно. Жалко, что ли? В такой-то момент?». Я глянул на Игорька. Он закатил глаза. Думал. Но тут судно со скрипом и треском стало клониться под нами, и мы спрыгнули в темную воду (ночь!) с криком: «Хэй-хоп!»

Лед – не вода! Мы поплыли, время от времени ударяясь коленями о камни, и при этом пытались петь под завывания ветра. Никита держал магнитофон в задранной руке и плыл, как Чапаев. Выползя, наконец, из воды, мы увидели озаренный молнией сенной сарай. Что «сенной» – поняли, открыв скрипучую дверь. Сено! Сухое, пыльное. Жадно вдыхали. Ладожская вода хороша… но в меру. Дверь осталась открытой (обратно почему-то не шла), и мы видели, как погибал, озаряемый вспышками молний, наш «Варяг», то скрываясь под гигантскими волнами, то снова появляясь, но погружаясь все ниже и ниже.

– Ну ш-што? – спросил Никита, дрожа (и не только от холода). – Этой жертвы… – он посмотрел на обломки катера, – этой жертвы вам недостаточно для вступления в ваш клан?.. Братья, – почему-то добавил он.

Пауза, прерываемая раскатами грома.

– Ты можешь считать, – Игорек гордо высунулся из сена, – что ты уже в нем!

Что значит – «можешь считать»? Это все равно что «рассчитывать на рюмку водки»!

Никита в отчаянии зарылся в сено.

«Заруба» их продолжалась!

– Ну как там наш кандидат? – всякий раз появившись у меня как бы вскользь, но жадно, спрашивал Игорь – причем на первых минутах.

Не для этого ли и приезжал? Так пёр бы прямо к нему!

Кандидат оказался, кстати сказать, «многообещающим», как сформулировал Игорек. Эрудицией он не уступал нашему Генеральному, а в знании языков даже превосходил его втрое… если считать и русский язык. На антикварном столе Никиты романы на французском перемежались с боевиками на американском – он настаивал на том, что это отдельный язык. Игорек важно кивал, «насыщался». Мама Никиты работала в нашей представительнейшей Публичной Библиотеке – что просил сынок, то и приносила ему на дом, и тот, не вставая с дивана, получал все. И Игорек теперь дружил с ним. Никитушка, можно сказать, вместо кукол играл с книгами (мама вынуждена была брать его с собой на работу) и выучился читать года в два, причем, по детской наивности, на французском. В нем, как и в Игорьке, бушевала необузданная жажда неизведанного, а может, и несуществующего! – это сближало их и, как ни странно, увеличивало их страдания: значит, я не один такой, а стало быть, это серьезно! И даже – трагично. Ну чего не хватало им? Всего мира? Мне, например, дайте карандаш, и я счастлив.

И еще одна странность: неизведанное ни в коем случае не должно относиться к их службе! Фи! При том, что служба была не слабая – Игорек делал новые самолеты, а Никитушка «витал в облаках», изучая их загадочную природу, и за это еще имел деньги. Ай плохо? Но при этом – дрожал от ярости, когда я ему про это говорил. Что их гнало куда-то? Обсуждали с важным видом мертвый кельтский язык: сколько там неизведанного! А в русском? Но им… подай мертвый кельтский язык! Считали знание его (или хотя бы знание о нем) необходимым для истинного джентльмена? А старший научный сотрудник (коими они были) – разве не человек? Лишь горько смеялись. Расширяли свой кругозор? Или разлюбили свою профессию? Мне, например, моя работа с карандашом в руках приносит «выше крыши» и счастья, и горя. Больше – зачем? В чем недобор? Чувствовалось тут что-то трагическое и неразрешимое. Причем утоляли они страсть к познанию не только в библиотеках (считая этот этап пройденным в детстве). Я бы сказал – только не в библиотеках. Другие «лежбища» влекли их. Для начала в распоряжении их была роскошная Никитушкина квартира, особенно когда дома не было Ирки. А она, будучи классной переводчицей-синхронисткой, шастала по заграницам. И квартира их, в шаге от Невского, становилась «лежбищем». Платон и Сократ, которым они подражали, любили и пиры – расширяет кругозор.

Я, чувствуя себя достаточно насыщенным, покидал их. Хорошо им!

Набравшись сил – приходил. Помню, как было в последний раз. Позвонил в дверь. Никитушка открыл почему-то мгновенно. Понял почему: он метался по квартире в диком возбуждении.

– Ну как вы тут?

– Ты что? – Никита вскричал. – Не знаешь своего брата? Всю ночь я выслушивал его вымыслы, но только я заговорил о чем-то своем – он тут же вырубился.

Я огляделся. Пир духа явно не был платоническим. Пустые бутыли сияли на солнце. В бесценных сосудах (некоторые состояли на учете в Эрмитаже), «змеились» окурки – судя по их количеству, были гости.

Игорек со строгим лицом спал сидя. Я тронул его за плечо.

– Вставайте, граф!

Он вздрогнул, открыл глаза, огляделся – но не проснулся, кажется, до конца.

– Не столько приехамши, сколько выпимши! – пробормотал он и снова закрыл глаза.

– Себастьян! – выкрикнул Никита столь популярный в Ленинграде псевдоним друга и тот, вздрогнув, открыл глаза.

– Да-да, – проговорил он, оглядываясь. – А-а… А мне снилось, что я на работе.

– Вот это правильный сон. Расскажи! Если, конечно, он не секретный! – обрадовался я.

– Ну-у… – многозначительно протянул Игорек.

Видимо, секретный… Или забыл?

– Ну, все! – сказал я. – Чайку – и к станку!

Но тут петухом наскочил Никитон.

– Мне кажется, мы еще не договорили!

Часами говорить о прекрасном и спорить по ночам до хрипоты – тогда это считалось необходимым. «Но не достаточным» – это математический термин (экзамены я в свое время сдавал… но, кажется, не сдал).

– У меня такое предложение, – проговорил я. – Перенести дискуссию в баню! Ведь, кажется, великий Платон не чуждался бань? Или я ошибаюсь?

– Спроси у него! – Никита ткнул пальцем в Игорька. – Он все знает! – добавил злобно.

Пора их перемещать.

– Скажи, Игорек…

– …наш оракул! – трагически присовокупил Никитон.

У них это, видимо, надолго. Клан – как символ недостижимого блаженства и совершенства, высшая цель… или – форма жизни?

Игорек опустил веки, но благосклонно. Считай, баню одобрил как «философское лежбище» от имени Платона и, видимо, от имени других великих мыслителей!

– На Фонарный! – Никита забегал в поисках чистого белья – направил, наконец, свою бешеную энергию в нужное русло.

– И мне что-нибудь подбери! – потребовал Игорь.

Еще час, и он станет полноценным мыслителем.

И когда мы, чистые и прекрасные, выходили из гастронома с освежающими напитками, древняя старушка, сидевшая в сквере, вдруг поманила нас.

– Ну вот! Сейчас начнутся нотации! – задергался Никитон.

– Что, бабушка? – спросил Игорь, когда мы подошли.

– Я б с вами пошла! – беззубо улыбаясь, сказала она.

– Ну вот же! – воскликнул я. – У нас все хорошо, нас любят!

– А теперь, – предложил я, когда мы чуть пригубили из рюмок, – может быть, постоим перед полотнами великих мастеров?

Это предложение в критические минуты произносилось уже не раз, но чисто гипотетически.

И вот – состоялось! Мы в Эрмитаже.

– О! Точная копия моей вазы! – Никита вдруг затрясся.

– А чего дрожишь?

– Да я как раз думал… продать ее для продолжения праздника! – в ужасе сообщил он.

– Отменяется, – вяло сказал я. Никита возликовал. Да! Что бы могло ему быть за эту вазу (знаючи Ирку) – страшно подумать. – Отбой!

– Ну что же, – Игорек с неугасимой, к счастью, манией величия выходил из эрмитажных дверей, – должен признать…

Ну наконец-то!

– …что Огюст ваш неплох.

– Ну вот! – обрадовался я. – А ты думал, он плох!

Да, все не так уж и скверно. Подправили слегка репутацию, как Огюсту, так и себе. Подарили, фактически, Никитону ценную вазу эпохи Мин. Обогатились духовно. А также имели успех у женщин, правда, ограниченный.

– Ну что? Уезжаешь? – утром вскользь спросил я у Игорька.

– Тупо, по графику, – бодро ответил он.

Диссертацию он защитил блестяще. Электрический самолет – его тема. Банкет, естественно, в «Метрополе», в лучших традициях. Когда все почти разошлись и остались лишь самые близкие, он жадно затянулся… и придавил окурок в роскошной пепельнице, как гада. Навсегда! Глядя при этом почему-то мне в глаза. Ну, если он имел в виду прощание с пороками, то я – за!

Теперь мы общались с Игорьком исключительно духовно. В Москве мы сразу шли по церквям, оценивая, правда, лишь их архитектуру.

– Мотя! Мотя! Как ты это сумел, Мотя! – вопил он, тряся руками перед лицом.

С Матвеем Казаковым он был запанибрата.

– Кроме барокко, меня мало что интересует! – гримасничал Игорек.

Правильный выбор. Опасность того, что они загуляют с Мотей, была минимальной. Да и, на мой взгляд, творения Моти смотрелись скромно по сравнению с творениями гениев Петербурга. И когда он приехал ко мне, я направил его взгляд вдоль Суворовского проспекта, на великое творение Варфоломея Растрелли – бело-голубой Смольный собор.

– О, Бартоломео! – вопил Игорек, вздымая руки.

И – минута счастья. Мы стоим у Новодевичьего монастыря, отражающегося в воде, и Игорь, щурясь на солнце, восклицает:

– Уэлсон! – Так он почему-то называл меня. – Я счастлив! Димка поступил в институт, причем – на международное отделение… как когда-то мечтал я. Перед нами – одно из лучших творений человеческого гения! И мы – вместе!

Мы обнялись.

БУГОР

Бугром мы теперь называли не тот мыс над Волгой, где Юрок выстроил свой замок, а самого Юрка. Последний раз, когда мы ездили к нему на Волгу, он нас потряс. Сделал карьеру и имя – теперь его знали не только коллеги по работе… хотя и те много могли. Наш «командор», «потрошитель трупов», он же «гималайский шерп», тянущий нас к вершине, наш саратовский брателло Юрок по жизни вышел на первый план, показал, кто есть кто.

Поначалу он выглядел добродушным мохнатым медвежонком-увальнем – мохнатый торс, широкие скулы (неклюдовская порода – в отца), густые брови, чуть мохнатый нос. Глаза добродушные. Коренаст, ноги крепкие, чуть кривые. «Наш шерп!» – как называл его Игорь в момент куража. Якобы мы, два английских лорда, поднимались на Джомолунгму… Да! – и еще с нами шел шерп (который, правда, и нес все тяжести). При этом он еще иногда виновато улыбался, мол, мало я для вас делаю, братики вы мои.

Помню, как при нашей встрече в Хвалынске, в санатории у его мамы, тети Нины, Игорь надменно говорил ему:

– Негодяй! Почему ты не известил о своем приезде! Мы бы…

Что «мы бы…» он, естественно, не договорил. Мы даже не поинтересовались датой его приезда! Зато потом он нас привез на высокое кладбище под Хвалынском, где лежала Дарья Степановна, наша бабушка. Какой обзор. Потом мы сошли в район маленьких домиков, называвшийся Закладбищенским, и веселись с Игорьком… после кладбища! Он подарил нам Волгу и степь, вернул к истокам, и мы, наконец, стали чувствовать здешние места. Это благодаря ему мы снова стали волжане – хотя, по сути, только родились на Волге, причем довольно давно.

Однако слово «клан» пустил в оборот, конечно, Игорек.

– А ты слышал, наш шерп… – Такие беседы были нередки, и однажды я сказал Игорьку:

– Да, шерп… Но мы разве Хиллари? Нам сорок, и, мне кажется, мы никуда не поднимаемся.

Игорек сморщился.

– Что – Хиллари? Ну, взошел. Но он вовсе не лорд. Новозеландец! А настоящим автором восхождения был сэр Генри Сесил Джон Хант, лорд, барон. Без него бы никто не двинул… даже пальцем ноги! Вот он.

Игорь открыл иностранный журнал и показал мне его – высокий, аристократичный, несмотря на полевую одежду, он возвышался на две головы над окружающими его шерпами, среди которых, возможно, затерялся и новозеландец Хилллари.

– Понял вас, Генри Сесил Джон! – отрапортовал я.

И Игорек кивнул: да, я обратился по адресу. И наш клан придумал и держал Игорь, наш Хант.

– Ты слышал, наш шерп…

– Чаво?

– …защищает докторскую!

– О! Поздравляю!

– Кого?

Я, действительно, думал о своем и врубился не сразу.

– Нас?

И опять не попал. Игорек отрицательно помотал головой.

– Нас он просит об одолжении.

– Да уж! – Я почесал подбородок. – Задолжали немало.

– Поручение.

– Пикантное, я надеюсь?

– Весьма.

Какое же может быть поручение? Боюсь, оно связано непосредственно с его профессией.

Столько уже успел. Жена его, железная леди Майя Николаевна, «сконцентрировала» нашего, хоть и мощного, но несколько безалаберного Юрка – и они достигли высот! Потрошитель трупов – так мы ласково называли Юрка заочно и даже очно. Он улыбался добродушно: «Так это ж легче, чем резать живых! И главное – ответственность меньше. Когда живого режешь – пусть даже чирей на заду – он весь дрожит, взглядом косит и не дается, а если здоровый мужик – попробуй сладь. А эти… – и он улыбался. – Красота! Никаких к тебе претензий!»

Но и эти «кроткие» вели его довольно опасным путем, однако тут уже и от него много зависело. Он рулил. И вот – бесстрашный и весьма авторитетный в мире судебный медэксперт, как и его покойный отец. После окончания саратовского медицинского их с женой Майей занесло в Якутию, там, кажется, были какие-то льготы. Хотя какие могут быть льготы в зоне вечной мерзлоты? – недоумевали мы с Игорьком, и – донедоумевались. Он нас обскакал!

Материала для размышлений (то есть того, что оставалось от людей) хватало с избытком. А что еще надо специалисту? Каждый год по весне, после таяния снегов, появлялись «подснежники», как говорили медэксперты: условно освобожденные оставляли в сугробах тела своих врагов, а порой и друзей, и мощный наш Юра не только не дрогнул, но проявил к «подснежникам» жгучий интерес. Впрочем, не только к «подснежникам». Безграничный энтузиазм! На областной конференции его доклад имел наибольший успех – хотя даже для газетной рубрики «Происшествия» сюжет этот был неприемлем. Поэтому излагаю робко. Два друга-уголовника, условно-досрочно освобожденные, выпивали и беседовали в скромной избе. И, видимо, не сошлись в убеждениях. Когда один из них прилег и заснул, сон его оказался вечным (вот тут и крылось самое интересное для Юры). Воспользовавшись отключкой товарища, хозяин вонзил в него нож, а потом расчленил труп, набил его «фрагментами» мешок и ходил с этим мешком по поселку, перебрасывая своим врагам (или друзьям?) через заборы фрагменты тела. Рекламная акция? Но что рекламировал? Резонансное дело! Даже блатные были возмущены аморальностью происшедшего, не говоря уже об обычных обывателях.

Поселок кипел, жаждал возмездия… И Юра еще «добавил кипятку» – не ради сенсации, а ради скрупулезности. Роль судебного медика тут была лишь формальной – кому придет в голову оправдывать убийцу и расчленителя? Но наш Юра-кабан (при его мощи и мохнатости этот тотем подходит ему больше всего) вдруг уперся. Изучив фрагменты (некоторые хозяева отдавали их лишь за спирт). Юра установил… что убийства не было! Расчлененный… умер от инфаркта за пару минут до того, как собутыльник вонзил в него нож! «Засунь себе в зад этот инфаркт! – орал начальник. – Угробить нас хочешь? Нас же порвут!» Но Юра уперся. И вот – сенсационный доклад на областной конференции. И – слава, широкая известность. Специалисты видят сразу, кто чего стоит и как далеко пойдет, и у кого сколько силы, бесстрашия и упорства. И все это – у Юрка! И юный Юра Неклюдов стал знаменитостью – доклад его перепечатали все журналы этого толка, в том числе и зарубежные как образец глубокого и, главное, независимого расследования. Судьба сразу поворачивается к таким людям. А к кому же еще?

И вот – подарок судьбы. Подарок, правда, своеобразный. Другим бы он показался зловещим, но для Юрка это было послание богов. На железнодорожной платформе были найдены кисти рук, остальных фрагментов обнаружить не удалось. «Рукопожатие на расстоянии», как шутили медэксперты, заядлые остряки. Юра жадно вцепился в те кисти (рукопожатие предназначалось ему!), и тщательно изучая их, используя массу тончайших инструментов, определил возраст, пол, болезни, а также другие индивидуальные особенности пострадавшего – и даже его имя определил! При этом разработал путь исследования, который до сих пор числится в энциклопедиях как «метод Неклюдова».

Вскоре он фактически возглавил (начальница все никак не могла уйти на пенсию) кафедру судебной медицины Саратовского университета, прославив – и возглавив – наш клан! Помню, как он показывал нам выставку судебно-медицинских хохм, которую он организовал на кафедре для изгнания оттуда уныния. На стенде – полурасплавленная армейская звездочка с пилотки и текст, отпечатанный на машинке: «Лейтенант Зорин, стоя над обрывом у реки, рассказывал солдатам о физических законах возникновения молнии и грома. И в этот момент молния ударила в звездочку на пилотке и убила его».

«Судмедэксперты шутят». Что-то подобное, наверняка, ждало нас и в переданном им поручении. Направление его деятельности мы уже знали.

Однажды, оставив женщин и детей на Бугре, мы поехали с Юрком в командировку – напросились. Этого уже моя профессия требует: быть рядом с таким роскошным источником информации, как он. Упустить такой случай? Так далеко не пойдешь. У нас, авторов, это преступление – уклонение от фактов. И вот: «Ну… поехали!» Сказано это было с явным вызовом: «А выдюжишь? Не сломаешься?» Ну-у, если меня самого не закопают – наверное, выдержу.

– А публиковать можно?

– Не для печати! – отрезал Юрок. – Только через полвека!

И я этот срок выдержал. Конечно, я просил его заранее ознакомить меня хотя бы с некоторыми, наименее ранящими, эпизодами его повседневности. Он сказал, что не ранящих нет. Только ужасные. Иначе судмедэксперта и не зовут. С нами поехал и Игорек. Разве могла происходить «ревизия деятельности клана» без него?

Наш шерп рулил, мы с Игорьком балагурили, будто бы ехали на рыбалку. Так оно, в сущности, и вышло! За нами, как привидение, летела белая медицинская машина. Для чего? И что в ней? «А ты не догадываешься?»

Переехали Волгу по мосту возле города Энгельса (бывшего поселения поволжских немцев), и я радостно вздрогнул, увидев там на автостанции казахов с верблюдами. Правильно едем.

– Мы уже в Казахстане? – спросил Игорек.

– Скоро будем!

Это скоро наступило ночью. Остановились в каком-то поселке. Больница. Вышли трое местных. Обнимались с Юрой, радостно хохоча. Может быть – просто пикник? По сути – да. Но с особенностями, диктуемыми профессией.

Из второй нашей машины на носилках вынесли «подарочек» продолговатой формы. «Взятка!» – мелькнула мысль. Они дают взятки трупами? Почему бы и нет? У кого что есть.

А потом были раки. В диком количестве. Их просто выгребали бреднем из озерка размером… с теннисную площадку. Прикармливали их чем-то? Варили раков в котле. Казахская водка… особой, говорят, «палёности». Но ты же хотел познать жизнь? Познал. Вырубился. Но проснулся. Почему-то, не открывая глаз. Или – не открывались? Одному боку было ужасно холодно, другому ужасно горячо. Открыл глаза-щелочки… Костер! Я лежал на брезенте, где недавно лежали раки. Посмотрел на свою клешню. Похоже? Похоже! У костра сидел лишь один человек. Мощная харя с глазами-щелочками. Мохнатый живот торчит, не прячась. Сидит спокойно, уверенно. Так это же кузен мой, Юрок – в аутентичной, можно сказать, среде, в рабочем процессе. Командировка! Он и на острове у нас любил сидеть по ночам у костра один. День в заботах, а ночь – его. Помню, выползешь из палатки отлить и застываешь. Какая мощь в фигуре видится в отблесках костра! Но здесь он сидел с каким-то особым величием. При деле! С его животом, высокохудожественным, озаренным пламенем. Это же Будда! Настоящий Будда! У меня дома много Будд. Обожаю. Но этого не увезешь. Укоренился тут. Часть пейзажа. И какого-то процесса. К нему почтительно подходили из тьмы, что-то шептали. Он кивал или качал головой, не отрывая глаз от костра, иногда подкидывая в него щепочки движением лишь кистей рук. И все, пятясь и кланяясь, уходили. О! Вот еще один порученец из тьмы. Почтительно пригнулся. Мохнатое ухо слушает. Бугор! Настоящий «бугор», как называют начальников уголовники. А иногда и мы.

– Юрок! – просипел я.

Он встрепенулся и радостно улыбнулся. И сразу стало видно: не Будда! Но – бугор. Бугор наш! А может, и Будда!

– А где… всё? – вот так вот я и спросил – во вселенском масштабе!

– Смотря что. Раки – в животе! – Он с удовольствием погладил свой емкий живот.

– А… Игорек?

Все-таки нас было трое.

– В машине спит. Обняв руль, хоть и не свой. Автомобилист! – проговорил Юра с любовью.

С автомобилистом все ясно.

– А я… кто?

Под этими звездами (никогда еще так близко их не видал), в этой дикой степи вопрос звучал актуально.

– Ты? – Юра задумался. Вопрос, видимо, был не однозначный. – Исследователь жизни! Далеко ушел.

– В смысле?

– В степь. Еле тебя нашел. Главное – непонятно, в каком направлении.

– Ну… и в каком?

– Как можно дальше от цивилизации!

– Странно. Цивилизацию я вроде люблю! – Я даже с усилием сел, как культурный человек. – Да-а! – Огляделся. – Тут много неожиданного проясняется… точнее – вытемняется. Как ты меня догнал?

– А ты уже лежал. Раскинув руки. И – лицом к звездам.

– Да-а… Видимо, пытался связаться.

– Возможно. Но нести тебя было тяжело.

– Видимо – раки. Но хватит. За дело. Рассказывай!

– Что? – улыбнулся Юрок.

– Ну… Почему мы здесь?

– Ну как? – Он обвел окоем рукой. – Вселенная!

– Да, – мельком глянул. – Вселенная, да. Ну, а повод?

– Повод? – Юрок широко зевнул, сладко потянулся – ну просто хозяин Вселенной. – Да так. Закинул им трупешник один. Как говорится, чем богаты!

– Важный… трупешник? – лихо проговорил я.

– Ну да. Помог им закрыть одно долгое дело.

– А почему раньше не привез? – сорвалось с языка.

– Ну-у… Так вот! – он развел руки, обнимая Вселенную. – Решил к вашему приезду приурочить!

Передачу трупа – к нашему приезду. Щемяще. Ну, а чего придираться? Нормально. С той же законной гордостью грузинский хозяин сказал бы, что приберег для нас бочонок вина.

Помню, как монтер с монтажного объединения заменил в нашей лаборатории, где мы работали с химикатами, старый вентилятор на новый и потом робко спросил, можно ли ему забрать старый? И я, будучи на тот момент главным, разрешил. Так он меня поил потом полтора дня, а также предлагал познакомить с подругой его жены. И мы, возможно, дружили бы семьями, если бы я не был уже женат. Вот так! И претензии снимаем. Иначе странно. Нам можно – а им нельзя? Только лишь потому, что у них свои «объекты»? Мистику – долой. И там тоже бушует жизнь. А будешь выпендриваться – коллеги не поймут. А тут, вижу, – прекрасно понимают. И наш Бугор, думаю, рулит справедливо!

С собой нам тоже дали кое-что. В продолговатом мешке. Но шевелящееся. Не буду будить в вас нездоровое воображение – раки.

Ели их всем Бугром – в этот раз это слово обозначает всех обитателей нашего замка на Бугре. Ели и соседи. Хотя Игорек резко возражал. И пришлось нам напиться. И мы расчувствовались, и выпускали оставшихся в живых раков в Волгу, целуя их. Юра одобрял и тоже участвовал в освобождении раков.

Что же он «припас» нам сейчас, в Москве? Да уж не коробку конфет!

Понуро искали на задворках больницы – по той записке, что Юра продиктовал. Искали – что? Сказал: «Не по телефону». И это настораживает, если не сказать больше…

– Может быть, книги? – взбадривались мы.

Ну конечно – книги!.. Но и книги у него жуткие. Однажды распахнул – тут же запахнул. Потом весь год снилось.

Задний больничный двор, самый глухой. Заросли, запустение. Низкая дверка, тусклый фонарь. Кнопка. Внутри радостный перезвон. Открыл амбал в медицинской маске. «Вы кто?» «Мы от Неклюдова!» – почему-то зловеще сказал Игорек. «А! От Юрия Алексеевича! Сейчас нарубим!» «А мы?» – Игорек побледнел. «А вы вот тут посидите». Фойе. Доска почета кафедры танатологии.

– О! И девчонки тут есть!

– Не советую… – мрачно сказал Игорь.

Кафедра танатологии его не вдохновляет.

– Вам сколько? – высунулся наш друг.

– Ну… сколько Юрий Алексеич просил, – нашелся я.

– А вам самим не надо?

– Нет.

– Так вы не коллеги?

– Нет.

– Тогда… Если остановят, говорите – нашли.

– То есть просто нам повезло? – пробурчал Игорь.

И вскоре выдали нам пластмассовый контейнер, перебинтованный скотчем, размером с маленький чемодан.

– А не могли бы вы тут еще ручку намотать для удобства? – вежливо попросил я.

– Вот, пожалуйста! Вы знаете, куда передать? Открывать не рекомендую.

– Прямо мечтаем об этом! – хмуро сказал Игорек.

– А что там, если не секрет? – поинтересовался я.

Между нами говоря – мне же про все это писать!

– Как? Что заказывали – кисти рук. Я ученик Юрия Алексеевича – вот и делюсь!

– В Саратове, что ли, этого нет? – спросил Игорек.

Как-то не очень доволен он был этой миссией.

– Климат не тот! Влияние климата изучаем на фаланги пальцев.

– Прописку будете определять?

– Ну… хотя бы место рождения. Извините, пошел.

– И правильно сделал! – пробормотал Игорек.

И мы вышли.

– Ну что ты расстраиваешься? – сказал я. – Вот если бы головы нам дали – это было бы слишком. Такси? – предложил я.

– Нас могут запомнить.

– Ты прав – лучше затеряться в метро.

– При входе могут проверить.

– Тогда – пешком?

Та еще прогулочка – к Павелецкому вокзалу.

Но вот и он, родимый, наконец. Поезд «Москва – Саратов», вагон семь. Как предписано. Проводник Шестаков. Протокольная морда. Вот он нас и сдаст!

– Юрию Алексеевичу? Передам, конечно… Материалы? Понимаю! Материалы я ему часто вожу. Так человек какой! Вся страна, почитай, на него работает.

Это уже фольклор.

– Приглашал на рыбалку!

– Нас тоже.

– Пересчитывали? – сделал движение – коробку открыть.

– Всё как в аптеке! – это удачно Игорь вмешался, а то могли бы нас и на «скорой» отвезти.

– Ну – всегда рад. Вы коллеги его?

– Мы холопы докторские! – Игорек вдруг что-то расклеился.

– Молодой еще! – Я потрепал по плечу «молодого», и мы двинули.

Соучастники! Зато реферат свой прислал, с нашими кистями. Фото – и ручкой написал: «С благодарностью!». И мне, и Игорьку. Полистали. Референт его – из Литвы, несмотря на сложные политические отношения. Поверх барьеров работают гении! Весь мир наш Юрок запряг. В колонке «благодарности» – немцы, новозеландцы… А нас нет. Даже самым мелким шрифтом. Мне что? Я даже в аспирантуре ни разу не был. А Юрка – вот «кисти» со всего мира собрал! «Знатный виноградарь!» – мы называли его. Как мы его только не называли. Обскакал нас! Можно сказать, на руках обошел. А как мы его кисти несли – по обледенелой Москве, несмотря на июль?

– Наука – вообще вне морали! – страдал Игорек.

– Но с этим-то как раз у нас хорошо! Что же еще?

– Связи, связи! – забормотал Игорек.

– Так и связей не избегаем. Результат?

Защита докторской проходила в Москве. Как полагали мы с Игорьком – нашем городе. Город-то наш. Но защита… Излагал наш Алексеич – заслушаешься! Даже Игорь был потрясен.

– Ты заметил? – сказал я. – Ни одного слова, которое бы мы знали. Даже глаголы непонятны.

– В этом-то и класс! – проговорил Игорек с тоской.

Утешиться удалось лишь на банкете. И то – частично. Неожиданно – ресторан «Пекин». Эва куда! Именно здесь много лет назад, после парикмахерской № 1, блистали мы с Игорьком.

– Братики вы мои! Что бы я делал без вас?!

Это верно.

После этого мы стали откланиваться. Поблагодарили литовца…

– Братики мои! Вы куда?

– Ну? – Игорек поднял бровь. – Тебе, видимо, в гору. А наш удел – катиться дальше, вниз!

– Я с вами.

– Тебя Майя ждет! – Я пытался его остановить, но наш «кабан» был упрям.

– Я же в командировке! За вами, кстати, должок! – сообщил он, когда мы вышли.

– Я помню. С ВСХВ.

– Но мы в Хвалынске тебя угощали! – вспылил Игорек.

– По Волге – в расчете! А по Москве – нет!

Если бы еще Игорек знал, куда нам сейчас «катиться вниз» в этом городе.

КУТЕЖ ТРЕХ КНЯЗЕЙ

Остановились у «Националя». Из кабака – снова в кабак? «Тупо» – как сказал бы и сам Игорек. К тому же – «чудовищная бедность!». Но и наш Бугор вдруг тоже поморщился.

– Честно, братики мои… Кабаки уже с их вежливыми халдеями – во! – ребром ладони по горлу.

– Ну, а что же тогда? – скривился Игорек. – Раки, увы, в Москве-реке не водятся. Экология подвела!

Холод сейчас убьет нашу дружбу! А всего-то, чего Юрок хочет – тепла! Удивительно, что наличие «интеллектуальных лежбищ» в столице Игорек яростно отрицал. Если и были, то позабыл. Принес себя в жертву клану с его моралью!

– В Москве, в этом городе высокопоставленных бюрократов… – говорил он.

Гримаса важности. К вышеупомянутым относил и себя.

– …тупых карьеристов! – отмежевывался. – Интеллектуальных лежбищ не может быть по определению!

То есть «моя хата с краю». Точней – ее нет.

Все, стало быть, на мне. Он – выше.

– Ладно, пошли. – Мне рисковать репутацией не привыкать.

Надо! Иначе – засохнешь в величии своем! И дружба усохнет. Так что «сомнительные мероприятия» – на мне. Налетай! Жертвую репутацией! Но что делать? Должок-то есть. И отдавать – мне.

Годы бескорыстного служения литературе (особенно плодоносные в Москве) обогатили меня – к сожалению, не материально, а духовно – «интеллектуальными лежбищами». Это есть.

«Чем богаты», как говорит Юрок.

– Ты?

– Я. Но с друзьями. Братьями!

Это, надеюсь, поднимет мой моральный престиж?

– Да кто ж думал, что ты придешь один? Ладно. Проходи по одному…

Когда я протискивался, довольно близко к ней (тесная прихожая), она двусмысленно улыбнулась. А придется – «трехсмысленно». С братьями пришел!

Игорь, молодец, сразу завелся – светский лев! Может, признал в хозяйке Аглаю Тихоновну, увлечение юных лет?

– Позвольте представиться… Игорь Иваныч! Лицо свободной профессии! – многозначительно произнес, но при этом, как всегда, безобразно гримасничал.

Однако хозяйка была спокойна. Крепка!

– Хотя, возможно, встречались в великосветских кругах! – Он вился ужом.

При этом, что удивительно, абсолютно бескорыстно! Я уж знал его. «Гонорары» необязательны. Само его вдохновение и есть гонорар.

– Не припомню. Не бывала там! – спокойно ответила.

– Что делать? Этот круг так узок! – скорбно произнес Игорек (себя, разумеется, там оставил). – Простите… если возможно – ваше имя?

– Рита.

– Великолепно!

Нас с Юрком своими царственными жестами забил буквально в угол прихожей. Но – вспомнил о нас!

– Это, – изящное движение кистью, – наш скромный саратовский кузен. Юрий Неклюдов. Всемирно известный патологоанатом! Шокирует – понимаю! – Впился в ее кисть поцелуем.

– Да-а? – Рита с интересом осматривала Юрка. – Но патологоанатомы, мне кажется, не бывают так уж широко известны?

– Этот – исключение! Знает весь мир! Масса громких дел. Как мы называем его в нашем родственном кругу – потрошитель трупов. Пардон!

Юрок краснел и даже отчасти шелушился.

– Впрочем, что это я? Проклятая рассеянность! Валерий Попов… мой петербургский кузен.

Скорбно сморщился, словно меня уже растоптала судьба!

– Начинающий поэт!

За «начинающего» схлопочет!

– Впрочем, вы, кажется, слегка с ним знакомы?

– Слегка.

– А вы что делаете, Рита, в данный момент?

– В данный момент… Я стою с вами в прихожей, уже десять минут… – Щелкнула Игорька по носу, образно говоря. – …но не совсем еще поняла цель вашего визита! – Взглянула на меня. – Однако приглашаю вас пройти… на кухню.

– На кухню? – скорбно произнес Игорек.

Не элегантно! Но, оказавшись там, быстро перестроился, как обычно.

– Великолепно!

– Интересные братья у тебя! – сообщила Рита.

Игорек уже осматривал достопримечательности, всплескивая ладонями:

– И это вы называете кухней? Это же… – закатил зрачки.

– Свалка сувениров, – усмехнулась хозяйка. – Правда, со всего мира.

– Вы… балерина?!

– Спасибо, нет. Но муж мой работал в Юнеско – по народному творчеству разных стран!

– И вы, несомненно, тоже причастны… к международной деятельности?

– К счастью, только частично.

– А муж ваш? – осторожно произнес он. – Вы… свободны?

– Ну… это зависит от обстоятельств! – просто сказала Рита, и наши глаза загорелись. – Вообще-то, вы удачно зашли. Вчера у меня был день рождения!

– О-о! – Игорек закатил глаза. – Мы не знали!

А то бы, видимо, пришли…

– Были только друзья. Старые. Очень старые! – усмехнулась она. – Выпили по полнаперстка – и разошлись.

Вздохнула.

– Значит – другие полнаперстка еще остались? – Игорек жизнерадостно потер руки.

– Увы! Допила. Только что! – вздохнула хозяйка.

И наши взгляды почему-то сошлись на Юрке… словно он гонит самогон из своей продукции.

Сейчас вывалит лопатник! Наш волжский купец! Торговец трупами!

– Зря я столько наготовила! – вздохнула Рита, работая уже четко «на тему». – Все лето закручивали на даче банки.

– Так раскиньте же нам, услужающий, самобраную скатерть, как можно щедрее! – закричал Игорек.

– Это он из Бунина! – извинился я за него перед хозяйкой.

– Я знаю.

Может, это я ее когда-то и просвещал? Щемяще! Но сейчас важны мои братья. Как покажут себя?

– Юрий! – воскликнул Игорек. – Надень свою курточку и беги.

– Это из «Адъютанта его превосходительства»! – вынужден был пояснить я.

– Я вижу, у вас спетая команда! – Рита повеселела. – Сумку дать? – Она впервые посмотрела Юре в глаза.

– Ну че? Можно, – добродушно произнес он.

Наш шерп! Который, правда, сам же и оплачивает свои услуги.

– Я тоже схожу! – я встал.

А то заблудится еще наш саратовский кузен в кривых переулках «тихого центра».

Что интересно – Юрок, выходя, погрозил Игорьку мохнатым пальцем.

Вернувшись, мы услышали голоса.

– …Наш представитель в Юнеско! – терпеливо повторяла Рита, видимо, для Игорька.

– Он украл у меня мою карьеру! – с каким-то веселым отчаянием кричал Игорек.

Полнаперсточка, наверное, все же нашлись.

– Ничего! У тебя еще все впереди!

Продвинулся! Рита взъерошила его кудри – правда, далеко не густые. Это, надеюсь, максимум их продвижения. Нынче главный – не он. Впрочем, Игорек не терялся. Стол был заставлен так… как в фильмах о советском крестьянстве. Овощи в ряд… И Игорек уже что-то варганил.

– Суп кондей! – рекламировал он. – Из отходов производства, из шелухи! Чай цейлонский поперек с краснодарским! Ставьте сюда. Бармен Жорж козыряет! Не рюмашки, лафитнички! Умоляю – лафитнички!

Горел на работе!

– Прошу вот сюда! Юрий, галстук поправь.

Он отступил и, прищурясь, оглядел композицию.

– Ну… приблизительно так!

– Фанатический приверженец стиля! – пояснил я.

– Я вижу, – сказала хозяйка.

– Ну… за аскетизм! – сказал я наш обычный стартовый тост.

– Юра, ешь! – это не я сказал, а она.

– О! – воскликнули мы разом.

Рита появилась вдруг в смелом вечернем платье.

– Привет! – я почему-то удивился. – Ты уходишь? Или пришла?

– Ни то, ни другое. Театральный вечер! – хорошо поставленным голосом объявила она.

– В Большой театр! – взмахнув рукой, пригласил всех Игорек.

– Наоборот. Большой театр идет к нам.

– Но мне… буквально нечего надеть! – вскричал Игорь.

– Ничего! Сегодня можно.

И мы прошествовали в торжественную гостиную с белым аудиокомбайном «Грюндиг».

– О! «Грюндиг»! О таком я мечтаю! – вскричал Игорек.

«Заверните!» – захотелось сказать.

– Мечтать не вредно! – ответила Рита.

Но Игорек не обиделся – чужая роскошь восхищала его не меньше, чем своя. А порой и больше. Меньше хлопот.

– А сейчас… – хозяйка встала перед нами.

Да-а. Смелое платье! Смелое. Зачем?.. Неужели? Мысли метались.

– …мы с вами в Большом театре СССР! – она чуть картавила.

Рита вынула из антикварного «Жакоба» большую пластинку в конверте, бережно вынула, держа «за ребра», – и аккуратно поставила.

– Верди! Опера «Травиата»! – объявила она и добавила домашним уже тоном: – Французская, кстати, запись. – После чего волнующе села рядом.

И мы услышали зал. Покашливание. Голоса. Но главное – пространство.

– Это мы! – бледнея, прошептал Игорек. – Это мы там!.. Тогда.

И вдруг поверил и я. Мы – в том вечере, в юности! Точно… мой кашель! Или я тогда еще не кашлял?

– А теперь и я с вами! – усмехнулся Юра.

Точно! Как раз в тот вечер мы кинули его!

– Минуточку! Умоляю! – возопил Игорек и через минуту появился с подносом, где было всё.

Тихая, вкрадчивая увертюра – и вот! И мы вдруг запели, размахивая бокалами, словно сами были на сцене:

– Подни-имем, подни-имем же кубки веселья!.. И жа-адно прильне-ем к ним уста-ами!..

Прильнули! И обменялись взглядами. Счастье!

– Ла-авите сча-астья миг зла-атой, его тяжка-а утра-ата!.. Промчится без возвра-ата он жи-и-изнью ма-а-аладой!..

Мотали в восторге и отчаянии головами.

– Аглая Тихоновна! – вдруг прозрел Игорек.

Рита вздрогнула.

– Откуда ты знаешь ее?

– Н-ну… – многозначительно протянул Игорек.

– Первая жена моего мужа! – глаза ее засверкали.

– Думаю, ревность здесь неуместна! – надменно произнес Игорек.

Ревность из-за него?

– Во как! – вскричал Юрок.

– Ну… тогда за вторую его жену! Более прекрасную! – нашелся я.

Игорек, мне кажется, уже боялся – и, в то же время, надеялся, – что Рита вцепится ему в лицо. За Аглаю, вряд ли уже живую… Но удалось разрядить. Однако Игорек после этого стал чувствовать себя как дома. Бесцеремонно брал дорогие безделушки, разглядывал. Не Аглаины ли? А это значит – можно сунуть в карман и подарить Наташеньке. Хотя с Аглаей они вряд ли встречались где-то еще, кроме как в Большом театре, но это детали. Перстень даже примерил. Так ведь родственники почти! Рита с изумлением смотрела на него.

– А брат-то у тебя – огонь! – усмехнулась Рита. – На ходу подметки рвет.

– Сними! – приказал я Игорьку. И вынужден был переключить ее внимание. – А вот тепло! – Я поднес ее руку к животу Юрка. – Печка!

Но разгорался в основном Игорек.

– Ида! – тряся Риту за плечи, кричал Игорек, с которым мы знали рассказ Бунина «Ида» наизусть. – Солнце мое, возлюбленная моя! Ура!

– Я не Ида! Я Рита! – смеясь, вырывалась она.

Но от нас не уйдешь! Хватка стальная. Давно я не брал в руки шашку, как говорил Чапаев.

– Умоляю! Покажите мне ваши комнаты! Умоляю!

– Довольны?

Мы стояли, открыв рты.

– А я и не знал, что у тебя эта комната есть! – вскричал я.

– Но ты ведь обычно… проездом! – холодно пояснила Рита. – А муж держал это на замке. Коллекция восточной эротики! Всю жизнь ее собирал. Пересылал дипломатической почтой.

– Да-а… – серьезно проговорил Юра, как эксперт. – Думаю, у каждого в подсознании есть такая комната!

– Так может… осуществим? – Игорек выкатил зенки.

– Думаю, лучше пусть будет в подсознании, как Юра сказал! – улыбнулась Рита.

И вот – мы снова на кухне. Гора с плеч! Ура!

– Так давайте пить на сломанную голову! – завопил Игорек. – За тех, кто любил нас, и кого мы прошляпили!

– Бунин!

– Я знаю.

– Мы что, прочитали всего?

– Уже не помню! – сказала Рита.

– Юрий, надень ку… – только начал Игорек, как Рита моментально его обрезала:

– Сам надень!

Так. Юра уже не наш, а ее? Но как я мог ошибаться в брате!

– Могу и уйти! – Игорек трактовал это так.

– Стой, – вдруг выдохнул Юрок.

Игорь недоуменно застыл: что такое?

– Надень! – Юра протянул ему свою куртку. – Общак. А теперь – сядь!

Юра разглаживал на столе какую-то мятую бумажку.

– Что это?

– Это… наше все! – усмехнулся Юрок. – Зачитываю… Коньяк «Курвуазье». Коньяк «Мартель».

– Это… твои предложения? – благосклонно спросил Игорек.

– На… Читай дальше! – Юра подвинул к нем бумажку.

– Торшер шестирожковый домашний… Рейтузы теплые, шесть пар… Грелка резиновая… Что это?

Я, кажется, начал уже понимать. Наш потрошитель трупов мирового масштаба обнародовал «тайный список» – и мы с содроганием ознакомились с ним. Как и водилось тогда, ехали в Москву не только по научным делам, но и со спецзаданием. И вот – добродушие Юрка. Он набрал, видимо, пожелания от всех. И его, видимо, с нетерпением ждали все – и доктора наук, и кандидаты, и лаборантки, и санитарки… И, боюсь, жена.

– Не общественные ли деньги мы пропиваем? – я поставил вопрос.

И Юра кивнул своей грешной башкой:

– Именно.

– Всё? Расходимся? – сдрейфил Игорек и уже начал снимать с себя курточку вместе с ответственностью.

– Ну почему же? – проговорил Юра. – Я беру ответственность на себя. Разумеется… в разумных пределах.

– Вот это мужик! – воскликнула Рита.

– Командо-ор! – восхищенно произнес Игорек, признавая (временно) за Юрком командорские полномочия.

И мы склонились над списком. Наш мозговой штурм длился недолго.

– Я думаю, – озабоченно морща лоб, произнес Игорек, – коньяк «Наполеон» мы можем выпить и сами. В столь суровые времена, да еще в провинции… Мне кажется, не стоит привыкать к роскоши.

– Полностью согласен! – подтвердил Юра. – Вычеркиваем? Единогласно! Игорек! Можешь сходить?

– ВСХВ – два! – проходя мимо, шепнул мне Игорек.

И «Наполеон» прибыл! За ним почему-то «Курвуазье». Странно. Кто решил?

– Мы заказывали? – удивился я.

– Том козыряет! – воскликнул Игорек.

И, разумеется, мы не просто так пили, а идейно. Решали вопросы!

– О каком энтузиазме может идти речь, – Игорек тряс ладонями, – когда нас лишают последних свобод! И при этом – распродают нашу отрасль!

– Но ты же конструктор… крыльев страны? – напомнил Юра. – Ты и решай!

– Что я могу решать? – кричал Игорек. – Я только что с полигона. Разговор лишь о том, сколько процентов нашего оборудования мы запишем в брак… чтобы потом его толкнуть из-под полы!

– Но ты же участвуешь в этом! – бестактно предположил я.

– Нет! – гордо вскинул он голову.

Неловкая пауза.

– А вот с моей отраслью, к сожалению, все в порядке! – Юра отвел подозрения от Игорька. – Производительность не только не падает, но, к сожалению, год от года растет! Справляемся!

– Вот это речь! – воскликнула Рита, кажется, влюбляясь.

…Потом мы, помнится, вычеркивали «колготки женские», потом, рыдая, «колготки детские». Помню, как я неожиданно обнаружил на улице, в Юриной курточке, себя!

Потом почему-то мы бились головами.

– Лю-би-мый! – три ударения в слове. – Спа-си-бо те-бе!

– За что? – вырывался Игорек.

Кажется, не хотел «соударяться». Но я его ухватил.

– За на-ше счаст-ли-вое дет-ство! За все, чему ты меня научил… Красивой жизни! Нахальству! За то, что ты сделал нас… джентльменами! Таких, как ты, больше нет… Давай!

– Я тоже к вам хочу! – обиделся Юра.

И мы его кооптировали. Методику набросал я.

– Значит, так… Смотри сюда. Три угла треугольника… сходятся в точку! И еще раз! Погнали.

И получилось! Звонко соударялись уже три головы!

Амплитуда, и даже частота, нарастали. Говорю как технарь. И это могло кончиться плохо.

Но появилась Рита. Оказывается, выходила.

– Перестаньте стучать головами! Мешаете работать! Ваши мозги еще нужны стране.

– Это точно! – подтвердил Юра.

– Который час? – строго спросил Игорь.

– Половина одиннадцатого, – ответила Рита.

– Утра?

– Почему? Вечера.

– А-а. Это терпимо, – проговорил Игорек.

– Ну что? Продолжим? – Юра склонил свой лоб.

– Все! Хватит! – вступил я как автор. – Глубокий освежающий сон!

Кто-то потянул меня за ухо.

– Спишь?

– Надо было меня разбудить, чтобы это спросить?

– Юра меня к тебе послал. Говорит – грустишь.

– Ах, Юра! Поздравляю! Тогда ложись.

И чуть спустя:

– У Игорька что-то не получается. Издерган.

– Так. Поняла.

И сказала в дверях:

– Ух! Нравится мне ваша братская любовь!

Вернулась удивительно быстро.

– Что… не получилось?

– Его нет. Уже с Юрой все обыскали… Нигде.

В дверях, почесывая брюхо, появился Юра.

– Утёк!

Утренний чай напоминал совещание. И – прощание.

– Ну что же? И мне пора! – выдохнул Юрок.

Ждет передовая борьбы со злом.

– Не зря приезжал! – подбодрил его я.

Он кивнул – в общем, довольный. Пора. Обесколгоченные дети ждут, чтобы заглянуть ему в глаза. Да и я отбухал свое.

Звонок. Такой робкий, что все сразу поняли – кто. И просияли. Жизнь вернулась! И обрела смысл: брата спасать, пришедшего за помощью! Рита пошла открывать.

– О! – обрадовалась. – А мы уже хотели кошку в лапти обувать да за тобой посылать! (Специалист по фольклору.) Заходи чай пить. Чай не пьешь – откуда силы берешь?

И так далее. Не заходил! Пришлось выйти.

Стоял элегантно одетый, как жених! Но с прижатыми ушами, как кролик. Словно приготовился к чему-то ужасному. Или, может, получил вчера от Наташеньки за поздний приход?

– Какие планы? – настороженно спросил Игорек.

– Да надо бы Юру как следует проводить. О! – Я, зацепив мизинцем воротник, приподнял курточку, висящую на Юре. – Пушинка!

– И дары лета закончились! – грустно сказала Рита. – Долго мы еще будем стоять на лестнице?

Она посторонилась, но Игорек не вошел. Зато вдруг смертельно побледнел.

– Я пошел.

– Линяешь? – расстроенно проговорил Юра.

– Вернусь… надеюсь! Ну… пока!

И он зашлепал по лестнице. А мы долго не закрывали дверь, как бы провожая.

– Он что, банк грабить пошел? – Рита выразила и наши опасения.

– Я думаю, он и нас бы позвал, – с легкой обидой проговорил Юра.

– У тебя же есть связи в МВД, как у главного потрошителя? – уцепился я.

– Ну-у… – Юрок почесал затылок. – В каком разрезе? В смысле – донести?

– Ну что ты! – это Рита сказала. Соучастница уже… – В смысле – вытащить.

– Смотря из чего…

Вскоре брякнул звонок. Вот и узнаем!

Игорек! Стоял абсолютно белый. Хорошо, что не окровавленный… Точно – не окровавленный. Тьфу-тьфу-тьфу!

– Заходи.

Он вошел, с опаской оглянувшись и как-то стремительно скользя… Что еще за повадки? Балет!

– Закрой дверь, – тихо проговорил он.

– Слушаюсь! – Я тоже почему-то перед тем, как закрыть, оглядел лестницу.

Видимо, влипли. Похоже, наш клан становится криминальным, и – с неожиданного края. Что значит – связаться с женщиной! Всегда все валим на них.

Мы окружили Игорька в прихожей.

– Ну? – не выдержал я.

Помедлив и еще больше побледнев, он медленно расстегнул плащ – и быстро распахнул. Мы отшатнулись. На животе его сияли нежной желтой кожей ботинки, частично засунутые за пояс… блистательно новые, и даже с болтающейся этикеткой… Игорек стремительно запахнул плащ. Но почему ботинки – на животе?

– Ты, что ли, вносишь их в общий котел? – предположил я.

Чарли Чаплин, помнится, ел ботинки. Но не такие же!

Игорь помотал головой.

– Так что же? – удивился я.

Он молча вытащил пачку денег и протянул Юре.

– Что это? – В Юре заговорила система МВД. И – вопрос: – Это Наташенька дала тебе деньги?

Игорек кивнул – но сдержанно, как на допросе.

– Для меня? – спросил Юра.

Игорек теперь отрицательно помотал лицом. Странно. А зачем же тогда передает? И причем здесь ботинки?

– Деньги… На покупку ботинок?

Цепок, Юрок. Но это уже допрос. Помедлив, Игорь кивнул.

– А ты их… Немедленно верни!

– Что – верни? – уже нахально оскалился Игорек.

Преступник заговорил!

– Деньги. Или шкары…

Юра перешел на блатной язык. Игорек опять помотал головой. Помолчали.

– Да… повяжут! – прокрутив, видимо, все варианты, подытожил Юрок.

– Я для тебя же! – простонал брат.

– Ладно. Давай! – Рита решительно забрала деньги у Игорька, и глянула в зеркало. – Все! Уже хозяйка воровского притона! Поздравляю! Чего стоишь? Заходи!.. Гуляй, братва! – И кинула веером деньги на стол.

– Засунул за пояс – и пошел! – Игорек изящным движением, как в танго, изобразил.

– Да-а. Далеко пойдешь, если не остановят! – Юра вздохнул.

– Но не каждый же день… брат уезжает! – сказал Игорь и опять побледнел.

– Ладно! – Юра поставил руку на локоть, и они шлепнулись с Игорьком ладонями. – Раздевайся. Не бойся – деньги я в магазин верну.

– Ты… ты… – забормотал Игорек. – Я… рисковал ради тебя! Не надо!

– Спасибо, братик! – стукнулись лбами (без меня). – Тогда и на мои пьем! – Юра выхватил суперзаначку из куртки.

– Нет, Юра! – сказала Рита.

О чем это они? Общее хозяйство?

– Твои – нет!

И я вспомнил, что именно она отстояла одну строчку в списке – «торшер домашний», поняв, что это Юре для дома. Солидарность одной хозяйки с другой.

– Торшер купишь.

– Тогда – я! – вытащил я пачку денег. – Решил вернуть аванс. Отвратительный заказ. Но – напишу! Это – нам!

– Ладно! – проговорил Юрок. – Игорька все равно нам не перешибить! Гуляем!

– За замечательных братьев! – воскликнула хозяйка. – Такого я… никогда не пробовала! Тост!

Мы приосанились.

– За вас! И чтобы больше я вас никогда не видела!

Зазвенели бокалы.

– Я с вами, братики мои! Если что – будем отстреливаться! – кричал Юрок.

В заключение (в хорошем смысле этого слова) наш Юрок шел по платформе, радостно размахивая торшером в правой руке, как знаменем! Рубаха распахнута. Куртка оставлена. Зачем теперь она? Мы плелись сзади, поддерживаемые Ритой.

– А где же ваши вещи, Юрий Алексеевич? – поинтересовался проводник, видимо, знакомый.

– А нету! – сказал Юрок добродушно. – Зато – вот! Братья мои! – Он с гордостью показал на нас.

– Вот это по-саратовски, по-купечески! – одобрил проводник.

Вот – торшер… Как осознанная необходимость. А что еще? И мы загрузили счастливого Юрка.

– Он лучше всех нас! – заплакала Рита.

Мы скромно молчали. Но мы тоже не ударили в грязь лицом! И добродушная физиономия Юры в окне, над абажуром торшера, на который он положил подбородок, уехала. Все мы плакали.

Долг по «колготочному списку», как он, смеясь, называл его, отдавал потом полтора года, и никто не попрекнул его. И Майя простила. Такие люди! Как и он сам.

ПРОЛЕГОМЕНЫ ВЛАСТИ

Как написал Игорек в своем философском трактате, над которым он работал с пяти до семи утра: «Подул ветер перемен». И чуть было нас не сдул. Мое любимое издательство закрылось, и на его месте заработал массажный салон.

Вагон раскачивался – скоростной участок, – посередине вагона образовался вакуум, и там стоял, ощерясь, Игорь и рвал свой партийный билет. Причем самым трудным способом, в закрытом виде, и все страницы сразу, включая две ледериновых обложки. Но это и требовалось показать – как нелегко этот шаг дается!

Помню, как все началось. Во время одного из наших элегантнейших ужинов в «Национале» он вдруг сказал:

– Ты знаешь, я иду в большую политику! – и намазал бутерброд икрой.

Первый мой импульс был – воскликнуть: «Зачем? И так, смотри, сколько икры!» Но это было бы безнравственно.

«Пролегомены власти», по его выражению, которыми он располагал, мне были не известны. Пока – это «возможности» одного нашего дальнего родственника – мужа сестры мужа сестры, с которым вдруг Игорек резко сблизился.

– Член ли он нашего клана? – поинтересовался я.

– Этот вопрос рассматривается, – сухо сообщил Игорек.

Серега Земляной, красавец с Кубани, после философского факультета работал в ЦК и писал речи Генеральному, с понедельника уезжая «на дачи», как они это называли (и с упоением повторял Игорек), чтобы ничто не отвлекало их от трудов, кроме скромной роскоши. Буквально – рано утром в понедельник подходила машина, он прощался с семьей, сопровождаемый напутствиями (разумеется, не касающимися большой политики), и уезжал. И это теперь «подмял под себя» Игорек. С недавних пор они дружили и во время наших воскресных посиделок у моей сестры Оли (Серегина семья жила этажом выше) яростно философствовали часами – и даже после того, когда все уже уходили от стола. Даже я уходил, не выдерживал и, естественно, ревновал. «Большая политика решалась» без меня.

И вдруг Игорек решил меня приобщить, точнее – уведомить о своих намерениях. Это гуманно. «Но это не означает, надеюсь, разрыва наших отношений?» – поинтересовался я. «Нет, разумеется!» – благожелательно произнес он.

– Там как раз требуются сейчас технократы, которые что-то умеют делать, а не эти… начетчики, которые завели страну в тупик! – вот что волновало его.

Перемены… Но мне нравилось то место, где мы уже находилось тогда. Икра в мельхиоре. Цветные витражи в стиле Клее (мы это неоднократно с Игорьком отмечали как удачу строителей). И он не мог это предать!

– И вот все это, – он обвел интерьер рукой, потом сомкнул пальцы, – мы тоже возьмем в нашу идеологию!

– А-а… ну тогда! – Выпили по второй.

Идея нравилась мне все больше.

– Так ты решил… заняться внешней политикой, надеюсь? – уточнил я, закусывая балыком.

– Ну-у! – Он озабоченно сморщился. – Скорее, научной ее составляющей. Стыковкой ее… с другими идеологиями! – Он состыкнул пальцы двух рук.

Красиво! И он обойдет, наконец, своих наглых дружков из МГИМО, одноклассников из номенклатурных семей, которым он «благоволил». Но, к сожалению, батя не отпустил его в МГИМО, а эти балбесы тем временем… Во время одной из зарубежных конференций в нашем посольстве я обнаружил в списке телефонов миссии знакомую фамилию – Ерошкин В. А. Школьный его приятель, с которым и потом они дружески встречались за преферансом, и тот неизменно проигрывал… Заведующий гаражом! Но в одной из столиц мира. Далеко пошел.

– Вперед! – Я пожал Игорьку руку, поставив перед этим рюмку на стол.

И по выходным они плотно работали в доме сестры моей Оли, на традиционном обеде клана. Я любовался Земляным. Гарный хлопец – синеглазый, кудрявый и главное – ценит наш клан. Считал себя тамадой, говорил витиеватые тосты… пока не перехватывал инициативу Игорек – и уже не выпускал.

– Сергей Апполинарьич… Сергей Апполинарьич! Тут ты не прав!

Наградил Серегу отчеством знаменитого режиссера Герасимова. Не скупился!

– Вот хочется мне сказать, что я не Апполинарьич! – смеялся Серега. – Но Игорю Иванычу невозможно возразить. Чудовищная харизма.

Потом, когда мы все уходили гулять в парк (такая уж традиция у Ивановых), Игорь с Серегой оставались за столом – и тут уже шли «разговоры о главном»… с «элитными напитками»! – комментировал потом Игорек.

По понедельникам открывал газету:

– Опять Серега, это ничтожество, не включил мои мысли в речь Черненко. Клялся! Я ему уши надеру!

Потом Серега оправдывался на очередном обеде:

– Сейчас, понимаешь, все перед съездом дрожат… не до новаций! После съезда – впишу. Я уже набросал, вот! – и показывал красную папку с золотыми буквам «ЦК КПСС».

Игорек важно кивал. Такое сотрудничество его устраивало. На целую неделю бы его Наташенька не отпустила, да еще с Серегой, который весьма уважает «это дело». А так – можно. Наш клан ширился, расцветал.

И подул, наконец, «ветер перемен». Тут Игорек не умалял своей роли. «Серега – писарь всего лишь! – морщился он. – Ему нужны мысли!» А мысли Игорька, в завуалированной форме, в речах генерального, несомненно, прослеживались. Кстати, Игорек был против «обнуления» всех заводов и НИИ! И Черненко – тоже! «Спайка» работала!

– Это больше, чем преступление! Это ошибка! – говорил Игорек об очередном проколе Сереги (оправдывал тоталитаризм!). – И я скажу это ему прямо в глаза!

И говорил! «Только не увлекайся!» – хотелось сказать ему. Мы пели с ним в детстве (он заиграл на гитаре, как только ее взял) песню про мотылька, сгоревшего в пламени. «И, словно безумный, в огне золотистом, не чувствуя смерти, мгновенно сгорел». Петь это почему-то было мучительно-сладко. Но лучше… нет! Так решил я. Мы вышли с ним из песни той – но с разными планами.

– Это ошибка! Это наша ошибка! – бледнел он.

Теперь он имел доступ к какой-то тайной информации. Словно по совету злой мачехи надел на себя рубашку, сплетенную из крапивы.

– А почему – наша? – еще в старых наших традициях спрашивал я.

Но он уже смотрел на меня недоуменно, словно не узнавая… И, действительно, я был теперь не его!.. В глазах его всплывало воспоминание: «А… этот. Не кооптированный в большую политику». «Но я… твой брательник!» – только и мог я сказать.

Раньше он, как и все, «тупо» (его выражение) отсиживался на партсобраниях, переговариваясь о производстве или играя с соседом в «морской бой». И вдруг – «подул ветер перемен». И ему померещилось, что нам теперь тоже дадут «дуть»!

– По-моему, тебя отвлекают от работы, – как-то заметил я.

И вот, в результате какого-то нового потрясения (часто я узнавал о них только через него), он стоял, раскачиваясь, в переполненном вагоне метро (вокруг него образовалась некоторая пустота) и рвал, скрежеща зубами, свой партийный билет!

Он вступил в партию довольно давно, но нужной закалки, а также дисциплины не впитал, и вот разыгралась эта безобразная сцена. Я пытался его остановить, при этом вовсе не являясь членом парткома крупного оборонного предприятия. Скорее – наоборот. При этом я получал обвинения со стороны тех, кто ехал в вагоне. «Вот из-за таких, как ты, ничего и не происходит!» Каких таких? Я вовсе к «таким» отношения не имею. Меж тем все были на стороне Игорька. «Давай, паря, рви! Не слушай ты этого цербера!» – неслись одобрительные крики. Назвать этот порыв Игорька популизмом я не решаюсь – на кону стоял все-таки партбилет, «обагренный кровью многих невинных жертв». Перечитав последнюю фразу, я вижу, что ошибок в ней нет. Вагон раскачивался (самый скоростной участок), наши пальцы, потные в результате борьбы, скользили по партбилету. Но неожиданно именно я выхватил его – и словил отчаяние. Мало у меня своих бед? Игорек стоял бледный, небритый, оскаленный… но напряжение, как ни странно, постепенно сходило с его лица. Избавился все же от этой книжицы… хотя бы на время. Мы вышли, чтобы избежать нападок. Правда, не на своей станции – но аудиторию пора было сменить.

– Бегут! – кричали нам вслед.

Словно это мы виноваты во всем том, что сделано, а также и в том, что должно быть сделано, но не произошло.

Мы вышли в вестибюль.

– Ну что? Доволен? – Теперь уже в бешенстве был я – мне досталась наибольшая часть позора.

– Чем? – он изумленно, как проснувшийся младенец, смотрел на меня. – А кстати – где это мы? Мне почему-то хочется выпить!

К счастью, все обошлось без последствий. Потому, наверное, что многие хотели «его» порвать – только не решались.

И таких, кстати, были миллионы – даже за толстыми стенами оборонных предприятий. Я бы сказал – таких там было большинство. Куя щит Родины (говорю это без малейшей иронии), они при том смело обсуждали не только фильмы, но и последние события. И не только обсуждали, но и осуждали – под крылышком ВПК, военно-промышленного комплекса. Недовольство уравновешивалось неплохими зарплатами, но когда это равновесие вдруг нарушилось, и зарплаты исчезли – недовольство вышло наружу… Лишили людей работы, но требовали при том верного служения системе, верности партии, которая ничего уже не гарантировала… Но публично рвать партбилет – это мог только Игорек со своей повышенной артистичностью. Такие люди – на потеху публике – хоть что-то пытаются совершить!

Он нарывался. Другие только глухо бурчали, как я, а Игорек развернулся по полной, считая это время решающим. Для него – точно. Проводя политинформации – по путевке райкома! – он выступал, как всегда, с упоением, за что его и ценили, но стал вдруг говорить удивительные вещи, причем – в самых суровых местах. Выступая в школе милиции (я тоже там был, поскольку мы имели дальнейшие планы, связанные с обещанным гонораром), он вдруг назвал нынешнее время «флюоресцирующим социализмом»… и сам был искренне изумлен этому. Но раз пошел – надо двигаться дальше. Хотя он почему-то пошел назад… и назвал события семнадцатого года: «Э-э-э!.. Ммм!.. (держал пальцы клювиком, чтобы «клюнуть» точной формулировкой) Как бы поточней выразиться… Я бы назвал это упущенным целомудрием!» Усталый милицейский состав оживился, пошел говор: «Во каких лекторов присылают из райкома. Шо делается!» При этом несколько человек – видимо, предназначенных для этого – побежали звонить. Доклад закончился, все расходились, переговариваясь. Он подошел ко мне, как павлин с не опавшим еще хвостом:

– Ну как?

– Срочно валим! – трусливо сказал я.

Однако – не уберег. Дело спустили на предприятие, и ему вынесли порицание на партсобрании, назвав его выступление «волюнтаристским»… И даже собеседники в курилке потом не одобрили: «Ну ты, Игореха, даешь!»

Он был в холодном бешенстве… и где-то тут и рвал партбилет.

Некоторое разочарование в событиях не укоротило его. Он всего лишь говорил то, что приходило на язык. Впрочем, иногда – не подумав. На Аэросалоне в Берлине, куда его взяли как талантливого конструктора (его любимый электрический самолет входил в моду), он уверенно называл главу делегации, Генерального конструктора, – «наш неформальный лидер». Почему? От доброты души и, конечно, от упоения словом. Просто «неформальный лидер», любимец масс, звучало тогда престижнее, как казалось ему, чем просто Генеральный, назначенный сверху… «Какой я неформальный? Я Генеральный!» – ворчал шеф. Игорек важно кивал: «Понимаю! Учту!» Но Игорька, вдохновленного свободной атмосферой Салона, так не похожего на их казенные казематы, было не удержать. Вот – встреча с нашей дипломатической миссией, важные люди, и вдруг выскакивает вперед Игорек и произносит вальяжно: «Знакомьтесь – это наш неформальный…» Как ему казалось – дружеские контакты, непринужденная атмосфера!.. Перестарался. «Надо было тупо, по графику!» – с отчаянием резюмировал он потом, когда ему снова вынесли порицание за нарушение протокола переговоров. Но что бы они делали бы без него? Сами же потом рассказывали женам: «Наш Игорь Иваныч-то отмочил!..»

Я тоже, кстати, часто иду на риск и даже на глупость – лишь бы не было дней, о которых нечего вспомнить! А Игорек ради этого рисковал собой, отвечая за то, чтобы в жизни было живое… хотя бы «неформат». Но больше его за рубеж не посылали… Его! Знавшего все музеи мира наизусть!

Видя его расстройства (не воспринимают!), я долго думал, чем же порадовать его? Бродил по Москве. Найти бы какую-нибудь гениальную церквушку семнадцатого века, никому не известную – и подарить ему. Будет в восторге. Архитектуру обожествлял! Правда, она и без него была божественна. К увлечениям относился с бóльшим энтузиазмом, чем к прямым обязанностям. Широкая душа! Но церквушка не попадалась… а мороз крепчал. И я зашел в книжный магазин. Тоже – храм! Но – печальный. Из-за катаклизмов книга моя, которая должна была выйти в Москве, зависла. А вдруг – да! Москва, как говорится, бьет с носка! Все может! Город чудес! Мысленно льстил ей. Ведь есть же у Москвы свои чудотворцы – святые? Не помогло! Все глаза просмотрел – нет Попова! И даже моего однофамильца-москвича нет. Несчастливая фамилия? Ну, это ты брось! Это уж надо совсем рехнуться, чтобы такое сказать! В самом дальнем углу был отдел научно-популярный. Зайти? Считается, что интересуюсь шумерами… Не лыком шит! И вдруг – сама оказалась в руке – небольшая книжечка. Сердце забилось. Почему? Название – «Электрический самолет сегодня»! Это же тема Игорька! Сколько раз он мне – сначала восторженно, потом, правда, глухо (секретность?) – говорил о нем. Как взлетит он, на солнечных батареях, и, чем ближе к солнцу, тем быстрей. И впервые достигнет солнца земной объект! Ну, правда, сгорит, не долетев всего какие-то сотни тыщ километров. Как мотылек! Так кто же осмелился скрасть такую идею? Вглядывался в обложку. Сразу несколько авторов. Целая банда! Вот так, бандами, и грабят честных людей. Первая фамилия почему-то знакомая… Алексеев. И фамилию скрал! И инициалы И. И. Во тут – как ошпарило. Ведь это же Игорек! Книга жизни!

«Надо брать!» – как мы в молодости говорили, но то, в основном, касалось баб. А тут – святое! Беру! Две… Одну оставлю себе. А видел ли ее Игорек? Год издания – текущий. Вот порадую его – а то приуныл. Полистал. Фотографии. И под каждой: «изобретение Алексеева», «по идее Алексеева». Апофеоз! Правда, на обложке к нему еще целый хвост прихлебателей прицепился. Но хвост и есть хвост, собака им машет, как захочет!

Игорек небритый, опущенный сидел. Телевизор расстроил его: депутатов не тех выбрали! Ну – незадача уж прям… Разорвал нетерпеливо упаковку, шлепнул книгой перед ним: «Гляди!» Глянул. Зевнул.

– Да у меня в кабинете три пачки!

– Ну так чего ты такой?

– Да и тебе, кстати, дарил. Потерял?

Наверное…

Потом он впрягся вдруг в дачу, «гамбалил», как в нашей родной деревне говорят, с утра до вечера. Полностью перестроил! И мы бывали там. И Иван Сергеич им бы гордился!

И вот, пожалуй, пик его партийной карьеры. Я сидел дома у себя в Купчине, звонок – и любимый голос (похожий, кстати, на мой) в трубке. Голос Игорька, но речь странная:

– Валерий Георгиевич! Это Игорь Иваныч вас приветствует!

– Игорь, ты?

Не воспринято.

– Мы тут с Сергеем Николаевичем на «Ленфильме», с инспекционной поездкой. Я звоню вам из кабинета директора «Ленфильма»… Простите, как вас?.. Григорий Константиныч? Как? Евгений Дмитриевич? Простите великодушно. У нас тут небольшой коллоквиум, желательно ваше присутствие. Пропуск закажете, Валентин Алексеевич?

Представляю ужас директора, в кабинет которого вдруг ворвались без всякого предупреждения пьяные Игорь Иваныч и Сергей Николаевич, причем Николаевич – с корочками ЦК! Игорь Иваныч, думаю, лишь величественно поздоровался – но главный ужас навел именно он. Так и держался… не желая, например, запомнить имя-отчество директора «Ленфильма».

– Понял. Выезжаю!

Хорошо на «Ленфильме» гулять. В опустевшем вдруг Ленинграде, где старые кабаки закрылись, а новые недоступны по цене, «Ленфильм» – самое то! А уж с «высокими гостями» – тем более! Буквально несся.

Директор уже выставил все из своих погребов. И Игорь Иваныч, развалясь в кресле, с хайболом в руке, излагал:

– Да, к сожалению, уровень мирового кинематографа заставляет сейчас желать лучшего! Но вы, я надеюсь, чем-то нас порадуете, Семен Исаакыч?

Исаакыч (на самом деле – Евгеньич) с надеждой взглянул на меня. За разгильдяя держал и вдруг – такие связи. Выручай. Но я тоже с ним холодно поздоровался. Он мне помогал? Ужас так ужас!

– Надеюсь, вы нам покажете, – сибаритствовал Игорек, – что-то неистовое!

Директор «сползал».

– Что-то демоническое! Неуправляемое!

Тот беспомощно смотрел на меня.

– Ну… – подал голос я. – Пара шедевров все же завалялась. Есть фильмец!

Я тоже, как Игорек, развалился в кресле. Гулять так гулять! Короткий миг торжества. Но я ж не садист. И я назвал фильм… не то чтобы совсем. Но на полке – лежал. А после этого, кстати, пошел в прокат. Директор долго жал мою руку.

– Сергей Николаевич! Освежите, пожалуйста! – Игорек подвинул к Сергею хайбол.

И Серега, с весельем в глазах, его наполнил.

– Ну что ж… недурственно! – произнес Игорек в конце просмотра, в пустом зале «только для приближенных», как он мечтал.

И эта мечта исполнилась. Директор вытирал пот со лба.

Я думаю, эти минуты были лучшими в жизни Игорька. А большего он и не хотел. «Пролегомены власти», как он говорил, он использовал лишь в свое удовольствие.

– Надеюсь, вы сможете повлиять на судьбу этого… выстраданного фильма. – С таким строгим указанием Игоря Иваныча мы оставили «Ленфильм».

Потом мы инспектировали Русский музей. Заместительница директора (молодая женщина) глядела с надеждой. Все же в прежние времена «посланцы партии» настолько пьяные не приходили. Новые веяния? Нас повели на труднодоступную (огромная очередь!) выставку сверхпопулярного, но реакционного художника. Игорек морщился:

– Умоляю вас! Снимите эту мазню!

И думаю, у заместительницы директора навсегда отпечатался его светлый образ. Таких замечательных «руководящих» больше не приходило.

– Я бы рада, Игорь Иваныч! Но – как? – воскликнула она.

– Это уже ваш вопрос, – проговорил он. Строгость тоже нужна. – И вообще – вынимайте из запасников истинные шедевры и выставляйте их. Умоляю вас! – Игорек сложил перед грудью ладони.

Он был лидером перемен! Но его не поддержали (тот же Серега), и все это случилось – но через десять лет. Как бы там ни было, «пролегомены власти» Игорек использовал со вкусом!

ЯРМАРКА

Его уход из ВПК был неожиданным. Только что я был в бане с ним и с представителями «высшего истеблишмента» (это он произносил почему-то в нос и гнусаво) отечественного самолетостроения. Для чего был нужен я? Видимо, чтобы все это увековечить. Все вертелось вокруг тощего бледного старика, который только что вышел из больницы и снова собирался туда. Чувствовалось, что он ничего уже не боится, и собрал лишь тех, кто действительно ему интересен. Почему в бане? Любил. И все старались ему угодить. «Мозг! – шепнул мне Игорек. – Мертинов!» Мертинов! Даже я знал, что это за человек! Игорек писал у него диплом и приходил от него в восторг, и приходил от него в восторге, рассказывая, какой это джентльмен и какой у него дом! «Стопроцентная Европа!» Вспомнил и Игоря той поры – молодого, восторженного. И Мертинов, вроде, его вспомнил и любовался им. Игорь был как тогда!

Все подхалимски ухаживали за «памятником», и даже какие-то сытые боссы, которым, казалось, ничего уже и не нужно – а вот поди ж ты! Все наперебой подхалимски упрекали Мертинова, что он себя не бережет – прямо из больницы, и сразу сюда! «И к тому же – попивает!» – как бы с отчаянием сказал один ученик другому, словно бы призывая общественность в свидетели. «И покуривает!» – в подхалимском восторге Игорек аж подпрыгнул и погрозил пальчиком. Вписывался отлично. Я еще подумал: «Игорек не пропадет!» Куда бы он ни попал, его «жовиальность» (его выражение) одолеет все! И, помню, я все показывал ему глазами на Мертинова, лежащего на полкé (бледные мощи), и подмигивал Игорьку: «Вот тебе образец! Чем не идеал? Будь таким!» Но его, как я понял, испугал именно финал. Вот так жить, жить – и превратиться в живые мощи, перед которыми все фальшиво преклоняются? Сам же Мертинов в конце признался: «Я много прожил, и думал – счастливо. Но только теперь узнал, что такое счастье!» «Что, что?» – завопили подхалимы. «Счастье, – Мертинов обвел всех водянистым взглядом, – это когда тебе на седьмой день после операции разрешают… перевернуться на другой бок!» Все восхищенно зааплодировали. Я «сигналил» глазами Игорьку: «Во… человек!.. Со всеми его страданиями!» Но Игорек, почему-то, испуганно вздрогнул и даже моргнул. Что испугало? Понятно, что! Жить, жить, пусть даже и в славе, и в результате… что? Превратиться вот в эти… живые мощи? А потом уже – в мертвые? Вариант этот Игорю Иванычу не подходил. Недели через две Мертинов умер. Казалось бы – ну а как иначе? Но Игорек уклонился… Словно бы ему уже предлагали выйти в академики – но с последующей смертью. Жизнью заплатить? Это предложение его не устроило. «Ну а как?» Мы ходили и разговаривали с ним. Игорек косил глазом и от ответов уклонялся. Метался! Тогда-то он, думаю, и пришел к смелой идее – выбирать занятия… где старость не настигнет его! Это как? Думаю, поводом к его «второму рождению» послужило и то, что на работе перестали платить. Ушел! От бабушки.

Заячья «скидка», когда заяц, настигаемый собаками, вдруг делает неожиданный и непонятный линейно мыслящим собакам скачок вбок!

Сделал! Я пришел, как всегда, с раннего поезда. Набрал в домофоне код. Гудки! Что с брательником? Бывало, что он с балкона седьмого этажа мне махал. Правда, давно. Скуксился? Наконец, впустили. И – в прихожей, где всегда меня встречал он… Наташка. Веселая!

– А где Игорек? Ушел уже? Надо же…

– Почему? Спит! – Наташка улыбалась.

– Как – спит?

В пять часов был всегда на ногах… и писал философские труды. Сказать про Игорька «спит», все равно что сказать…

– Заболел?

– Почему? Нет! – Наташка явно поддразнивала меня, чему-то радуясь.

– А как же… работа?

– Какая еще работа? Май хазбенд из бизнесмен!

– Как – бизнесмен?

– Как он говорит – «среднего звена»!

– И где же это «среднее звено» находится?

– По-моему – у него в голове! – Наташка захохотала.

Появился, весело щурясь, Игорек, затягивая халат поясом. Давно и в халате не видел его. Опять – сибарит?

– О-о! Уэлсон!

И так он давно меня не называл – только в молодости. Вторая жизнь?

– Ну что? Теперь ты у нас… торговец урюком?

Такие у нас были прежде шутки на подобные темы. Улыбнулся снисходительно, как младшему.

– Думаю, тут лучше подойдет слово «негоциант»!

– Не официант?!

– Слушай. Хватит уже! – отмахнулся благодушно.

«Вот так вот, – подумал я, – и начинается новая жизнь – с самопереоценки!»

– Значит, суда со специями спешат к гавани?

Такую трактовку одобрил. И даже кивнул, развалясь в кресле, не спеша ни в какую гавань… Давно не видел его таким.

– Пинечка (такое имя он Наташеньке подарил), исполни нам, пожалуйста, «Маккаллерс»!

Хозяин – барин.

– Еще кофе?

Ну просто праздник какой-то!

– Хватит.

– Ну? Ты готов?

– Даже волнуюсь.

Теперь он вел меня не на окраинную промзону, а в зону зарождающегося капитализма – на Арбат. И, чуть не дойдя до зоны роскоши, мы с ним спустились в уютный подвал – окна на тротуар, в которые струится свет.

– Ну, не все еще тут сделано… – хмурясь, как все хозяева, ждущие комплиментов, излагал он. – Тут будет бар с легкими напитками, тут – зона приватных переговоров…

Я ждал подмигивания – но все было всерьез. «Это раньше мы жили подмигиваниями, – говорил суровый его вид, – а теперь!..» И я подтянулся.

– Но это совсем уже новая жизнь! – заметил я.

И не промахнулся. Игорек просветлел и стал в тон обоям, точнее – белой бумаге, которой были обклеены стены. Экономно. А мебель исключительно черная. Фанатический приверженец стиля – я же говорю. Из «украшательства» – лишь две гравюры Бердслея чернели на белых стенах. Зато – каких! Чертовски элегантно! Но именно – чертовски. Не помню, кто кого приучил к Бердслею – я Игорька, или он меня? Оба порочны. Элегантность, свобода! Но до каких пределов? И – чтоб начинать новое дело с Бердслея? Я бы не советовал. Бердслей меня все-таки смущал. Конечно, тайно мы им любовались (смелое издательство уже выпустило том его работ)… Но здесь? В офисе? Не спугнет ли клиентуру? Ведь тут будут и женщины? Как им? Хотя и они были тоже изображены. Но как? Сюжет абсолютно классический: «Троянской войны не будет». Женщины, чтобы запретить мужчинам воевать, лишили их своих ласк и заперлись в крепости, и вот – те идут к ним на поклон, несколько перевозбужденные… чего и не скрывает художник. Но тема-то – пацифизм. Однако не все знают, что это такое. Народ, я вижу, в капитализм идет простой.

– Смело! – отметил я. – А не спугнет?

– Обывателя – да. Но это не мой клиент. Я собираюсь торговать здесь… изысканнейшими, – сложил пальцы клювиком, – раритетами! Твой друг Виктор готов их поставлять?

– М-м-м… Он, вообще-то, в запое. А капитализм и запой – вещи несовместимые! – И я преданно посмотрел Игорьку в глаза – мол, я ни-ни.

Раздался звонок. Он слушал, потом бровь его поползла вверх.

– Как?.. Гуано? Что такое гуано? – прикрыв трубку рукой (так тогда делали) спросил меня.

Не хотелось его огорчать.

– Ну… это видимо из Чили или Перу?

– Раритет?

– Ну-у… В общем-то, да. Засохший птичий помет.

Кивнул.

– Простите, вы из Чили? Из Кременчуга?

Он посмотрел на меня. Молча. Но трубку все же ладонью прикрыл.

Я помахал ладошкой: нет! Гуано из Кременчуга – не наш стиль.

– Удобрение для зимних садов? – глянул на меня.

– Проще завести кур! – подсказал я.

– Проще завести кур! – транслировал он.

Сработаемся! Кстати, не завести ли нам кур? Ведь свобода же полная!.. За нее и боролись.

– Ах, да! – Трубку с другого аппарата снял. – Ирма Викторовна? Что?!

Ее голос, кстати, был слышен и без телефона – где-то тут. Но не вполне разборчиво…

– Так вы не оформили бумаги на объект? Почему?.. Нет бумаги? Кошмар!

Покачал головой: с кем приходится работать! Повесил трубку.

– Ну ничего! Завтра приедет ее племянник из Гарварда… и научит работать… всех нас! – особенно строго почему-то глянул на меня.

Из маленькой дверки в стене вышла какая-то баба в линялом халате со шваброй.

– О! Уборщица! – восхитился я.

Он почему-то не прореагировал. Метя́, уборщица остановилась у Бердслея… и дерзко сказала шефу:

– Это – снял!

Смелая какая уборщица!

– Это не в вашей компетенции… Ирма Викторовна!

Чувствовалось – не хотел этого, но все же ее назвал.

– Занялись бы вы лучше бумагами!

– Про это я уже сказала тебе!

Ну просто «Свобода на баррикадах» Делакруа… и так же распахнута грудь!

– Тогда поезжайте на объект и приведите его в порядок! Через полтора часа мы приедем с Валерием Георгиевичем…

Я надменно ей кивнул.

– …с инспекцией.

Если он хапанул какой-то заводик, то я – пас! Не успеваем.

Она злобно зашла в свою каморку… и вышла в чем-то еще более затрапезном! Тот наряд, видимо, был у нее парадный. Ушла. Стало чуть легче.

Игорь Иваныч полистал папку. Отложил.

– Да-а. Цемент нам не грозит.

Так же, видимо, как и все остальное.

Объект. Автобус с надписью «Агитационный», нарисованной, как ни странно, не на красной, а на зеленой полосе вдоль корпуса. Судя по стилю, он был создан для агитации за социализм (хотя в основе, возможно, американская модель). Социализму он отслужил, видимо, исправно – но вдруг неожиданно перевербован капиталистами. Агитировать за капитализм. Облик у него, прямо сказать, не цветущий – материальная часть, понял я, при капитализме существенна. Просто высунуть в окошко лысую башку и, размахивая кепкой, уговаривать за капитализм, как когда-то агитировали за социализм, не прокатит. Так для чего же куплен автобус? Для продажи чего? Не вижу наживы! Единственное, что тут можно было бы продать – Ирму Викторовну. Но за эту попытку, боюсь – мокрой тряпкой нам по лицу, которой Ирма Викторовна, судя по позе, моет пол.

– Ногу убрал!

Всё, что сказала. Не похоже на картину известного американского художника-передвижника «Приход хозяина на собственную фабрику».

– Хозяин пришел! – спокойно сказал я, не желая доводить ее до шока.

Не довел. Больше вам скажу – никакой реакции, только облила лимонно-апельсинные ботинки хозяина (кстати, краденые) грязной водой. Если б другое, но – это! Я его понимал.

– Выйди! – процедил он.

И я вышел. Думаю, что ничего такого, чего нет на картине известного американского художника-передвижника «Приход хозяина на собственную фабрику», я бы не увидел. Когда я вернулся, Ирма Викторовна как-то расслаблено сидела на табурете, слегка размазанная и расхристанная. По-прежнему с грязной тряпкой в руке, этой же рукой поправляя растрепанные волосы. Игорь Иваныч расхаживал вокруг нее, как петух.

– Ну? Ты все поняла?

Она кивнула.

– Что ты поняла?

– Картошкой надо торговать! – просипела она. – С колхозу!

– Так вот иди и принеси!

Картина известного американского художника-передвижника «Приход хозяина на собственную фабрику».

Зато пошли посетители.

– Слюшай, дорогой! Ты зачем свой автобус сюда поставил? Это наше место. Мы здесь торгуем.

– Все необходимые бумаги будут вам предоставлены завтра!

– Не понимаю, что ты говоришь. Какие бумаги? Автобус может и загореться, да?

Щелкнул зажигалкой. Ушел.

Лицо официальное, в какой-то непонятной униформе, с буквами на плече «УЖШР».

– У вас образовалась задолженность за воду.

– Неправда. Вот квитанции. Тупо, по счетчику!

– Вы не учитываете новые коэффициенты!

– Свяжитесь с моей помощницей. Извините – у меня совещание.

– А вы знаете, что по новому положению каждую неделю сумма задолженности удваивается?

– Молодца ваши! Не даром хлеб едят, – похвалил я.

Но Игорек обжег меня взглядом.

– Вы мытарь? – озадачил его Игорек.

– Чего-о?

– Тогда я не понимаю, зачем вы здесь? Чьи интересы вы представляете?

– Государство я представляю!

Кто только не говорил эти слова? Причем половина из говоривших оказывается мытарями (отъём в пользу государства), другая половина… ну, треть – самозванцы.

– Какое государство ты представляешь? – Игорек ухватил мытаря за куртку. Что значит – за свое добро встал. – Цвета желтый, зеленый? Так это бразильский флаг! – Оттолкнул. – В Бразилию!

Редко я видал Игорька в такой ярости. Да… «Чудовищная бедность». А им все мало.

– Говори, да не заговаривайся, – бормотал тот, уходя…

– За воду, считай, заплатили! – пробормотал Игорек. – Та-ак…

Потом появился полууголовный тип – косая челка, золотой зуб, заячья губа.

– Викторовна что?

– А вы кто ей?

– Племянник ее. Стас.

– Из Гарварда? – осенило меня.

– Кто тебе это сказал?

Я всеми силами старался не смотреть на Игорька: уж точно не Викторовна сочинила про Гарвард! Но Игорек уже не помнил про это.

– Викторовна сказала, какое-то стремное дело тут?

И это говорит тот, кто должен составлять наши деловые бумаги! Да-а. У нас, похоже, кадровый кризис. Я и не представлял тогда, какую роль сыграет этот человек в моей жизни.

– Ну подожди ее там… на холодке, – выгнал его Игорек.

Его явно что-то мучило, и вовсе не та ерунда, о которой говорили тут гости.

– Ну все! – сказал он, как только «золотой зуб» убыл.

Ушел тот, правда, недалеко – тут же рядом присел, без всякого стула, на свои собственные ступни, словно сложился. Так умеют, мне кажется, только уголовники. Неважно…

– Смотри! – Игорек вытащил из-под длинного стола, идущего вдоль окна, чернокожую чертежную тубу и бережно выдвинул из нее свернутый лист.

Так, вероятно, Джереми Хайрельсон, знаменитый солист из Милуоки, вынимает свою легендарную трубу. Себастьян раскатал свиток по столу.

– Вот! – благоговейно произнес он.

– Что это?

– Наброски… – хрипло сказал он. – Примерно то, что я собираюсь здесь сделать! – Он прихлопнул лист, который собрался было свернуться. – Смотри! – взволнованно заговорил он. – Внешнее оформление объекта – парафраз татлинской башни!

– Да-а. Но это же… – Я изучил набросок. – Еще пять этажей! Это же… никуда не проедет!

– А куда ему ехать? Все, наоборот, сюда будут приезжать. Объект Алексеева – Татлина! – талантливо скомпилировал он.

Правильно. Так и должно стоять. По алфавиту. Алексеев – Татлин.

– Ну, там будут хранится раритеты, эксклюзивные рукописи, этюды гениев! – Игорек небрежно махнул рукой. – Талантливая форма наполнится гениальным содержанием!..

– Да уж – придется попотеть! – Я тоже попытался влезть в соавторы.

– Кстати, как поживает твой Виктор?

Принялся уже «набивать свой чулок».

– Плохо. Пьет.

– Хорошо. Внутренняя часть тоже будет оформлена в стиле великого русского авангарда. Аналог – знаменитый дом Мельников с винтообразной структурой. Окна скошенные, как у него.

– Понятно. Мельникова тоже затмим.

– Ты участвуешь?

– Ну-у… если найдется что-то достойное… нас, – вздохнул я.

В общем, закатились сюда не зря.

– Ты веришь? – Игорек требовал поддержки немедленно.

Больше всего хотелось ему сказать: «Люби-имый! Ну зачем ты так рвешь свою душу… на портянки?» Но – как сказать? Он же счастлив! Причем – мучительно. А это – самая сладкая форма счастья. Но как-то я должен высказать ему свои опасения? Иначе – я точно не друг!

– А если сожгут творение твое?

– Память останется в душе!

Наутро, когда мы приехали туда, автобуса не было. Это место было заставлено ларьками с хурмой-алычой! Неплохо?

– Какой автобус, дарагой? Здэсь ничего нэ было!

Может, это и была лишь мечта? Дежурный мент, явно вскормленный этой хурмой, выдвигал только самые дикие версии:

1. Автобус угнал я, как конкурент (собственного брата?).

2. Автобус угнал сам брат (видимо, внутренне борясь сам с собой).

3. Автобус уехал сам! Такие случаи, оказывается, зафиксированы.

Игорь убит был не столько исчезновением автобуса, сколько чертежей.

– Но ведь они восстановимы? – предположил я.

Он, стиснув зубы, покачал головой.

– А так… память не останется в душе? – еще надеялся я.

Он снова покачал головой.

И второго такого автобуса уже не появилось. Может, «хватил шилом патоки» рыночной экономики уже достаточно? Все тогда лелеяли свои мечты – и, в основном, иллюзорные. Впрочем, часть своих замыслов он все же воплотил – у себя на даче. Мы все там гостили и восхищались.

ХОДОКИ

– Да устал он, как пес! – сказала Наташа, когда, встретив меня весьма сухо, он ушел спать.

Но я был виноват и сам: подзадержался. И – поиздержался. Не совсем рано пришел.

– Если ты пришел сюда на ночлег – можешь не рассчитывать! – сказал Игорек, уходя.

Не могу даже рассчитывать «на рюмочку водки»!

– Так ему же, как обычно, рано вставать! – оправдал я брата.

Наташа махнула рукой.

– Ты же знаешь – он со службы ушел!

– Да и рыночная экономика его… ограбила.

– Приходится ему «бомбить» на нашей старенькой машине! Пойду, спрошу – может, чего-то хочет. Обиделся на тебя, что ты так редко заходишь.

– И так поздно, – сокрушенно добавил я.

Наташа ушла, но вернулась не скоро.

– Спал. Причем – прямо в одежде. Пришлось раздевать. И вот, – показала. – Выковыривать из кармана мятые деньги!

Кинула их на стол. А что делать? Ее должность «ученого секретаря», как мы говорили, в НИИ кино и фото накрылась, как и многое другое. Черная пора!

Игорек вдруг появился, в майке и трусах, бледный, и, увидев меня, поднял бровь: «Как? Ты еще здесь? Неожиданность!»

– Пообщайся с братом! – сказала Наташа и ушла в спальню.

Он сидел молча, потом произнес:

– Есть что-нибудь?

– Да!

И мы обнялись. Разговорились, но скупо.

…Ловит пассажиров, порой едет за ними, уговаривая. Часто – девушки с вокзалов, после «смены». «Натурой возьмешь?» «Пошла ты!» Грустный финал для кандидата наук, светского льва и любимца девушек. Теперь – вот таких! Через силу он пытается завести разговор о мировых проблемах, но не клеится… Я «не кооптирован», не секу в них. Он зевает. Расходимся? Как говорили мы свысока, еще будучи пижонами: «Разумеется, никакая любовь не продержится, если поить ее одной ртутью!»

Теперь – так. Рассказывает, вздыхая, – еле ноги унес.

– Только остановился у вокзала – распахиваются сразу три двери, и садятся трое. Слаженно так. И, увы, не пассажиры – по харям легко это понять. «Чтобы больше здесь тебя не было! Машину раскурочим!» «Да ребята, вы что? Жену с поезда встречаю!» «С какого это? Все! Разговор окончен!» Ножик показали и вышли.

Да, эту тему не хочется развивать.

– Наташа! – кричит Игорек. Появляется Наташа, смотревшая ужасы в «Новостях». – Мне мыться… или я ложусь так?

– Конечно, мыться… я тебе ванну сейчас сделаю… Тебе с какой солью? Морской?

Игорек, помолчав, кивает. На Наташе и держится жизнь! Она уходит.

– Извини, старик! Теперь у нас вот так. Попробую поехать к четырем – приходит поезд из Чебоксар, в четыре. Из Алма-Аты – в пять. Те «дежурные по вокзалу», думаю, еще будут спать. Так что – извини!

Он медленно уходит.

– Но я переночую? – кричу ему вслед.

Он, не оборачиваясь, пожимает плечом, и защелкивается в ванной.

Куда же мне, в эту ночь?

Появляется Наташа.

– Да, конечно, ночуй, о чем речь?

И смотрит вслед Игорьку даже несколько осуждающе, но ничего не говорит. На ней сейчас держится все.

Проснулся во тьме (плотные у них шторы) от чуть слышного бряканья. До чего аккуратно… словно кто-то посуду крадет… Понял. Надо встать. И хотя бы с ним постоять – «тупо», как говорит Игорек – но отдавая ДОЛЖНОЕ важности момента: на опасное дело идет. Кандидат наук надеется урвать клиентов у местной мафии! Игорек жаворонком всегда был, вставал рано. Но не в такую рань! И главное – не с такой целью. Скрипнула дверь – но он не обернулся. Элегантно обставлял завтрак. Последнее, что осталось от красивой жизни? Я стоял на кухне, раскачиваясь в полусне, исполнял свой моральный долг – но случайно икнул. Бешеный взгляд!

– Тебе что-то нужно? – холодный вопрос.

– Ну как ты? – заинтересованно, как мне кажется, спросил я.

– Нормально. Ты мне мешаешь.

Он как раз нес раскаленную кастрюльку с кашей. Обжег мне голый локоть… осталось пятно навсегда: багровый след от того «сосуда гнева» – кастрюльки.

Но я не дрогнул. Стою. Терплю. Люблю. Но он не прочувствовал. Его ярость сжигала все. Как кастрюлька. Каша пригорела – и гнев свой он направил на меня. Стоит, мешает… И не знает – зачем? Чем-то поможет? Да никогда! Вот такой, я чувствую, мой портрет. Чуть розово над зданиями. Обычно мы по утрам спускались вместе, весело шли на службу (его). Но тогда – всегда было лето. А сейчас почему-то всегда зима!

Он ушел в спальню. И вышел оттуда другой, чем был. Одетый «некрасиво, но тепло» – так мы тоже шутили. И – дошутились. Теперь эти шутки – про нас. Куда девался щеголь? Ушел… в теплое летнее утро. А теперь вот так.

Защелкал массивными запорами на двери. Так и уйдет, ничего не сказав? Вдруг – замедлился.

– Ты читал рецензию на себя?

– Какую? – я деланно оживился – вряд ли что-то хорошее.

– «Боец не заметил потери отряда»!

– Нет… не читал.

Задумавшись о чем-то, утвердительно кивнул, прикусив губу.

– Обязательно прочти!

Щелкнул еще один запор. Все?.. Не ушел.

– Ты уезжаешь сегодня?

– Н-нет. Хотел побыть. А что?

– Сегодня Юра приезжает. На облучение. Вечером собирался зайти.

Горе. У нашего могучего командора – рак! Борется… как бык. Используя свои могучие связи, находит лучшие клиники. Не сдается!

– Сегодня? Мммм! Не могу! Важное мероприятие.

Для него и приехал. Нужные люди! А там, видимо, образуется и ночевка.

– С тобой все ясно!

И щелкнул запор. Последний? Так и простимся?

Но он вдруг обернулся ко мне, на лице – бледная улыбка.

– Ты взвешен на весах и найден легковесным! – отчеканил он.

И тяжелая дверь, впуская холод, медленно открылась. А потом закрылась. Стальная! Он – там, я – тут. Не сразу, что удивительно, но пришлось наблюдать, как защелкиваются с моей стороны запоры, словно сами по себе. Потом – ы-ы-ы – взвыл лифт.

Теплым островом тогда стал дом сестры моей Оли. Не в центре, увы! Но на «фешенебельном Юго-Западе», как говорил Игорек, когда мы туда ехали. Поднимались от метро вверх. «Кооператив Большого театра!» – показывал Игорек на длинный голубой дом, причем так надменно, словно там жил. Как уже было отмечено – чужая роскошь восхищала его не меньше, чем своя. Был добр. Периоды его жизни – это страстные его увлечения разными персонажами. В Питере это был Виктор, нищий гений, которого он обязательно навещал в дни приезда, чаще – со мной. Но хорошо, что это случалось редко – а то бы спились.

Потом было восхищение Серегой из ЦК. К моей радости (но радости нехорошей) он однажды отчеканил по телефону и ему: «Ты найден легковесным!» Значит – не я один. Хотя с Серегой после того они бурно встречались у Ивановых, когда Серега спускался на этаж, – теперь уже как идейные враги. Но выпивали не меньше… «Увы! – разводил Игорек руками. – За столь роскошным столом… можно посидеть и с неприятелем!» Одна из наших заповедей: «Идеи не близки, но роскошь нравится». Почему бы и нет? «Как полемист он силен!» – признавал Игорь. Хотя теперь он был страстно влюблен (не подумайте плохого!) в Геннадия, мужа моей сестры Оли.

На подходе к их дому я, для приличия, спрашивал: «Может, надо что-то купить?» И это вызывало взрыв эмоций у Игорька – гнев с восхищением. Гнев был направлен на меня. «Ну что ты несешь? – Он мучительно морщился (одна из его любимых гримас). – Ты не знаешь? У Геннадия есть все! Любые виски, джин, коньяк! Водка? – устало произносил он. – Водка «Чайковский» тебя устроит?» «Вполне». Игорек запрещал даже думать о покупке бутылок. Запрещал даже себе!

Его кумиром был теперь Геннадий, с его роскошным столом – и соответствующими заработками! Одобрял! Чужая роскошь, повторяю, восхищала его даже больше своей.

Судьбы их… ассиметрично похожи. Отдел КБ. Но Игорек его высокомерно покинул, а Геннадий… терпеливо выхолил (это не опечатка) лабораторию пневматики Института станкостроения, где остались в трудный момент лишь самые верные люди… и победили! И теперь даже у восстановленной церкви Христа Спасителя (считавшейся самой главной в Москве) двери открывались пневматикой Гены.

Впрочем, и он покорно признавал главенство Игорька в клане. На юбилее Игоря он сказал:

– Как мы все живем? По указаниям нашего сегодняшнего именинника! Иногда хотим с Ольгой что-то сделать, или купить… Потом подумаем и понимаем: «Игорь Иваныч, не одобрит!» И приходится отказываться! – Геннадий беспомощно развел руками.

И за столом – даже у Ивановых – царил Игорек! Иногда, правда, «шапка Мономаха» съезжала набок – Наталья Васильевна серчала. И Игорек тогда, наказанный и скорбный, шел по тротуару один, с печальной гримасой, и почему-то именно тогда было особенно заметно, что длинные руки его, болтающиеся сейчас бессильно, растут чуть ли не из ушей. «Человек без шеи», – так когда-то мы его называли и бешено хохотали. Но сейчас все молчали… с настроениями не радужными.

Но Игорек взлетел. Иного Наташенька бы и не потерпела! И «подперла» тут, безусловно, дружба с Ивановыми, увлекшимися вдруг международными круизами, где ужины происходили исключительно во фраках. Как же без Игорька? И фото их со всех модных курортов – за стеклами шкафов!

Как уж крутился Игорек? Из «улик» я помню лишь шикарный электрочайник, слямзенный им из собственного павильона Международного авиасалона. Остальное… не специалист! Но курорты их ждали. Остров Капри…

Игорь Иваныч вернулся в КБ, куда его приняли с трудом и поначалу – без тепла. Дезертиров не любим! Но какой же он дезертир? Он – душа. И все опять закрутилось вокруг него. «Опять генеральный допрашивал допоздна!» – устало вздыхал он, источая легкий запах коньяка. Написал даже докторскую. Правда, не себе, а ему. Но все же прекрасно понимали, кто тут велик.

Лучезарность его иногда иссякала. Ходил он по-прежнему пешком и той же дорогой, по которой когда-то «летали» мы легкими ангелами. Но теперь-то зачем пешком?

На сны не жалуюсь! Но самый печальный сон, полный самобичевания, – зачем я снова учусь в школе, второй раз? Ведь я же закончил ее блистательно, с золотой медалью (это, кстати, мой самый большой успех!). Но зачем я вернулся? Второй раз что-то идет не так, как-то неловко в этот раз складывается. Косятся, шепчутся за спиной. Так зачем же я во второй раз? Первый же был так хорош! И в отчаянии просыпаюсь… Я не в школе! Счастливый вздох.

Но Игорьку «просыпаться» некуда. Он опять же в тех стенах… но прежней победной легкости нет! Так зачем!? И снова – с первого класса!

Так я объясняю вспышки отчаяния, происходившие с ним. Однажды ранним сизым зимним утром – звонок. Я уже жил тогда на Невском. Кто бы это – в столь ранний час? Тогда еще не было домофонов… Игорек! Стоял дрожащий в курточке. И бледный, небритый… как не в лучшие годы!

– Заходи!

– Я бросил все!

– Что – все?

– Все. Буду жить в Петербурге.

– Где? Раздевайся…

– Поехали к Виктору!

– Зачем?

– Буду мыть кисти… настоящему гению!

«Да не настоящий он! – хотелось мне крикнуть. – Гениально притворяется. Да и мне, кстати, хватает проблем!»

Лучше бы… мыл кисти себе. Что у него с руками? Или – Юрку (как это ни цинично звучит). У него их много.

Не озвучил. Поехали к Виктору, в его мастерскую над Карповкой. Зябко. И у него, как всегда, непризнанных гениев тьма!

Но – не мой пир. Я – не непризнанный, и – не гений. Лишь ради Игорька. Досидел до звонка (последнего трамвая) и встал.

– Уходим.

– Нет!

Глаза горят. Ну зачем ему эти поиски абсолюта, которого нет? Надо жить… как ты сам умеешь!

– Ну ладно. Жду на утренний чай.

Отвел только Виктора на минутку – дал ему указания по безопасности… и что-то еще. Виктор, кстати сказать, человек абсолютно четкий! Потому и держится.

– Усек!

Эти «непризнанные гении» неплохо живут!.. Отказавшись от проблем, которые мы тащим.

И еще раньше, чем накануне, – звонок. Брательник! Еще более измученный, чем накануне.

Тараща глаза:

– Он дьявол! Он дьявол! Кошмар!

И – нотки восхищения слышны.

– А ты будто не знал. Ты ж к этому и стремишься. Так что же помешало… мытью кистей?

Пауза.

– Он дьявол.

– И в чем это выразилось?

– Просыпаюсь… я сидя спал.

– Ну, естественно.

– И он мешает что-то в огромной кастрюле… вонюче булькающее. «Что это?» – спрашиваю. А он хохочет: «Белена! Отведаешь?» – и протягивает полный половник этой гадости.

– И ты испугался?

– Честно говоря – да! – произнес Игорек абсолютно трезво.

И он вернулся, и продолжил свой путь!

А белену, если честно, я Виктору дал… и это вовсе не белена.

Но продолжать свой путь в семьдесят не так-то легко. И Игорек – поскользнулся. И – косточку сломал на ступне. Потом – гипс, и – тромб в самое сердце!

Как Юра расстроился, уже сам умирая, от смерти Игорька!

Помню, как Юра, уже совсем больной, шел со стонами с моего юбилея – от «Бродячей собаки» до дома. Стонал, текли слезы.

– Может, такси?

– Не надо. Я должен ходить!

ПРАВИЛА ПРОЕЗДА

И вот теперь я так же тяжело иду по Москве. Уже – один. Но по бокам – они. И спрашивают молча: «Третьим будешь?»

Путь, который прежде мы пролетали за двадцать минут, растянулся в этот раз на семьдесят лет: от первого моего приезда в Москву – и до сюда. Мочи, честно говоря, нет! Присесть, что ли, на этот поребрик… в Москве его как-то иначе зовут?

О! Троллейбус «прибрякал». Двери сложились гармошкой – и я заполз. Открывают и открывают двери – те самые «сельсины», которые Игорек в самолеты вставлял. О, Господи! Я же в Москве! Здесь карточка моя – бесполезна! Стал пятаки на ладони считать…

– Убери! – резкая вдруг команда.

Поднял глаза. Марфа-посадница – или как ее? Сегодня – кондукторша.

– Убери!

– Да я…

– Убери! Чтобы я с таких, как ты, последние гроши брала!

Благородно! Ну, не совсем последние. Но – ладно. С другой стороны – как же я выгляжу, если со мной так? Так именно и выглядишь. И сиди!

– Тебе сколько остановок ехать?

– Три! – наобум сказал.

Никогда на троллейбусе тут не ездил. Надо было сказать – пять! Но пять – это уже как-то нахально… Не по-петербургски.

Мне вспомнилось вдруг (приснилось?), как мы шли с Игорьком по «следу автобуса», похищенного с рынка.

Мы позвонили Юре – он как раз в Академии МВД в Москве вел семинар по опознанию личности по костям. Даже набираемый чаще всего телефон можно было определить по фаланге пальца!

Юра сказал: «Понял», – и вечером все доложил на экстренном собрании клана. Друг из руководства МВД рассказал ему, что этот рынок «не под блатными», и это плохо, поскольку искать теперь, кто это сделал, гораздо труднее. И друг посоветовал: «Пусть поищет среди своих!»

Несколько вертолетов МВД всё это время барражировали (определение Игорька) над городом в поисках автобуса. «Тотальный зондаж», как Игорь того и требовал. И – нашли! Автобус был сброшен в овраг, в холмистом районе Москвы, где находилась автосвалка. А на бугре как раз стоял дом Ирмы Викторовны. Которая и продалá Игорьку автобус своего отца, оформив как хлам. Он и оказался не нужен, и никто его не украл – просто скинули в овраг с рыночной территории. Когда мы с Игорьком примчались туда, то чертежей в тубе не оказалось. За ними охотились? Игорь был в диком состоянии еще и потому, что накануне погиб наш друг Никитон. Сначала был инсульт на почве увеселений, ничего уже не работало – и он задохнулся, элементарно подавился! Если бы мы приняли его в клан!

Игорек в бешенстве взлетел на пригорок, где стоял (частный!) дом Ирмы с балкончиком, и влетел туда, на второй этаж (откуда-то знал этот домик)! А мне навстречу выскочил Стас с ножом, ейный племяш. Мне всегда самое интересное достается! Есть ли у меня знания по карате? Не вспомнил. Стас, разминаясь, совершая ножом угрожающие движения, ждал меня. «Войти аль нет?» – как поется, мне кажется, в одной опере. И вдруг Стас превратился в собственную мумию. В чем-то белом, мокром, прилипшем к нему. Саван? Он сам, чувствовалось, ни фига не понимал, как и я. Почему – мумия? А это Ирма, оказывается, сбросила на него с балкона сохнувшую там простыню! Стас, конечно, еще пытался махать ножом, но диапазон был не тот. Оттолкнув мумию, я ворвался в дом и помчался наверх. Игорек! Ирма стояла перед Игорьком на коленях, левой рукой он опирался зачем-то на ее голову, а правой, побледнев, срывал драгоценный перстень с ее пальца. Сорвал! И голову ее оттолкнул (к счастью, она не покатилась, а удержалась), и мы прогрохотали с ним вниз. Потом мы бежали с ним вдоль оврага, и он любовался игрой камня на перстне в закатных лучах! «Она мне заплатит за это!» «Так это уже, вроде…» – я покосился на перстень. «Это Наташеньке в подарок», – огрызнулся он… Приснилось?

– Сволочь! – произнес кто-то явственно.

Женщина! Ирма нагнала нас. Но голос не ее. Откуда-то я знал во сне ее голос.

– Сволочь!

Откуда-то взялся вдруг этот троллейбус… и я в нем. И это – уже не сон.

– В чем дело? – пробормотал я.

Передо мной, гневно подбоченясь, стояла Марфа-посадница, она же – кондукторша, но точней все же «посадница троллейбуса».

– Дай этим пенсионерам палец – они руку откусят! – обращаясь сразу ко всей общественности, говорила она.

Палец… руку откусят. Со сна я это воспринимал буквально. Но это, скорей, к кузену моему… Юрию. Но он умер.

– Он умер! – проговорил я.

– Ты мне чепуху не болтай! Ты на сколько остановок просился?

– Я? Ни насколько.

Неужели я уже выгляжу настолько жалко?

– Ты три остановки просил! А проехал уже сколько?

– Сколько?

– Пятую уже едешь! – торжествующе произнесла она.

– Но я предлагал… заплатить!

– Не нужны мне гроши твои!

Вот на это я и попался. Ей не гроши мои нужны, а высшая справедливость!

– Но я могу заплатить…

– Засунь себе!

И она могучей своей рукой подняла мое тельце, отнесла к выходу и, отведя створку, без всяких там сельсинов, вышвырнула меня! Во какие теперь правила проезда!

Я падал недолго. Лицо – асфальт. Надо же, как встречает меня трудовая Москва!.. Или уже провожает?

Я хотел подняться, но не было сил. Что такое, ё-моё? Не принять ли мумиё? Или лучше – прямо в рай.

Я приподнялся. Ко мне по тротуару шел ангел с крыльями за спиной.

ЧЕЛОВЕК-БУТЕРБРОД

Впрочем – нет, – понял я, когда он ко мне приблизился. Крылья и спереди, и сзади. И они – квадратные. И не крылья это – рекламные щиты. Человек-бутерброд, как его называют. Надо же – кого мне послал Бог в трудную минуту. Но съесть его, к сожалению, нельзя. Как всегда. Перепутала секретарша. Повелась на название, но для чего – не дошло. Вряд ли человек-бутерброд заинтересуется как потенциальным покупателем человеком, лежащем на тротуаре, да еще окровавленным (часть головы).

И верно! Сошел с тротуара и мимо прошел. Хорошо, что не перешагнул. Но этому, видимо, помешали бы рекламные щиты. Для чего посылал? Бутерброд удалялся. Задний рекламный щит озаряло багровое солнце. Слова. Интересно, как в кабинете офтальмологии – наверху крупные, и с каждой строчкой – все меньше. Для этого мне послал? Чтобы я проверил зрение, после удара головой? Гуманно! Верхняя строка, самая крупная, – РАЗЪЕМЫ.

РАЗЪЕМЫ чего? Стыдись! Ты же электротехник по образованию. РАЗЪЕМЫ ВСЕГО! Более нижнюю строчку разобрал с трудом. Человек-бутерброд удалялся. Закат угасал. Шнуры питания.

– Стой!

Крикнул я. Он остановился. Все-таки человек. Но потом, видимо, победил коммерсант. Ну что этот «поверженный» скажет, то есть я? «Утихомирь кровь на лице моем?» Оно это нам надо? Абрам Гурамыч, менеджер по продажам, зачтет это как сход с маршрута. Прасковья Аскольдовна, дизайнер, разбазлается, что щиты в крови. «Это ж тебе не иконы!» – будет орать. И он – сделал шаг вперед.

– Покупаю! – прохрипел я.

Остановился! Потенциальный клиент. Хоть и с асфальта. Все-таки он не зря бродит с гробовыми досками спереди-сзади. Сделал шаг назад. И другой. Подчеркиваю – не развернулся. Попятился. Разворачиваться на ветру, да с двумя щитами, не так легко! Но профиль я его увидел. И изумился. Чем-то знаком. Странная линия губы. Заячья. Довольно редкий дефект. Но что-то родное.

– Что вас интересует? – проговорил половиной лица – другой я не видел.

Я выцарапал кровавой рукой бумажный комок из кармана.

Развернул, одной же рукой:

– Шнур 2ФПР11 есть?

Он вдруг вздрогнул.

– Почему вы вздрагиваете?

– Голос очень знакомый!

– Но вас, наверное, многие окликают.

– Не… немногие! – тяжело вздохнул. – Сегодня вы первый!

Печальный старик. И – раздражающий… чем-то в прошлом.

– Тогда дай руку!

Как клиенту – дал! Расту по общественной лестнице! И чувствую, по тоскливому его взгляду, – скоро перерасту его.

– Так есть 2ФПР11? – спросил я молодцевато.

– Такой хлам – только у нас! – ответил он гордо.

– Понимаете, надежный был пылесос. И вдруг! Пьяные гости, и шнур – фьють! Для какой-нибудь глупой шутки. Не сознался никто! А пылесос не работает! И модели такой больше нет!

– Так для этого и мы!

У каждой профессии своя гордость.

– Ну так – в темпе, пошли!

– Сможешь? – удивился он.

Не ожидал такой бодрости от лежащего горизонтально!

– Ха! Не отставай! Тяжело с веригами-то? – поинтересовался я.

– За грехи наши тяжкие! – вздохнул он.

Показалась вода, изогнутая. За ней гора, уже темная! И только крест еще сиял наверху.

«Зря Бога гневил, – вдруг почувствовал я прилив сил. – Какой-то интересной дорогой он меня ведет». Это вот Яуза, родные Игорьковы места. Сердце забилось. До этого, видимо, стояло.

– Родные места! – вырвалось у меня.

– Вы родились здесь? – Проводник почему-то все время поглядывал на меня.

– Ну, почти.

У какого-то ветхого заводика темнели ларьки. Один на колесах, длинный. Подошли к нему. И свет из него озарил нас! В открытом окошке темнела девичья голова.

– Вот, клиента привел! – произнес сэндвич.

Свет из окошка падал на нас. Но мой вид, кажется, не вдохновил девицу, хотя она и не поднимала глаз от телефончика. Впрочем, если бы подняла – могла бы испугаться. Кровь на лбу вроде засохла. Но – красиво ли?

– «Агитационный»! – я прочитал надпись. – Роди-имый! – обнял угол. И тут же вспомнил и своего проводника: – Ста-с!

Заячья губа! Но мое изумление было не сравнимо с изумлением его – и даже, я бы сказал, с ужасом!

– Игорь Иваныч! – пробормотал он. – Вы как тут? Вы что? – Он показал на израненный лоб.

Потрясен был и я. Приняли за Игоря Иваныча! Лестно, конечно, он считался красавцем! Но… с исчезновением его кудрей, еще при жизни, сходство наше, возможно, росло? Да-а. Неважно, значит, я выгляжу, если принимают меня за «выходца оттуда»! Но не будем туманить мозг его. Оттуда так оттуда! Кого еще, кроме Игоря Иваныча, могло так потрясти слово «агитационный», и кто еще мог назвать этого старика Стасом?

– Я… оступился! – пояснил я.

– Да я знаю, что вы оступились… Игорь Иваныч! – бормотал он. – А потом… умерли! Извините… не был на ваших похоронах.

– Зато я был! – я рявкнул.

– Конечно, конечно! – согласился он.

А я был! И помню, что говорил. «Зачем же ты бросил нас? Ты дарил нам счастье. С тобой было весело, жизнь играла! Уже не будет такого никогда!»

– А зачем ты автобус украл?! – спросил я.

Он затрясся! Но в меньшей степени, чем я ожидал.

– Ведь это же вы велели!

Страх, похоже, из-за «моего появления» – а не кражи автобуса.

– Что я велел?

Провалы памяти для таких субъектов, как я (в смысле – Игорек), простительны!

– Так долги государству… За воду там! Вы же воду провели. Провода! – Он указал на провисшие провода, тянущиеся к автобусу. – Сжечь вас хотели, вместе с… этим! – Кивнул на «объект». – Ну, вы и решили… незаметно слинять! Я для вас… угнал!

– А почему… нет роста в карьере? – строго спросил я.

– Да вот эта! Директор! Внучка Ирмы. Ни души, ни сердца! – пожаловался он.

– А не перечисляете почему… бабки?

– Так спросите у нее! Я был директором – перечислял. На курорты ездили… Вы! – с завистью произнес.

«Я тоже завидовал!» – этого я не произнес.

Да-а. Не в лучшую пору я возник… для мелкого и среднего бизнеса! Но – пусть боится! Не каждый день покойники за долгом приходят.

– Да бесполезно ей говорить. Души нет! – Он махнул на «статую» в окне. – Разве ж она поверит… что это вы пришли?! Ну, Игорь Иваныч! Отмочили вы!

– Ты о чем?

– Ну… когда с рынка отвалили! Абреки горевали! С керосином искали вас! И эти, – он щелкнул по рукаву, – мытари с нашивками… сбились с ног!

Довольный, он качал головой.

– А мы с вами – сюда! – он лихо подмигнул.

И я вдруг обрадовался за Игоря Иваныча. Да… Игорь Иваныч мог учудить! Помню… давным-давно мы плыли на пароходе в Хвалынск, и Игорек, веселый и быстроглазый, достал колоду – и всех обыграл. И обступил нас народ. Преимущественно – цыгане. Ножи за голенищем. «Отыгрываться давай!» Игорек испугался. Уши прижал. Голову в плечи втянул (шея и так короткая). Стал испуганно метать на четверых… Одной карты не хватило. Все перетрясли! Цыгане нас даже обшлепали – мы руки вверх подняли. Сдаемся! Но карты нет. Колода не полная! Кончилась игра! «Ну дай вам бог удачи!» – старший цыган сказал. Игорьку подмигнул – приняв, видно, за своего! Простились со всеми за руку, когда сходили в Хвалынске. Цыгане смеялись, цокали. Мы им махали, пока пароход не отплыл. Потом я сказал:

– Ну, слава Богу, что карта потерялась! Чудом спаслись!

Он посмотрел на меня, потом пригнулся (шнурок завязать?) и вдруг вытащил из носка… уголок карты. И тут же засунул. Потом вытаращился наивно: а что такое?

Да-а. Мог он свой автобус украсть. Веселые новости… с того света!

И пошли мы с ним в наш Хвалынск… навстречу всему тому, что я сейчас вспомнил.

Ну ладно. Пора и отдохнуть.

– Шнур давай!

Стас со вздохом показал на окошко. Я подал туда бумажку с названием. И эта зануда, оторвавшись от экранчика на секунду, посмотрела на название и выложила шнур – свернутый, перехваченный резинкой.

– Сорок рублей!

Вот она, цена счастья! Голос невыразительный. Нас с нашими историями нет для нее!

– Ну! – Я хотел от чистого сердца Стаса даже обнять, но он испуганно отшатнулся…

А, да! Я же «оттуда» пришел. Все время забываю. И тут как раз подкатил тускло освещенный троллейбус, и Марфа-посадница сквозь окошко поманила меня. Ну, чего? Три остановки проеду! Не баран начхал! Махал Стасу через стекло – но тот застыл в ужасе: уже и на троллейбусах разъезжают они!

– Спрячь копейки твои! – рявкнула Марфа.

Знаю! Спрятал… Уснул?

– Проснись! – треплет кондукторша за плечо. – Восемь остановок уже проехал. Не проспи!

Как – восемь? Я ехал… и не было ничего?.. Но шнур-то вот, в кулачке! Верещит телефон – и голос сестры моей Оли:

– Валерка, ты где? Ты приехал?

– Да.

– И где же ты?

– Пробиваюсь с боями!

– Ты напился, что ли? – хохочет она.

– Да!

Это, пожалуй, самый гуманный вариант – для моего облика.

– Давай скорей! Мы тут у Наташеньки все тебя ждем. Майя приехала из Саратова, к Мишке едет в Стокгольм… Димочка из Вьетнама. Наша Танюшка из Германии приехала. И мы с Геной… из нашей деревни! – смеется. – Ну скорее! Давай!

– Даю!

И на бегу мелькают самые счастливые моменты жизни…

Мы у Новодевичьего монастыря, отраженного в воде, и Игорек говорит: «Я счастлив! Димка в институт поступил – и как раз на международный, как я мечтал! И мы стоим у самого совершенного творения человеческого гения на земле. И мы – вместе!»

Потом – Юрок, сияя, размахивая торшером, идет на поезд Москва – Саратов, и мы, жизнерадостные, за ним.

А вот я везу из Москвы свою книгу – пятьсот экземпляров, баул, клетчато-клеенчатый, от асфальта не оторвать, и мы втроем волочим его по платформе. Поднимаем в вагон рывком.

– Что это? – спрашивает проводница.

– Моя книга! – гордо говорю я.

– Большой писатель! – улыбается она.

И вот я вбегаю в кафельную парадную. Как душераздирающе скрипит лифт!

Я поднимаюсь – и на меня с фото смотрит веселый Игорек.

Любовь эпохи ковида

ИДИЛЛИЯ

Я повернулся и увидел, что пришла весна. Солнце, всю зиму здесь отсутствующее, наконец-то «свесило ногу» в наш двор-колодец и дотянулось с крыши до окон второго этажа. Правда, оно коснулось лишь окон напротив, я к этому привык – но и отраженный свет радует, моя квартира озарена, впервые в этом году. Или впервые заметил? Вот отраженный луч озарил мой любимый цветок на тумбочке, и я увидел бутоны! Ура! Я пошел в соседнюю комнату, чтобы это чудо увидела и жена, но, когда мы пришли в кабинет… цветок погас! И озарена была уже книжная полка – сияло другое окно напротив. Меня даже качнуло. Как быстро, оказывается, крутится земля и все меняется. И я впервые за долгое время вдруг ощутил: я не в Сети, я живу на земле, и она медленно двигается.

И завтрак прелестен, нетороплив.

– Я тебе объясняю, Нона. Вот в этом бокале, в центре стола, должны находиться два вида чайных ложечек: швырялы и крутилы. Вот эти, с эмалевыми ручками и витыми длинными ножками, и золочеными совочками на конце – швырялы. Ими – только ими – зачерпываем сахарный песок и затем ссыпаем его в кипяток с огромной высоты, чтобы совок ни в коем случае не замочился. Иначе в сахарнице будут комки. Ты поняла, Нона?

– Да!..

Она неуверенно кивнула. Но времени у нас сейчас, во время вынужденной самоизоляции, достаточно, чтобы не спешить. Никогда еще у нас его не было столько – для неспешных бесед, с видом на наш прелестный, я бы сказал, итальянский дворик.

– А вот эти короткие ложечки, – неторопливо продолжил я, – позолоченные, с чернью, – крутилы. Ими крутим, когда песок уже оказался в чае. Ими сахар мы не берем, потому что они мокрые. А благодаря чему песок оказался в воде?

Долгая пауза.

– Ну думай, Нона!

– Благодаря швырялу?

– Молодец!

Я в блаженстве, откидываюсь в кресле. Я и сам доволен своим открытием: швырялы и крутилы. Или правильнее будет сказать «крутила»? Надо бы не спеша это обдумать. А пока можно приступать и к практике. Чудесный день! Таких, мне кажется, не было никогда раньше.

ВТОРЖЕНИЕ

Звонок! Только я более-менее сбалансировал мои отношения с КОВИДом (я здесь – он на улице), так именно с улицы раздается звонок. Его мы не слышали уже много дней, поэтому вздрогнули. Кого бог принес? Неторопливо открыл. Девица. О красоте трудно судить: скрыта маской. Где они только их берут? В аптеке нема. И что еще в ней привлекательного, акромя маски? Явно перегруженный аксессуарами верх, огромный накрученный шарф – при этом весьма короткие брючки и носочки, а между ними голые лодыжки.

– Здравствуйте. Я Арина. Волонтер. Психологическая поддержка. У вас все в порядке?

– А еду вы не носите?

– Мы? – Она смутилась. – Нет. Только опрашиваем.

– Жаль. Сказать вам пока нечего. Нового в нашей жизни ничего нет… кроме ваших прелестных лодыжек! – не удержавшись, съязвил я.

Она изогнулась и стала смущенно одергивать брючки. Прекрасно ведь знает, что они специально скроены так, что лодыжки наружу.

– Не волнуйтесь! – сказал ей я. – А за новостями заходите еще.

– Хорошего вам дня! – пролепетала она и сбежала по лестнице.

Ну просто прелесть – черт ее принес!

– Веча! К нам кто-то пришел? – донесся радостный голос Ноны. – Зови! У нас же печенье есть!

Печенье лучше поберечь, поскольку материальной помощи, похоже, не предвидится. Ну что ж. Продолжим столь бестактно прерванное чаепитие. На ту же самую кухню вернулся, но все уже выглядело как-то не так. Земля повернулась к Солнцу каким-то не тем боком.

– Сколько, Нона, можно тебе говорить: острый зубчатый ножик и чайные ложки должны торчать вот из этого бокала в центре стола! Теперь ты уже брякаешь полчаса, чтобы отыскать их в общем хламе среди ножей и вилок! Зачем? А подумать секунду было нельзя и поставить их после мытья на место? Секунда! А теперь мы должны тратить на это полдня! Да что там – весь день полетел!

Я весь трясся. И вместе с тем работал еще какой-то участок мозга и все контролировал. За более, чем полувековое сосуществование с Ноной, я многое усвоил. И, в частности, по тому, как я ору на Нону с утра, я четко определяю свое состояние – сегодня я почему-то ору на тридцать восемь с половиной. Градусника не надо. Неужто заболеваю? Все-таки занесли эти бродяги, которых мобилизовали якобы нам помогать! А Нона лишь помогает проявиться болезни. И делает это виртуозно. Эта хрупкая женщина своей тонкой корявой ручкой за секунду может сотворить катастрофу – например, выключив газ, вдруг зачем-то поставить его на максимум и, не поджигая, уйти!

– У тебя даже приготовление каши превращается в катастрофу! – Я все же заговорил, хоть сначала и не хотел. – Стол, пол, жерло раковины засыпаны крупой. Причем жерло – уже сваренной кашей, и вода не уходит! Кранты!

Перевел дыханье, сглотнул.

– Ты понимаешь – мы остались с тобой, в наши годы, одни. Совершенно одни. И никто нам не будет уже помогать! Понимаешь?

Кивнула. Но как-то неуверенно. Словно есть и другие версии.

– И выживем мы, только если делать все четко. А ты что вытворяешь, а? Невозможно это! Понимаешь? Невыносимо!

Ору, пожалуй, уже на все тридцать девять! Что же делать? Вызывать помощь? Но тут уже только что была одна помощница, после которой как раз и начался взлет температуры.

Потрогал лоб. Жар! Надо в первую очередь изолировать Нону. Она, похоже, пока здорова и спокойна. Все эти ее покаянные вздохи и опускание глаз – всего лишь притворство: внутренне она абсолютно безмятежна. Поэтому неприятностей у нее нет. Тысячу раз говорил себе: «Бери пример с нее, никогда не огорчайся!». Но тут есть нюанс: наступит полная разруха нашей жизни, и дом наш превратится в бомжовый сквот!.. По отчаянию, которого не было уже давно, понял – уже под сорок!

– Так убирать печенье? – слегка обиженно проговорила она.

Такой ерундой, как мои вопли, ее не пронять. Можно сказать, она главная опора нашей семьи.

– К нам уже больше сегодня никто не придет?

Даже заморгала ресничками. Приближение слез. Вот, оказывается, от чего она расстраивается: ей хочется веселой компании. Пира во время чумы. Но пиры наши кончились уже давно, задолго до пандемии, но ей все кажется: вот-вот, и опять. И я ее понимаю – здоровая точка зрения. Поэтому и надо ее срочно спасать. Если еще и у Ноны изменится характер – тогда конец!

Как бы случайным движением погладил свой лоб. Кипящий котел. Пот катится, щекотит. Она, разумеется, этого не видит.

РАССТАВАНИЕ

– Возьми это печенье с собой, – спокойно и как бы вскользь предложил я.

– А куда, Веч? – тут она натурально вздрогнула.

– К Вадиму, в Петергоф!

Бывший наш родственник, по дочери. Точнее – ее бойфренд, который как раз на ней не женился, в отличие от двух других. Но прописался. Естественно, Нона к нему относится напряженно. Но теперь он – единственный, на кого можно более-менее положиться. А если вдруг меня заберут куда-то, она пропадет. Ну, расстанемся на неделю. На две. А если это – ковид? Навсегда? Но не будем об этом.

– А ты, Веч?

Когда-то мне нравилось, что она меня так зовет. Только она. Теперь – порой раздражает.

– У меня много тут дел, и я не смогу за тобой присматривать! Так что – езжай.

– Ой, Веч! А можно я здесь останусь? Я буду хорошо себя вести!

– Нет. – Один раз я оставил ее… потом сожалел. Воевода Цирроз! – Собирайся.

Сидел в кабинете. На самом деле – просто время тянул. Тяжело расставаться. Слушал грохот, доносящийся сюда. Что она – мебель там, что ли, грузит? Пошел.

– Ну что ты тут нашвыряла? Совсем выжила из ума?

Только грубость помогает мне справиться с волнением.

– А что надо, Веч?

– Ну… вот эту сумку возьми. Обычно ты ездишь с ней.

Кивнула. Хотя вряд ли это помнила.

– Домашние тапочки. Варежки лучше в сумку. Холодно может быть. Сапоги эти, старые надень. На природу едешь! Вот ключ, от Петергофа. Понимаешь – сейчас время такое!

– Какое, Веч?

– Эпидемия. Сейчас надо действовать четко и безошибочно. А ты… Ну ладно. Сейчас чуть оступишься – и все! Лететь будешь долго. Так что будь аккуратна. Особенно когда переходишь.

Она все кивала, вздыхала.

– Ну… хоп?

Я довел ее до маршрутки. Помахал. Заодно и потрогал лоб. Температура вроде немного спала.

Постоял в нашем дворе. Вот тут как раз в это время мы и стояли с ней, передвигаясь вдоль стены вместе с солнцем. Смеялись: пляж! Но сейчас главное – бдительность. И еще раз – бдительность!.. Убедил.

Ушел с солнца. Пересекал тень. В тени холодно, бр-р-р!

МАЛЫЙ РЕННЕСАНС

Пришел, сел. Что бы такое написать, ренессансное? Колонку ждут. На обратном пути остановился возле могучего, из серого камня, палаццо на углу Малой Морской и Невского. Герб Медичи: три шара на щите. Копия здания эпохи Ренессанса. Да-а. Мощно! О нас совсем другие здания будут напоминать.

Италия в XIV веке ответила на чуму Ренессансом и Декамероном – а чем ответим мы? Надо бы что-то ренессансное. Но – и политкорректное: как бы не вляпаться. Ситуация напряженная – сейчас нельзя абы что… Первой увядает свобода в такие дни: не кажется такой уж необходимой в сложный момент. Она – первое, чем можно пожертвовать ради покоя и благополучия, и как бы не чувствовать потери: «А чо? Все путем!» Теперь так. Хорошо, что я успел выскочить до этой заразы, мир посмотреть. Во! Пашем!

ВЕНЕЦИЯ ЗИМОЙ

Вариант не лучший – оказаться в Венеции в январе. Нас привезли в автобусе на пристань, мы втиснулись вместе с другими пассажирами в речной трамвайчик с красивым итальянским названием вьяпоретто и поплыли. Долго шла какая-то промзона: ржавые доки, стены заводов – такого мы насмотрелись и у нас.

О! Вот, наконец, и дворцы. Но восторга не было. Конечно, Венеция – всегда Венеция. Но и январь – всегда январь. Низкие тучи, порывистый ветер, выбивающий слезы. И – тревога. Больше всего тревожила судьба моего чемодана – багаж укатили куда-то вдаль, и где-то там, видимо, погрузили на что-то. Свое «счастье» я уже знал: если хоть один чемодан затеряется, то это будет именно мой. Вслух, конечно, я этого не говорил. Разместившись в отеле (комнатки-гробики), все спустились к завтраку.

– Представляете, мой чемодан только что принесли – не успел даже побриться!

– А в моем водку разбили – чувствуешь, пахнет все?

А мой так вообще не привезли! Вышел в зимних ботах и свитере… но – молчу!

Потом была экскурсия – шли тесной толпой по узкой тропинке вдоль каналов, шириной и красотой значительно уступающих Обводному. Окончательно потемнело, и пошел мокрый снег. Наш гид – видимо, из эмигрантов – язвительно прокомментировал:

– Специально для вас!

И мы снова оказались в нашем отельчике. Да, россиянину никуда не деться от своей тяжелой судьбы! Открыл номер… а чемодана все нет! Надо спускаться к ужину, а во что переодеться? И жаловаться нельзя. Как говорят умные люди: «Ты украл чемодан, или у тебя украли чемодан – позор один!»

Спускаться и не хочется. Публика, разумеется, отборная. Первое дело, конечно, «вождь». Сопровождающий! Главная его цель – «подлавливать», проколы каждого и обсуждать, причем публично! Какой-то товарищеский суд на выезде.

Да и другие не лучше. Номер два – «жлоб». Надо же, в Венецию водку волок! Дальше – двое тряпичников, он и она. И вот теперь в их оконце – как раз против моего – они оживленно жестикулировали, потом вдруг погас свет… Не подумайте чего плохого – тут же появился огонек спички. «А, – понял я, – поджигают ниточку, проверяют – чистая ли куплена шерсть».

К ужину спустились озлобленные, друг на друга не глядя, – видимо, вообще оказалась не шерсть! А я так спустился и вовсе злой и сходу сообщил вождю:

– Чемодан украли!

– Вечно с вами что-то происходит! – сказал руководитель.

Откуда, интересно, он это знал?

Вместе со «жлобом» мы поднялись в лифте. Молча. Рот на замке. Но у своей двери он сделал чуть заметное движение – зайдем?.. К счастью, не вся его водка разбилась.

– Вот – не в чем и выйти пройтись! – жаловался я.

– Да чего тут смотреть? Сточная канава! – успокаивал меня он.

Послышался стук. Спрятали стеклотару. Вошел тряпичник. С испугом глянул на меня.

– Свой, – сухо обронил хозяин.

Спасибо на добром слове! Снова сверкнули стаканы.

– Задолбала меня! Подай ей чистую шерсть!

– Да откуда тут шерсть?!

Душевный разговор! К себе в номер я как на крыльях летел. Отличные ребята! Оказывается, и в январе можно жить! Ничего, перезимуем.

Сон был счастливый. Правда, сквозь него я слышал скрип дверей, голоса… Воры? За чемоданом? А его и нет! Засмеялся во сне. Потом открыл глаза – чемодан стоял! Помылся, переоделся, сбежал вниз. Звенел веселый гвалт. Это наши тут? Да! Какие веселые, раскованные, элегантные люди! За окном сияла Венеция.

Ну, все. Чайку. И – снова к станку! Малый Ренессанс! Наш! Рука потянулась к книжной полке… Вот он, Декамерон. Прильнем к первоисточнику. Раскрыл эту гениальную, почти уже разваливающуюся в руках книгу. Но какие гравюры! Как разрисованы заглавные буквы. Люди ценили красоту! Начал читать…

«Со времени благотворного вочеловечения Сына Божия минуло 1348 лет, когда славную Флоренцию, прекраснейший из всех итальянских городов, постигла смертоносная чума… Город был очищен от нечистот специально нанятыми людьми, было запрещено ввозить больных, издано множество наставлений о сохранении здоровья…»

Прямо как у нас!

«…Приблизительно к началу весны означенного года…»

Замечу – год тоже был високосный! И у нас тоже – весна.

«…болезнь стала проявлять свое плачевное действие страшным и чудным образом… таково ли было свойство болезни, или невежество врачующих (которых, за вычетом ученых-медиков, явилось множество, мужчин и женщин, не имевших никакого понятия о медицине) не открыло ее причин, а потому не находило подобающих средств, – только немногие выздоравливали и почти все умирали… во вторник утром в досточтимом храме Санта Мария Новелла семь молодых дам, одетых, как было прилично по времени, в печальные одежды, простояв божественную службу, сошлись вместе».

Звали их – Пампинеей, Фьямметтой, Филоменой, Емилией, Лауреттой, Неифилой, Елизой. И Пампинея предложила им уехать подальше от чумы, в загородное палаццо, где бы они «…не переходя ни одним поступком за черту благоразумия, предались там развлечениям, утехам и веселью, какие можем себе доставить».

«Ну прям как “Дом-2”!» – скажете вы. И ошибетесь. Это «Дом-2» как Декамерон. Только хуже. Продолжим чтение:

«…в церковь вошли трое молодых людей… в которых ни бедствия времени, ни утраты друзей и родных, ни боязнь за самих себя, не только не погасили, но и не охладили любовного пламени». Звали их Памфило, Филострато, Дионео; «…все они были веселые и образованные люди…»

И вместе с досточтимыми дамами они отправляются в загородное палаццо, которое находилось «на небольшом пригорке, со всех сторон несколько удаленном от дорог, полном различных кустарников и растений в зелени, приятных для глаз. На вершине возвышался палаццо с прекрасным, обширным двором внутри, с открытыми галереями, залами и покоями… Кругом были полянки и прелестные сады, колодцы свежей воды и погреба, полные дорогих вин…» Пампинея была избрана королевой первого дня. Потом Дионео взял лютню, Фьямметта – виолу, и оба стали играть прелестный танец. Потом Пампинея, пользуясь своей властью, предложила: «Если бы вы захотели последовать моему мнению, мы провели бы жаркую часть дня… в рассказах…»

И понеслось! Я сразу же устремился к четвертой, волнующей меня с юных лет новелле, которую рассказал Дионео. Молодой монах, прогуливаясь в чудных окрестностях монастыря, увидел очень красивую девушку и тайно провел ее в свою келью. Но на стоны любви «подтянулся», говоря по-современному, аббат, главный в этом богоугодном заведении, и, стоя у дверей, не закрытых молодыми в спешке, наблюдал. После чего в гневе удалился. Монах, выглянув, увидел уходящего аббата и понял, что погорел. И девушка будет опозорена. Но подходил Ренессанс, прежние устои рушились, и молодые, полные сил, соображали отлично. Он шепнул ей, что пойдет «в разведку», чтобы найти «безопасный выход», и он его весьма ловко, в стиле блистательного Ренессанса, нашел. Уходя, он шепнул девушке, чтобы она «вела себя смирно». Что он имел в виду – это мы скоро узнаем. Сластолюбивый и изобретательный монах пошел к аббату и сообщил ему… что он одержим неодолимым желанием… пойти в лес за дровами, и аббат это желание горячо одобрил. После чего аббат поспешил в келью монаха, чтобы спасти душу грешнице. Вот вам «Декамерон»! Думаю, он указал человечеству верный путь, как выходить из отчаяния. «…боясь повредить ее излишней тяжестью, не возлег на нее, а возложил на себя и долгое время с нею забавлялся». Потом вернулся монах (естественно, без дров, но аббат ему это простил), и аббат «вместе с ним осторожно вывел девушку, и, надо полагать, они не раз приводили ее снова».

Им хватило смелости. И наступил Ренессанс. Вот фраза Боккаччо: «…бедствия заканчиваются с наступлением веселья…» А у нас? В голову пришло лишь одно.

СЕВЕРНЫЕ ВЕДЬМЫ

Недавно я проезжал по Кольскому полуострову, созерцая однообразный северный пейзаж, и вспомнил вдруг, что когда-то здесь было довольно весело. Хибины были наимоднейшим местом, сюда съезжались покрасоваться лучшие люди Питера – успешные, спортивные, элегантные, веселые – как мы. Весь мир был у наших ног – как та сияющая снегом трасса. Загорелые, крепкие – каждый мускул звенел, – мы спустились однажды с горы в поисках необычных приключений (обычными мы были уже пресыщены). Внизу оказалось темновато. К тому же разыгралась пурга!

Наконец мы выбрались на какую-то улицу, абсолютно пустую. «Почта» – родная до слез, с голубенькой вывеской. «Надеюсь – хорошенькая почтальонша?» – высокомерно подумал я… Старуха. И даже две. Потом (видимо, тут работал какой-то телепатический телефон) появились еще две. Их стало вдруг четверо… как и нас! К чему бы это?

Хихикая, они сели на скамейку напротив, как на деревенских танцах. Появилась горячая кастрюля пахучего зелья, которое мы почему-то принялись жадно пить. Вскоре я стал замечать, что мы сделались довольно неадекватны – хохотали, расстегивали рубахи. Опоили нас! Вдруг Жека, мой ближайший друг, взмыл в воздух. Что это с ним? Из кастрюли валил пар, и в нем все терялось. Но я успел разглядеть, что самая маленькая, коренастая, настолько маленькая, что почти не видно ее, вскинула моего ближайшего друга Жеку на плечо и куда-то понесла. Руки-ноги его безвольно болтались… а ведь сильный спортсмен!

– Жека! – вскричал я.

Но тут и сам неожиданно взмыл в воздух. Куда это я лечу? Хоть бы одним глазком увидеть, кто меня несет? Может, хорошенькая?.. Но навряд ли. Кроме вьюги и завывания ветра, я ничего не видел и не слышал.

Совсем другая изба: более бедная, чем почта. Окоченел по дороге я, задубел – и, как бревно, тяжело был сброшен у печи. Наконец-то я разглядел мою похитительницу… Мечты, прямо скажем, не сбылись! Суровая охотница – это да! Она вдруг появилась в белой длинной рубашке, похожей на саван. Я задрожал. Видимо, начал отогреваться. Хозяйка моя вдруг полезла в раскаленную еще русскую печь – туда, куда ставят чугуны. Зачем? Но потом я вспомнил из рассказов отца, что в русской печи не только готовят, но и моются… Но зачем? Время ли мыться? И вдруг из печной тьмы высунулась костлявая ладошка и поманила меня.

Кто-то стучал в заиндевелое окно. Я глянул туда. Мой друг Иннокентий махал рукою куда-то вдаль.

«Уходим!» – понял я.

Я выскочил к нему. Мы быстро собрались на площади. Ушли?

– Моя бежит! – вдруг закричал я.

Она неслась в белой рубашке, как в маскхалате, с каким-то длинным предметом в руке. Ружье! Ну это как-то уж слишком!

– Валим! – скомандовал Иннокентий.

Из соседних улиц выскочили и остальные амазонки, с разными, преимущественно недружелюбными, предметами – и криками.

Уже и вьюга нам была не страшна – мы утонули в ней, обмерзая! Обмерзшими и какими-то молчаливыми мы вернулись в спортлагерь. Держались первое время особняком. Как и положено у русских людей – последовал долгий, мучительный самоанализ, переоценка ценностей. В погоне за наслаждениями мы перешли какой-то барьер, за которым начинаются ужасы. Жизнь показала нам изнанку. Хотя осуждать тех заполярных почтальонш тоже неверно. Они ведь не съесть нас хотели? Но больше так рисковать, уходя с обычных маршрутов, мы зареклись. По возвращении в город Жека, Михаил, Иннокентий и я сразу же женились на своих девушках, которым столько лет до того морочили голову, а Иннокентий к тому же вступил в коммунистическую партию, а затем безумно разбогател. Так что приключение то пошло нам на пользу. Делайте верные выводы! Не повторяйте ошибок.

Откинулся, довольный… Вот так! Мы вольные люди! Нас не засунешь в мешок… как меня когда-то хотели заманить в печь. Конечно, когда месяц сидишь в заточении, и нельзя выходить, кажется, что тебя притесняют во всем! Но все равно, последние две недели солнце опускалось в наш двор, и мы с Ноной стояли по два часа, вытянув лица к солнцу, замерев – но перемещаясь вдоль дома за солнцем. Это уже не совсем самоизоляция! Загорели даже. Свобода внутри нас.

Где же я все-таки подцепил заразу? Неужели в Италии? Элегантно, но страшно. Неужто во дворе? Просто, но обидно. Расстроился, бедную Нону вспомнил, как сейчас она, шаркая, переходит улицу с мчащимися машинами, вздрагивает испуганно. И все-таки она меня от многого прикрывает. И эту молодую дурочку вспомнил, что ходит с опросами. Тоже потерянная… Всем как-то тяжело. Но температура-то вроде спала! Работа – единственное лекарство.

ГОСТЬИ

Звонок! Нона вернулась? Дорогу позабыла? Радостно, конечно, но, с другой стороны, это означает, что не помнит уже ничего! Как дом-то свой нашла?! Рванулся к двери… Снова эта красавица. Интересно. Недоопросила, видать. Красота, правда, скрыта под маской. Где, интересно, их дают? Столько говорят – а в аптеках нету! Опять приступ бешенства? Спокойно.

– Могу я зайти?

Я не ответил ей грубо: «Вы уже зашли!» Только дружески:

– Конечно, конечно! Вот сюда, пожалуйста, в кабинет!

Вошли в кабинет. Отдельный.

– Садитесь!

Села на пуфик. Лодыжки сияют. Что же вновь привело ее, да еще такую смущенную? Пришла покаяться «аббату»? Ну мысли у тебя! Редко совпадают с реальностью. Но все же бывает.

– Как ваше настроение? – спросила она.

Опрос населения! Потом напишет диплом. Или даже докторскую.

– Да, честно говоря, надоело это безвылазное сидение. Хочется что-то сотворить!

Взгляд мой чисто машинально упал на ее лодыжки. Она торопливо встала. Лодыжки ее при этом чуть прикрылись брючками… Выразила свой испуг. Но опрос бесстрашно продолжила. Лучше бы она проводила опорос в расцвете сил и здоровья: десять поросят от одной свиноматки! И сияла бы на Доске почета. Но желательно в маске! Это душит уже меня бессильная злоба. Шляется неизвестно за ради чего. Так. Температура скакнула. Эпидемия всё же возникает внутри. Но в зависимости от обстоятельств. Хоть скорую может вызвать она?

Но разговор неожиданно повернулся так, что скорая выскочила из моей головы. Стала мечтой, но недостижимой.

– Вы что-то пишете? – посмотрела на экран.

Видимо, хочет определить по тексту – в норме ли я? Градусников, ясное дело, им не выдали. Дефицит.

Что же ей показать? «Северных ведьм» или «Новеллу четвертую»? Выдав ее за свою!.. Буквально на скаку остановил мышку на экране… Стоп! Не надо! Ни «Новеллы четвертой», ни «Северных ведьм». Погоришь! Чай не Флоренция! И не XV век! Цивилизация вон как шагнула! Мороз по коже! И интуиция меня буквально спасла. Но – частично.

– Расскажите лучше, как вы? – деликатно попросил я.

Вздохнула. Пришла каяться к «аббату»? Ну? Покайся! Но вышло все в точности наоборот.

– Девочки мне сказали… – набрала в грудь воздуха. Грудь поднялась. И – выдохнула: – …что я должна вас посадить!

Да. Резкое расхождение с мечтой! Даже скорая мне, похоже, не светит. Пахнет совсем другим видом транспорта. Вот он какой, нынешний «Декамерон». Особенно не размахнешься.

– Извините, я чем-то обидел вас?

– Да! – чуть слышно проговорила она.

– Чем же?

– Лодыжками, – пролепетала она. – Вы… развязно говорили о них. Это выглядело как сексуальное домогательство.

«Но вот же они!» – хотелось выкрикнуть мне. Разгулялся «декамеронщик»!

Но еще больше разгулялись они! Такие процессы нынче в ходу. В Америке возле суда, где засудили продюсера за домогательства, поставили скульптуру, изображающую новое правосудие: смертоносная Медуза в виде женщины с честным, разгневанным лицом держит в правой руке отрубленную голову героя – Персея, отрубленную за то, что он посмел покуситься на ее ядовитые щупальца без ее согласия. И лишился головы. По древнегреческому мифу – он победил. А в современной реальности – она! Вот сидит.

– Слушай… как зовут тебя?

Это, наверное, можно?

– Арина…

Арина, мать солдатская!

– Арина… Послушай! Но, может, можно как-то все уладить?

Но она безнадежно покачала головой.

– Не. Я уже выставила пост в Сети. Что во время массового обследования населения, со мной – да еще в эпоху КОВИДа! – произошел акт сексуального домогательства. Был проявлен нездоровый интерес к моим лодыжкам без моего согласия.

– И что?

– Ну… – Она раскраснелась. Но не от смущения, как я подумал сначала, а от гордости. Точнее, от смущения, смешанного с гордостью. – Уже сотни лайков, десятки перепостов!

Вот единственное, что ее увлекает. Победное шествие с моей головой на пике. Главные бойцы за справедливость – они, их не остановить. Раньше проводилось расследование – сейчас для осуждения достаточно лайков. Лайки есть – значит, прав. А сейчас эти… мысленные домогательства преследуются более рьяно, чем несомненные преступления – убийства по пьяни, например, не говоря уже о хищениях, которые выворачивают бюджет… Пустяки! По сравнению с упомянутыми лодыжками. От этого ужаса, видимо, все и заболели. И уже не излечить! Перепост – то есть чья-то передача сенсации своим друзьям – это и есть доказательство. Какие ж еще? Я попал. Главное, только Нона за порог – и…

– Ладно. Иди… Лукерья!

«Оформляй! – чуть было не добавил я – А я чуток передохну».

Но не вышло. Бац! Хлопнула дверью. Пошла подшивать новые сведения к делу. Лоб мой горел. Вот так и заболевают, и умирают! Из-за такой ерунды. И только вытянул ноги, вздохнул… Звонок.

Вернулась? Чтобы покаяться, наконец? «Аббат» на месте! Хотя держится за стенку. Припал к глазку. Совсем другая маска. Порочная! С Венецианского карнавала, с шутовски загнутыми вверх углами, усыпанная полудрагоценностями. Дорогая гостья. От пандемии не скрыться. Хотя каждый надеется, что это – не к нему. Но просто к каждому приходит в другой маске. Открыл. Теперь пандемия у нас. Венецианский карнавал. Каждый может прийти к каждому, и ничто не запретит, главное – в маске! В маске – значит, по делу, дресс-код и шрифт-код. Лоб потрогал. Горит! Быстро открыл. Факт подглядывания в глазок не будем светить. Лучше изумимся.

– Мила?!

– Маску снимать? – многозначительно улыбнулась. Обнялись. – Ну? Маску уже можно снять наконец-то? – проговорила она.

– Не. Погоди пока, – бормотал я. Надо успокоиться. – А я тут один! Как перст! Холостякую, можно сказать. Бедую. А откуда узнала, что я один? Унизительная слежка?

– Может, хватит юродствовать?

– Плохо слышу я вас!

– Сейчас в ухо дам – окончательно оглохнешь!

Вот это по-нашему.

– Не-не! – Поднял палец. – Спокойно! По плану.

– Ну и какой же план у тебя?

– Ну… отдыхать. После поездки! – зачем-то идиотски подмигнул.

– А за решеткой не хочешь отдохнуть?

– Уже знаешь? – пробормотал я.

– Такое наше дело – все знать.

– Директор информационного агентства! – Я поднял палец – И аналитического! – добавил льстиво.

– Ты здоров?

– В зависимости от обстановки! – сформулировал я.

– Может быть, ты слыхал краем уха, глухого своего, что наш медиахолдинг, к которому и ты имеешь косвенное отношение…

– Колонки. Для болонки, – зачем-то добавил я.

– …учрежден главным образом как центр борьбы за гендерное равноправие, в защиту женщин от домогательств?

Грозная какая! Проникла под игривой маской и… вершит!

– А зачем тогда… с лодыжками присылаете? – пискнул я.

– А тебе какие нужны?

«Никакие!» – чуть было не сказал. Но сам дал себе по башке. Соберись! Расклеилси…

– Кстати, я ее по другому вопросу посылала к тебе. Пандемия у нас! Слыхал? И эту тему тоже наше агентство ведет.

– Куда?

– Хороший вопрос! Пока сами не знаем. Скорее, она нас ведет.

– Да брось ты! – вдруг заорал я. – Что прикажут – то и напишите! Кто вы?

Глянул на себя, орущего, в зеркало. Точно тридцать девять и пять!

– Подумай-ка лучше о себе! Заслуженный деятель – и такой козел! По Сети пожаром пойдет!

– Ну и пусть!

Руку к ней протянул. Отрубят – пускай! Пропадать так пропадать! Но рука, к удивлению моему, дошла до цели!

– Так ты… не по работе?

– Не!

Свет внезапно погас, и наступила тьма. Тьма тоже разная бывает. Потом свет зажегся.

– Вот, набор тебе принесла. Раздаем бедным!

– О! Да это же богатство! – воскликнул я.

– Я думаю, и черствая корка восхитила бы тебя.

– Еще бы!

– Вот за это я тебя и люблю. И буду любить… пока ты всем восхищаешься.

– И тобой восхищаюсь! Как ты… – не договорил.

Воспользовавшись паузой, любопытный читатель (если он существует) может спросить: «Зачем ему еще и эта женщина? Да она еще и с претензиями, судя по всему. Нафига?!»

Отвечаю. Если и существует еще на свете красавец с моей фамилией, хитрый, успешный и даже с огромными перспективами, то этот красавец – я! Но только в ее глазах. И только в ее руках. И, не удержавшись, добавлю – и в ее ногах. Что мне делать-то без нее?

Чай! С принесенным дефицитом! Эх! Какие пресс-конференции мы закатывали с ней! Вспышки фотокамер! А какие люди! В простых, на первый взгляд, пиджаках. А какие вопросы! Народ ломился!.. Все КОВИД съел.

А эти нынешние круглые столы по телевизору… Не люблю. Всегда есть некоторые – абсолютное меньшинство, – которые знают, что делать, чтобы спастись, – и множество других, которые с упоением твердят, что ничего сделать нельзя, и лучше не надо. И, что интересно, они не просто в большинстве, но – в фаворе!.. Тридцать девять и семь!

– Милый! – она нежно коснулась. – Давно хотела тебя спросить, но не решаюсь.

Неужели о здоровье?

– Скажи… что за ахинею ты посылаешь последнее время?

Удар почище прежних! С лица повалил пар.

– Ты колонки имеешь в виду?

– И их тоже.

– Про Венецию читала?

– Эту – читала. Ну и где там про нас?

– Ты что? У тебя муж – медиамагнат! Тебе это надо?

– А ты думаешь, он читает тебя?

Это за упоминание о муже? Ведь спрашивала меня: «Идти?»

– А кто читает меня? – Больше меня все же интересовал этот вопрос.

– Автомат! – уверенно проговорила она. – Компьютер! И вот, что он видит у тебя. – Посмотрела смартфон. – Оригинальность – семьдесят процентов! Это означает – тридцать процентов постороннего.

– Никогда я ничего ни у кого не беру!

– Значит, у себя. Из прежних колонок. Автомату же это без разницы: плагиат.

– Оригинально.

– Вот… Тошнотность – двадцать процентов.

– Тошнотность? У меня?.. Что это?

– Это повторяемость одних и тех же выражений и мыслей.

– Я думал… это стиль.

– Да нет. Это тошнотность.

– Знаешь, кто ты? Броненосец «Беспощадный»!

– А ты – «Неряшливый»!

Дышали тяжело. Тяжелей даже, чем полчаса назад.

– У тебя что… жар? – протянула руку.

– Да. Наверное.

При таких-то делах.

Звонок! Пошла смело открывать. Голос Арины:

– Та-ак. Засада!

– Ты ведь была уже здесь.

– Я по личному!

Приятно это слышать. Возможно, перед кончиной. Сознание замутилось.

– Быстро! – сквозь туман донеслось. – Звони Михаилу Алексеевичу. Скажи, крупного деятеля везем. А я… – Рита повернулась ко мне. – Вот эти две таблетки. Сразу.

– Не надо мною командовать в моем доме! – я еще говорил, но слышал глухо.

БОЛЬНИЦА И КАБАК

Острая лодка по солнечной, мутно-зеленой воде выходит из-под моста Понте-Веккьо. Длинные весла опускаются в воду, гребок – и по бокам два завитка, напоминающих листья, и это вместе с лодкой похоже на лилию, символ Флоренции.

Сон гаснет. Я в полутьме. Смутно вижу белый халат. Чувствую себя необыкновенно легким, счастливым. Даже не помню себя таким. Где я? Подумал, видимо, вслух, потому что халат отвечает:

– В больнице.

И халат исчезает. Эту необыкновенную легкость, которую я испытываю, нельзя отпускать. Я сажусь в кровати. Потом бреду. Добавил – «в бреду». Дверь. Толкнул. «Удобства». Большая серая ванна, рядом унитаз без крышки с оранжевой полосой по днищу от ржавой воды. У меня что? Отдельная палата? Вот это да! Безумное ликованье. Теперь так будет всю жизнь? Замечательно. Значит, ушла болезнь, которая меня угнетала уже столько времени еще до больницы, – а я еще думал, что это нормально, и терпел. У другой двери, от которой веет холодом, висит мое пальто и шапка, я натягиваю их, толкаю дверь – и этой же рукой закрываюсь от света. Солнце! И легкий яркий снег под деревьями – только что выпавший. И уже с низкой крыши над моей головой летят золотые капли и пробили в снегу дорожку. Сразу и зима, и весна! Ни той, ни другой я в этом году толком не видел, было не до того, и вот сразу два времени года, одновременно. И – в больнице. А где же еще? Больше нигде и не увидишь в КОВИД. Природа теперь в основном определяется не как чудо, а как расстояние. Но мне никуда не надо спешить. Я – свободен. Интересно, сколько это продлится? Мимо идет женщина в белом халате и меховой жилетке, мельком глянув на меня… не говорит мне: «Уйдите!» Наоборот, улыбается. И я стою! Пока не начинаю подмерзать: щиплет пальцы. И я ухожу. Возвращаюсь в палату свежий и отдохнувший, как после лыжной прогулки. Так… Что дальше? Похоже, можно одеться и уйти. Но когда еще окажусь я в таком времени – зима и весна вместе, причем в самом лучшем их виде. Есть еще одна дверь в конце палаты, за второй койкой, застеленной. Эта дверь заперта. Странно. На улицу можно, а в коридор нельзя? Необычно. Но, значит, так надо. Я же в изоляции! Инфекционный бокс. И вдруг эта дверь открывается, и вкатывается дребезжащее сооружение с колбой и желтой трубкой, с пикой на конце. Женщина в белой маске до глаз и в голубых резиновых перчатках останавливает эту колымагу возле моей кровати.

– Ложитесь.

Неощутимо она вводит мне иглу в руку, и я в блаженстве лежу, закинув голову, наблюдая, как в колбе с жидкостью булькают белые пузырьки. По трубочке влага льется в меня. Почему ничего не помню? В бессознанке был? И даже не хочется ничего спрашивать. Перелив жидкость в меня, она вынимает иглу и прикладывает тампон в спирте.

– Все! Последняя! – радостно произносит она. – Полежите. Не спешите!

А куда мне спешить? На тумбочке дребезжит смартфон.

– Поздравляю тебя!

– С чем?

– Тебя выписывают. Оформляй все быстро и приходи.

– Куда?

– «Шинок».

– Сынок?..

– Я не шепелявлю… в отличие от некоторых. «Шинок». Украинский кабак.

Вспомнил вдруг Закарпатье! Пятьдесят лет назад. Была там такая же зима-весна!

– Проходишь сквозь двор наискосок. Там шлагбаум. Выходи. И сразу увидишь.

– А меня выпустят? Это не тот вроде вход.

– Ты что, мальчик, чтобы спрашивать?

– Да! – радостно ей отвечаю. – Такое впечатление, что сейчас родился.

– Ну приходи… новорожденный. Костюм твой в шкафу, рядом с кроватью.

И вскоре я оказываюсь в хатке с закопченным потолком, корявыми стенами, расписанными алыми мальвами, и всяческими макитрами на подоконниках и рушниками на столах. Меня проводит старик в вышиванке и сапогах, оселедец – длинный чуб – растет прямо из макушки, на выбритой голове.

– Сидайте!

Сидаю. На диванчик, застеленный пестрыми кошмами.

– Чудесно! – Я озираюсь.

– Это, фактически, мой штаб по спасению тебя! – Она улыбается. – Все уже тут знают меня. Что будешь?

– О, вареники с вишнями. И горилки. Сливовой.

– Молодец! Ну, звоню главному врачу.

– А надо?

– А то! Где бы ты был без него?.. Михаил Алексеевич! Придете? С удовольствием?.. Ждем!

Появляется Михаил Алексеевич. Круглый, как жбан. Веселые глазки. Усы. Очень как-то подходящий к этому заведению: ударит музыка – и пустится в гопак. Да я же видел его! Но расплывчато.

Здоровается со мной как бы мельком. Считай, меня здесь нет. Не положено. Все внимание – ей. Или через нее.

– Михаил Алексеевич говорит, что у тебя, видимо, был не КОВИД, просто какой-то редкий штамм гриппа… который ты, видимо, в Италии подцепил. Поэтому пришлось повозиться.

– Что значит «подцепил»? – взбрыкиваюсь я. – Общался я там только… знаешь с кем?

Михаил Алексеевич добродушнейше улыбается. Словно хозяин здесь. Может, и правда хозяин?

– Горилка грушевая? Наливай!

Появляется вдруг Арина. С повесткой? Нет, с книгой. «Декамерон».

– Вот. Вам везла. Ваша просьба. Но не приняли.

– Из аморальных соображении?

– Нет! – Краснеет. – Из медицинских. Так что в палате не была, не заразная.

– А я? – поворачиваюсь к Рите.

– Да тебя вроде крепко прокипятили! – с некоторым сомнением в голосе произносит она.

Потом мы пьем с Михаилом Алексеевичем на брудершафт. Потом меня транспортируют. Ослаб. Но «Декамерон» нежно прижимаю к груди. И расплывчато вижу, как Арина с Михаилом Алексеевичем оттоптывают гопак. Направляюсь к ним.

– Уймись, а? – голос Королевы.

В машине.

– Это еще и информационная эпидемия, – говорит она. – Информационное управление обществом.

– Представляю, сколько твой Серега-магнат гребет!

– С больницами мы работаем бесплатно, – холодно говорит она. – И отражаем все объективно. Первый больной, турист из Италии, появился в Петербурге второго марта!

– А я – в феврале!

– Слава богу, не ты разносчик. А то портрет бы твой в Интернете висел, и все бы плевались.

– Не я.

– А шестнадцатого марта уже заболело десять человек. А восемнадцатого была объявлена нерабочая неделя. Отслеживаем! Скоро закроем все рестораны и кафе. Так что радуйся. Погуляли в последний раз… счастливчик!

И, крутанув по площади, выезжаем на Невский.

ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД

Каждый раз, вылетая на Невский – с вокзала, а вот сейчас из больницы, – я пролетаю через свою жизнь, которая шла вот здесь. Отсюда – к концу. Эту часть, от Восстания до Литейного, мы звали Бродвеем еще в советские времена. Чего стоило в ту серую пору одеться так, чтобы на тебя смотрели! Не всем это удавалось. Но мы старались.

Я жил неподалеку от Невского, в доме № 7 в Саперном переулке. В соседнем здании был маленький заводик, и мы с друзьями по двору, холодея от страха, вбегали туда, вламывались в какой-то склад, сарайчик, и торопливо распихивали в карманы обрезки мягкой технической ткани. До сих пор чувствую в руках ее тепло, мягкость. Видимо – байка. Но дело было не в краже, боялись мы даже не этого – хотя и этого тоже боялись. Главной опасностью были сами эти обрезки, а, точнее, их цвет. Еще стояла серая сталинская эпоха, и такие цвета были опасны – и мы, дети, чувствовали это. Только для секретных технических нужд, большинству населения невидимых и неизвестных, могли зачем-то допускаться такие цвета. Неприлично ярко-желтый. Недопустимо нежно-зеленый. Интимно-розовый. Выносить их на улицу и показывать – значило идти против прежней жизни. Таких цветов, как имели те клочья, нельзя было увидеть тогда нигде. Это запрещалось. Хотя нигде, вроде, это не было записано. Но слишком многое тогда нигде не было записано, но прекрасно всеми понималось. А мы собирались эти «шарфики» надеть! Не сразу, конечно. Но вот такой миг настал. Дальше таскать эти тряпочки в карманах было позорно. И мы пошли – небольшой стайкой, чувствуя свою обреченность, почти как декабристы. Мы несли наши «знамена» спрятанными: разворачивать их на обычных улицах было глупо и ни к чему. Но где-то на подходе к Невскому мы зашли в парадную, сделали глубокий вдох – и вышли в невероятных этих «шарфиках»! Конечно, в них можно было появиться только на Невском – в зоне риска, в зоне творчества, – а где же еще? До сих пор помню то ощущение, отсвет того запретного цвета у себя на лице, свой страстный взгляд, обращенный к прохожим: ну, как? Я говорил уже – Невский тогда был Бродвеем, тропой стиляг, людей отважных. Но на лицах их наше появление никак не отразилось. Они нас не взяли к себе. Даже им, смелым новаторам, наши цвета не подошли, не вызвали сочувствия – и у них был свой строгий «кодекс цветов». И уже не в первый раз я ощутил тоску, неприкаянность любого творчества… снова не то!

Наверное, мои ровесники помнят мутные зеркала витрины на углу Невского и Литейного. Всё наше поколение, сочиняя себя, смотрелось в них. Смотрелся и я: тусклое отражение, жалкий, почти невидимый «шарфик» – и тьма, пустота вокруг. Дальше я шел уже на дрожащих ногах: все пропало. В очередной раз провалилось. Ты – никто. Тебя нет и не будет. Бойкие друзья, храбрившиеся на подходе к Невскому, по одному отстали, и я, отчаявшись, шел один. Особенно остро неприкаянность чувствовалась на Аничковом мосту, под знаменитыми бронзовыми конями, укрощаемыми человеком. Здесь одиночество мое становилось уже окончательным и бесспорным. Резкий ветер с Фонтанки вышибал слезы.

Как же потрясен я был, когда примерно через десять лет прочел стихотворение Бунина, написанное как раз про это состояние и про это место:

…Чернели грубо баржи на канале,

И на мосту, с дыбящего коня

И с бронзового юноши нагого,

Повисшего у диких конских ног,

Дымились клочья праха снегового…

Я молод был, безвестен, одинок

В чужом мне мире, сложном и огромном.

Всю жизнь свою я позабыть не мог

Об этом вечере бездомном.

И я не мог! Оказывается, гениальный Бунин, нобелевский лауреат, на том самом месте испытывал то же, что я! Близость с мыслями и переживаниями гениев так ощущается только на Невском проспекте, поэтому Невский – самый гениальный проспект. И они были такие же, как ты, так же страдали и терялись в трудных ситуациях, и так же бывали счастливы, украдкой и недолго. Ты – с ними, они поддерживают тебя, не дают упасть духом: «Ничего! И с нами такое же бывало! Держись! Все образуется. Ведь мы же устояли!»

А вот здесь – шаг назад с Аничкова моста, на углу Невского и Фонтанки – Достоевский, по его словам, пережил самый счастливый момент в жизни – выйдя от Белинского, который с восторгом отозвался о «Бедных людях». Вот на этом самом углу! Тут раньше стоял купеческий дом Лопатина, а теперь возвышается большой дом в типично советском стиле, единственный такой на Невском, с гигантскими скульптурами рабочего и работницы на фоне неба.

А чуть дальше, за Аничковым мостом, пережил свой самый счастливый миг жизни я – увидев, как, выйдя из Книжной лавки писателей, девушка вслух читает своему кавалеру мою первую книгу, и они смеются! Помню, мелькнула здравая мысль (что она здравая, с годами понимаю все больше): захотелось прыгнуть в Фонтанку и утонуть, ведь все равно уже большего счастья не испытаю! Так и есть.

А сама Книжная лавка писателей – что значила она! Именно из нее мы выносили в портфелях, радуясь и таясь, первые после долго перерыва тома Ахматовой, Цветаевой, Олеши, Бабеля, Белого, Мандельштама, Хармса. Долгий это был перерыв – для нас книги эти появились впервые и именно здесь. Кем мы были бы без них, без той нужной радости в нужное время, которую подарила нам Лавка писателей? То был еще и клуб, равный какой-нибудь книжной лавке Смирдина, – все писатели нашего времени собирались здесь.

Далее Невский пересекается Михайловской улицей, ведущей к дворцу великого князя Михаила, где ныне Русский музей. На Невский и Михайловскую выходит гостиница «Европейская» – самый шикарный отель и ресторан, в мое время усердно нами посещаемый. В ту уникальную пору шестидесятых полная свобода духа счастливым образом сочеталась с тоталитарной жесткостью цен – и мы могли тогда не только чувствовать свободу, но и как следует отметить ее.

С начала шестидесятых годов меня влекла к себе «Крыша» – ресторан на пятом этаже гостиницы «Европейской». Само помещение – чуть приплюснутое полуовальной стеклянной крышей и оттого казавшееся чуть более широким, чем было на самом деле, с круглыми столиками под сенью пальм, – создавало сразу ощущение комфорта, жизненного успеха: я в самом элегантном месте города, среди самых лучших, знаменитых, и я здесь – свой. Здесь было свободно, легко и, я бы сказал, уважительно. Достаточно было пройти с улицы Бродского (Михайловской) в крутящуюся тяжелую дверь, кивнуть знакомому швейцару, потом поздороваться с гардеробщиком, сбросить ему на руки пальто и на лифте подняться на пятый этаж, в буфетную «Крыши», где вдоль стены были стеклянные полки с роскошной посудой. Потом надо было поздороваться с женщиной-метрдотелем, но поздороваться отнюдь не просительно, а спокойно-утвердительно, и, получив ее кивок-разрешение (на это уходило несколько секунд, ничуть не больше), я появлялся в зале, на виду у всей публики. Тут, конечно, надо было выглядеть достойно, чтобы быть своим. Еще не наступили тогда (и никто не ожидал, что наступят) те чудовищные изменения в мире моды, когда можно прийти в ресторан в мятом лыжном костюме и грязных кроссовках. Шестидесятые – самая элегантная эпоха из всех, что я застал. Конечно, костюм – как правило, шикарный, без единой морщины, как говорится, влитой, – красивая рубашка и обязательно галстук, всегда яркий, из роскошной ткани… не то что теперешние мышиные хвостики, словно стесняющиеся сами себя, и при этом стоящие невероятных денег.

Вернемся лучше в прежние времена. Я и сидящие за столиком не разглядывали друг друга – лишь краем глаза определяли: это – свой! Минуту я стоял в арке входа – и уже учтиво подходил официант в черном костюме и бабочке и указывал на свободный столик. Шел за тобой, отодвигал-подвигал стул, пока ты садился, или два стула, если приходили вдвоем. Почувствовав негу, комфорт и уважение, я оглядывал зал: все свои. Пусть даже незнакомые, но – свои.

Почему я, студент-третьекурсник, чувствовал себя достойным этого места? Время было такое. Необходимы были красота, импозантность, образованность, интеллигентность, эрудиция – и появление в лучших местах. И сделаться на «Крыше» своим было так же важно, как получить красный диплом. Почему мое поколение выросло таким уверенным и успешным? Потому что молодость прошла не в подворотне или в подвале, как у других поколений, а в лучшем ресторане, где собиралась общество – еще «тогда»!

«Так что же? – лениво подумывал тогда я, развалясь в кресле, благожелательно оглядывая зал. – Выходит, от чего ушли, к тому пришли? И лучшее – это оказывается то, что существовало еще при царизме?»

Теперь уже, значительно позже, у меня возникает другой вопрос: если бы царизм длился вечно, пустили бы нас туда?

«И как это вообще может быть? – воскликнет студент нынешний. – Со стипендией – и в лучший ресторан?..» Феномен времени! Известно, что до революции «Крыша» была любимым рестораном студентов-аристократов, «белоподкладочников», как их называли. Особенно часто тут гуляли студенты Института путей сообщения, заведения аристократического… Но как же мы, дети советских родителей, оказались тут? Как же, интересно, мы гуляли на «Крыше», на какие деньги? Дело в том, что нам выпало время уникальное, которое не повторится больше никогда. Наступившая уже свобода духа, поднявшая «нашу волну», сочеталась удивительным образом с сохранившимися еще устоями прежнего государства, с тоталитарной жесткостью цен. Когда мы встречались с моей будущей женой Ноной, я заходил в сберкассу и каждый раз снимал ровно десять рублей… И этого хватало на вкусный ужин – миноги, горячая бастурма (все по две порции) и бутылка сухого. Это было место для молодых, место для счастья, для красивой любви.

Полумрак, томная музыка, лениво скользящий по залу луч прожектора со сцены, вдруг высвечивающий на твоем столе бокал с ярко-желтым соком манго. Такой интенсивный цвет и вкус больше мне не встречался – может быть, потому что именно там и тогда я ощутил роскошь впервые?

Невдалеке за столиком – знаменитый (не только талантом, но и образом жизни) художник Желобинский, с великолепной шапкой русых кудрей, с прелестным взглядом огромных голубых глаз, в ослепительно белом жилете, который на ком-то мог показаться чрезмерно роскошным, но на нем он гляделся волшебно – глаз не отвести. Рядом с ним его постоянная спутница (жена?.. паспорт при входе тут не спрашивали), великолепная (чуть старше его) знаменитая Ирина Бергункер, во всем черном, худая, казавшаяся даже чуть изможденной – в те времена, когда еще не было моды на худобу, будущую моду опережавшая… Огромные черные глаза, слегка трагические. Как сейчас вижу ее. Не с нее ли началась у нас мода на женщин утонченных, «жгутиков», перевернувших наше сексуальное сознание? Главное – тогда красавицы были «штучными», их знали по именам, у каждой была своя история и неповторимое лицо… «Конвейер» стандартного женского гламура заскрежетал значительно позже. А тогда были – Ирина Бергункер (даже фамилия волнует), Жанна Бончковская, тоже часто бывавшая на «Крыше» (и вскружившая голову главному кумиру и плейбою нашего поколения Василию Аксенову, выпускнику нашего мединститута и тоже завсегдатаю «Крыши»), и Ася Пекуровская, красивая, насмешливая и неповторимая, от нее потерял голову еще неопытный Довлатов, полетевший к ней, как мотылек на огонь… Увлекался Асей и Василий Аксенов тоже… Но любила ли кого-нибудь сама роковая Ася? Вопрос. Может быть, талантливого физика с непростой фамилией Римской-Корсаков? Наверное, да. Физики тогда тоже принадлежали к бомонду и «Крышу» жаловали. Особо запомнил я там ученого – красавца Гулю Березина, который к тому же еще и фехтовал на мировом уровне… Еще в советские времена он возглавил иностранный отдел легендарного Физтеха, самой известной в мире нашей научной фирмы, и тогда уже ездил за рубеж с блистательными докладами и привозил великолепные шмотки… Леня Романков, тоже физик, красавец и острослов, впоследствии депутат, один из ярких деятелей эпохи борьбы за демократию в Петербурге, пишущий интересные книги… Да, блистала «Крыша»! Хорош был всегда великолепно одетый, поглядывающий чуть свысока и насмешливо, худой, бледный и рыжий (как многие Гиппиусы) Никодим Гиппуис – этот был знаменит как киношник, умеющий написать сценарий на любую тему (кроме тех, конечно, на которые считалось писать западло, элегантность не позволяла). Он был еще и великий бильярдист, иногда появлялся здесь прямо «с поля боя» с персональным драгоценным кием в алом бархатном чехле. Красавиц он тоже не чурался, но, судя по разнообразию его дам, относился к ним менее серьезно, чем к бильярду, общался с ними высокомерно-насмешливо.

Реже – но зато с бо́льшим эффектом – являлся еще один известный представитель бомонда, тоже с аристократически-бледной кожей, Александр Шлепянов. Его элегантность, холеность, светское воспитание (как он шел, как садился, как разговаривал) выделяли его даже среди посетителей «Крыши», тоже людей весьма заметных. Откуда вдруг появлялись в Стране Советов такие «штучные» люди? Был слух, что каким-то таинственным образом он связан с заграницей, в частности, с Англией. Дипломат? Или родственники там? Или разведчик? Эти догадки косвенно подтвердились после ошеломительного успеха сделанного по его сценарию фильма «Мертвый сезон», где подвиги нашего разведчика на Западе передавались с большим знанием дела. И, видимо, не случайно вторую часть своей жизни Шлепянов прожил в Англии и даже получил какой-то высокий английский титул. Конечно, все это были «великосветские новости», не появляющиеся в газетах, распространяемые устно и, в общем, объединяющие то общество, в которое я так стремился войти. Как писал Маяковский, который тоже бывал на «Крыше»: «Делать жизнь с кого?» Мне хотелось – с них. На крыше Шлепянов, естественно, никаких сложных разговоров не вел, они болтали с другом Гиппиусом о кино (к которому оба были причастны), о бильярде (поймал отрывок рассказа Шлепянова про какой-то старинный бильярдный кий редчайшего дерева, который удалось ему найти у его друзей-антикваров). Недосягаемый мир! Чуть позже я узнал, что Никодим Васильевич Гиппиус – «всего лишь» сын Василия Гиппиуса, воспитывавшего в Тенишевском училище самого Набокова. Вот какие люди заполняли «Крышу»! Как же было не стремиться туда?

Постепенно и наше поколение «набирало вес». Вспоминаю как феномен: у нас еще не было опубликовано ни одного рассказа или стиха, да и написано было чуть-чуть, самое начало, но мы уже четко откуда-то знали, что мы – состоялись. И, как это ни странно, чувствовали мы это прежде всего на «Крыше». Советские издательства и журналы знать нас не знали, да и мы их знать не хотели, как-то мы не укладывались в их концепцию… да и не хотели в нее укладываться. А на «Крыше» нас уже признавали – это было первое место, где такое произошло. Видимо, самые чуткие люди работали тут. Нас знали по именам, а потом уже и по имени-отчеству, нас почтительно встречали, провожали, усаживали. Именно здесь мы впервые почувствовали свою значимость. Если кто-то из нас излишне погорячился, и не хватило денег, нам верили в долг. И, мне кажется, мы не подвели.

Естественно, и первые свои гонорары мы несли сюда. Первый в моей жизни гонорар – за детский рассказик, целых сорок рублей – я, разумеется, потратил на «Крыше». И как потратил! Я был с моим другом Андреем Битовым, а также были приглашены четыре знакомых манекенщицы из Дома мод – по две на каждого! И денег хватило. И даже слишком. В какой-то момент Битов, любивший самоутверждаться в активной форме, пошел прогуляться вниз и с кем-то там не поладил. Нам сообщили об этом друзья-официанты. Когда мы сбежали вниз, четыре милиционера пытались прижать Андрея к мраморном полу, но он не давался и даже называл стражей порядка сатрапами, при этом почему-то обвиняя их в том, что они не знают, кто такой Иван Бунин. «Знаем, знаем!» – приговаривали они, постепенно все-таки «придавливая» нашего богатыря, примерно как лилипуты Гулливера.

Дальше я передаю слово другому классику, Василию Аксенову, который тоже оказался участником данного эпизода, но рассказал о своем ви́дении этого несколько позже. Они с Асей Пекуровской, женой Сергея Довлатова, тоже направлялись на «Крышу». При этом они спорили. Василий Аксенов утверждал, что в Ленинграде нет молодых сильных писателей. И тут они вошли в холл и увидели Битова, которого с трудом удерживало в горизонтальном положении четверо милиционеров.

– Вот, например, очень сильный молодой ленинградский писатель! – произнесла Ася, грациозно указывая на распластанного Битова.

Битов поднял голову, увидел Аксенова и кивнул, при этом почему-то оскалясь. Так произошла встреча двух мощнейших литературных поколений (Аксенов все же был на пять лет старше). И как произошла это встреча! Можно сказать, в бою с силами реакции! Довлатов, который был помоложе нас и принадлежал уже к следующему поколению, можно сказать, тоже участвовал в этой встрече, хотя и косвенно, через свою жену, с которой он вскоре развелся… Но это неважно. Встретились на самом деле три поколения российской литературы! Причем – где! И как! А если считать и Бунина, который тоже тут косвенно участвовал, то и четыре славных литературных поколения встретились в этот миг! Вот какая замечательная тут была жизнь. Тут мы и окрепли, набрались наглости – и дальше нас было уже не сломить!

И профессию обретали мы в столь же значительном здании на Невском, доме Зингера, при нас – Доме книги. Здесь, начиная с 1920-х, располагались самые лучшие издательства, и по лестницам и этажам тут бегали еще молодые и красивые Алексей Толстой, Маршак, Шварц. Олейников, Заболоцкий, Зощенко, Хармс – всех не перечислишь! Заболоцкий писал: «…Над башней рвался шар крылатый и имя “Зингер” возносил». Дом этот построен в пышном духе модной тогда архитектурной эклектики архитектором Сюзором для немецкой компании «Зингер», делающей и продающей замечательные швейные машинки. В каждом доме была она – нежные воспоминания о ней связаны у меня с бабушкой, ловко вынимающей и со щелчком вставляющей в бок машинки хитро сплетенный из никелированной стали блестящий челнок, непонятным образом пропускающий через себя швейную нитку. Помню восторг от гениального этого изобретения, к тому же красивого, – машинка была так же торжественна, как рояль. И мы, выпустив здесь книги, продолжили славу этого дома!

И живу я волею судеб как раз на пересечении Невского и Большой Морской, напротив Дома искусств, в доме № 13 – тоже историческом. Тут внизу был оружейный магазин, где, по одной из легенд, секундант Данзас покупал пистолеты для пушкинской дуэли. Кроме того, тут был и знаменитый картежный вертеп, где волею Пушкина проигрался Германн из «Пиковой дамы». А еще тут проигрался и сам Пушкин – аккурат перед свадьбой! Но я – осторожно скажу, – кажется, выиграл – хотя бы уже потому, что здесь поселился. Как это произошло? В 1987 году из Парижа в Петербург привезли последнюю поэтессу Серебряного века, подругу Гумилева Ирину Одоевцеву и поселили в этом только что прошедшем капитальный ремонт доме, в длинной несуразной квартире, бывшей коммуналке, окнами во двор. Так было надо. Мол, у нас все в порядке, и эмигранты теперь едут назад. Когда-то Одоевцева была знаменита, мало того – очаровательна. Настоящее ее имя – Ираида (Рада) Густавовна Гейнике. Ее отец, Густав Гейнике, был богатый адвокат. Раннюю юность она прожила в Риге. В начале мировой войны ее семья приехала в Петербург, и вскоре Рада оказалась среди молодых писателей и поэтов, входивших в «Цех поэтов», которым руководил Николай Гумилев. Чуковский, хорошо ее знавший, вспоминал: «…она была женщиной с примечательной внешностью: гибкая, тонкая, с узким лицом, с узкими длинными пальцами, с пышнейшей короной темно-рыжих волос цвета старой бронзы, с зеленовато-голубыми глазами, с очень тонкой кожей той особой белизны, которая бывает только у рыжих. В одной из своих ранних баллад она говорит о себе как о перевоплощении кошки. Гумилев в посвященном ей стихотворении “Лес” называл ее “женщиной с кошачьей головой”. …она в своей стремительной кокетливой речи не произносила по крайней мере половины букв русской азбуки, что… почиталось признаком величайшей изысканности. Она была всего только юной студисткой, а важные члены “Цеха поэтов”, настоящие, признанные поэты, нас, студистов, почти не замечали и держали себя с нами свысока. И вдруг все переменилось. Рада Гейнике, сделавшись Ириной Одоевцевой, стала центром всего примыкавшего к “Цеху поэтов” круга, стала душой этого круга, предметом его восхищения и почитания». А теперь восхищаюсь ею я, в квартире, где она жила перед смертью.

Ей было за девяносто, но она была блистательна, как всегда, и в квартире окнами во двор сразу же расцвел вокруг нее замечательный «светский салон». Все, кто что-либо значил в литературе, были милостиво приняты ею. Долгожданная «смычка» современности с Серебряным веком произошла в этом доме, и я в этом участвовал. Одоевцева успела здесь выпустить свои превосходные мемуары «На берегах Невы» и «На берегах Сены» – они рисуют прожитую ею жизнь отнюдь не благостно, многие знаменитые ее современники порой изображены несколько не традиционно… Когда она умерла, не оставив наследников, ее квартиру по действующему тогда закону должен был унаследовать писатель – и им оказался я. При социализме писатели зависели от власти, и такому сомнительному в их глазах автору, как я, квартиру бы не дали – а при капитализме уже квартиры на Невском задаром не раздают. А я проскользнул в узкую щель между социализмом и капитализмом, когда твердые законы советской власти еще действовали, но самой власти уже не было, и она не препятствовала моим планам.

Зато уж об этом доме, привольно раскинувшемся на двух самых лучших в мире улицах – Невском и Большой Морской, – я знаю все. Особенно про себя.

– Приехали! – говорю я, волнуясь.

Как никак, на скорой уезжал, лежа на носилках, и из последних сил иногда поднимался, видя темные куски Невского: дворец Строгановых, скупо освещенный… и уже Белосельских-Белозерских. «Как быстро же пролетела жизнь! – мелькали мысли. – Неужели вижу мой любимый Невский в последний раз?..» И возвратился по пути моего триумфа, когда лучи как раз ложатся вдоль Невского.

– В арку занырнем. Открыто! Останавливаемся. Не надо мне помогать. Спасибо. Я сам.

Поднимаюсь по лестнице, не очень удобной, – но надеюсь по ней еще ходить и ходить. Не винтовая, а треугольная, и без перил. Свобода! Хоть по левой стенке ползи, хоть по правой. И вот, отдыхиваясь, стою перед дверью, шарю на груди.

– Слушай… А ты не знаешь, где мои ключи?

После секундного колебания она вынимает их из сумки.

– На! И больше не теряй.

Вставляю. И цепенею. И она тоже.

– Что?

– Я всегда запираю на один оборот. Странно…

Сколько раз я проводил этот фокус: вставлял ключ в скважину – и цепенел. Даже порой бледнел. Это в зависимости от того, кто стоял рядом и был должен уйти! Но сейчас это как-то больно. Спасла меня!

– Пока! – Она поднимает руку, – Ходи теперь только в маске. А лучше вообще не ходи!

Это она осерчала.

– Боюсь, что в масках мы не узнаем друг друга! – скорбно произношу я.

– И слава богу! – отвечает она и сбегает по лестнице.

Все. Я стою. Услышав хлопок внизу, тихо поворачиваю ключ. Странно. Замок и правда закрыт на два оборота. Неожиданно правду сказал… которой и сам не знал. Неужели это я в полубессознательном состоянии схитрил и закрыл на два, прогнозируя возвращение? Настолько умен? Это невероятно. «Код Попова». Фокус удался на двести процентов: Нона действительно дома!

– Венчик! Где ты был? А я соскучилась, приехала. Жду!

– И сколько ж ты, родная, ждешь?

– Да уж… часа полтора!

– Гулял.

И это чистая правда.

КОНЕЦ САМОИЗОЛЯЦИИ

Самоизоляция – самое время, чтобы разобраться в себе. Но не в чем, оказывается, и разбираться-то. Пуст! Как жбан после встречи с Михаилом Алексеевичем, моим другом! Все равно – встань и двигайся. Как робот, без всяких чувств. Сначала тупо наведи порядок хотя бы вокруг. Пижаму, еще чуть мокрую, – на батарею. Одеяло – проветрить. Потом приятнее будет спать. Каша засыпана с вечера, включаем. Батон у нас в холодильнике, не плесневеет. Чай в жестянке. Все под рукой. Неважно, какое с утра состояние. Ты – робот. И где-то через час «работы от сети» зарядится «генератор», и ты оживешь.

МОЛДОВЕНЯСКА

Должен был как раз сейчас поехать в Молдавию. Сорвалось! КОВИД! На утро первого «молдавского» дня, запертый здесь, я был в полном отчаянии. Зазвонил телефон. Жизнь кончается тогда, когда не ждешь радости даже от лучших изобретений человечества: телефона, мобильника… о телевизоре я уже и не говорю. Откуда ждать помощи? Может, душа?

…В Молдавии я был полвека назад – но воспоминание сохранилось яркое, словно это было вчера. Вспомнил, как в беззаботной юности, получив гонорар, шел по улице и вдруг купил билет и улетел в Кишинев, который мне рисовался раем. Так и вышло. Несмотря на зиму, какие-то деревья цвели. Пригревало солнце, и, главное, люди были легко и как-то празднично одеты. Некоторые, правда, шли в расшитых узорами молдавских полушубках-дубленках, но обязательно нараспашку, открыв себя солнцу.

«Жить хорошо! – пришла мне в голову вполне естественная мысль. – Но почему создается зло? Это ж требует усилий, и главным образом – над собой! Проще – вот так!»

И мысль моя тут же подтвердилась. Я зашел в «стекляшку», нагретую солнцем, и только сел, как из-за соседнего столика подошли два местных жителя в мохнатых папахах.

– Не откажешься выпить?

– О, да! Садитесь! – я стал лихорадочно выдвигать стулья.

– Да нет. Спасибо! – сказал один. Они еще и благодарили меня! – Понимаешь, заказали бутылку, а выпить не успеваем – надо идти. Выручишь?

Я только успел кивнуть, как они тут же исчезли. Но доказательством чуда сиял золотой столб коньяка на моем столе!.. Как же мне не хотеть в Молдавию?

Мобильник зазвонил. И я смело его схватил.

– Алло… Привет!.. Нет!.. Так – нет. Я в Молдавии!

Долгое молчание… Надеюсь, за его счет?

– Как – в Молдавии?

– Так!

– Что ж ты там делаешь?

– Наслаждаюсь!

Длинная пауза. Забыл, видимо, это слово. Гудки… Отлично! Теперь так и пойдет. «Я в Молдавии! – говорил я. – Ну, как?.. Солнечно! Все, пока!»

По мобильнику шло нормально, но, разгулявшись, я сказал «Я в Молдавии» и по домашнему телефону. Удивление было чуть больше, чем до того. Ну, ничего. Пусть привыкают.

…Этот столб коньяка я стремительно выпил и дальше летел буквально на крыльях – правда, часть маршрута на крыльях подводных, и за иллюминаторами сверкал Дунай. Вот уж не ожидал, что окажусь на Дунае и в Вилково – удивительном городке, в котором вместо улиц бесчисленные протоки, и по ним плывут лодки с загнутыми носами…

«Алло!.. Я в Молдавии! Да!» Два дня я прожил великолепно. С утра – огненный танец жок, после молдовеняска. Музыка – с той поры. Солнце сияло. И на третий день я уже полностью был в форме. Трудные дела… нудная работа… Налетай!

Вдохновение мое – можно уже к этому обратиться теперь – не раз прерывалось доносящимся из туалета прерывистым кашлем, хлюпающими звуками рвоты, после паузы – бессильным сплевыванием слюны. Выдвинулся туда. Нона – бледная, растрепанная – сидела на кухне.

– Ты чего?

– Да так, Веча! Подавилась чем-то. Нисяво-о! – Бледная улыбка.

С чего бы? Колбасу, правда, едим уже месяц. Другую не заносят, выходить – не рекомендуется. Чуть ли не каждый час к нам из-под гулкой арки доносится то ли лай, то ли карканье… слов не разобрать. Но все равно напоминает воздушную тревогу, я еще помню ее. Однако и без слов по этому тревожному гулу понятно: на улице опасно! Скоро подметки начнем жрать, не то что тухлую колбасу. Пожалуй, я отвел слишком большое время на то, чтобы разобраться в себе. Переоценил несколько свою глубину. Надо быстрее это сворачивать и выходить с кем-то на связь. И я даже знаю с кем.

– Извини, Веча! – произнесла Нона и, упираясь в спинку, поднялась со стула.

И защелкнулась в туалете. И те же звуки понеслись.

Да. Лучше не дурить, не отмахиваться, а рассмотреть самый худший вариант. Ходить недалеко. Цирроз печени. Не с утра, правда, а после прогулки по магазинам, она неслась, не снимая куртки, вот сюда – и те же самые звуки. Цирроз, твердый, как кулак, торчал у нее сбоку. Но сейчас вроде бы нет? Сколько уже не пьет. Но цирроз живучий. А ты потрогай ее печень, не бойся. Или весь честной люд обязан сейчас болеть только КОВИДом? Другие болезни не считаются и не лечатся? Да! Я уже не хожу к своему урологу, хотя необходимо, но как-то неудобно в годину всенародного бедствия с такой ерундой. И к Ноне так же отнесутся теперь. А тогда – вылечили. И даже врачи удивлялись: живучая она у вас. Но прошло двадцать лет. И потом – КОВИД. Другое все отменилось. Интернет не работает. Кто-то тупо отвечает – автомат, чувствую: «Оператор, ответственный за ваше подключение, объявлен во всероссийский розыск… Во всероссийский розыск. Ваш звонок очень важен для нас!»

Комаров даже не могут победить! В центре Петербурга гложут, как в тайге, причем круглый год.

Щелкнула задвижка, и вышла Нона, держась за стенку. Бледная, как смерть.

– Чего-то мне плохо, Веча! – Рухнула на стул.

Скорая сейчас выезжает лишь на КОВИД. Пандемия! Причем и на КОВИД, говорят, уже не едут, умоляют «держаться», пока койки освободятся. А как они «освобождаются» – ясное дело!

– Может, от колбасы это? – с надеждой спросил.

– Но ты ведь тоже ее ел, Веча?

Да. И, к глубочайшему моему сожалению и отчаянию, меня не тошнит. Сделал даже попытку… Нет.

– Ничего, Веча! Пройдет! – бодрилась Нона.

– Ну… Попей вот чайку! – брякнул фарфоровой крышечкой. – Еще есть. А я пойду поработаю!

Кивнула, головкой-огуречиком.

А я пошел в кабинет. А как же ж! У меня ж кабинет! Я же тут думаю. Но если долго будешь думать – отстанешь. И не нужен уже будешь никому. Кроме себя. Да и то заскучаешь с таким вахлаком. Кто-то, может, неторопливо напишет более моральный сюжет, но я – быстро звоню. С моралью разберемся на Страшном суде. Но с ней надо не в лоб, а как бы с кошкой, ласкаясь… а потом – хвать! Но тоже играючи. Только так. Главное – определить бы Нону в ту же больницу. По моим стопам. Михаил Алексеевич – чудо! Сколько выпито вместе горилки? Граммов восемьдесят. А результат – чудо. Может быть, Ноне повезет? Надеюсь, там еще лечат кое-чего, кроме КОВИДа? У меня-то был не КОВИД? Заодно помирюсь кое с кем, а то я что-то слишком утоп в мучительном самоанализе.

– Привет!

– О!

Хорошая буква.

– Неудержимо тянет в «Шинок». Тянет неудержимо. На место… выздоровления.

При этом, подлец, тонко рассчитывал, что закрыто все, просто погуляем, по одуванчикам, лирично. И всё порешим.

– А откуда ты узнал, что он снова открылся?

– Как?! – вырвалось у меня.

– С двадцать восьмого мая, то есть с позавчера, кабаки снова открыты!

– Надо это отметить!

Хотя средств, прямо скажем, не густо. Робот денег не шлет. Заодно разберемся. Надо две задачи ставить как минимум на одну встречу. Хоть одна сбудется.

– Идем?

– Через сорок минут! – отпечатала она.

На улице опять каркают. Но там КОВИД не КОВИД, а приходится маршировать, как солдатам под пулями. Вдоль Мойки шел, бегло любовался узким газоном с желтыми одуванчиками. Почему-то раз в год вижу их. Бац – и уже белые, и сдувает ветер. И – полгода прошло. Лечь бы сейчас среди них с бутылкой фиолетового вина. Вино и одуванчики. И глядеть в небо. «Тай думку гадать»! Зачем я не сокол, типа. И больше ни о чем! Стал заваливаться туда на ходу, но левой рукой себя удержал, под бок. Смирна! Отдохнем чуть позже.

Прибыл! «Шинок» стоит. Рушники и мальвы на месте. И среди них, как цветочек, – она! Так прямо ей в глаза и сказал.

– Омерзительно выглядишь! – отметила она.

Не время спорить! Тем более это правда. Подобострастно кивнул. Надо плавно поворачивать к тому, ради чего я пришел. К просьбе, которая вряд ли будет ей по душе. Но если бы мы всегда делали только то, что нам по душе! И она это понимает! Жизнь у нее была – будь здоров! Так что я… чтобы одну не тошнило – рискую любовью другой. Ищите другие варианты и сообщайте мне, в порядке узнавания… А пока… Любовь – за больницу. Чтобы одну не тошнило, жертвую своим счастьем с другой. Потом, может, придется наоборот, в обозримом будущем. Черт! Даже ластиться некогда. Как там – та? Набрал воздуха, чтобы начать, и вдруг икнул.

– О! – вырвалось у меня. – Значит – колбаса…

– Как-то странно ты себя ведешь! – подметила Мила.

Не спорю. Но главное, что меня тошнит. И довольно явственно. И это великолепно! Значит всё-таки колбаса, второй свежести, а никакой не цирроз. Кажется, я думаю вслух?

– Извини! – пробормотал я и зигзагами (так повело) направился к двери (которая, к сожалению, рядом) с приколоченной к ней мужским профилем. И, боюсь, оттуда понеслись звуки, аналогичные недавно описанным мной. Вышел, утирая с подбородка слюну.

– Да-а… Ты, вижу, хорошо подготовился к встрече со мной! – проговорила она почему-то радостно.

Это ее веселит. И я рад. Блевать – не цирроз лечить. И ей приятно. Думает, что я сошел без нее с ума. Окончательно опустился. Спился. Но не оттолкнет ли ее такой вариант? Однако радость двойная. Не надо с ней про больницу говорить. И вторая радость, что даже повода нет. Ура! Смотрела на мой энтузиазм с веселым изумлением.

– Вообще, ты странное выбрал место. Больница ковидная теперь – полностью! Бедный Михаил Алексеевич!

– Что?!

– Больных всех, которых он раньше вел, теперь принимает где попало. И он после смены по всему городу шастает.

– Как я рад! – вырвалось у меня.

– Чему?

– Видеть тебя!

Притом без какой-либо «нагрузки». Приступы тошноты перемежались приступами восторга. А порой совпадали! Но это уже не смущало меня. А ее – смешило.

– Ни разу еще не было столь необычного рандеву.

Вроде полегчало. И я с полным счастьем кинул ей свою голову на колени.

– О! О! – насмешливо проговорила она.

Но голову мою со своих колен не скатила.

– Да. Трагический вариант! – говорила она при расставании.

– Зато лучший! За всю мою жизнь! – сказал я, вдруг чувствуя, что это чистая правда. Чуть не зарыдал.

Потом я шел по Мойке, почесывая брюхо (все же вареников съел), и тут родилось впервые: «А так ведь можно и КОВИД пережить!»

Нона была ясная, как солнышко, и ела колбасу.

– Выбрось! – скомандовал я.

– Почему, Венчик?

– Нас с нее тошнит.

– Ну… немножко! – застеснялась она.

– Завтра едем на дачу, в Комарово.

– Уря-я!

ЦАРЬ ПРИРОДЫ

– Встал! – торжествующе произнес Илья, и тут же раздался легкий скрежет.

Мгновенно с озера, маняще поблескивающего за соснами, примчался здоровый парень в плавках, с полотенцем, накинутом на плечи.

– Вы поцарапали мне машину!

– Ну, давайте посмотрим! – добродушно сказал Илья.

К счастью, парень был с виду вполне приличный, даже благородный, в дымчатых очках.

– Вот царапина! – ткнул пальцем пострадавший.

– Где? – Илья надел очки и стал всматриваться. – А-а…

Сквозь очки действительно можно было разглядеть на бордовом крыле джипа черточку, но неглубокую – такую можно сделать и спичкой.

– Может, договоримся? – вступила Лена, жена Ильи.

– Ремонт крыла обойдется в девятнадцать тысяч! Если можете заплатить сейчас – пожалуйста! – произнес пострадавший.

– Нет уж, вызывайте ГИБДД. Будем разбираться со страховкой! – сказала Лена.

Тот взял серебристый телефончик и стал звонить.

– Лена! – вспотевший Илья вылез из кабины. – Ты не видела, где мои права?

Мы стали искать их втроем. Машины напирали, гудели. Илья утирал пот. Седые кудри его слиплись и утратили обычную красоту. Господи! Заслуженный человек, доктор, профессор, столько сделавший за свою жизнь, сейчас будет унижаться перед молодым парнем, «срубившим бабки» на какой-нибудь торговле окнами! И тот ведь все понимает, но пощады не даст!

– Без прав мне хана! – с отчаянием произнес Илья. – Лишат на два года!

Я смотрел на него. И вдруг вспомнил студенческую его кличку – Граф, образовавшуюся из простой русской фамилии Евграфов (батя его, кстати, был водитель). Но Илья действительно был граф! И вот итог.

– Спокойно, Граф! – произнес я. – Сейчас найдем!

В бардачке, где же еще? И нашли, аккурат перед появлением ГИБДД. Первая победа!

Инспектор, глянув на «последствия аварии», явно пришел в ярость, но смолчал. Дал «пострадавшему» конец рулетки, и они стали измерять и рисовать схему всего «поля боя». Илья, протирая очки, стал заполнять бланк страховки, ручка, как всегда, не писала. Озеро заманчиво сверкало за соснами последним светом, солнце садилось.

– Значит, так, – инспектор наконец «огласил приговор», – дел тут всего на пятьсот рублей! У вас есть?

– Только на даче, – сказал Илья.

– Вот и отдайте ему! – Инспектор ткнул пальцем в «пострадавшего», сел в машину и, включив душераздирающую сирену, стал пробиваться через «железное стадо».

– Поехали, – сказал Илья парню, и мы, усевшись в наш скрипучий рыдван, двинулись за гибэдэдэшником.

– Смотри-ка! Едет! – обернувшись, сказала Лена.

Огромный красный «Гран чероки» послушно катил за нами. С роскошным этим эскортом мы и въехали через покосившиеся ворота к обшарпанной даче. Кредитор наш опустил стекло. Ничто, похоже, не дрогнуло в его душе.

– Подожди. Сейчас вынесу, – сказал Илья и по крыльцу, уже ходившему от ветхости ходуном, поднялся на террасу. – Вот! – Вышел с ассигнацией. – У меня только тысяча. Будет пятьсот?

– Мелких нет, – глянув в бумажник, сказал он.

Я с интересом вглядывался в него: правильное лицо, правильные очки. Я еще не знаю таких. Любой мой приятель давно сказал бы: «Да ладно!» – и укатил, тем более увидев эти «хоромы»! Этот не двигался. Чудный экземпляр.

Илья, нагнувшись, поднял кривой ржавый гвоздь (от сарая, который пришлось-таки снести).

– Ладно! Даю тысячу. Но немножко тут процарапаю, еще на пятьсот.

Гладкое лицо пострадавшего исказилось.

– Ладно! – вдруг сжалился Илья. – Держи гвоздь. И обещай, что сам это сделаешь. Обещаешь?

Тот молча взял тысячу.

– Подожди! А гвоздь? Лена! Дай, пожалуйста, пакетик. Нет – слишком шикарный. Попроще. Вот. Держи!

Пострадавший молча взял гвоздь в целлофане и, так ни слова более не сказав, выехал за ворота.

– Да. Всё же я граф! – сказал Илья.

Ночью вдруг притопал к крыльцу еж. Водил своим хоботком, довольно длинным. Что-то хотел. Поднял на террасу его. И он задремал у блюдечка с молоком. Проснулся я от дикого топота. Ну просто маленький слон! Полночи не спал, потом все же решился, спустил с террасы его! Разумеется, бережно. Но он обиженно фыркал. Нарушил права ежа? А чего он топал? Понимаю: общественность будет не на моей стороне. Я – царь природы!.. Или уже нет?

Завтракаем, вытащив стол на траву, с удовольствием наблюдая, как солнце, двигаясь, освещает по частям клумбу и, наконец, желтый тюльпан в центре, на высокой ножке – символ лета!

Чай вдруг кончился. Надо идти за водой. Благо, недалеко – колодец за клумбой. Жаркое лето! Выходишь на солнце – палит. Изогнутая железная ручка крутится, ведро на цепи падает и звенит, ударяясь об воду – там, в прохладе и глубине. Выкручиваю его вверх с натугой, и ведро вылезает из тьмы, раскачиваясь и расплескивая прохладу. Ставлю на край колодца, с гулом лью холодную воду в свое ведро. И тащу к дому. Подношу к умывальнику.

– Осторожно! – крикнула жена.

К последней капле, сверкающей на соске умывальника, присосались осы. Две. Нет – три!

Весь июнь не давали нам съесть кусок, налетали, ползали по губам. Мы отмахивались и ходили в укусах. А после того, как жена, обезумев, подняла швабру, чтобы сбить их гнездо над крыльцом, уверенно напали, и лицо ее долго еще напоминало кубистическую картину в стиле раннего Пикассо…

– Ладно. Пусть попьют! – говорит Нона.

Молодец. Природа – наше общее хозяйство. А тут осы не поены! Непорядок. Все же лето. Наш общий праздник. И хочется быть добрым. Ко всем. Но в разумных пределах. А то осы обнаглеют.

Рассказал соседу про ос. Он в ответ: на Щучьем озере развелись бобры. И дача знаменитого боевого адмирала – всегда любуюсь ею на дальнем берегу – бобрами, оказывается, буквально оккупирована. Изгрызли весь берег, повалили деревья, и к воде теперь не пройти. Настроили хаток, каждая с небольшой дом, и вгрызаются дальше. И попробуй их тронь. Бобры, говорят, мстительны, могут и дом изгрызть. И наследники адмирала бессильны. Даже палки в руки не могут взять! Красная книга? Я думаю, был бы жив адмирал, полетели бы эти родственники крыс вверх тормашками!.. Мы уже не те. Боимся сделать что-то, оглядываемся. Вдруг запрещено? Боимся. Царь природы теперь – бобер.

Как быстро прошло лето! К счастью, ни разу не вспомнили про КОВИД. Так без телевизора же! А в компьютере набираешь, что надо.

Я вышел на берег озера. Подул широкий ветер, и весь простор до горизонта стал серым, рябым, грустным.

Познакомились мы с ней на этом берегу. Примчалась на велосипеде. Я обомлел от ее красоты, а она мгновенно переоделась и кинулась к воде. Сейчас искупается и так же стремительно умчится.

– Стойте! – вдруг вскрикнул я. Она обернулась. Что говорить? Я показал на небо: – Пусть тучка пройдет!

– А! – Она весело махнула рукой, кинулась в воду, и тут же вынырнуло солнце, и рябая золотая дорожка протянулась к ней по воде!

И всегда – когда ни появлялась она, в любую погоду – солнце летело за ней, как шарик на ниточке, и все начинало сиять!

Помню, как к нам сюда припыла утка с двумя утятами: они привыкли тут клянчить булку, и утята, два мохнатых комка, ловко ныряли, явно работая на публику. И выныривали как далеко! Срывали аплодисменты и снова азартно ныряли. Она хлопала в ладоши, народ вокруг ликовал.

Обнимались с ней, я опирался спиной вот на эту березу, склоненную к воде. Теперь суровая, «вороненая» ветром гладь – и нигде ни души, вплоть до редкого леса на дальнем берегу. «Здравствуй, грусть». Мы все когда-то читали этот роман. Да, жизнь прошла… не мимо, конечно, но – прошла…

О! Наша уточка! И на всем суровом просторе – одна! Сердце сжалось! А где же детки ее? Улетели?

Оставляя за собой гладкий треугольник среди волн, устремилась ко мне! Узнала? А как же!

Жаль только хлеба нет! Как нет?! А бутерброд с сыром! Стал торопливо крошить, кидать. Вода вдруг словно закипела, какими-то «узлами» пошла. И в воде какая-то борьба! Это рыбы отнимают хлеб у нашей одинокой уточки! Их-то уйма, а она одна! К тому же с мерзкими криками налетели чайки, стали у нее под носом хватать с воды хлеб. Бедная! Я поднял камень, швырнул. Целил в чайку, а попал в уточку! Почти! Камень плюхнулся в воду, а она с протяжным кряканьем чуть отлетела, шумно бороздя лапами воду, и снова села. И тут из-за маленького мыса быстро выплыли два селезня, два богатыря, грудью вперед поперли ко мне: «Что, дядя? Какие проблемы? Хочешь схлопотать?» – «Нет, нет, ребята! Все нормально! Просто стою!» С такими богатырями лучше не связываться. Заклюют. Залюбовался их голубыми воротничками на шеях. Сынки? Или ухажеры? Оба варианта чудесны.

Дунул ветер, и с деревьев полетели на темную воду желтые листья, тонкая кора, и какие-то семена на вращающихся, как пропеллер, прозрачных пленках. Вся плавающая семейка принялась их дружно клевать. Как же все слаженно в природе. Почему – не у нас?.. О! Вот и мне корм. Рухнул в мягкий мох на колени. На кочке, среди мелких глянцевых листиков – круглая, красно-белая брусника. Пятерней прочесал кустик, собрал все в кулак, раскрыл ладонь. Осторожно дунул, сдувая листики, глянул и горстью – в рот. Ягодки поскрипывали на зубах. Как водится, после заморозков уже сладкие, хотя и с хвойной кислинкой. О! А там еще больше! Прям на коленях «пробежал» до соседней кочки, словно боялся, что кто-то меня опередит. Торопливо ел горстями, лишь выплевывая мелкие листочки. А сам уже наметил дальше – помчался туда на промокших коленках. Во жизнь! От впечатлений и от прохладной свежести кожа моя, я чувствовал, разгорелась, дыхание сделалось сладким и глубоким. И – тормознул. Вот это встреча! Груздь! И какой! Чуть не со сковородку. За сковородку можно и принять: мощный круг чугунной расцветки, крепкие края загнуты внутрь! Ну здравствуй, груздь! Начали с ним бороться. Пытался открутить ему «башку», крутил, как баранку автомобиля, но он, уже прихваченный холодом, звонко скрипел, но не ломался! Я отпрянул, утер пот. Правильно, груздь. И не надо сдаваться!

Я вскочил на ноги и бодро пошел. Какие проблемы?!

В бухточке, где мы все время купались, причален плотик – несколько бревен, стянутых скобой. Сверху лежит доска – весло гондольера. Ну что? Поплыву? Закончу лето, как надо! Посмотрим, кто царь!

На плотик я вполз на коленях, но потом, покачиваясь (волны хлюпали), выпрямился! Вот так. Теперь плывем к готическому замку на дальнем берегу – адмиральской даче. Издалека – гордой и неприступной. Оглядываю берега: чего только не было – и вот тут, и вон там! Тут прошла половина жизни. Вторая. Но – лучшая! Гребу. Приближаясь к замку, я вижу, что берег захламлен. Это уже часть природы, а не людское жилье! Человек – царь природы? Вижу, что кто-то плывет мне навстречу. Голов пятнадцать! Прилизанные волосы. Оскаленные зубы. Бобры! Плывут мне на помощь? Навряд ли.

Сердце затрепетало. Точнее, задрожал телефон на груди, в карманчике. Выудил его двумя пальцами. Не искупать бы. Ошибку будет не искупить.

– Алло!

На экране телефона – ее портрет. И тишина. Голоса нет. Что случилось?

– Алло!!

Бобры буксировали мой плот к замку, и притом его разгрызали. Я сам им, видимо, не интересен.

– Алло!

И, наконец, глухо:

– Михаил Алексеевич умер!

– Как?

– От КОВИДа. Лечил, лечил и…

Долгая пауза.

– Алло! А похороны когда?

– Сегодня. На Волковом, в четыре… Я сначала даже не хотела тебе звонить!

Какая-то слишком красноречивая пауза. Тишина, но читается: «А какой смысл тебе звонить?»

– Что ты молчишь?! – кричу я.

Бобры в ус не дуют! Опять на мне какая-то вина! Но я же не говорю: «А какое мне дело?»

– Приедешь?

– Сейчас. Подожди. Извини, пожалуйста! Бобры буксируют меня и грызут!

– Опять твой бред! Очередная «поповщина»!

– Это не бред! Это моя реальность.

Но в трубке уже глухо. Конец связи. И я под воду ушел! Плотик мой растащили грызуны.

Мокрый весь, сел за стол. Телефон бережно положил, включил компьютер. Торопливо дописывал: «Меня бобры вниманием не удостоили. Если бы я был Буратино – другой разговор».

– С тебя капает! – удивилась Нона.

– А, да. Сейчас.

Что же еще дописать? «Знаю, что в озере есть еще выхухоль и выпь. Надо бы и с ними познакомиться поближе!»

Глянул на часы.

– Убегаю!

– Мокрый?

– А-а. Нет.

ПОЛОСА ОТЧУЖДЕНИЯ

До железнодорожных путей добежал. Зона отчуждения, как говорили когда-то. «Потому что она отчуждает наши руки и ноги!» – говорила одна моя знакомая, которая стояла… вот здесь! Взлетел на платформу. Успел! Весь народ на платформе. Но это как раз говорило о плохом. Электричка опаздывает. Старичок-грибничок наяривал в телефон: «Ты там не паникуй! Минут на сорок, говорят, задерживается!» Это – конец. Надо позвонить моей королеве, окончательно ее огорчить. Охлопал себя. Телефончика нет! И уже не успею туда-обратно. А если успею, то высунув язык. Кто я такой, чтобы так бегать? Но без него я абсолютно жалок. Мог бы что-то произнести величественно. А так – наг.

Но есть, оказывается, и другая жизнь, которую, уткнувшись в мобильник, давно не видел. И оказался как раз… на разломе ее. В критический момент опоздания электрички!

Слева от меня – весьма приятная молодая компания. Даже не представлял, что такие бывают. Сидят на скамейке, некоторые стоят и чинно, приятно разговаривают. Сразу подумал: наверное, приезжие из какого-нибудь малого города. И одеты скромнее, чем… Чем те, что справа. Те одеты, безусловно, крикливее и непрерывно матерятся, включая красавиц-подруг. И явно не от бедности, не с отчаяния: просто так сейчас повелось. И сразу наглядно видно, что язык не только до Киева доведет, но и до беды, и до тюрьмы, легко. Чтоб материться, нужна и соответствующая ситуация, и вот: лидер гнобит аутсайдера – тот бегает, пугливо похохатывая, вдоль платформы, а лидер почему-то швыряет в него раз за разом своей грязной, но фирменнейшей кроссовкой, потом орет: «Принеси, урод! Слышишь, принеси! Урою!» (текст, сами понимаете, смягчен). И тот приносит – не подходя близко, кидает хозяину, и тот, вместо того, чтобы надеть, снова швыряет ее в него, и повторяется ругань. Ускоренная школа языка. Увы, русского. И соответственно – жизни, следующей за языком. Девчонки злобно смеются, активно курят… в «крутую компанию» попали – не упускать же такое!

Компания слева от меня, вовсе не злобствуя из-за опоздания электрички, вдруг начинает играть в игру, в которую и мы играли когда-то во дворе. И потом в люди вышли. Игра, кстати, не из тупых: один другому шепчет слово, и надо изобразить его жестами, остальные угадывают. Ну-ка… «Эйфелева башня»? Точно! Девочки, исполняя очередное задание, в меру кокетливы, но без вульгарности. Мальчики серьезны, просты, улыбчивы. Что за компания, что за чудо такое для наших дней? Глядя на них, все больше удивляюсь и радуюсь. Школьный класс? Институтский курс? Да нет, навряд ли, увы. Никакой курс, никакой класс не внушает сейчас своим ученикам такого «закона положительности», правильного поведения. Только наоборот – словно в этом сейчас задача воспитания. Скорее всего, это чудо сотворил какой-то один человек – и, увы, не официальный воспитатель! Может, отец вот этого умного мальчика, главного заводилы?

Надо это как-то отметить, что-то сказать – нельзя пропускать дорогое.

– Ребята! – Я делаю шаг. – Вы… замечательные! Не дадите ли позвонить… забыл мобильник!

Без повода бы не решился их похвалить. Слава мобильнику! Вернее, отсутствию его. Веселый их разговор на мгновение прерывается. Наверное, вид мой дик: красен, взъерошен – бежал, опаздывал.

Наконец самая милая девочка, чуть поколебавшись, лезет в сумочку, вытаскивает телефон. Наконец-то мне нравится нынешняя молодежь!

– Скажите ваш номер.

Королева моя трубку не берет. Гудки, гудки.

– Спасибо! – говорю я. – Достаточно!

Мне уже хорошо. Тут есть на что поглядеть. Почаще бы надо забывать мобильник!

Пришла, сверкая фарами! После долгой жизни в избушке на краю леса в электричку входишь как в праздник – хочешь сразу всего. Жадно смотришь: «Ну?! Что? Где тут цивилизация?» Сладкий запах прелой после дождя одежды. Запотевшие от дыхания стекла. Теперь надо точно выбрать, к кому сесть – нельзя терять предстоящие полтора часа, надо их максимально наполнить… Это потом все уже станет привычным, обычным, но пока – жажда! Но выбора, увы, не было: сесть можно лишь в одно купе, на одну лавку, и то место было занято рюкзаком – соседи, мол, нежелательны! Не очень чтоб дружелюбно начинается мой контакт с современной цивилизацией. Ну ничего, перебьется! Я подвинул рюкзак и сел. Юноша с тонкой бородкой, держа перед собой телефончик, гонял по экрану пинками большого пальца каких-то монстров без головы среди однообразных руин. Не глянув на меня, нервно схватил свой рюкзак – отвлекают от главного, – вскочив, поставил его на полку и, рухнув на место, продолжил бой. Хороший сосед для долгой дороги! У окна сидел какой-то бледный пацан, я почему-то подумал: «Детдомовец» – и тоже истязал телефончик. Отличные спутники! И те, что напротив, не лучше, хоть и постарше. Его гаджет – так называют эти плоские штучки – опять же лежал на соседнем с ним сиденье, занимая, замечу, место в наполненном вагоне, но это не беспокоило его. От гаджета к его голове тянулись «вожжи», им управляющие, точнее, проводки, вставленные в уши, и окружающий мир его не интересовал. Даже глаза его были закрыты – возможно, видел «гаджетский» сон. Подруга его спала, прислонившись к окну, но проводков в ее ушах я не заметил – возможно, видит свой собственный сон. И нельзя понять, одна ли эта компания или отдельные особи – никаких контактов между ними не наблюдалось… И только в самом конце выяснилось – компания, пошли вместе… Мы веселились не так. Да, цивилизация, о которой я так тосковал, сильно переменилась, особенно это бросается в глаза после долгого перерыва…

Да, «электронное детство» пагубно – об этом все говорят. Спорят о конце света, а он уже наступил, и от всего, что билось и страдало, осталась лишь «электронная версия»…

Но – повеяло жизнью! Размашисто распахнув дверь, вошла румяная бабка с плетеной корзиной в рюкзаке за плечами, сама в немалых летах, седая, но румянца, свежести, запахов жизни в ней было больше, чем у всех этих… «гаджетов» – иного слова не подобрать! Ни один даже не шелохнулся: нас для них нет! Постояв, бабка уверенно сняла с места гаджет и положила «спящему» на колени… Тот вздрогнул, но глаз не открыл. Бабка села, поставив корзину рядом с собой. Запахи… вянущей листвы, покрывающей… что? Я втянул аромат… Грибы! Да, грибы, безусловно, здесь побывали… но сейчас – донюхался! – клюква, тронутая первым морозцем, сочная, сладкая! Но соседи не реагировали. Из жизни ушли! Прогрохотал встречный состав с цистернами… Куда мчимся? Я повернулся к бабке, в надежде завязать разговор, но и она уже тыкала в телефончик! И я, по примеру соседей, закрыл глаза. Может, открою – и что-то увижу? Несколько раз порывался, но говорил себе: «Погоди! Рано!»

И наконец – открыл! Кое-что изменилось. Вместо покосившихся изб шли солидные виллы. Жизнь всё-таки есть! Меняется, наступает!

Отъехала дверь… и вошел мой знакомый! Давний. Очень. Сдуру я улыбнулся, но он в ответ распахнул свою кожаную сумку, вытащил гаджет и занырнул… Ну да, зубов сейчас у меня мало. Но будут же. За этим и еду! Но рассказать некому. Когда уже шли новостройки, я все же не выдержал:

– Тимоха! Привет! Помнишь, в сто девяносто третьей в баскет играли вместе?

– Не припоминаю, – процедил он. И прикрылся планшетом, как щитом. Гаджеты у них!

«Гад же ты!» – подумал я.

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ КЛАДБИЩА

Встретила меня у кладбищенских ворот.

– Понимаю, это такой «код Попова» – опаздывать ко всему неприятному?

– Ну почему «неприятному»? – пробормотал я, мало соображая, что говорю.

Все уже выходили на площадь, садились в машины.

– Мобильник забыл! – пробормотал я.

– Ну, естественно. Чтобы тебя ничто не отвлекало… от тебя!

– Почему? Как раз отвлекало… Многое.

– А по-моему, так тебе все фиолетово!

– Нет!

– Ну, ты едешь?

– Зачем?

Похорон, кажется, наша любовь не пережила.

– Он и на собственные похороны опоздает! – сказал кто-то в маске, проходя мимо, похохатывая.

Видеть бы его рожу! А из-под маски говорят что попало… КОВИД!

– Вот видишь – о тебе уже мифы. Тебе, впрочем, удобные. Ты едешь?

– Нет. Остаюсь… Навещай!

На последнем слове она вздрогнула, но все же села и укатила. И, как я понял, хлопок дверцы обрубил прошлое. А будущего не предвидится. Я подошел к свежему холмику с портретом Михаила Алексеевича. Вот такой он, жизнерадостный. Не озирайся! Больше всего меня на кладбищах теперь расстраивают не даты смерти, а даты рождения. Одноклассники. И даже учащиеся младших классов!

Как сильно я теперь реагирую на все. Раньше видел все это в гробу, в хорошем смысле слова… А теперь – цифры терзают. Надо связаться с кем-то. С Ильей? Похлопал по груди. А-а… Мобильника нет. Свободен. Один. Нет! И тут какой-то репродуктор сыскался, закаркал: «Будьте осторожны, не покидайте своих квартир». На кладбище это странно звучит. И мне, что ли, не покидать? Ни одного ковидца так и не увидел вблизи. Впрочем, если бы увидел – мог бы не увидеть больше ничего.

Но – дела. Теперь дела приходится делать параллельно с похоронами. Точней, продольно. Раз уж выезд на похороны… надо сделать и остальное все. У меня, оказывается, есть неоформленное наследство. Мила раскопала. Но наследство довольно тяжелое. Доля квартиры. Мамина. Я думал, она уже есть у меня, но, оказывается – фиг. Нужно было в течение двух недель оформлять после маминой смерти. Иначе к государству отходит. В ЕГРЮЛе сказали: одна треть в ведении государства. Вот тут оно не промахнулось. Оттяпало. Наивно думал, автоматом мне перейдет мамина доля! Фиг! Государство о себе позаботилось, а о тебе – нет. Не уведомило. В его обязанности это не влезло. Зато теперь, оказывается, в одной из комнат у меня может оказаться государственный орган. Или крупный государственный деятель. Или родственники его. На самом деле цель у них есть. Разрастаться и размножаться на основании ими же созданных законов – про заботу о нас! И для осуществления этой заботы – не исключено! – им может понадобиться моя квартира. И уже отчетливо вижу их изумление: «Вы что? Против?»

Сейчас забота о нас особенно широко простирается – взять хотя бы штраф за неношение масок. Раз – и деньги в казну!

В нотариальную контору зашел – совсем рядом с домом. Внушил себе: чем ближе, тем родней! И стряпчий (так раньше, кажется, нотариусов называли) как родного встретил меня. Но исключительно – в маске. И исключительно – ради меня. Ради моей же безопасности. Это он подчеркнул. Безопасность во всем, начиная с КОВИДа и кончая… Вселенной. И что удивительно, маска выглядела совершенно необходимой, неотъемлемой частью профессии, как нарукавники продавца. Какой же стряпчий без маски? И это казалось уже вполне логичным. Не показывать же ему свое подлинное лицо? Кто его показывает – тот не стряпчий! Стряпчий без маски все равно что священник без рясы. Поэтому лица я его, собственно, не запомнил. О чем потом неоднократно жалел. При этом речь его, что удивительно, лилась ручейком:

– Надеюсь, все бумаги необходимые у вас? Нужна хотя бы одна платежка с подписью вашей мамы, чтобы доказать суду, что она действительно здесь жила.

– Суду?

– А вы как думали? Только суд может решить.

То один суд, то другой! Жизни не хватит.

– Свидетельство о смерти?

Я кивнул. Он скорбно покачал головой: понимаю, мол – это не легко!

– А матушка ваша где последнее время жила?.. В Москве, у вашей сестры? Ай-я-яй! Нянчила внучку? Ай-я-ай!

– Что значит «ай-я-яй»! Что в этом плохого?

– А есть из соседей кто-нибудь, кто может под клятвой подтвердить, что ваша матушка жила здесь какое-то время? Ни с кем не дружили?

Потом он долго, скорбно молчал, всем своим убитым видом показывая, что более безнадежного дела он еще не встречал за всю свою долгую практику. Цену набивает? Больше, чем есть – не дам!

Я сидел спеленатый, как муха, его словами и боялся пошевелить хоть одним членом. Кощунственно. Так все безнадежно запущено! Можно уже ползти домой, покуда меня еще оттуда не выселили?

И вдруг он ослепительно улыбнулся, что в наше суровое время выразилось лишь в растягивании маски вширь. Он внезапно вскочил и звонко хлопнул меня по плечу.

– Что-нибудь сделаем для вас! – воскликнул он. – Вот, масочку носите! Дарю!

Но сорвал не с лица, а вынул из ящика.

Я засы́пал пол в комнате грудой бумажек, вытряхнутых из двух ветхих портфелей, и ползал по этому отвратительному ковру, поднося по очереди бумажки к моим подслеповатым глазам. При том я почему-то постоянно плевал на свои руки, причем не на ладони, в которых были бумажки, а на голые запястья, и с каким-то стоном потом тер их друг о друга. Я долго не понимал, зачем же я это делаю, и лишь благодаря какому-то звону в ушах вдруг понял. Комары. Полчища! В центре Петербурга. И не в разгар жары, а глубокой осенью! Безнадега!

Только стала налаживаться красивая жизнь: стали мне присылать на шикарном картоне приглашения – некоторые из них стояли домиком на полу – на утренние встречи в Эрмитаж, открытие божественных выставок. Вот где был бомонд, и куда не стыдно было красиво одеться. Вот приглашение на открытие экспозиции одной картины, но какой! Уччелло! Одно из прекрасных и ужасных его конных сражений. Потом – бочонок вина. Кончилось! КОВИД все сожрал. Теперь рай только для комаров! И, чтобы спастись, приходится в самом буквальном смысле плевать на себя слюной и растирать, стеная, запястье об запястье слюну, утишающую чуть-чуть зуд от укусов. Зашел, называется, в свой любимый дом! Как быстро дичает все, словно кто-то это готовил. И возобновится ли прошлое, которое кажется отсюда роскошным? Чем дальше – тем меньше надежд.

Ясно вижу только чиновника, назначенного отвечать, чтобы не было комаров в нашем прекрасном городе! Сидит, обняв свое брюхо, и, сыто икая, бормочет: «Пандемия! Нет средств!» Хотя все они – в брюхе его. И таких вот ковидных паразитов развелось сейчас больше, чем комаров!

Зазвонил вдруг телефон на столе. Как я любил его, когда покупал, долго такой разыскивал. Сколько он хорошего мне за эти годы сказал – притом мною заслуженного. Трубач моего торжества! Теперь тянусь к его трубке с опаской. Хорошего нынче вообще не говорят. Скажут, скорее всего, какую-то гадость!.. Купился. Схватил! Вечно я жду того, чего нет.

Молодой женский голос, лишь слегка металлический, монотонно заговорил. Так не говорят, когда смотрят в лицо, а уж тем более беседуют. Так говорят в пространство, без надежды быть кем-то услышанным, в пустоту, окружающую нас. Я, кстати, весь горю, высокая температура – но вряд ли речь об этом. Впрочем… Прислушался. Даже комары на время затихли, не звенят. Итак! Поликлиника «Любимая» предлагает пенсионерам пройти обследование всего организма. Пищевой тракт, кардиология, дерматология, урология… О! Уже забытые вроде, но какие родные слова. Уро-логия! Звучит гордо.

– Адрес! Адрес какой! – не удержавшись, я заорал.

А то исчезнет все, и адреса не узнаю. Хотя был уверен, что говорит автомат. Но она вдруг ответила. Назвала адрес на Лиговке.

– Так я знаю это! Бывший литейный завод Сан-Галли. Там еще гениальные чугунные ворота! И чудесный сад!

– Да! – слегка устало проговорила она, почему-то не разделяя моего восторга. Привыкла?

Молчание. Сорвалось? А как бы это мне хорошо! С этой пандемией мы перестали ходить к врачам прежних болезней, словно избавились от них! Но ощущение, что они-то как раз сейчас к нам и подбираются.

– У меня есть только один бесплатный номерок, на тридцать первое. На одиннадцать утра. Вас устраивает?

– А то!

– Ваша фамилия, имя, отчество?

Продиктовал.

– Возраст?

Назвал.

– Домашний адрес?

Сказал.

– Контактный телефон?

Продиктовал.

– Записала. Но только обязательно приходите. Не забудете? Поймите – ваш номерок это для кого-то реальный шанс спастись!

Ну почему же «для кого-то»? Я обязательно приду.

Такой шанс! Сидел растроганный и счастливый. Все-таки существует хорошее, не зря мы старались. Звонок! Что-то уточнить? Номер высветился тот же. Но голос был совершенно другой. Неприязненный… и поэтому более реальный.

– Мы еще раз проверили ваши данные.

– Ну и как они?

– И еще раз сверили с нашим уставом.

– И что?

– Вашему возрасту мы уже не оказываем услуг.

Прочь скорее из этого вертепа, пока меня окончательно не сожрали комары. Сбросил со стола телефон, некогда любимый, на пол. Чтобы он сдох!

Все лето я не был в городе. И половину осени. И лучше, кажется, не был бы уже никогда! Перемены, конечно, разительные. Людей мало. И все – в масках. Лицо без маски кажется уже голым и неприличным… как нижняя часть – без плавок. И ты напяль.

Во! Выбравшие свободу. Сидят вдоль газона на жердочках, как раз там, где я мечтал полежать в одуванчиках. Но одуванчиков уже нет. В основном – мусор. И плещется вино. И все – без масок. И мужчины, и женщины. Обветренные лица, громкие голоса. «Последние из могикан!» Оживленно беседуют, даже спорят! Какое общение – в масках? А уж тем более питьё.

– Голован! Полтоса не будет?

За Голована, конечно, спасибо.

– А полтос – это сколько?

– Пиисят.

– Найду.

Я, конечно, не сравниваю себя с Толстым, сбежавшим из Ясной Поляны в неведомое… Но, кажется, я понимаю его и готов к тому, что во времена четко просчитанной жизни назвал бы маразмом.

С легким стуком раскрыл свои двери троллейбус, почему-то с трехзначным номером, и я взошел по ступенькам. Меня качнуло. Поехали. Мои собутыльники, что удивительно, оказались на сиденье передо мной.

– Ты чего, голован? Обиделся? – спросил первый, обернувшись.

Я стал мучительно думать, да еще с больной головой, чем же они меня обидели? Но не сообразил.

– Нет.

– Тогда выходим.

И мы оказались в каком-то затаренном душном дворе, видимо, на задворках какого-то магазина. Но и он, похоже, был «законсервирован». Как-то все запущено было вокруг. Но, как ни странно, именно этого я сейчас и хотел. Душа ликовала. Вот она, жизнь! Лысый сходил куда-то и вынес пузырь.

– Будешь, – почти без вопросительной интонации произнес он.

Я понимал, что отдаюсь стихии, но иного способа оторваться от реальности, все больше напоминающей средневековую флорентийскую чуму, я не видел. Кивнул. И меня куда-то поволокло.

Очнулся я скрюченный в тесной и тряской моторизованной инвалидной коляске. Но за рулем был не я. Да я и не умею рулить. Мы ехали по пустынной улице. С «законсервированными» домами. «Законсервированы» они были ржавыми листами, закрывающими парадные и окна. Управлял коляской горбун, не обращающий на меня никакого внимания, весь сосредоточенный на изуродованной дороге: даже не знал, что такие есть в нашем городе-красавце. Ноги водителя едва доставали педали, рост был поменьше метра, но характер он имел сильный. Завозил меня в какие-то раскаленные солнцем, заброшенные дворы, и куда-то уходил, переваливаясь, как утенок. Но утенок злой. Даже не оборачивался, не считал нужным что-то сказать, оставляя меня на солнцепеке с пересохшим горлом. Вот я оказался у грязной кирпичной стены, уходящей в небо. Пучками росли ярко-фиолетовые цветы. Мне кажется, он считал меня обузой, не знал уже, как от меня избавиться. Но думал, видимо, что я без него не пропаду. Не пропаду! Главное он для меня сделал – завез черт знает куда. К чему я, собственно, и стремился. Не буду его больше отвлекать от дел, хотя он особенно и не отвлекался. Скукоженный, весь засохший, из коляски я сумел только упасть. Первый успех: поднялся на четвереньки. Потом, с хрустом суставов, встал.

Другая сторона двора была домом, тоже законсервированным. «Консервы» были частично вскрыты – железо на парадной слегка отогнуто. Добро пожаловать! Я просунулся на лестницу, дохнувшую могильным холодом после долгой жары. Полез по крутым ступеням. Полуоткрытая, однако шире не открывающаяся, дверь с номером 9. Пролез. Очень широкий, озаренный закатом коридор. Комнаты. Тут даже и мебель есть! Вот он, первый мой ночлег на свободе. Хрена два тут меня кто-то или что-то найдет! Я рухнул на узкую тахту.

Проснулся. Рассвет. Но какой-то нищенский. Как-то там Нона на даче? Тревожно. Мобила не прощупывалась. Горбун увел? Зато никакого дисплея и статистики смертей. Хотя и жизнью тут особенно не пахнет. Никакого детского рева, как в моем прежнем дворе. Рев обычно обрубался хлопком двери и ревом машины. Первые звуки. А тут – тишь. Впрочем, не совсем. За дверью пронеслись быстрые, почти беговые шаги – и дребезжание стекол серванта, который стоял, видимо, в коридоре, недалеко от меня. И бег обратно – и снова дребезжание. Сердце стукнуло. Легкий страх. И в то же время – странная уверенность, что жильца этого я никогда не увижу. И вообще больше ничего. Нет, увижу! Я приоткрыл дверь. Я-то вообразил смерть, делающую утреннюю пробежку с косой. Но это оказался мальчик южной национальности, весело бегающий по коридору босиком. Реальная жизнь! Слезы умиления, скукожившие щеки. Жизнь! Я двинулся на холод: выход, всего скорее, там! И вдруг какое-то странное, давно забытое ощущение. Тюк. Будто клюнула мелкая рыбешка… Но не наживку, а меня. Мальчик как раз пробегал мимо, но два этих события я не связал.

Оказался на ржавой улице, выходящей, что интересно, на Адмиралтейский канал и Неву. Дошагал до Адмиралтейства, сел на гранитные ступени со львами наверху. Задумался. То, что я ощутил недавно, был все же не клев. Скорее короткий и тонкий писк, который издает перед смертью раздавленный ковидный комар. И даже короче и тоньше. И я уже догадывался, с чем это связано: кошелька-то в пиджачном кармане нет! Милый мальчик «пискнул» его. Вот тебе и сходил на похороны! Чудный мальчик, юный виртуоз! Это было как писк – коротко и почти не слышно. Можно было вернуться и разобраться, но сравнение мое – «писк» – дороже мне тех трехсот рублей, которые, возможно, в кошельке были. Искусство дороже денег. Наверное. Пока солнце не взошло – было мрачновато. Одолевали не свойственные мне прежде тревожные мысли. Ну, вроде: не может так продолжаться, надо решать – она или она. Нельзя жить в неопределенности! За все надо платить! Видимо, мозг мой совсем ослабел от пьянства, раз выдавал, как заскочившая пластинка, такую ерунду. Но с первыми же лучами воспрял! Как это – нельзя? Можно!

Я сидел на гранитных ступеньках у Невы, освещенной солнцем со стороны Литейного. И натюкал страничку.

В ОТВЕТ НА КРАЖУ КОШЕЛЬКА

Вот здесь, рядом с Адмиралтейством, стоял ресторан-дебаркадер, и совсем недавно, кажется, мы тут справляли мальчишник перед женитьбой нашего друга. Мы были первокурсники, он был из провинции, недавно вернулся из армии и жениться ехал к себе домой… Так что мы заодно и знакомили его с нашим прекрасным городом. Помню, мы даже помогли ему купить золотое кольцо, что в те годы было непросто. Мы заняли крайний столик у воды, раскрыли в центре стола коробку и любовались сиянием кольца. Помню вечерний блеск Невы, теплый ветерок, алкоголь, блаженство. И тут наш друг Петр решил вдруг вкусить запретных радостей, которых он прежде был лишен и, видимо, будет лишен и в будущем. Он забирался на сцену, шептался с оркестрантами, потом объявлял в микрофон:

– Посвящается прекрасной незнакомке. Танго: «Целуй меня!».

И шел приглашать одну и ту же прелестную даму средних лет, сидевшую, кстати, с мужем-полковником и сыном-пионером. Отказы его не смущали – все повторялось снова. Да, наш неотесанный друг не стал еще ленинградцем! Наконец, полковнику это надоело – и вспыхнула честная мужская драка. После мощного удара полковника Петр рухнул на наш столик.

Честный полковник не стал его добивать, наоборот, дружески посоветовал Пете пойти освежиться, и тот, с удивительным для него послушанием сказав «Есть!», быстро снял с себя верхнюю одежду, аккуратно сложил ее на стуле, вышел на палубу и со второго этажа маханул в воду. Последовал мощный всплеск, но мы даже не обернулись: видимо, для Петра это было вполне нормальным развитием событий – а у нас на столе, к счастью, еще остались яства.

Отвлек нас пронзительный женский крик. Что еще, интересно, смог он удумать, находясь при этом в воде? Картина, которую мы увидели, выйдя на палубу, – одна из наиболее красочных, увиденных мной. Какой-то абсолютно черный человек карабкался из воды на дебаркадер. В то время крупнотоннажные суда смело заходили и швартовались в устье Невы, и консистенция мазута в воде была вполне достаточной для того, чтоб превратить Петю в негра. Мы были в те годы элегантны – и не очень хотелось браться за человека в мазуте. Петр слишком расширил спектр дружеских услуг, которые мы могли бы оказать ему при той степени духовной близости, что между нами была. Силы нашего друга явно слабели – влезть на дебаркадер и обнять нас у него не получалось. Над ним стояла повариха в белом халате и била его по голове сковородкой на длинной ручке. Над вечерней водою плыл мелодичный звон. Мы буквально застыли, залюбовавшись: как прекрасен наш город с воды, на закате, который покрывает все золотом. Чуть слышно доносились крики слабеющего Петра, перекрываемые мелодичным звоном. Нет! Человек, тем более по имени Петр, не должен пострадать в нашем городе. Ведь мы – петербуржцы! Мы приблизились к красавице-поварихе, готовившейся нанести новый звонкий удар по голове нашего друга, мягко остановили ее руку и сообщили ей, что это вовсе не диверсант карабкается на наше судно, а, наоборот, счастливый жених. Тут она подобрела, протянула ему рукоятку поварешки, вытащила и потом даже позволила жениху вымыться в душе. И мы, причесав, повели его наверх.

Петр появился чистый, вымытый, прилизанный, где-то даже элегантный и, снова взяв микрофон, публично извинился «за предоставленные неудобства», как выразился он. И наш зал, тоже восхищенный чудесным вечером вокруг нас, даже зааплодировал. Мы снова сели за стол и подняли бокалы: за пейзаж за окном, за эту минуту, когда все мы счастливы. И вдруг ужас сковал наши члены. Не было кольца! Исчезло вместе с коробочкой!

– Украли! – мрачно сказал наш Петр.

В этот момент формировалось его отношение к нашему городу.

– Нет! – сказал я.

Я вышел на сцену и объявил, что у жениха нашего пропало кольцо. Что тут сделалось! Все бросились искать! И дамы в вечерних платьях, и кавалеры во фраках рухнули на колени и поползли. И нашли! Нашел пионер, сын того самого полковника, с которым наш Петр только что бился. Пионер поднял кольцо, и оно засияло! Папа-полковник похлопал его по плечу. Наш Петр, прослезившись, сказал, что это лучший день в его жизни, и после этого стал преданным питерцем. И так, и только так и должно все происходить в нашем городе. Так и будет!

Думаю, вор, укравший мой кошелек, случайно прочтя этот текст, будет изумлен: хотел человека огорчить, а вызвал светлые чувства.

Ого! Уже солнце высоко, прямо мне в лоб! Сколько же я тут просидел? Спал? Быстро влезаю я в шкуру бомжа. И где бы срочно отлить? Во дворе? Да у меня мой дом в двух шагах! Забыл! Или одичал? Не пустят! Откуда такое страшное чувство? Пошел.

И вот – считай обороты ключа. Два! Значит, кто-то… Но кто? Развилка жизни. Рулетка. Колотит всего. Догулялся! Навстречу – веселый гвалт. Обе. Вместе. Хохочут. Спрашивается: чего раньше дичились?

– Венчик! Это ты? Смотри, кто у нас! Не помнишь… Мила! Которая отвозила нас! И теперь приехала, чтобы меня к тебе отвезти!

– Вы-то как? – Мила сочувственно уставилась на меня.

– Ты знаешь! – Я-то могу с ней на «ты». – Похоже, за эти дни, судя по эмоциональным встряскам, я переболел КОВИДом… в легкой форме. Заметно?

– Вообще-то больше похоже на посталкогольный синдром! – произнесла она.

Отрезвляет.

– А что, Венчику нельзя выпить? – вступилась Нона воинственно. – Он столько уже сделал, что имеет полное право!

– Правильно, Нона. И знаешь что, Нона?.. А сходи-ка ты в магазин. Отметим встречу! – Я сделал такой обобщенный жест рукой.

– Я рада!

Был бы я глуп, если бы не имел в ящике заначки. Принес деньги и список.

– Вот, Ноночка. Все купи, что здесь написано. Вот сверху тут написано: «Реал». Но это – название магазина. Сам магазин не покупай.

– А почему, Венчик? – спросила весело.

– Ну… Нет на него времени!

Кивнула. Ушла.

– Спасибо тебе! – сказал я взволнованно. – Что ее привезла!

– Ну что ты! – проговорила она растроганно. – Вы оба мне теперь как один!

Ну, это уже перегиб!

– Я знаю, что твое любимое произведение – «Декамерон». Но хорошо бы вспомнить сейчас тебе другую классику – «Пигмалион». Кто воспитал и создал тебя из талантливой хулиганки, сделал такой?

– Ты. И я это помню. Но еще я помню, в отличие от тебя, что тебе срочно надо ехать в Москву, просить у твоей сестры письмо с отказом от ее доли в материнской части квартиры. Иначе тебя засудят, и ты вскоре будешь окончательный бомж. И валить будешь все исключительно на КОВИД, словно он для того и создан…

– Слушай, а…

– Мобильник? Неужели ты думаешь, что я могла его забыть? Лежал так трогательно на столе – с моим портретом на дисплее…

– После твоего звонка…

Обнялись.

– Да. У меня для тебя сюрприз! – сказала она, раздобрившись. – Возьми-ка свой телефончик. Включи.

Включил. Бряк! Таким звуком он предупреждает меня, что на карту мне капнули деньги. Бряк-бряк-бряк-бряк. Золотой дождь!

– Что это?

– Это гонорары твои, за все колонки.

– Еще одну я сегодня написал!

– Она-то наконец нашего робота и пробила. Полюбил он тебя.

– А ты?..

– Пока я с тобой – ничего не бойся. Антиквариат нынче в цене!

Я показал ей кулак. Подобострастно чмокнула.

В это время возле моего носа стал виться комар – пандемийный мутант, их укусы ужасны. Я выдохнул – и он вдруг унесся, с паническим воем. Ага. Комар перегара не любит! Надо будет это учесть. Он был настолько дезавуирован, что в панике бился о стекло. Я раздавил его, ласково.

– Надеюсь, последний?

– И такого богатыря я чуть не забыла на кладбище!

– Но я пришел.

И только она ушла, зазвонил телефон. Что-то забыла?.. Арина!

– Должна перед вами извиниться. Я думала – вы никакосовый, а вы… Наш с вам пост…

– Наш?

– Ну… про лодыжки, – сконфуженно проговорила она. – Набрал самое большое число отзывов. Давайте делать вместе страничку? И вас полюбят, я знаю.

– Ну, подготовьтесь как следует.

– Слушаюсь, аббат!

В утро моего отъезда в Москву пошел снег, и дорога была однообразно безнадежной. Впрочем, одна уверенность есть: в конце обязательно будет черное. И навсегда. И вдруг… Я даже отпрянул. Черное! Огромная черная куча угля, и несколько черных людей с лопатами кидали уголь в черный грузовик. Кончилось! И снова пошла белизна.

Content

Валерий Попов
Любовь эпохи ковида

Незабываёмоё

Любовь эпохи ковида