Иван Владимирович

Через три войны. Воспоминания командующего Южным и Закавказским фронтами. 1941 – 1945

Серия «Наш XX век» выпускается с 2013 г.

© И.В. Тюленев, наследники, 2021

© «Центрполиграф», 2021

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2021

«Он выиграл дуэль с Гитлером»

Через три великих войны XX века прошел рядовой драгун, а впоследствии генерал армии Иван Владимирович Тюленев (1892–1978). В каждой из этих войн он был удостоен высших боевых отличий. Во всей плеяде наших выдающихся полководцев все же не найти второго с таким редчайшим сочетанием наград. В годы Первой мировой войны Иван Тюленев – волевой и энергичный лидер среди своих товарищей-солдат – становится полным Георгиевским кавалером. В Гражданскую войну – начальник разведки, командир бригады Первой Конной армии. Маршал Советского Союза Г.К. Жуков писал: «Три ордена Красного Знамени украсили грудь мужественного кавалериста. В то время такая высокая честь оказывалась только героям из героев». 23 января 1922 года в здании Моссовета на Тверской, 13 «красный герой» И.В. Тюленев был награжден оружием единственной в своем роде ценности.

С большим запозданием, лишь в 1978 году, на пороге кончины И.В. Тюленев, командовавший в 1941–1945 годах Южным и Закавказским фронтами, «за выдающиеся заслуги… личное мужество и героизм» был удостоен звания Героя Советского Союза.

Еще офицеры Каргопольского драгунского полка, а затем командующий Первой Конной армией С.М. Буденный отмечали, что Тюленев – всегда там, где труднее, где решается исход боя. Четырежды он проливал кровь на полях сражений, последний раз уже в звании генерала, в дни тяжелого отступления 1941 года, когда Тюленев, по словам очевидцев, словно «бросал вызов судьбе»…

Ивана Владимировича всегда ценили за мудрость и здравый смысл, отсутствие зависти и карьеризма, доброе тепло души… Светлый, порядочный человек – таким он остался в памяти у всех, кто знал его до последних дней жизни.

В одном из поздравлений начала 1970-х Маршал Советского Союза А.М. Василевский выразил мнение многих: «Всегда с огромным удовлетворением и благодарностью к Вам вспоминаю нашу совместную многолетнюю (с 1931 г.) службу и работу. Незабываем Ваш авторитет в Наркомате, Генштабе, в войсках. Незабываемо то, что так отлично содеяно Вами в самые ответственные моменты (подчеркнуто мной. – А. Т.) для защиты нашей Советской Родины».

Мемуары И.В. Тюленева «Через три войны», напечатанные Воениздатом в далеких 1960 и 1972 годах, давно стали библиографической редкостью. К тому же, как показало со всей очевидностью изучение сохранившихся в семейном архиве черновиков, воспоминания генерала армии были абсолютно бесцеремонно изрезаны военно-партийной цензурой. Остается удивляться тому, как умели цензоры той поры убирать из текста страницы, ключевые для понимания важнейших событий, деятельности автора и тех, кто его окружал, не говоря уже о моментах острых, по которым до сих пор нет единого мнения у историков.

Как-то в кабинете И.В. Сталина (об этом рассказывал в кругу семьи И.В. Тюленев) после Победы речь зашла о том, как надо писать о завершившейся войне. С.М. Буденный высказал мысль о том, что писать надо так, как отразил Лев Толстой в своем романе «Война и мир» эпопею 1812 года… Все присутствующие стихли, задумались. Верховный главнокомандующий тоже помолчал и заключил: «Сейчас еще рано. Писать историю минувшей войны надо, но только через пятьдесят лет…»

Лишь в 2005 году вышла в свет книга «Генерал армии Тюленев: Москва в жизни и судьбе полководца: Сборник документов и материалов». Этот фундаментальный сборник стал первой книгой о И.В. Тюленеве. В книге была опубликована в полном виде статья Маршала Советского Союза И.Х. Баграмяна, которому на закате жизни «в первую очередь вспоминается мой соратник и большой друг» – И.В. Тюленев… После ранения под Днепропетровском в августе 1941-го Иван Владимирович не просто отлично справился с задачей, поставленной перед ним Государственным Комитетом Обороны: «Деформировать 14 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, организовать их обучение современному ведению боя и сколотить их, чтобы в течение 2-х месяцев дивизии представляли вполне боеспособные единицы». Из этих дивизий уральцев была по инициативе И.В. Тюленева создана 28-я резервная армия. Затем, как указывает И.Х. Баграмян: «С началом контрнаступления большинство дивизий этой армии было направлено в действующую армию. Они прославили свои знамена, сражаясь на Западном, Калининском и Волховском фронтах. Эти войска, подготовленные И.В. Тюленевым, сыграли решающую роль в разгроме фашистских орд на подступах к столице» (подчеркнуто мной. – А. Т.).

И на подступах к Орджоникидзе (Владикавказу) осенью 1942-го, в решающий момент битвы за Кавказ, как отмечает И.Х. Баграмян, «И.В. Тюленеву удалось организовать стойкую, поистине железную оборону, а затем… разгромить ударный клин Клейста и отбросить его войска…» Как полагал маршал в 1981 году: «Нам еще предстоит воссоздать яркую и героическую картину битвы за Кавказ».

Историки не без оснований называют битву за Кавказ пиком полководческой деятельности И.В. Тюленева. Ведь битва за Кавказ была прежде всего битвой за нефть, за горючее, которое решало все в той войне моторов. Весной 1942 года Гитлер объявил задачей номер 1 рейха именно овладение кавказской нефтью (которая составляла три четверти всей нефти, добывавшейся в СССР).

Кстати говоря, немцы в своих книгах гораздо раньше и гораздо более весомо оценили полководческое искусство генерала армии И.В. Тюленева. Из статьи И.Х. Баграмяна вычеркнули цитату из дневника начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерала Ф. Гальдера, хотя эта книга уже была опубликована в Советском Союзе. Другую цитату из того же дневника приводит в своих мемуарах И.В. Тюленев. 26 июля 1941 года Гальдер, характеризуя действия командующего Южным фронтом Тюленева, писал: «Противник снова нашел способ вывести свои войска из-под угрозы наметившегося окружения. Это, с одной стороны, яростные контратаки против наших передовых отрядов 17-й армии, а с другой – большое искусство, с каким он выводит свои войска из угрожаемых районов и быстро перебрасывает их по железной дороге и на автомашинах».

Подводя в 1963 году итог главе «Терек становится границей немецкого наступления» в своем труде «Восточный фронт» (М., 2003. С. 473), П. Карель (он же П. Шмидт, бывший сотрудник рейхсминистерства иностранных дел, переводчик Гитлера) констатирует:

«Наступление на черноморские порты, на нефтяные месторождения и на Баку, Тифлис и Батуми потерпело крушение в нескольких десятках километров от цели. Продвижение на всем фронте остановилось.

Почему?

Потому что новая советская тактика гибкого отхода сорвала замыслы операций на окружение вражеских войск в районе между Доном и Донцом. Потому что советский главнокомандующий (имеется в виду именно И.В. Тюленев. – А. Т.) сумел в последний момент восстановить контроль над частями и соединениями, отступавшими с Дона на Кавказ».

Прежде всего, Тюленев, конечно, уже знал противника, его сильные и слабые стороны. Еще 21 июля 1941 года генерал армии пишет докладную – несколько страниц в Ставку, где весьма проницательно анализирует немецкую тактику, «рассчитанную на ошеломляющий удар силами танковых и моторизованных войск и сеяние паники среди наших войск». Здесь же Тюленев пишет и о недостатках командования Красной армии: «Необходимо со всей решительностью подчеркнуть плохое управление общевойсковым боем, начиная от полка до корпуса… Оно, как показывает опыт, зиждется главным образом на директивах, кстати сказать, несвоевременных, не отвечающих тактическо-оперативной обстановке…» Предлагает командующий и меры, которые следует принять. Позже И.В. Тюленев подчеркивал, что «особенно пригодился мне опыт первых месяцев войны в подготовке стратегических резервов в Уральском военном округе осенью 1941 года».

Квинтэссенция боевого опыта первого года войны – в докладе И.В. Тюленева на сборе высшего начсостава Закавказского фронта 8 мая 1942 года. Четко, лаконично и ясно показаны особенности тактики немецких войск, необходимые методы и способы противодействия. До появления немцев у предгорий Кавказского хребта еще оставалось три-четыре месяца, Тюленев имел время на продуманную им подготовку, поэтому противник сразу почувствовал силу сопротивления бойцов Закавказского фронта.

В сложнейшей обстановке 1942 года И.В. Тюленев сполна проявил необходимые полководцу качества: способность принять на себя всю ответственность за рискованное решение, осмотрительность и точный расчет, интуицию и дар предвидения событий, простоту и ясность в составлении планов, а также то особое видение позиции, которое А.В. Суворов называл глазомером. Причем эти качества полководцу надо уметь применять, как писал еще К. Клаузевиц, в особых условиях: «Своеобразное затруднение представляет недостоверность данных на войне; все действия ведутся до известной степени в полумраке»[1].

Хорошо знавший Кавказ, служивший здесь до войны несколько лет, Тюленев предлагает и отстаивает перед Ставкой свое предложение «оборонительный рубеж вынести значительно вперед и оборудовать его на линии рек Терек и Урух… Приняв решение оборонять Закавказье с выносом главного оборонительного рубежа на Терек, я наряду с рекогносцировкой данного рубежа, проведенной на местности, тщательно проводил его с воздуха.

В те весенние дни 1942 года можно было часто видеть, как небольшой самолет подолгу кружил над территорией между рек Терек и Сулак. Он то шел низко, то высоко поднимался вверх, то снова опускался вниз и переходил на бреющий полет.

Осмотр местности с самолета еще больше убедил меня в правильности принятого нами решения».

Зачем цензорам и редакторам книги «Через три войны» понадобилось вычеркивать и этот эпизод, принижая решающую личную роль И.В. Тюленева в принятии нового плана обороны Кавказа?.. Всё в годы так называемого застоя должно было быть изображено безлико, сглаженно, после обязательной нивелировки событий и личностей.

…Прежнее командование округом в 1941–1942 годах считало необходимым отступить далеко назад, до «непроходимых» Махачкалинского рубежа и перевалов Главного Кавказского хребта, обосноваться там с наименьшим риском, оставив при этом немцам большую территорию. Можно только предполагать, как сложилась бы оборона Кавказа, если бы на месте Тюленева остался предыдущий командующий – обладавший недостаточной для полководца волей генерал Д.Т. Козлов, который, как известно, под грубым давлением интригана и дилетанта в военном деле Л.З. Мехлиса привел войска Крымского фронта к катастрофе…

И.В. Тюленев, в отличие от своего предшественника, был способен отстаивать собственную точку зрения, заставить прислушиваться к своему мнению таких посланников Кремля, как Л.М. Каганович и Л.П. Берия, а также других деятелей из НКВД. Хотя можно лишь догадываться, сколько нервов стоили ему угрозы «сломать хребет» и т. п.

Что в первую очередь придает настоящему полководцу решимость перед натиском врага, а также в отстаивании собственного мнения? Анализируя этот вопрос на основе романа «Война и мир», известный психолог академик Б.М. Теплов писал: «Позиция Толстого в вопросе о предвидении на войне (не та позиция, которую он стремится доказать в рассуждениях, а та, которую он показывает как художник) следующая: предвидение на войне не может быть делом более или менее механического расчета, не может быть извлечено из некоторой отвлеченной теории или науки', оно есть прежде всего дело чувства и доступно лишь тому полководцу, который живет одним чувством с армией и народом', в этом источник мудрости настоящего большого полководца. Воплощением этой идеи и является образ Кутузова»[2].

Глубоко символично, на наш взгляд, награждение И.В. Тюленева одним из первых орденом Кутузова 1-й степени…

Характерно и то, что Иван Владимирович в полной мере обладал исконно русской отзывчивостью и способностью к пониманию характера, психологии и быта многочисленных народов Кавказа, он сумел сплотить их в противостоянии общему врагу. Возможно, именно эти свойства личности И.В. Тюленева, его ум и такт были одной из главных причин, побудивших И.В. Сталина оставить командующего Закавказским фронтом на своем посту до конца войны.

М.Н. Тюленева (жена сына генерала – А.И. Тюленева) вспоминает: «Многое связывало Ивана Владимировича с Грузией, с Тбилиси, где дислоцировался штаб Закавказского военного округа, а во время войны – одноименного фронта, войсками которого он успешно командовал. После кончины И.В. Тюленева по просьбе работников музея истории войск Закавказского округа парадный китель Ивана Владимировича с орденами и медалями был подарен Грузии. Как рассказывали сотрудники музея, посетители очень часто спрашивали, почему их командующий не получил маршальского звания, будучи одним из первых генералов армии. Музейщики уверяли, что слышали ответ самого Ивана Владимировича: «Мое маршальское звание получил Лаврентий Берия».

Берия действительно получил столь высокое воинское звание во время войны. Я помню беседу в кругу друзей Ивана Владимировича, когда заговорили о Берии. Многие знали, какими нелегкими были отношения Ивана Владимировича с представителем Ставки. В ряде послевоенных статей восхвалялась роль Берии в битве за Кавказ. Потом взошла новая «полководческая звезда» – Л.И. Брежнев. О битве за Кавказ почти перестали вспоминать и журналисты, помню, как-то слышала удивление в приватной беседе: а была ли такая битва? С горечью прозвучали тогда слова Ивана Владимировича: «Наверное, надо было сдать Кавказ, а затем освободить. Тогда бы и оценка деятельности командования фронта была бы выше».

После развала Советского Союза изменилась ситуация и в Грузии. В музей пришли совсем другие люди. И в одну из ночей с музейного экспоната, кителя генерала армии, были сняты и украдены ордена Ленина и орден Кутузова 1-й степени. С большим трудом бывшие сотрудники музея смогли вернуть нам с мужем малую часть экспонатов, в частности китель Ивана Владимировича, на котором вместо орденов «красовались» дырки…

Удивительно интересным было торжество в Доме Советской армии в январе 1972 года, когда Иван Владимирович отмечал свое 80-летие. Он собрал старых друзей и соратников. И теперь, когда я вспоминаю имена тех военачальников, маршалов и генералов разных видов войск, оживает почти вся история Советской армии…

Гости собирались в большой гостиной, передавали поздравительные адреса. Обнимались старые друзья, узнавали тех, кого давно не видели. Затем Иван Владимирович пригласил всех в соседний зал к столу. Застолье вел Иван Христофорович Баграмян. Очень тепло поздравил Ивана Владимировича, вспомнил свою службу под началом командира особой кавбригады И.В. Тюленева в конце 20-х в Тифлисе. Продолжались официальные поздравления, а затем наступило время очень дружеских признаний гостей в своем добром отношении к юбиляру…

Генерал армии Александр Александрович Лучинский сказал: «Я работал в подчинении Ивана Владимировича с осени 1942 года. Привел из Средней Азии свою дивизию через Иран. Расскажу, как Иван Владимирович выиграл дуэль с Гитлером. Таких людей нет среди нас. Иван Владимирович был командующим Закавказским фронтом. Немецкий генерал Лист, командовавший группой армий, был смещен, так как не мог прорваться к нашей нефти. У него было тройное превосходство в людях, в самолетах и танках. Немецкие танки дошли до Терека, но дальше пройти не смогли. Гитлер взял на себя руководство этой операцией, но она провалилась».

…Малая родина полководца – старинное симбирское село Шатрашаны. Когда-то здесь ставили шатры татаро-монгольские завоеватели. В детстве Иван Тюленев слушал сказы бабушки Марфы Сидоровны о Степане Разине и Емельяне Пугачеве. В воспитании талантливого крестьянского парня-самородка сплетались извечные русские мечты и о вольности, и о воинской доблести. Дед был награжден Георгиевским крестом в одной из кавказских войн, отец – медалью за храбрость…

В 13 лет Иван Тюленев – в гуще крестьянского бунта 1905 года, в числе вожаков которого были его отец и брат. Затем Иван уезжает на Каспий, где становится закаленным матросом-рыбаком.

В 1913–1917 годах Тюленев служит в знаменитом Каргопольском полку. Видевшие Тюленева в седле знатоки называли его «настоящим кентавром» (И.Х. Баграмян) и «рыцарем искусства верховой езды» (И.Ф. Бобылев). Иван Владимирович навсегда останется одним из всадников с Красной площади, одним из тех немногих, кто командовал здесь парадами.

Знаток истории кавалерии И.Ф. Бобылев пишет: «Драгуны были храбрыми кавалеристами, смелыми и лихими всадниками. В памяти сохраняются когда-то прочитанные и запомнившиеся строки, характеризующие драгун:

Из-под кочек, из-под пней

Лезет враг оравой.

Гей, драгуны, на коней

И айда за славой!

Кавалеристами по праву считали себя такие легендарные полководцы, как Г.К. Жуков, К.К. Рокоссовский, С.М. Буденный, С.К. Тимошенко, К.А. Мерецков.

…Кавалеристы – это слово останется в памяти людей как синоним красоты и благородства, внутренней и внешней подтянутости, мужества и отваги человека»[3].

Легендарный кавалерист Герой Советского Союза П.А. Белов во время пятимесячного рейда по немецким тылам в 1942 году заставил противника ввести в действие против его корпуса 11 дивизий (Ф. Гальдер отмечал в своем дневнике: «Нам это не делает чести…»). П.А. Белов писал: «Великая Отечественная война – «лебединая песня» кавалерии. Советские конники достойно «спели» ее. Все 10 кавалерийских корпусов Красной Армии стали гвардейскими»[4].

Да и побежденный Тюленевым танковый стратег и неудавшийся покоритель Кавказа генерал-фельдмаршал Э. фон Клейст в Первую мировую войну командовал кавалерийским эскадроном…

С 1918 года И.В. Тюленев – в Красной армии. Гражданская война осталась в российской истории величайшей трагедией. На линии огня с обеих сторон рубились самые убежденные, готовые пожертвовать жизнью за идею, за судьбу страны. Спустя несколько лет после ушедшего в прошлое века очевидно: в 1920—1930-х годах выход из мирового кризиса в построении нового общества социальной справедливости видели не только беднейшие крестьяне и рабочие, но и многие представители более привилегированных классов не только в России и Азии, но и на Западе. В те годы Советский Союз был и главной преградой на пути растущего германского нацизма.

Даже среди аристократов Великобритании появились убежденные сторонники коммунистических идей, бескорыстные сотрудники советской внешней разведки. «Положите меня в русскую землю», – попросил перед смертью бежавший в СССР известный разведчик Ким Филби, сын английского пэра и богача[5].

Среди бойцов и командиров Первой Конной армии многие позднее обрели широкую известность. Так, П.С. Рыбалко и С.И. Богданов стали маршалами бронетанковых войск; А.И. Леонов – маршалом войск связи; А.В. Хрулев – генералом армии, начальником тыла Красной армии; Д.Д. Лелюшенко – генералом армии, командармом; А.А. Гречко – Маршалом Советского Союза, министром обороны… Этот список можно продолжать. С.М. Буденный в лучшие свои годы, несомненно, умел подбирать людей.

М.В. Фрунзе писал в 1924 году: «В нашей армии нет других частей, которые бы с такой полнотой, такой яркостью и глубиной отразили в себе, в своих действиях весь характер Гражданской войны, характер всей Красной Армии с ее достоинствами и недостатками»[6].

И.В. Тюленев отмечал: «С.М. Буденный был врагом шаблонов, широко применял принципы взаимодействия конницы с пехотой, умел частные успехи развивать в крупные победы над врагом. Мне, как одному из командиров, которым довелось сражаться в рядах Первой Конной армии, хотелось бы отметить и такие качества С.М. Буденного, как глубокая и искренняя демократичность, близость к рядовым бойцам, чуткость и трогательное внимание к нуждам и запросам подчиненных»[7].

…С грустью видишь, что и героя трех войн не миновала горькая чаша зависти, интриг, тяжелых утрат. Так и не удалось Ивану Владимировичу добиться после 1943 года перевода в действующую армию. Заслуженное им маршальское звание так и не было присвоено.

В 1973 году бывшего командующего Закавказским фронтом даже не пригласили на помпезный юбилей освобождения Новороссийска. Главным героем здесь был, конечно, Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, в годы войны один из подчиненных среднего ранга у И.В. Тюленева.

Рано ушла из жизни верная подруга, жена Ивана Владимировича – Александра Матвеевна Тюленева (1904–1960). Ее здоровье не выдержало многих испытаний, страшных ночей 1937 и 1942 годов…

Старший референт Группы генеральных инспекторов Министерства обороны, участник Великой Отечественной войны полковник П.М. Дунаев, служивший с И.В. Тюленевым в 1970-х годах, вспоминает Ивана Владимировича бодрым и подтянутым до последних месяцев его жизни. Три-четыре раза в неделю он, всегда в военной форме, являлся на службу. Любимым отдыхом у генерала была игра в шахматы со старым другом – также прославленным полководцем Героем Советского Союза генералом армии Александром Васильевичем Горбатовым. Иван Владимирович нередко навещал его дома (у Никитских ворот). Летом генералы выходили играть в шахматы во двор. Оба любили детей. Мальчишки гурьбой собирались вокруг добродушных умудренных ветеранов, которые по всем правилам организовывали для них турнир или сеанс одновременной игры. Потом Иван Владимирович и Александр Васильевич долго чаевничали, вспоминали годы и войны…

Настоящее издание является наиболее полным изданием мемуаров И.В. Тюленева. Впервые по рукописи публикуется первая часть. В истинном виде публикуются и другие главы. Не сохранилась в семейном архиве лишь рукопись И.В. Тюленева о Гражданской войне.

Алексей Тимофеев

Часть первая

Начало пути

Глава 1

Крестьянское восстание в селе Шатрашаны

В Поволжье, недалеко от великой русской реки, у густого соснового бора расположено по сей день старинное село, где я родился. Называется оно Шатрашаны. Почему оно так называется, никто из односельчан не знал. Предание говорит о том, что когда-то по этим местам шли монгольские полчища, которые разбивали здесь шатры и жили в них. Возможно, в этом и кроется корень названия села. Места были глухие, защищенные лесами, вокруг много лугов, поросших сочными травами. На зеленых склонах холмов располагались на отдых кочевники и жили там некоторое время, готовясь к дальнейшим походам.

В свое время по нашим местам проходили вольницы Степана Разина и Емельяна Пугачева. Былины о пугачевских делах из поколения в поколение передавались в народе. Я не раз слышал в 1900 году рассказы моей старой бабушки Марфы Сидоровны о том, как расправлялся Пугачев с помещиками.

Половину жителей села с далекого прошлого составляли русские, другая половина – татары.

Наше село большое – дворов до пятисот, а может, и больше. Своей земли у крестьян было мало. Многие уходили на все лето и на зиму на заработки в город. Так что крестьяне села Шатрашаны представляли собой полубатраков, полурабочих.

Род Тюленевых, – видимо, один из старейших в нашем селе. В Шатрашанах было около 18 семей Тюленевых, имевших дальнее родство.

Мой отец, Владимир Евстигнеевич, был солдатом. Участвовал в Русско-турецкой войне в звании бомбардира-наводчика артиллерии, был награжден медалью за храбрость. Он много читал всевозможных книг и считался на селе грамотеем. У него было шестеро сыновей и две дочери, двое ребят от первой жены, которая умерла в 1890 году, а шестеро от второй. Я был первенцем от второй жены, третьим его сыном.

Я очень любил рассматривать его медаль, полученную в турецкой войне. Но больше всего мне, пятилетнему мальчугану, хотелось подержать Георгиевский крест, которым был награжден дед, участник войны на Кавказе. Дед – это отец моей матери. Он был лесником, и мы с матерью часто к нему ходили. Земельного надела у отца не было. Он как солдат не получил его, поэтому занимался отхожим промыслом.

Мое мальчишеское увлечение – делать деревянные ружья. Однажды смастерил небольшое ружейное ложе. Где-то достал трубку от зонта, присоединил ее к стволу. У дедушки достал немного пороха, собрал ребят, и мы в огородах, где уже выросли большие подсолнухи, решили пострелять. Я держал в руках самодельное оружие, а соседский парнишка Алешка поджигал запал спичкой. Ружье мое разорвалось, но, видимо, заряд был небольшим, нас лишь немного опалило. Нас за это здорово поколотили, и мы больше такой стрельбой не занимались.

Мать моя, Агафья Максимовна, была трудолюбивая, добрая, очень отзывчивая к чужим горестям. Как ни трудно было ей ухаживать за десятком ребят, она никогда не роптала, не давала согнуть себя нужде.

В 1906 году я закончил трехлетнюю сельскую школу первым учеником. Получил похвальный лист и в качестве премии – Евангелие в хорошем переплете. Страсть к учебе у меня была большая, очень любил математику, но, увы, бедность не позволяла дальше учиться. Я, как и все мои односельчане, стал заниматься по хозяйству, а в зимние вечера – кустарной работой. Зима в Поволжье устанавливается рано и тянется от Покрова до Пасхи. Все мужчины, в том числе из нашего села, всю зиму ткали рогожу или циновки, валяли валенки или плели корзины, а затем сдавали их хозяевам, вывозившим товар на рынок. Женщины обычно всю зиму ткали холсты и шили из них.

Стал я работать дома – вместе с отцом ткал рогожи. Потом удалось пристроить меня подмастерьем в сельскую кузницу, а к концу 1904 года отец отвез в город Симбирск и оставил там чернорабочим на крахмальнопаточном заводе «Никита Понизовкин и сыновья».

Хотя завод и делал патоку, но мне там было не сладко. Приходилось с утра до вечера перетаскивать с места на место бочки, убирать мусор во дворе, колоть дрова. Работал много, а заработки были, как говорится, с гулькин нос. Едва хватало на то, чтобы прокормить себя. Домой я не смог послать ни гроша. И в конце концов отец пришел к выводу: лучше уж мне трудиться дома, чем даром гнуть спину на паточного фабриканта.

И я вернулся в родное село…

Слезы матерей моего родного села, вызванные войной 1904–1905 годов, связанные с жестоким террором – подавлением широкой революционной волны, прокатившейся по селам Поволжья, никогда не изгладятся из моей памяти. С тех пор я начал познавать сущность войны, сущность народного движения.

Ясно помню, как матери нашего села, проводив своих сыновей на Дальний Восток, скрытно или не таясь проливали слезы. Плакали они, когда провожали, плакали тогда, когда не было весточки с войны, и плакали, когда получали письма.

– Прочти, родной, письмецо, – говорила мне бабушка Марфа Сидоровна, – узнай, что пишет мой сокол ясный – Петя, – а слезы ручьем текут по ее старческим щекам.

В эту минуту мне становилось очень грустно, но я, преодолев свою грусть, говорил бабушке:

– Зачем же ты плачешь, ведь дядя Петя жив, это от него и письмо.

– Жив, милый, жив, – говорила мне она, – от этого-то я и плачу. Ведь он, наверно, замучился в такой далекой дороге. Подумать только и то страшно, куда его загнали. На Сахалин. Ну разве из такой дали кто вернется?.. Да еще эта нечисть япошки, поди, они не люди, а звери. Ах, Боже! Когда же это кончится война, – вздыхая, говорила бабушка.

Я, не дав договорить ей последнее слово, восклицаю:

– А кончится война тогда, когда мы всыпем японцам по первое число, они тогда сразу мир запросят!

Я не заметил, как со двора в избу вошел мой отец. Он посмотрел на меня и на письмо, которое я читал.

– Ну как, жив Петр, где находится, что пишет?

– Да вот пишет, что загнали его на Сахалин. Как будто бы там боев нет, а вот под Порт-Артуром, сообщает, идут страшные бои. Японцы что-то заняли у нас – что – непонятно, зачеркнуты эти строчки в письме.

Отец взял из моих рук письмо, посмотрел его и как бы с досадой сказал:

– Наши Порт-Артур сдали, ну, это к лучшему.

Почему отец сказал, что сдача Порт-Артура к лучшему, – я так и не понял. Бабушка набожно перекрестилась. Я же, набравшись храбрости, сказал отцу:

– А все же мы японцев победим.

Отец посмотрел на меня и сказал:

– Молод ты еще, сынок, и тебе не понять этой мудрости.

Мне стало почему-то нехорошо, стыдно своих слов, в голове мелькнула мысль – как это так, что наш белый царь и не победит японского царя. Почему же русский царь Петр Великий победил шведов, почему же Россия победила Наполеона? Хотелось в эту минуту поговорить с отцом, но вспомнил, что он сказал обо мне – «молод ты еще», хотя я с ним был не согласен, ибо мне шел тринадцатый год. Я окончил сельскую школу и считал себя взрослым.

Не сказав больше ни слова отцу, я решил спросить нашего уважаемого сельского учителя, кто же в войне с Японией победит. Однако мне не пришлось скоро увидеть учителя, и я забыл этот вопрос.

Правительство царской России с первых дней войны с Японией опозорилось. Эта печальная весть разносилась с быстротой молнии по всей Руси, вызывала революционный подъем рабочего класса промышленных городов, докатилась до глухих деревень и сел. Но русский мужик не хотел верить в то, что Россия в войне с Японией проиграет. Он знал свою могучую силу, он знал, что если для этой силы создать необходимые условия и направить ее на правильный путь, то эта сила всегда победит. Но факты – упрямая вещь. Они говорили о том, что японцы на море потопили наш флот, а на суше – захватили Порт-Артур и наступают на Харбин.

Крестьяне стали задумываться и искать причины поражения, стали больше прислушиваться к рабочему классу. Начали больше брать пример с городского рабочего, который в это время под руководством революционных партий поднимал повсюду восстания. Революционная волна с еще большей быстротой, чем вести о неудачах на Дальнем Востоке, начала разливаться по деревням и селам и вовлекать их население в революционное движение. К осени 1905 и весне 1906 года крестьянское восстание охватило все Поволжье.

Эта новая волна совпала с началом моей сознательной жизни и никогда не изгладится из памяти.

…Осенний вечер окутал непроницаемой темнотой небольшие избы с соломенными крышами. Моросил дождь. Казалось, что в такую погоду да еще после тяжелого дневного труда на полевых работах крестьяне села Шатрашаны должны были погрузиться в сон. Но народ не ложился спать. Время шло к полуночи, а огоньки все еще светились то в одном, то в другом конце села, в большинстве изб.

Ночные сторожа не раз уже прошлись по улицам села, давая знать о себе, что они бодрствуют, а стало быть, хорошо сторожат. При другой обстановке, когда не было волнений в народе, сторожа не раз бы заглянули в окно той или иной избы, где долго горел свет. Несколько позднее узнал бы урядник села, что крестьяне допускают «беспорядки», и пошла бы «писать губерния».

Почему же долго не ложились спать крестьяне в этот осенний вечер? На то была веская причина. Гаврила Иванович Гуськов сегодня приехал из города Симбирска и привез весть о том, что в селе Нагаткино восстали крестьяне и что мужики прогнали управляющего помещика Белякова и все помещичье движимое и недвижимое имущество забирают и делят между собой. По приезде Гаврилы эта весть быстро облетела все село. А вечером крестьяне группами по десять-пятнадцать человек собрались в избах и обсуждали этот вопрос.

В избе, которая стояла недалеко от церкви, посреди села, которая принадлежала моему отцу, также собралось до двух десятков крестьян. Здесь же был и Гаврила Иванович Гуськов, наш сосед. Младшие мои братья спали, а я, несмотря на позднее время и сон, от которого слипались мои глаза, лежал на полатях и чутко прислушивался к каждому слову. Говорили много о восстании нагаткинских крестьян. Большинство одобряло и хвалило эти смелые действия.

– Вот, друзья, как надо обращаться с этими кровопивцами, а мы с вами спины до земли гнем перед каким-то басурманом, этим управляющим князя Голицына. Больше того, мы даже не знаем, кто он и откуда эта нехристь приехала. Где его выкопал князь Голицын?!

Молодой парень лет двадцати с небольшим Афанасий перебил речь Гаврилы Гуськова и продолжал:

– Ты, брат дядя Гаврила, ежедневно поденно работаешь в имении и ежедневно видишь управляющего, да и речь его слышал. Помнишь, как он тебя распекал, когда ты своей лошади сноп овса взял со скирды. А посмотри на его рожу, и сразу можно установить, откуда эта гадина.

– Я думаю, что он француз, – вставил Гаврила.

– Какой черт француз, ты обрати внимание, какой он злой. Французы такие не бывают. Хотя черт их знает.

Не дождавшись ответа, Афанасий сделал заключение, что управляющий, видимо, из Германии, а может, еще хуже – японец.

– Вот до чего, братцы, мы дожили. На нашей матушке-Руси помещики себе и управляющих как будто бы не могут найти, а почему? Они боятся русского человека. Через иноверцев, они считают, скорее и лучше содрать с нас шкуру. – Это говорил отец.

Когда он умолк, в избу вошел учитель Иван Степанович Новиков. Он принес с собой какие-то брошюрки, которые передал отцу. Отец попросил внимания и предложил прочесть брошюрку, которая была озаглавлена «Хлеб, соль и свобода». В ней популярно и очень понятно было изложено об эксплуатации трудового народа; о грабеже, который ведут торговый и промышленный капитал. В конце брошюрки было стихотворение, которое через несколько дней в открытую пели мальчишки. Некоторые строки я помню до сегодняшнего дня.

Повесим на горьких осинах

и попов, и дворян, и царя.

За землю, за волю, за хлеб трудовой

пойдем мы на битву с врагами…

Брошюра взволновала наших мужиков не меньше, чем весть о восстании нагаткинских крестьян.

Долго продолжали мужики говорить о том, что нужно делать. Наконец, было решено созвать общественный сход, под предлогом обсуждения вопроса о купле помещичьей земли.

Крестьянское восстание продолжало расширяться по всей Симбирской губернии. Среди населения основной темой разговоров только и было, как о восстании то одного, то другого села.

Шатрашанские крестьяне ждали с нетерпением общего схода, который был назначен на один из воскресных дней в октябре месяце. Мужики торопились с общим собранием, они под тем или иным предлогом собирались предъявить свои экономические и политические требования к помещику – князю Голицыну.

Царская охранка, в свою очередь, также не дремала. До общего схода в селе Шатрашаны управляющий вызвал из Симбирска до полусотни стражников, которые расположились со всеми удобствами в имении, зорко охраняя помещичий дом.

Когда в имение прибыли стражники, управляющий, опираясь на них, стал запугивать крестьян тем, что они жестоко ответят за все случаи проявления с их стороны бунта, как выражался он. Это не напугало шатрашанцев. Общий сход села был собран. На этот сход прибыл земский начальник, который, видимо, хотел своим присутствием и наличием стражников предупредить восстание. На собрании крестьяне твердо предъявили свои требования: продать им землю и передать все движимое и недвижимое имущество имения. Земский начальник сказал, что это зависит от хозяина и что самим этого делать нельзя.

– Это грабеж! – начал в истерике выкрикивать он.

Как громом оглушила эта речь земского начальника мужиков. Первоначально произошло общее волнение всего собрания, а когда народ несколько успокоился, я услышал речь отца, который говорил, что крестьяне никогда грабителями не были и не будут, наоборот – помещики грабят крестьян.

– Кто князю Голицыну нажил имение, когда он сам не только не работает, но палец о палец не ударяет. Скажи-ка, господин земский начальник, почему князь Голицын один владеет таким огромным участком земли, когда мы всем селом этого не имеем? А что, вы не знаете, что ли, мужику курицу выпустить некуда, а вы еще упрекаете мужика в грабеже. Вы скажите, пожалуйста, есть на вас крест или вы такой же, как и наш управляющий, безбожник? Вы сообщник его!

Земский начальник хотел что-то сказать, но множество голосов заглушило его слова. Народ шумел, как пчелы в улье. Из-за шума трудно было ясно услышать, что говорили мужики. Слышались лишь отдельные выкрики:

– Сами вы грабитель… Ишь, умник нашелся… Долой его, пузатого черта!

Я с ребятами стоял в сторонке. Мы забрались на высокий плетень двора, где проходил сход. Нам хорошо было видно, как земский начальник утирался платком и крутился на месте как белка в колесе после каждого выкрика по его адресу.

Под свист и разные прибаутки мужиков земский начальник покинул, вернее, сбежал с собрания. Сельский староста и старшина, присутствовавшие на сходе и находившиеся все время около своего начальника, перепугались не меньше. Они навесили себе на грудь должностные медали для большего своего авторитета, а главное – для того, чтобы все знали, что их личности неприкосновенны. Они пытались уговорить крестьян, но это не помогало. Возбуждение, злоба на управляющего и земского начальника продолжали возрастать. Мужики, особенно из среды бедноты и батраков, требовали решить вопрос тотчас же. Они предлагали всем сходом пойти в имение, вызвать управляющего и объявить ему свои требования. И вот тысячная толпа мужиков всего села, а с ними вместе и масса мальчиков и подростков двинулись к имению, которое было расположено на окраине села.

Прекрасный фруктовый сад, длинные широкие липовые и березовые аллеи, которыми был обнесен барский дом, были затоплены людской массой. Все шли к имению, к дому, где проживал управляющий. И вдруг перед людьми образовалась из стражников вооруженная цепь, которая преградила путь. С ружьями наперевес стояли «фараоны» перед людской массой. На одну минуту мужики остановились, как бы в недоумении. Казалось, что сейчас вся эта людская масса повернет обратно, туда, откуда пришла, а стражники откроют по ним пальбу. Но этого не произошло. Вперед вышел молодой рослый парень Афанасий, который, сняв с головы картуз, зычным голосом крикнул:

– Ну, стреляйте! Но помните, мы вам этого не простим!

И с этими словами он один двинулся вперед. Цепь стражников расступилась. Мужики с сильным шумом ринулись к дому.

Один за другим уходили вооруженные стражники обратно к себе, а некоторые в дом управляющего. Другого выхода у них не было. Их всех в бешеной ненависти могли смять и задушить те люди, которые жаждали свободы и равноправия.

Обнажив головы, стояли крестьяне около барского дома, ожидая выхода к ним управляющего, но тот, видимо, приводил себя в порядок после сильного испуга, долго не выходил к мужикам.

Наконец, он, бледный как полотно, появился на балконе. Не попадая зубом на зуб, он обратился к собравшимся людям со следующими словами:

– Что вы хотите, старики?

Народ хором ответил:

– Мы хотим, чтоб нам продали землю за недорогую цену, а также тягловую силу и сельскохозяйственный инвентарь. Цену за землю просим объявить нам сегодня!

Управляющий долго утирал платком вспотевшую лысину, видно было, как он продолжал волноваться. Откашлялся и заговорил:

– Дорогие отцы, – но затем поправился: – Дорогие старики. Я ничего вам сказать не могу о продаже земли и тем более о ее цене! – Затем, передохнув, добавил: – Я не хозяин, хозяин в данное время уехал за границу.

Народ, видимо, заранее знал, что ответит управляющий. Вновь хором загудели голоса мужиков:

– Если вы не хозяин, то почему же вы гнете нас в бараний рог? Почему вы душите нас разными штрафами?!

– Братцы… – хотел было что-то сказать управляющий, но в это время из толпы ответил ему сильный голос:

– Вам братец в Брянском лесу серый волк!

Взрыв смеха оглушил всех на барской поляне. Управляющий, опять еле оправившись от испуга, продолжал лепетать:

– Старики, вы поймите, ведь я не хозяин, не хозяин!

– Ну, уж если вы не хозяин, так катитесь от нас подобру-поздорову, пока не поздно. А землицу мы обработаем сами, не для вашего господина, для себя.

Управляющий молчал как пришибленный и ничего не ответил на это. Он искал глазами дверь и, видимо, хотел уйти.

Нас, мальчишек, очень обрадовали бесцеремонные, смелые действия наших односельчан.

– Вот так да! – говорили ребята. – Это, пожалуй, похлеще, чем сделали нагаткинские мужики со своим управляющим.

– Конечно, мы сильнее дали жару, – сказал я.

– Сильнее, может быть, и не сильнее, – перебили меня Яшка Тиншенков и Петька Шишканов, – потому что нагаткинские мужики выгнали управляющего, а мы еще нет.

– Ну а что же, – сказал я, – и мы выгоним, и еще с большим треском. А вы думаете, просто выгнать нашего управляющего? Что это вам, беляковский, что ли, управляющий? Поди, наш сам немалая шишка, а то разве взял бы его в управляющие князь Голицын. А разве спроста к нему стражники прискакали, видели, как они хотели по нас стрелять.

В это время мужики начали расходиться. По дороге домой они решили начать пахать зябь на барском земельном участке. Мы все еще продолжали стоять и наблюдать за барским домом. В окне мы увидели силуэт, это был конторщик, работавший в имении. Он хорошо знал по фамилиям всех наших шатрашанских мужиков и переписал из них активистов.

После столь бурного общего собрания села, резких требований и обращения с земским начальником и управляющим крестьяне долго не могли успокоиться. Продолжались сходки, толковали о происшедшем. Некоторые малодушные крестьяне раскаивались в том, что пошли на сход и в имение. Они расценивали это как бунт и ждали строгого наказания.

Большинство же шатрашанцев продолжали доказывать правоту своих деяний. Они говорили, что если даже сам царь узнает их требования, то им, как малоземельным, продадут землю и никогда никто их не будет наказывать. За что?! За что наказывать, говорили крестьяне, ведь наши требования законны, скажет царь. Когда 17 октября вышел царский манифест о политических свободах, это ободрило и даже обрадовало крестьян, еще больше убедило их в правоте своих требований. Избрав уполномоченных, мужики послали их к управляющему говорить о купле земли, поскольку осень была на исходе и приближалась суровая волжская зима. Требовалось топливо, и этот свой вопрос крестьянин хотел решить за счет барского леса.

Несмотря на царский манифест, помещичьей земли и леса крестьяне не получили. Управляющий отказал во всем. Крестьяне сильно обеспокоились и еще больше возненавидели управляющего барским имением, думая, что в нем кроются все их неудачи. Они даже написали жалобу царю, но эта жалоба дошла только до канцелярии губернатора. Ничего не помогало. Видимо, правдива народная пословица «до Бога высоко, до царя далеко», как говорили крестьяне. В то же время народный гнев все ширился.

В одну осеннюю темную ночь жители села были разбужены звоном церковного колокола. Обычно такой тревожный набат извещал о несчастье, постигшем население села.

Когда я выскочил на улицу, перед моими глазами предстало огромное зарево пожара. Горело имение князя Голицына. Горели амбары с хлебом, горели конюшни, где стояли лошади стражников. Крестьяне села и глазом не моргнули на пожар, они не волновались, и ни один из них не побежал тушить пожар. Налицо был сговор. В ночной тишине можно было слышать разговоры: пусть горит дотла, пусть пропадает все это награбленное прахом. А стражникам будет хороший урок, чтоб они не шли против своего же брата.

Пожар дотла уничтожил несколько корпусов амбаров с зерном ржи, конюшню с лошадьми и седлами стражников. Уцелевшие стражники и управляющий бежали в Симбирск.

Поздней осенью с войны стали приходить домой демобилизованные солдаты. Тяготы войны, много несправедливостей, увиденных ими на Дальнем Востоке, наложили на них сильный отпечаток ненависти против эксплуататорских классов. Они как бы влили живую струю в повстанческое движение крестьян. Особенно бурно проходили выборы представителей в царскую Думу. Уполномоченным давались наказы с требованием крестьян по всем их нуждам с тем, чтобы правительство облегчило налоги и наделило крестьян землей. Долго питали надежду крестьяне на то, что они получат скоро от царя помощь. Конечно, это было не что иное, как иллюзия, которой тешили себя крестьяне…

В действительности же на восставших надвигалась грозная царская реакция. Помнится, что уже в ноябре в село вернулся управляющий, а вместе с ним до эскадрона конных стражников и жандармов. В декабре эта вооруженная сила увеличилась. Село Шатрашаны было наводнено этими «опричниками», как называли их крестьяне.

А как только установилась зима, в село на постой из уездного города Алатыря прибыл полк драгун. Начались репрессии и избиение крестьян. Если ранее стражники и жандармы боялись даже днем проходить по улицам, то в декабре они днем и ночью стали разъезжать и ходить по селу. Пьяных «опричников» можно было встретить всюду. Старики с ними не вступали в ссору, но молодежь, особенно демобилизованные солдаты, не спускали обид, они при каждой стычке с «опричниками» пускали в ход домашнее оружие и камни. Особенно часто стычки крестьян со стражниками происходили в ночное время. Стражники вели слежку, а крестьяне, заманив их в засады, били до полусмерти. Решительных мер вооруженная сила, находившаяся в имении, против крестьян не применяла, то ли боялись, то ли не было на это приказа. Так тянулось время…

Свобода царского манифеста осталась на бумаге. Больше того, о нем запрещалось даже и говорить. Как уже я сказал, в село прибыл на постой полк драгун. Представители, посланные в губернскую думу, были выгнаны оттуда. В Шатрашаны начали приезжать из губернского города Симбирска разные начальствующие лица.

Начались облавы. В январе отца вызвали в имение, точнее, не вызвали, а увели стражники. Через три часа он еле дошел домой. Окровавленный, избитый исправником и стражниками. Под слезы моей матери он рассказал нам, как его допрашивал исправник, который хотел выведать всех активных «бунтовщиков» села. Когда отец отказался наотрез отвечать, тот начал его избивать. Затем передал стражникам, те в свою очередь били плетьми. Затем снова доставили к исправнику, и снова отец отказался назвать своих сообщников. Тогда ему приказали вызвать троих односельчан – Чурбашкина, Алешечкина и Уланова – и привести их в имение. К счастью, с отцом по тропке не пошел ни один стражник.

Отец сказал, что он дорогой продумал все и решил товарищей не вызывать и в имение не вести. А самому бежать и скрыться до тех пор, покамест будет свирепствовать разгул стражников в Шатрашанах.

Было уже около двенадцати часов ночи. Отец привел себя несколько в порядок. А затем мы запрягли с ним лошадь в сани, и он сказал на прощание матери и старшему сыну Антону, что уезжает километров за тридцать в чувашское село Темерсяны, где думает найти работу, и чтоб об этом никто не знал. Кто будет спрашивать, отвечать, что уехал на мельницу в село Архангельское.

Итак, отец решил скрыться от царских палачей. Отвезти должен был его я.

В лунную морозную январскую ночь, в 2 часа, мы выехали в село Темерсяны и приехали туда утром. В этом селе у отца был хорошо знакомый ему человек, имени и фамилии которого я сейчас не помню, который нас принял и скрывал отца три месяца.

Накормив лошадь, отец отправил меня обратно, но приказал ехать совсем другой дорогой, по которой я благополучно добрался домой, к большой радости моей матери.

На другой день к нам в дом прибыли стражники за отцом, но мать им сказала, что он уехал на мельницу. Почему-то они не стали придираться, а приказали: как только отец приедет с мельницы, он должен явиться. Говорили, что Чурбашкина, Алешечкина и Уланова вызывали в имение к исправнику, но не били и вскоре отпустили по домам.

Весть о вызове крестьян в имение к начальству, о побоях отца и даже о том, что он скрылся, облетела «по секрету» все село. Некоторые мужики начали уходить из села, как они говорили, куда глаза глядят.

Начальство все это пронюхало. Чтобы не дать возможности разбежаться крестьянам и скорее покончить с расправой, село было со всех концов оцеплено охраной. На третий или четвертый день после случая с отцом был созван сход всего села. Но на сход никто не вышел.

Тогда стали собирать крестьян силой. И когда согнали всех мужиков села на церковную площадь, сюда прибыли исправник, земский начальник и управляющий имением князя Голицына.

Началась поверка собравшихся, а затем выявление активистов. Управляющий первой зачитал фамилию моего отца, но его не было. Вышел мой брат Антон, который сказал, что отца нет. Ему приказали найти и привести. Брат пришел домой. Он знал, где скрывается отец, и был рад, что его отпустили. До ночи Антон просидел на сеновале, а с наступлением ночи скрылся, так же как и отец.

На площади царские палачи отобрали сорок человек передовых крестьян, оцепили их конным конвоем стражников и жандармов и, избивая публично плетьми, погнали в имение.

Оставшиеся на площади мужики долго не хотели расходиться. Они охали и вздыхали, но поделать ничего не могли – сила была на стороне помещика…

Целых полмесяца держали мужиков в имении. Что только не делали с ними: избивали плетьми до потери сознания, заставляли работать день и ночь. Затем повторяли допросы и снова били.

Несмотря на жестокий террор, крестьяне всем селом начали требовать освобождения забранных крестьян. Писали прокурору. Что подействовало, трудно сказать, но всех мужиков отпустили, установив над ними строгий надзор. Особенно строгий надзор был установлен над нашим домом. К нам ежедневно приходил стражник для обыска. Искали отца и брата. Наш дом со стороны жандармов считался подозрительным, опасным.

Как бы стиснув от зубной боли зубы, шатрашанцы мужественно переносили произвол царской вооруженной банды. Пьяные стражники днем и ночью врывались в дома крестьян, делали как бы обыски и облавы, на самом же деле грабили крестьян и издевались над ними. Особенно бесцеремонно стражники обращались с нашей семьей. Под предлогом строгого надзора за нашим домом пьяные стражники врывались к нам в любое время. Обнажив шашки, они шарили по углам, как бы ища спрятавшихся отца и брата. На самом же деле брали что попало под руку и несли все это в имение. Мать молчала, когда происходил этот грабеж. Она только старалась уберечь нас, своих детей.

Видимо, для окончательного завершения подавления крестьянского восстания в конце февраля в селе проводился подворный обыск. Начальство, наверное, беспокоило наличие у крестьян политических прокламаций и брошюр, так как их извлекли до этого очень мало. Кроме того, при обыске изымали все, что хотели, что являлось ценным для наживы. Было известно, что тот самый исправник, который избил отца, шел с обыском, во главе стражников, по улице, где жили мы. В семье у нас, после того как скрылись отец и брат, я остался из мужчин самый старший.

Я знал, что у нас в доме имелись политические брошюрки, но поскольку нас часто посещали стражники и производили обыск и раньше, то я не только политические брошюрки, но и все более или менее подозрительные книги надежно спрятал на чердаке.

Обыск у нас длился недолго, главным образом, стражники рылись в книгах. Правда, книг у нас было немного, их все и перелистали стражники на глазах исправника, который руководил обыском.

Не найдя ничего компрометирующего среди книг, исправник начал злиться и багроветь. Ему на глаза попались две книги, лежавшие на полке, – «Воскресение» Л.Н. Толстого и «Обрыв» И.А. Гончарова. Исправник приказал мне подать их ему. Когда я доставал эти книги, стражник, стоявший рядом со мной, начал бить меня нагайкой. Я ожидал этого, но все же книги выпали из моих рук, и я, окаменев, сжал зубы. Я не плакал, это еще больше раздражало исправника. Но бедная моя мать упала в обморок, а затем, опомнившись и придя в себя, она бросилась на колени перед исправником, прося для меня пощады.

Исправник пренебрежительно отвернулся от матери и грубо сказал:

– Ваш сын весь в отца, примите меры хорошего воспитания, а то ему плохо будет.

Слова исправника меня не напугали, а обрадовали. У меня даже боль от нагайки прошла, а в голове промелькнула мысль: ох, хорошо, что я буду таким, как мой отец, как все те наши односельчане, которые так мужественно переносят побои и ничего не боятся.

Не зная, что еще сделать, исправник обратил внимание на дрова, лежавшие около печки для просушки. Он приказал эти дрова немедленно отнести в имение, тогда как большая часть дров, которая лежала во дворе, осталась нетронутой.

Затем он допрашивал мать и меня – где скрывается отец. Мы единогласно заявили, что ничего не знаем. Недовольный результатами обыска, раздраженный исправник ушел с нашего двора.

Я с трудом запряг лошадь в сани, повез дрова в имение. Когда я въезжал в усадьбу, увидел пьяных стражников, которые чем-то занимались, то ли ружейными приемами, то ли чисткой оружия. Ехать мне нужно было мимо них. И вот когда мои сани были напротив них, один из стражников нарочно прицелился в меня из карабина. Я в душе сильно перепугался и невольно прилег в санях вниз лицом.

Вдруг услышав хамский смех, я понял, что стражники смеялись надо мной.

Сбросив быстро дрова, я возвратился домой. Мать схватила меня в объятия и долго плакала около меня. Я не находил слов для ее утешения.

До марта 1906 года тянулось следствие по делу восстания шатрашанцев. Следствие вели губернские следователи, побоев стало меньше. Да и большинство стражников и жандармов уехали из села. Ушел из села и полк драгун. Отец и брат вернулись домой. Их долго допрашивали. А затем был суд над всеми крестьянами села, которые привлекались по делу крестьянского восстания.

Десятерых суд приговорил к двум годам тюрьмы. Среди этих десяти был и мой отец. Другим тридцати крестьянам, в том числе и моему брату Антону, дали по одному году тюрьмы. С апреля все осужденные сидели в городе Буинске – в уездной тюрьме.

Один только раз мне пришлось увидеть отца, и то издали. Заключенные ходили по двору тюрьмы. Это было в начале июня.

Шатрашанцы приготовили сухарей, которые послали в тюрьму для передачи своим землякам, так как они голодали. Но голодали не только в острогах, голодали мужики и рабочие всюду. И часто можно было слышать на улице села протяжную песнь, в которой были слова – чей по Волге стон раздается в острогах, на полях и в степи… Волга, Волга, весной многоводна ты уже не так. Затопляешь луга, как великою скорбью народной переполнилась наша земля…

Еще не сошел снег с полей, а крестьяне уже выехали на обработку своих узких полосок земли. Каждый старался поскорее кончить весенний сев и пораньше уйти на заработки в город. Мы всей семьей, после того как угнали и посадили отца и брата в тюрьму, порешили с матерью, что пахать и засевать землю весной 1906 года буду я. Пахать сохой я кое-как умел, а сеять, я считал, хитрость небольшая. Но, как я убедился вскоре на практике, для того чтобы хорошо сеять, нужны знания и сила. Если же их нет, то после посева остается много незасеянных мест. Так оно и получилось. Когда появились всходы, мы обнаружили с матерью много пустых мест… Так называемых обсевов.

На весеннюю пахоту я выехал вместе со своими односельчанами. Пробороздив 12-саженную по ширине полосу на несколько полосок, я начал сеять овес. Первую полоску я засевал очень долго. Было как-то неудобно сеять. Я бросал горсти семян то под правую, то под левую ногу.

Старый опытный мужик – Чурбашкин Сергей, работавший недалеко от меня, заметил это. Он подошел ко мне и научил меня, как нужно рассевать семена. Он сказал: брать семена в горсть нужно сжимая их в руке, а затем под каждую левую поступь ноги бросать семена. Он сам показал мне это, а затем я в его присутствии повторил урок.

Весенняя работа в поле кое-как была завершена, но это не облегчило горя матери. Мать часто по ночам плакала, скрывая это от нас.

Весну и лето 1906 года шатрашанские крестьяне пережили в исключительно тяжелых условиях. Судьба сорока человек из села, посаженных в тюрьму, не давала мужикам покоя, часто втихомолку вспоминали о происшедшем восстании, и все село жалело заключенных.

Невзирая на нищету и оставшихся сирот, чиновники безжалостно взимали недоимки. За недоимки у крестьян отбирали последнюю коровенку, домашнюю утварь и за бесценок продавали все это на базаре.

Слезы матери, тюремное заключение отца и брата вызывали во мне не столько чувство жалости, сколько желание уйти в город и там на заводе или фабрике заглушить свое горе, услышать правду и научиться бороться с угнетателями.

Мать не хотела, чтобы я уходил. Она часто говорила мне: куда ты пойдешь, дитя мое; во-первых, ты молод, во-вторых, ты еще не знаешь никакого ремесла. Долго по вечерам я думал над словами, сказанными мне матерью, но все же решил уйти «в чужие люди». Я доказывал матери, что на заводы в город идут работать не только люди, знающие ту или иную специальность, но и те, которые хотят получить специальность на производстве.

Добрая моя мать, как все матери, не стала меня удерживать, она благословила меня и только сказала:

– Ну, сынок, добрый тебе путь, смотри за собой и помни, не забывай, что у тебя есть отец, который сидит в тюрьме, страдает за народ, у тебя есть мать, которая любит тебя. Береги себя.

Я чуть было не заплакал, и только скорбь матери, которую мог усилить мой плач, удержала меня…

Итак, в конце мая я ушел из родительского крова по направлению к суконной фабрике Протопопова, которая находилась в сорока километрах от нашего села. Первый раз один шел я по незнакомой дороге. С котомкой за плечами не раз я спрашивал встречавшихся прохожих или проезжих, как пройти до фабрики. Не раз обдумывал я вновь свое решение. Утомленный, к вечеру я добрался до фабричного поселка Казмино, где была расположена суконная фабрика Протопопова.

В конторе фабрики, где производился наем и расчет рабочих, уже собралось до десяти человек. Из всех нас взяли на работу только пятерых, остальным, в том числе и мне, было отказано. Нам сказали, что для нас нет на фабрике подходящей работы.

Я вышел из конторы, как оглушенный ударом молотка по голове, не зная, что делать и куда дальше идти мне на работу. И еще больше сжималось мое сердце при мысли, что мне придется вернуться!

Уже вечерело. Я шел по фабричному поселку, усталый, разбитый, думая уже не о том, куда пойти дальше искать работу. Передо мной встала новая дума – где ночевать.

Для жителей фабричного поселка, видимо, было неудивительно видеть каждый день новых людей, приходивших наниматься на работу. Неудивительными были для них и вопросы: дяденьки или тетеньки, где бы здесь у вас переночевать-то? Они охотно отвечали – вон там, на окраине села есть избенка, в ней живет одна старушка, она пускает на ночлег. Так было и со мной, мне показали эту избенку, я нашел ее без труда и переночевал без всяких приключений. Утром, поблагодарив хозяйку и заплатив ей за ночлег 5 копеек, я вышел за село.

Что делать, куда идти работать? – спрашивал я сам себя. И здесь же вспоминал мать…

От окраины поселка шла дорога на большое село Тагай и далее к имению помещика Фирсова. Не задумавшись, пошагал я по этой дороге. В село Тагай пришел в двенадцать часов. Это село было зажиточное. На завалинках, на бревнах около хат сидели по-праздничному разодетые крестьяне и крестьянки. Они грызли семечки и оживленно говорили о весенних всходах, определяя будущий урожай.

День был воскресный. Я подошел к одной группе крестьян спросить – далеко ли от села до имения помещика Фирсова и как туда попасть. Мне вежливо ответили на мой вопрос и рассказали, каким путем ближе пройти. Одновременно меня спросили, откуда я, куда и зачем иду. Один крестьянин предложил мне остаться у него работать. Он повел меня к себе в дом, который выглядел не весьма богато, и предложил пообедать с ним. Я не противился, так как голод давал о себе знать. Без стеснения и очень быстро я поел, что, видимо, понравилось хозяину. Он рассуждал так – кто быстро ест, тот быстро и хорошо работает.

После обеда хозяин предложил мне:

– Ну что, оставайтесь у меня работать до Покрова. Жалованьем не обижу – двадцать целковых деньгами и валенки в придачу.

Нужно признать, что батрачить мне у тагайского мужика не хотелось. Но не хотелось и обидеть его после того, как он накормил меня довольно сытными щами.

– Цена подходящая, но я еще должен подумать. Возможно, останусь работать у вас, – сказал я ему на прощание.

Крестьянин, видимо, не так уж и нуждался в моей рабочей силе. Он ответил мне довольно вежливо и спокойно:

– Неволить я вас не стану, можете сходить в имение Фирсова, узнать там условия работы и, если не найметесь, приходите ко мне.

Я поблагодарил старика и направился в имение Фирсова. Здесь мне предложили остаться работать в кузнице подручным или на сушилке кочегаром. Условия: поденно – 25 копеек в день, помесячно – шесть с полтиной в месяц. Сделав арифметический расчет цены у мужика и помещика, я нашел, что у помещика я буду получать на рубль двадцать пять копеек в месяц больше. К тому же работа в имении подручным в кузнице или кочегаром меня более прельщала. И я остался работать в фирсовском имении, где проработал до осени. И когда пришел домой с двадцатью пятью рублями заработка, мать до слез была рада. Эти деньги помогли нам прожить зиму.

В чужих людях – в имении Фирсова – я понял, как тяжел труд рабочего. Как-то раз, работая в кочегарке, нагнав высокую температуру в сушилке, я прилег отдохнуть и незаметно для себя задремал. Не помню, сколько я лежал. Только помнится мне, как я вскочил и увидел, что топка почти что погасла, а температура в котле сильно понизилась. Норма пропуска зерна через сушилку была нарушена. Это дело дошло до управляющего, и меня за это с работы в кочегарке сняли и перевели в кузницу. Правда, я не очень жалел об этом, так как от 12-часовой работы, беспрерывной подачи в топку топлива, у меня по ночам страшно болели руки.

Все же было обидно, и я переживал этот случай тяжело. Помогли мне товарищи рабочие. Они мне говорили: «Ты, браток, не печалься, ты ведь никакого преступления не совершил, не ты виноват, а хозяин. Двенадцатичасовой рабочий день – это не шутка. В таких условиях можно уснуть так, что и совсем не встанешь. Ты, брат, всегда знай, сколько бы наш брат рабочий ни работал, все равно хозяин будет недоволен».

После таких разговоров мне становилось легче.

Работу в кузнице, куда меня перевели, я полюбил еще больше, чем кочегарку. Когда уходил домой, мне было жаль расставаться с кузнецом Петром Антоновичем Чачиным. Этот прекрасный мастер по всей округе был известен как большой специалист по ремонту сельскохозяйственных машин, закалке лемехов к плугам и даже как мастер по починке часов.

Петр Антонович Чачин очень хотел, чтобы из меня вышел хороший мастер-кузнец. Он был очень добр и учил своих подручных хорошо. Слабостью его была выпивка, он не мог жить без водки. За это его и уволили, после чего и я взял расчет. Уже дома я долго не мог забыть этой моей первоначальной работы в чужих людях и моего П.А. Чачина.

В декабре я снова уехал со своими односельчанами на работу в Симбирск на паточный завод Понизовкина. Эта работа была мне неинтересна, к тому же она была сезонной. Летом я вынужден был работать на кирпичном заводе. Таким образом, в Симбирске я проработал до осени 1907 года.

В Симбирске я по воскресным дням любил ходить с товарищами на берег Волги. Широта и красота величайшей русской реки привлекали не только меня, но и всех, кто жил там. Особенно красива Волга вечером, ночью, когда пароходы и плоты плавно плывут по ней с верховья реки. А на берег доносится задушевная песня волжских сплавщиков. И в то же время теплоходы оглушают вас могучими бархатными протяжными гудками.

Долго я засиживался на берегу великой матушки-Волги. Городской парк пустел, только памятник историку Н.М. Карамзину оставался неподвижно стоять и как бы в раздумье вспоминать былое…

Глава 2

Рыбак на Каспии

Ну а что там, в низовьях этой реки, как живут там рыбаки? А каково это синее Каспийское море? Вот о чем я больше всего мечтал на волжском берегу. Эта дума все крепче захватывала меня. С волжского берега меня стало тянуть к морскому берегу, а затем в море, которое я впоследствии полюбил.

Пароходы обществ «Самолет», «Кавказ Меркурий» и «Русь», курсирующие по Волге, несмотря на позднюю осень, продолжали совершать по расписанию свои рейсы от Нижнего Новгорода до Астрахани. Владельцы более комфортабельных быстроходных пароходов принимали срочные коммерческие грузы купцов, на которых наживали капитал. На этих пароходах разные пассажиры, люди разных профессий совершали турне по красавице Волге ради своего удовольствия. Цена на билет за проезд была дорогая.

Пароходы общества «Русь» перевозили главным образом товары. На этих же пароходах передвигалась масса простого рабочего люда, ища в городах заработка.

…На одном из пароходов «Руси» под названием «Доб-рыня Никитич», идущем в Астрахань, расположились трое парней. Двум из них было по 23 года. Один из них был мой брат Ефим, другой – его товарищ Сергей Дементьев. Третий был я. Мне в ту пору было 15 лет.

– А здорово мы устроились, – говорил брат Сергею.

– Ехать далеко, на этой черепахе дней пять проедешь, а может, и больше. Нужно подыскать, пожалуй, более удобное местечко, – отвечал Сергей. – А то вдруг пойдет дождь, зальет. Да ночью на открытой палубе и холодновато будет спать. Я подыскал более удобное местечко у машинного отделения. Там будет и теплее.

Брат запротестовал:

– Переходить не будем. Погода стоит хорошая, и чем южнее будем спускаться, тем будет еще лучше. Для чего таскаться?

Мне хотелось перебраться к машинному отделению и расположиться там до конца поездки. Прельщала машина парохода, наблюдать за ее работой было очень интересно. Несмотря на запрет со стороны брата никуда от вещей не уходить, все же я два раза бегал и рассматривал двигатель машины. Поэтому я поддерживал предложения Сергея. В итоге решили оставаться на открытой палубе, одновременно приберегая местечко возле машинного отделения.

На каждой пристани, где останавливался пароход, брат сходил на берег за покупками продовольствия. Я бегал за кипятком, который брал у буфетчика за три копейки полный чайник емкостью на пятнадцать стаканов.

…Солнце было на закате. «Добрыня Никитич» шел полным ходом, разрезая мелкую волну и разбрасывая лопастями водяные брызги далеко за кожуха своих колес. А легкий ветерок подхватывал эти брызги и мелкой росою обдавал нас, расположившихся на палубе.

После тяжелой грязной работы на кирпичном заводе поездка на пароходе для меня была сказкой. В ту ночь я долго не мог заснуть от всех тех впечатлений, которых набрался за день на пароходе, и от тех чудных мест Волги, возле которых проходил наш «Добрыня Никитич». Я долго лежал с открытыми глазами, вспоминая увиденную красоту природы, всматриваясь в звездное небо. Пароход, слегка покачиваясь, продолжал проворачивать колесами прозрачную воду Волги, создавая этим самым вместе с работой машины непрерывный шум. Я прислушивался к этому шуму как к музыке.

Пароход подходил к одной из очередных пристаней. Матрос подавал конец шеймы для причала. Два броска матроса не достигли цели. Пароход течением воды начало относить от пристани. Снова заработали колеса парохода, а одновременно с этим дежурный вахтенный помощник капитана разразился оглушительной бранью на матроса. Последний бросил третий раз. На дебаркадере послышался голос: «Есть!» Пароход пришвартовался к пристани. Водворилась тишина. Я ворочался с боку на бок и не мог никак заснуть. Осмотрелся возле себя по сторонам, проверяя, целы ли вещи, здесь ли брат и Сергей. Оказалось, что брата и Сергея около меня не было, они стояли на борту носовой кормы и вели разговор.

Прислушавшись к их разговору, можно было понять, что они разговаривали о нашей предстоящей работе.

– Приедем в Астрахань, сядем на пароход «Братья Фадеевы» и через день будем в поселке Мумры.

– Я не о том тебя спрашиваю, – говорил Сергей Дементьев. – Я спрашиваю тебя о том, куда мы пойдем в Мумрах.

– Как куда? Пойдем прямо к Ивану Андреевичу Елкину. Ну а потом осмотримся, все узнаем, наймемся работать на промысел, а может быть, будем работать вместе с Елкиным и Леонтием Тюленевым, на их лодках.

Семьи Л.М. Тюленева и Ивана Елкина были нашими дальними родственниками. Еще в 1900 году они уехали из села Шатрашаны в поселок Мумры, что возле самого Каспийского моря, и занимались там рыболовством.

Рыболовецкая работа, которой занимались жители поселка Мумры, в том числе и Елкины, проводилась в весьма тяжелых условиях. Рыбаки выезжали и днем и ночью на лов рыбы, но не всегда он был удачным. Чаще всего на таких посудинах, которые не позволяли уходить далеко в море (а вдали на глубинах всегда было больше рыбы), и из-за ветхой ловецкой снасти рыбаки возвращались с лова, как говорится, с пустыми руками. А если иногда и удавалось поймать несколько пудов рыбы, то она сдавалась хозяину за бесценок. Поэтому рыбаки, в том числе и Елкины, были в долгах, вернее, в кабале у крупных рыбопромышленников Сапожникова, Беззубикова и Леонозова.

Тем не менее рыболовы, построив себе для житья из камыша и глины хаты, под контракт у промышленника приобретя старенькую лодчонку и снасть, приспособлялись к этой трудной рыболовецкой жизни. Они выжидали ветра с моря, так называемую «моряну», когда она пригоняет к берегам протоков рыбу. Тогда они, несмотря ни на какие трудности, выезжали снова на лов. Так втягивались рыбаки в свою рыболовецкую жизнь и жили на полуостровах Каспия десятки лет.

В такие глухие поселки в годы реакции уходило много мужиков и парней, прямых участников крестьянских восстаний 1905–1906 годов или просто замешанных в тех событиях. Эти люди становились рыбаками или же работали на рыбных промыслах.

Поселок Мумры был небольшой, располагался на протоке Бакланий недалеко от главного банка, по которому шли волжские суда на 12-футовый рейд Каспийского моря. В поселке было три рыбачьих промысла, все они принадлежали рыбопромышленнику Сапожникову. На этих промыслах работало в весеннюю и осеннюю путину до 1500–2000 промысловых рабочих. Так что поселок был очень оживленным местом. Обо всем этом вкратце и написал Иван Елкин в своем письме к брату.

– Ничего, Сережа, устроимся мы на этих Мумрах не хуже других, – говорил сейчас мой брат Ефим. – И по крайней мере, никто из полиции не будет к нам придираться. Да и работа будет почище, чем на кирпичном заводе.

Больше я уже ничего не слышал. Я заснул крепким сном на чистом волжском воздухе.

Когда я проснулся, пароход стоял около большой пристани. Брат ушел в город что-то купить. Сергей готовил завтрак.

– А где мы стоим? – спросил я.

– На пристани в городе Самара, милок, – ответил мне Сергей. – Это один из больших волжских городов. Через этот город проходит железная дорога, по которой можно проехать в Среднюю Азию в город Ташкент.

– А что, Самара и Ташкент больше нашего Симбирска? – спросил я.

– Насчет Ташкента не знаю, а Самару нельзя сравнить с нашей дырой. – Так Сергей назвал наш Симбирск.

Мне даже обидно стало.

– Я думаю, Сергей, так о нашем городе нельзя отзываться. В нем родился и жил Карамзин, а ты говоришь – дыра, а какой красивый парк на берегу Волги.

– Да я не с этой точки зрения, а потому, что промышленности в нем нет. Нет таких заводов, на которых можно было бы устроиться и работать прилично.

Вдруг загудел гудок парохода, прервавший наш разговор. Это был первый сигнал для пассажиров, сходивших на берег во время стоянки, гулявших на пристани и в городе, чтобы они собирались на пароходе, которому оставалось до отправления полчаса.

Мы не заметили, как пришел из города Ефим. Он сказал:

– Ну и дороговизна в городе. Ни к чему приступиться нельзя. Десяток яиц стоит пятнадцать копеек. Я не стал ничего брать, кроме белого хлеба. Думаю, что на следующей пристани можно будет дешевле купить. Надо экономить нам деньжата, путь далекий, да и не к мамушке родной едем, они на Мумрах нам пригодятся, покамест устроимся на работу.

– Хорошо, – согласился Сергей, – у нас есть кое-что позавтракать. Ну-ка, Ванюша, беги за кипятком, ты знаешь, где он водится, а я приготовлю бутерброды.

Пароход дал второй гудок, предупреждая пассажиров, что через пять-десять минут он отойдет от пристани.

…«Добрыня Никитич» шел на всех парах, и мне, стоявшему на палубе и глядевшему вдаль, казалось, что быстроходнее его нет другого парохода. Но вот на горизонте позади нас появился сначала дымок, а потом силуэт парохода общества «Кавказ Меркурий» под названием «Петр Великий». Видно было, как сокращалась дистанция между пароходами. «Петр Великий» оказался современным быстроходным судном. Его ход в два раза превышал ход нашего парохода. Подойдя к нам метров на сто, он дал гудок, как бы попросил посторониться и с гордостью быстро обошел нас.

Публика с парохода «Петр Великий» не то дружески, не то с насмешкой приветствовала собравшуюся публику нашего парохода. Мне было обидно за своего «Добрыню Никитича». Я стоял и думал – почему он не развил быстрее свой ход и почему дал себя обогнать «Петру Великому». Некоторые из нашей публики были, видимо, также недовольны своим пароходом.

Вскоре недовольство прошло. Впереди показались живописные Жигулевские горы. Полуденное солнце осветило их вширь и ввысь, показывая величие и красоту гор, напоминая публике о былых временах Степана Разина, который обрел в этих местах народную славу. Пароход шел близко от берега. Публика вся вышла из кают гулять по палубе и любоваться красотой природы и румяным закатом солнца.

За тот день мы прошли Самару, Волжск, видели много селений на обоих берегах Волги. Все это сильно запечатлелось в моей памяти. И особенно я не мог забыть красоты Жигулевских гор. Они долго представлялись перед моими глазами, и казалось мне, что выше и красочнее этих гор вряд ли я еще увижу. Но когда впоследствии мне пришлось увидеть Кавказские горы, то от моих Жигулей остались лишь воспоминания…

До Астрахани было много продолжительных остановок, но больше всего меня интересовали города Саратов и Царицын. В разговорах с братом и Сергеем я подготовил почву – нельзя ли мне во время стоянки на пристанях Саратова и Царицына пойти посмотреть эти города. Брат отнесся к моему интересу благосклонно, Сергей сказал, что он со мной вместе обязательно пойдет в Саратов и покажет мне его.

На пристанях больших городов пароходы стояли не менее двух часов. Так что мы с Сергеем осматривали город около полутора часов. Несомненно, Саратов больше, чем наш Симбирск, сделал я вывод после осмотра. Особенно мне понравились в городе университет, а на базаре и в магазинах – саратовские гармошки с четырьмя колокольчиками.

В Царицын пойти за время стоянки не удалось. Помешал дождь. Я весьма сожалел, что не посмотрел город. Чем ближе мы приближались к Астрахани, тем шире становилась Волга.

В Астрахань мы прибыли вечером на пятый день нашего плавания. Что меня поразило в первый раз в этом городе – это большой шум на пристанях, непрерывное курсирование парохода – перевоза между Астраханью и Фарфосом. А также огромное количество в протоке, что именуется Балчугом, рыболовецких подчалков и других мелких судов.

Было уже темно, когда мы сошли с нашего парохода «Добрыня Никитич». Нам рассказали, как пройти к пристани «Братья Фадеевы», откуда отплывал пароход на поселок Мумры. Когда мы пришли на эту пристань, то оказалось, что пароход уже ушел, другой должен был отходить на следующий день в 12 часов. Нам предстояло переночевать в Астрахани. Ни в какую гостиницу или ночлежку мы идти не собирались, а решили ночевать на пристани. Два раза нас прогоняли сторожа, и нам не ночевать бы на пристани, если бы Сергей не дал взятку на полбутылки водки. Получив деньги, сторожа нас больше не беспокоили, и мы спокойно переночевали.

В восемь часов мы уже были на ногах. Пароход к пристани еще не подходил. Мы с братом пошли на берег. На Набережной улице было очень грязно. Вдоль берега были устроены садки, куда напускали рыбу. В то время, когда мы шли по Набережной улице, из садков выбирали всевозможную рыбу: сазанов, судаков, стерлядку и осетров. Вынутая из воды рыба билась в корзинах, куда ее складывали, желая выскочить за борт.

Несмотря на раннее время, по Набережной улице ходило много разного люда. Большинство этих людей были обуты в морские сапоги с высокими, до туловища, голенищами. Это были рыбаки. Они грузили на свои судна снасти, сухари, муку и воду. Между простенками больших домов можно было наблюдать много разного рода лавочек, торговавших всякой мелочью и несколько харчевен, где приготовлялась горячая закуска – там уже было много людей, а некоторые из них подвыпивши.

Когда мы выходили с пристани на берег, мы уже слышали этот шум и запах жареной рыбы. Торговцы с приготовленной закуской ходили по Набережной и выкрикивали на разные лады прибаутки, предлагая людям «жареного-пареного».

Особое внимание привлекал к себе молодой парень, который раздирающим душу голосом выкрикивал: «За копейку горло отрежу!» Он продавал жареные белужьи горлышки, порция которых стоила одну копейку. А рядом с ним другой парень показывал искусственных змей. Передергивая шнуром, он представлял движения как бы живых гадюк. Одновременно эти парни зорко время от времени поглядывали на воду, где стояли рыболовецкие суда. Тот, кто изображал змей, весело пел прибаутки типа «Ты тяни, потягивай, на все стороны поглядывай». Порой парень добавлял к этому куплету: «Брат, спину видать».

Как потом мы узнали, эти парни были из шайки мелких воришек. Одни из них на лодках подъезжали к судам рыбаков и тащили что плохо лежит. А другая часть ходила по берегу, изображая мелочных торговцев и фокусников, в то же время наблюдая с берега за своими товарищами, которые занимались мелкой кражей. А когда любителям чужой собственности грозила опасность быть пойманными, то с берега подавался сигнал: «Ты тяни, потягивай, на все стороны поглядывай…»

Ровно в 12 часов пароход, на который мы сели, отошел от Астраханской пристани. По берегам множественных проток, разветвляющихся от главного русла Волги и тянущихся до самого Каспийского моря, рос камыш. От Астрахани мы плыли главным банком, затем повернули в протоку Кабаний и далее шли по протоке Бакланий, на которой стоял поселок Мумры.

На всем пути можно было наблюдать рыбаков, которые ставили сети под частиковую и снасть-самоловку под красную рыбу. Множественные многоводные протоки и малые протоки, соединяющие большие протоки между собой, – все они были заполнены рыболовными лодками, которые кишели в них, как муравьи на муравьиной куче.

На берегах проток начиная от Астрахани до поселка Мумры можно было видеть много рыболовецких промыслов и около каждого из них топи, где забрасывались невода и пятнадцать-двадцать человек, «ватага», тянули эти невода с диким криком.

Нам попадались навстречу караваны нефтяных барж, торговых и рыболовецких судов, буксируемых баркасами. Суда, которые были наполнены рыбой, разгружались на своих промыслах в Астрахани.

Утром пароход подошел к Мумрам. Здесь раздавались веселые песни многочисленных девушек, работавших на промыслах. Они сидели попарно на специальных скамеечках и разделывали рыбу. В левой руке девушка держала багорок. Им она ловко брала из наваленной около нее кучи рыбину. Клала ее на скамеечку к приделанной планке и одним взмахом ножа, который был в правой руке, разрезала рыбу и выбрасывала из нее внутренности.

Эту работу могла так ловко и быстро выполнять только девушка – специалистка своего дела. Девушки, которых называли резалки, работали на промыслах сдельно: 15 копеек за разделку 1000 вобл и 30 копеек за разделку 1000 сазанов или судаков.

Здесь же работало очень много мужчин, они назывались тысячниками, потому что их работа была сдельная, и также с тысячи. Они разгружали рыболовецкие и торговые суда и на тачках отвозили рыбу по назначению – или для разделки, или в чаны для засолки. Когда мы сошли с парохода и шли мимо промыслов, то видели всю эту работу в полном разгаре.

Искать Ивана Елкина в поселке нам долго не пришлось, потому что, как мы говорили выше, поселок сам по себе был небольшой и составлял тридцать-сорок хат, основная же масса построек принадлежала промыслам.

– Сережа, вот где дыра, – сказал я, – а ты Симбирск называл дырой.

Сергей весело рассмеялся и, шутя, ответил мне:

– Не сердись, Ванюша, ты еще привыкнешь к этому приморскому «городу». А что, разве тебе промыслы не нравятся? Видел, сколько работает там девушек.

Брат вмешался в наш разговор:

– Будет вам чепуху говорить. Вон, кажется, тетка Екатерина Андреевна Елкина идет.

И действительно, пересекая нам дорогу с ведрами воды в руках, шла пожилая женщина. Она поставила ведра на землю, приложила руку козырьком ко лбу и стала всматриваться в нашу сторону. Когда мы подошли к ней, она и брат узнали друг друга. Меня и Сергея тетка Екатерина не знала. Она спросила, кто мы, и повела нас к себе в хату.

На ходу она нам рассказала, что ребят ее дома нет, они выехали в ночь на лов и еще не возвратились.

– Скоро приедут, – уверенно добавила она.

Семья Елкиных, проживавшая в поселке Мумры с 1900 года, состояла из родителей, четырех сыновей и одной невестки. У них была своя лодочка и небольшое количество рыболовецкой снасти. Старший сын Иван работал с Александром, младший Иван с Леонтием Тюленевым. 12-летний Митька ставил верши со стариком Феногеновым. Невестка работала на промысле. Так что дома, куда нас привела Екатерина Андреевна, она была одна и готовила из накануне пойманной рыбы уху сыновьям. За разговорами и всевозможными расспросами незаметно прошло около двух часов. Уха была уже готова. Вскипел и самовар, который ради нас, гостей, поставила тетка. Рыболовов Елкиных все еще не было. Наконец с веслами на плечах, с бурдюком, в котором рыбаки берут с собой во время лова воду, и подвешенной в мешке небольшой поклажей пришли все разом братья Елкины. Неожиданная встреча с нами сильно обрадовала всю семью. Рыбная осенняя путина сулила хороший заработок.

– Вот, братва, хорошо как вы приехали. Мы с Леонтием Тюленевым подготовили лодчонку, так что будем теперь на трех лодках сообща ловить. Ну-ка, Митя! Сбегай за Леонтием и скажи, чтоб он скорей приходил к нам, да забеги к старику, купи бутылку водки и полдюжины пива. Ну, живо, – сказал Иван. И повел меня, как младшего из гостей, смотреть рыбу, которую они не сдали на промысел, а принесли с собой «на котел».

В мешке оказались три леща килограмма по три с половиной, сазан килограммов на шесть и пять штук судаков.

– Почему так много вы принесли рыбы? – спросил я.

– Да это не только для нашей семьи. Нужно дать немного соседям, такой обычай у нас, рыбаков. Особенно когда улов хороший: себе возьми рыбы «на котел» и принеси соседу. Кстати, наш сосед занимается по бондарной части, где ему самому достать свежей рыбы, – ответил Иван.

В то время, когда мы рассматривали в мешке рыбу, к нам подошла Екатерина Андреевна.

– Вы чего здесь смотрите, разве никогда не видели рыбу? Вы лучше возьмите нож, очистите ее. Как закончите, будем садиться кушать и чай пить, – сказала тетка.

Иван взял нож и очень быстро обработал рыбу. Пришел Леонтий. Митька также принес все то, что приказал ему старший брат. Сели обедать. Нам, гостям, положили рыбьи головы.

– Ну как, братва? – Это было любимое слово старшего Ивана. – Съешьте вот эти рыбьи головы, и вы никогда не уедете из поселка Мумры, – сказал он.

Долго еще и после обеда мы сидели за столом и беседовали на разные темы. Решили также сообща вопросы дальнейшей нашей работы и то, где будем жить. Мы с братом остались жить у Елкиных, Сергей переходил к Леонтию.

Брат договорился работать с младшим Иваном, Сергей с Леонтием, а меня брал к себе старший Иван Елкин. Мы должны были работать на одной лодке втроем.

Я лег спать вместе с моим сверстником Александром. Мы долго не могли заснуть, продолжая разные разговоры, а тут еще весь вечер на промыслах раздавались саратовские гармошки, к которым мы невольно прислушивались. Одна большая партия ребят и девчат проходила недалеко от нашей хаты. Саратовская гармошка наигрывала частушки, а довольно приятный голос припевал. Один припев, содержание которого я в первый раз слышал, особенно запомнился мне: «А я мальчик-демократ, я своей жизни не рад». Александр еще не спал, и я спросил его, кто это поет. Он мне ответил, что это Ковязин Дмитрий. Приехал он в Мумры из Саратова в прошлом году. Говорили, что брат его сидит в тюрьме. Работает он у здешнего богача корщиком, ходит в море, недавно пришел, а через два дня опять уйдет в море.

– Что это за должность «корщик», точно я тебе перевести не могу, не знаю, как по-морскому называется. Вроде боцмана. Он старший на судне, знает хорошо море. Вот этот Ковязин и управляет судном. В весеннюю путину он ходил на лов подбелуги в Леонозовы воды. Далеко, очень далеко, говорят, что дальше Баку, – пробормотал Александр и крепко заснул.

Я долго еще ворочался, что-то спрашивал его, но он продолжал спать.

Всю осень 1907 года мы проработали на Мумрах. Лов был неплохой, но из-за кабально низкой цены на рыбу каждый из нас заработал еле-еле себе на пропитание и на одежду. Лов продолжался до ноября. В декабре начались заморозки. Мы все вышли на косьбу камыша, которого заготовили для топлива на целый год. Одновременно готовились к зимнему лову.

Лов зимой не менее интересный, чем весной и осенью. Зимой в большие холода частиковая рыба собирается в косяки. Через прозрачный лед ее видно. Особенно на взморье, где замерзает не толстый, но достаточно прочный лед. А он замерзает в более суровые зимы в полосе километров десять-пятьдесят от берега. В эти места выезжали рыбаки с неводами. Они находили рыбу, запускали невод через проруби и, окружив ее, заводили в невод. Обычно на такие предприятия рыбаки выезжали большой артелью, на лошадях, запряженных в сани. На этих санях перевозился невод и улов рыбы. Если не было лошадей, а у большинства рыбаков никогда их не бывало, то приноравливались и использовались «чунки». Они имели стальные подрезы и, если сесть на них и, имея в руках дротики, упереться в лед и оттолкнуться, то чунки по хорошему льду покатятся очень далеко. Вот эти чунки мы готовили себе для зимней ловли на взморье. Готовили и сети, чтобы ставить их подо льдом в протоках.

Зима 1907/1908 года была для лова на взморье неблагоприятна. В начале января, в то самое время, когда начал замерзать лед, пошел снег, поверхность льда замело и сделало его малоудобным для разведки рыбы и для езды на чунках. Так что в тот год мы из поселка Мумры выезжали в море на лов всего один раз. Правда, наша поездка была более-менее удачной. Мы заработали за один день по три рубля двадцать копеек.

Остальное зимнее время мы занимались рыбной ловлей на протоке Бакланьей и работали по набивке льда в промысловые ледники. В то же время готовились к весенней путине, которая в низовьях Волги, вернее, у берегов Каспия начинается с марта-апреля.

На протяжении осени и зимы я познал многое из работы рыбака. Трудная рыболовецкая жизнь постепенно осваивалась. Но почему-то все это меня мало удовлетворяло. Меня тянуло в море. И вот ранней весной я решил этот вопрос. На «живодные» суда Новикова, которые собирались в весеннюю путину пойти на лов белуги к Апшеронскому полуострову, началась вербовка рабочей силы. Я, посоветовавшись с братом и Иваном Елкиным, нанялся на всю весеннюю путину к Новикову. Правда, мне хотелось идти в море на той «живодной», которую водил Ковязин, но этого не удалось осуществить. Я попал на вторую «живодную», корщиком которой был сорокалетний Егор Бакулин.

Егор Бакулин, как я узнал впоследствии, родом был с Волги. Сильный могучий моряк, он хорошо знал места рыбной ловли и в то же время был активным водителем. Дядя Егор, как я его назвал с первого дня своего прихода на работу, очень мне понравился. Добрый человек, единственной его слабостью была страсть к выпивке. Но это не мешало ему оставаться хорошим товарищем всей команде из восьми человек, которая ему вверялась вместе с судном, уходившим в море. Дядя Егор, как я понял с первой встречи с ним, полюбил меня и относился ко мне с исключительным вниманием.

Весь март наша команда, состоявшая из дяди Егора, его помощника, кока Алексея и еще со мной вместе пятерых рабочих, занималась подготовкой судна к отплытию. Несмотря на довольно изношенное, ветхое состояние, судно после тщательного ремонта выглядело нарядно. Хотя я не один раз слышал от мумринских рыбаков, что это судно в далекое плавание пускать опасно – может развалиться при первом же сильном шторме. Знали об этом и остальные товарищи команды. Обычно они на такие разговоры отвечали: двум смертям не бывать, а одной не миновать! Да собственно говоря, если бы они отказались пойти в море на этом судне, нашлись бы другие… Безработных было много.

15 марта судно спустили на воду и начали оснащать необходимой снастью. 20-го наше судно под названием «Чайка» окончательно было готово к отплытию. Трехмачтовое парусное, емкостью около 150 тонн, красовалось оно возле пристани, ожидая приказа поднять паруса. Но срок отплытия был назначен на 26-е число. Накануне этого дня хозяин собрал всю команду, угостил водкой, сделал ряд указаний относительно того, если обнаружат на борту запретную английскую снасть. В этом случае нам было велено говорить, что это найдено в море и что судно занимается не рыболовным промыслом, а скупкой рыбы. Патент на судно «Чайка» был выправлен не промысловый, а торговый, что являлось более дешевым и выгодным для хозяина.

Запретную снасть на нашем судне найти было бы трудно. В нем было устроено несколько секретных трюмов с двумя, даже тремя палубами. Когда мы грузили снасть, я это хорошо приметил. Мне даже хотелось, чтобы пароход «Ревизор», где находилась стража и который стоял недалеко около специальной казенной пристани, обыскал нас. Но этого не случилось. И не потому, что там не знали, что мы берем на борт запретную снасть, а потому, что капитан «Ревизора» был подкуплен нашим хозяином.

26 марта, как было намечено, мы подняли паруса и отплыли от Мумр. К вечеру мы вышли на главный банк и бросили якорь недалеко от селения Вышки. Якорь бросили потому, что большинство из команды были пьяны. Боясь посадить судно на мель, дядя Егор, который тоже был пьян, приказал мне бросить якорь. Попутный ветер затих, и нам выгоднее было заночевать несколько в стороне от главного банка, чтобы было спокойнее и мы не мешали движению пароходов и других судов.

Утром дул попутный ветер – норд-вест, но мы не собирались к отплытию, команда вновь запила. К вечеру все лежали вповалку. Мне пришлось стоять на вахте одному. Воспользовавшись этим, я осматривал детально все снасти нашего судна. Особенно меня интересовал морской компас, отмеченные на нем курсы, стороны света и деления на градусы. Куда бы ни поворачивалось наше судно, румбы компаса показывали одно и то же направление. Все время зюйд-ост обозначал на компасе юго-восток, а зюйд смотрел на юг. Эту премудрость я не мог никак понять до тех пор, пока дядя Егор не рассказал мне подробно об устройстве морского компаса.

На другой день нашей стоянки команда судна уговорила дядю Егора поехать в селение Вышки, купить еще водки и тогда только сниматься с якоря. Итак, мы простояли на главном банке трое суток. Если бы узнал об этом хозяин, то он упал бы в обморок, сказал мне по этому поводу уже вытрезвившийся кок Алексей, когда мы подняли паруса и шли в открытое море.

Свежий ветер норд быстро нес нашу «Чайку» по направлению к 12-футовому рейду. Дядя Егор да и вся команда были довольны попутным ветром. Обычно этот ветер – норд – каспийские моряки-рыболовы называли «ветер с верховья». Если же дул ветер зюйд – южный, то его называли «моряной» или «с низовья».

Дядя Егор сидел за рулем, на вахте стоял Демидов. Бакулин, его помощник и двое других товарищей отдыхали, они должны были ночью встать на смену. Мы с коком сидели в трюме, где у нас были подвешенные кровати. Но мы не спали, а играли в шашки. Кок Алексей был страстный игрок в шашки. Но как я приметил еще до отплытия, он всегда, играя ту или иную партию, делал одни и те же ходы, разыгрывал постоянно, с кем бы он ни играл, один и тот же вариант. И тот, кто подмечал эту его слабость, всегда обыгрывал Алексея. После проигрыша он страшно сердился. Я сначала играл в шашки плохо. Алексей меня обыгрывал и радовался этому.

– Ну что, довольно, или еще дать тебе сухарей, – говорил мне шашечный победитель, – или пойти готовить ужин?

Мне хотелось отыграться, и я просил кока сыграть еще одну партию, обещая обыграть его. Это кока подзадорило. Мы снова принялись играть, но и на этот раз я проиграл. Алексей был рад выигрышу как ребенок. Для пущей важности он успокаивал меня, хотя я в этом и не нуждался. Улыбающийся, Алексей поднялся на палубу и пошел в камбуз готовить ужин.

Я тоже поднялся наверх и пошел на корму к штурвалу, где находился дядя Егор, управляя быстро несущейся на всех парусах «Чайкой».

– Ну что, как, сынок, дела? Наверно, опять проиграл коку.

Я кивнул в знак согласия и попросил руль для управления из рук дяди Егора. Он несколько поколебался, но все же позволил мне в его присутствии, при его помощи и по его указанию управлять «Чайкой». При получасовой работе за рулем я показал некоторые способности, за что дядя Егор похвалил меня.

– Ты в будущем будешь неплохой моряк, – сказал он, забирая из моих рук штурвал.

Два дня дул свежий попутный ветер, и наша «Чайка», не снимая парусов, шла к Апшеронскому полуострову. Давно уже мы прошли рыболовецкий базар, где рыбаки сдавали приемкам рыбу. Миновали и 12-футовый рейд. Время клонилось к вечеру, впереди лежал более трудный путь. Нужно было проходить мимо двух «братьев», так называли рыбаки две подводных каменных скалы. Нужно было проходить «бирючь косу», которая глубоко вдавалась своим языком в Каспийское море со стороны калмыцких степей. За рулем стоял сам Бакулин. Он всегда в более опасных местах лично вел судно.

– Вот сейчас, сынок, – обратился ко мне дядя Егор, – мы пройдем это каверзное место, сойдем с тобой в мою каюту, позовем кока к себе, и ты ему всыпь в шашки.

Кок стоял неподалеку от нас, этот разговор слышал и удовлетворенно улыбнулся. Я тоже был доволен предложением дяди Егора. Но в это время меня более всего интересовали причины опасного движения судна около «бирючь косы» и «двух братьев».

Для того чтобы нашей «Чайке» пройти опасное место, требовалось еще 45 минут или час времени. Я спросил, в чем же опасность движения в этом месте. Дядя Егор охотно стал мне рассказывать об этих опасностях.

– Ты слышал рыбацкую пословицу «бирючь коса», там не ходи и якорь не клади.

– Да, я эту пословицу не раз слышал от Ивана Елкина и от других рыбаков.

– А знаешь смысл этой пословицы?

– Нет, – отвечал я.

– Так вот, это означает то, что «бирючь коса», которую мы сейчас пересекаем, действительно существует. Надо полагать, что она далеко уходит в Каспийское море, является довольно широкой и состоит из сыпучего песка. Если судно сбивается с правильного курса и попадает на эту косу, то оно прежде всего садится на мель. Но это не так страшно. Страшно то, что судно заносит в воде песком, оно как бы всасывается в дно морское. А раз так, то снять судно становится трудно и даже невозможно. Кроме того, около «бирючь косы» нельзя класть якоря.

– А почему? – спросил я.

– Потому что грунт усеян сплошными острыми камнями, он не только не держит якорь, а на этом месте не выдерживает, перетирается любая пеньковая шейма и якорь, конечно, теряется. А когда потерян якорь, судно остается как человек без руки. Во время стоянки ему нечем держать себя на море. Что касается подводных скал, которые мы называем «два брата», могу тебе сказать следующее. Например, при такой вот погоде, как сейчас, подводные скалы трудно заметить. Их может заметить только опытный моряк, и то не каждый. Так вот, представь себе, вы не заметили, и судно наскочило на них. А таких случаев было немало. Погибали люди и судно. И никакой вести о них не было. Только через некоторое время рыбаки обнаруживали плавающие или выброшенные на берег обломки судна. И тогда не оставалось сомнений в том, что люди погибли именно на подводных скалах. Ну что, понял что-нибудь?

– Да, все понял, спасибо вам, дядя Егор.

– Так не забывай этого никогда. Будешь работать на Каспии, это тебе пригодится. А сейчас иди и скажи Захарову – вахтенному, пусть подготовит лот. Нужно узнать точно, где мы находимся в данное время.

Захаров разобрал выбежку, к которой был прикреплен лот, и доложил о готовности.

Дядя Егор искусно повернул судно, оно стало как бы на месте, а паруса затрепетали на реях мачт. Бросив лот, Захаров начал отмерять глубину. Когда лот уже больше не шел, то есть достал до дна моря, вахтенный доложил:

– Глубина двадцать семь метров, грунт – суглинок, на дне ракушка.

– Хорошо, – сказал дядя Егор, – «бирючь косу» прошли. Завтра к утру будем у Апшеронского.

Затем он повернул судно на два румба левее, передал управление своему помощнику. «Чайка» шла точно по направлению к острову Жилому. Утром 2 апреля мы бросили якорь. Спустили шлюпку и вышли на берег. У начальника маяка получили снасть. Затем пополнили запас пресной воды, к вечеру снялись и вновь пошли в открытое море. В море начали готовить снасть для постановки. Эта работа была закончена быстро. Требовалось точно определить глубины и течение, чтобы начать выкладывать снасть в море.

Выбор места для постановки снасти имеет большое значение. Вся рыба, в том числе и белуга, любит более спокойные районы, любит те места, где меньше ходят пароходы. Причем и дно моря рыба выбирает, чтобы оно было усеяно ракушками, мелкими камешками и водяной зарослью, которая является для рыбы кормом.

Как опытный моряк и рыболов, Бакулин знал такие места. И теперь, стоя за штурвалом, он взял определенный, ведомый только ему курс. Периодически он приказывал измерять глубину и определять дно моря. Когда прошли трассу движения пароходов Баку – Красноводск, несколько южнее, на глубине тридцати шести метров, Бакулин приказал бросить якорь. Здесь решено было завтра с утра, если позволит погода, ставить уже приготовленную снасть.

Рано утром вся команда была на ногах. Погода благоприятствовала. Снялись с якоря, подняли малый парус на фок-мачте. Дядя Егор перекрестился и бросил в море первый якорь с искусственно сделанным маяком, который определял начало выставляемого порядка снасти. На небольшом ходу мы начали выметывать снасть с востока на запад. Каждый делал свое дело. Кто выбрасывал удочки, кто выбрасывал поплавки или, как их называли, стеклянные буи, на которых держится стеной в море снасть, кто выбрасывал через каждые 150 метров якоря, на которых становится снасть, кто накалывал приманку на удочки. Благополучно закончили работу часам к десяти. Были выставлены снасти длиной до 10–12 километров.

Бакулин сам бросил последний якорь (также с маяком), определил другой конец порядка снасти, потом направил судно вдоль выставленного порядка. Перед серединой бросили якорь.

Так начался наш лов белуги. Более всех из нас заинтересованы в хорошем лове были Бакулин и его помощник. Они по договору найма получали с каждого пуда пойманной рыбы определенный процент денежного вознаграждения от хозяина. Остальные были на одном жалованье. Но, несмотря на это, и нас всех страшно интересовало, как пойдет лов. Да и, кроме того, всей команде хотелось отведать свежей рыбы.

На следующий день погода продолжала стоять хорошая. Море было спокойное. На его поверхность то и дело выплескивалась рыба, появлялись тюлени. Дядя Егор был в очень хорошем настроении:

– Ну, братва, поезжайте проверять снасть, я уверен, что на снасти сегодня будет рыба. Местечко мы выбрали, видимо, неплохое. Смотрите, сколько выбрасывается рыбы и сколько тюленя на поверхности моря, это первый признак того, что мы встали удачно.

Шлюпки, на которых мы должны были проверять снасть, стояли причаленные к корме. Поэтому мы быстро сбросили в них весла, взяли все необходимое и поплыли к маякам. Одна лодка к одному концу, вторая – к другому. На судне оставались только два человека, дядя Егор и кок. Они наблюдали за нашей работой и особенно за погодой, чтобы в случае опасности подать нам помощь.

Добравшись до брошенного нами маяка, который обозначал место нахождения снасти, мы начали поднимать ее. За старшего на лодке у нас был помощник Бакулина Кирилов. Он так же, как и сам Бакулин, был опытный моряк-рыболов. Я стоял и перебирал снасть около него. Мы уже проверили добрую половину всего участка, но рыбы не было. Наконец, неожиданно Кирилов заговорил тихо, как бы боясь кого напугать:

– Ребята, осторожнее, рыба, и, должно быть, немалая.

Я не понимал, откуда он сделал это заключение. Оказалось, действительно, мы подбирались к попавшейся белуге. Она еще тогда, когда была на дне моря, давала о себе знать, периодически дергая снасть, но это мог почувствовать только Кирилов, поэтому он нас и предупредил.

Белуга была средняя, пудов на пятнадцать-семнадцать. В то время, когда мы подтягивали ее к шлюпке, рыбина была спокойна и только по временам тянула вниз. Чтобы не порвать достаточно крепкий шнур, на крючке которого висела белуга, Кирилов по временам приказывал нам отпустить обратно снасть, и, когда рыба успокаивалась, ее снова подтягивали к шлюпке.

Наконец, когда мы подтянули рыбину совсем близко к шлюпке, Кирилов искусно поддел ее острым багром и подтянул голову к борту. Ударом деревянной колотушки рыба была оглушена. Под жабры через рот ей была поддета веревка. И мы втроем еле втащили ее в шлюпку. Под конец мы обнаружили еще рыбу пуда на три и таким же путем взяли и ее.

Такой улов за один день считался хорошим. Вторая наша шлюпка, проверявшая снасть с другого конца, пришла пустой. Тем не менее вся команда была очень рада началу лова. Мы разделывали пойманную рыбу, резали и рубили ее на куски, солили и складывали в особые чаны, находившиеся на судне. А кок Алексей, выбрав лучший кусок от малой белуги, готовил нам вкусный обед из свежей рыбы.

Весь апрель лов белуги шел хорошо. Было выловлено до 500 пудов рыбы. Однако «Чайка» продолжала стоять в открытом море. Бакулин решил продолжать лов до 1 июня. Но рыба почему-то пропала, как принято выражаться у рыбаков. Редкий раз мы приезжали с уловом, обычно же шлюпки приходили порожние.

Выловив до 25 мая еще до 120 пудов, было решено сняться с якоря и идти домой. Рыбу, выловленную нами, хозяин продавал в Астрахани.

Оставив снасть на Апшеронском полуострове, «Чайка» взяла курс на Петровск-Порт (ныне – Махачкала), а затем резко повернула курс по норд-осту и пошла тем же маршрутом, которым пришла, на 12-футовый рейд и затем на Мумры.

Два с лишним месяца команда не была на берегу. Всем хотелось скорее побывать дома и повидать своих знакомых. Так всегда рыбаки с моря спешат домой, а как только сойдут на берег, через пару дней их тянет какая-то сила обратно… Я знал одного такого рыбака, который очень сильно в море во время шторма болел морской болезнью. И как только начинался шторм, он говорил: в море ходит только тот, кто отца и мать не почитает, в море нужно посылать людей в наказание, и чего он только не говорил. Он клялся, давал зарок, что как только доберется до берега, то уж больше никогда в море не пойдет. В действительности же этот товарищ, не успев сойти на берег и прожить здесь несколько дней, начинал тосковать по морю и, конечно, вновь нанимался на судно.

Хозяин встретил нас на главном банке. Он был доволен уловом. Несомненно, мы ему заработали не одну тысячу рублей чистой прибыли. Для быстрой реализации улова хозяин без захода в Мумры причалил «Чайку» к попутному буксирному пароходу, который потянул нас в Астрахань прямым путем. В Астрахани на Форфосенских промыслах мы сдали рыбу и своим ходом через сутки пришли в Мумры, где снова стали готовиться к осенней путине для лова той же белуги и в тех же местах.

В поселке за наше отсутствие нового ничего не произошло. Лов в протоках был средний, но цены на рыбу все падали, и их заработок не превышал моего. Решили, что я снова останусь на осеннюю путину у Новикова, а брат будет продолжать работать вместе с Елкиными.

Еще не кончился запрет на лов, как мы ушли на том же судне «Чайка» снова под белугу за Апшеронский полуостров. Некоторые изменения произошли у нас в составе команды. Вместо Захарова и Семенова в команду пришли два калмыка родом из астраханских степей. Они были неплохие рыбаки, очень трудолюбивые. Одного звали Горайка, другого Дугайка. Они сносно говорили по-русски. Я впервые встретился с товарищами этой национальности.

В часы досуга, когда шли в открытое море и стояли на стоянке во время лова, мы часто беседовали на разные темы. Горайка очень любил говорить про своего бога Будду. Он мне всегда доказывал, что калмыцкий бог – двоюродный брат нашего русского бога.

– Почему же двоюродный брат? – спрашивал я его.

– Да потому, что они очень сильно друг друга любят.

– Раз так, – говорил я ему, – тогда они, видимо, родные братья.

– Нет, – повторял он на ломаном русском языке, – они двоюродный брат.

– Ну хорошо, – соглашался я, – почему же они не живут вместе?

– Они раньше вместе жили, но ваш бог однажды говорит нашему богу, давай делиться, земли у нас много, сколько хочешь бери. Наш бог согласился. Он сказал, я беру столько и там землю, где брошу ремешок. А ремешков он наделал много, много из шкурки овцы и рогатый скот, который у него был большой табун. А дальше получилось так, – где наш бог бросил ремешок, там немного калмык стали жить, а остальная вся земля досталась вашему богу. Выходит, ваш бог обманул наш бог.

– Почему обманул? – спрашивал я.

– Да потому, что всю землю взяли русские, а калмыцкий народ получил землю очень мало и сейчас занимается кочевкой.

– Ну, ведь так было угодно вашему богу, – говорил я.

Горайка, видимо рассердившись на своего бога, бросал последнюю фразу:

– Наш бог мало-мало был дурак.

Дугайка не вмешивался в этот разговор, ему было безразлично, кто был и кто есть его бог. Он только знал о том, что когда было сильное заболевание оспой в калмыцких степях, то его родители бросили. Подобрала его экспедиция, которая выезжала из Астрахани на борьбу с этой болезнью, а затем он воспитывался у одного рыбака в Мумрах и с тех пор он не верил ни в какого бога, ни в калмыцкого, ни в русского. Зато он любил слушать, как читали книги, немного сам разбирал русскую письменность и читал брошюрки. Я, как и каждый юноша, любил читать книжки приключенческого жанра. В эту поездку я взял с собой «Робинзона Крузо», несколько брошюрок об американском Шерлоке Холмсе – Нате Пинкертоне, о сыщике Путилине и о Гарибальди.

Дугайка часто надоедал мне, чтобы я почитал ему книжку о Робинзоне Крузо или Гарибальди. И мы часто, устроившись под парусом или в каюте, часами читали эти книжки.

– Вот, Вануш, – говорил мне Дугайка, – если наше судно «Чайку» разобьет в море, то ведь мы тоже можем быть выброшены на какой-либо остров и заняться там так же, как и Робинзон, охотой.

– Во-первых, у нас на Каспийском море таких островов нет и, во-вторых, у нас с тобой нет ружей.

– Так будем ловить рыбу, – отвечал он мне.

– Да и рыбу нечем будет ловить, ведь снасти-то ты на необитаемом острове не найдешь!

Дугайка после этого тяжело вздыхал, говорил что-то на калмыцком языке и засыпал крепким сном.

Мы шли вдоль берегов Дагестана. Отчетливо видны были Главный Кавказский хребет и дербентские возвышенности. Ветер все усиливался. Наконец, разразился шторм. Дул норд-ост. Нас стало прижимать к берегу. Мы бросили якорь. Сильный порывистый ветер бросал «Чайку» по волнам, как щепку. На палубе нельзя было от сильного ветра устоять: каждую минуту могло сбросить в море.

Дядя Егор приказал положить большую мачту, но и это не помогло. Мы все сидели в каюте и при каждом подбрасывании и опускании «Чайки» вверх и вниз цеплялись за поручни. Наверху на вахте стоял Горайка. Шторм продолжался уже пять часов. Наступил уже вечер, а он не утихал, а все разрастался. Усилилась бортовая качка, волны сильнее стали ударять о борта «Чайки». Мы шутили с Дугайкой.

– Ничего, – говорили мы, – старик, хозяин Новиков, крепкий, выдержит.

– А если сорвет якорь? – спросил меня Дугайка. – Тогда что будем делать?

– Я думаю, что якорь не сорвет, – отвечал я ему, – а если сорвет, бросим второй, запасной.

В момент этого разговора «Чайку» стало бросать как будто легче. Мы облегченно вздохнули, считая, что ветер стал затихать. На самом же деле лопнула шейма каната. После этого наше судно стало разворачиваться, а мощные шквальные волны так сильно ударили о борт, что мы полетели с коек на пол, а судно зачерпнуло бортом много воды. Дикий крик тревоги вахтенного Горайки поднял нас на ноги. Вся команда выскочила на палубу. Цепляясь за реи, баштуги, люки и борта судна, мы начали доставать запасной якорь, конец шеймы которого лежал под низом. Эта работа длилась минут двадцать, а нам казалось, что прошла вечность. Судно несло на скалистый берег, это было страшно опасно.

Бросили второй якорь, но он не держал. Вытравили 120 метров шеймы на глубину 15 метров, и только тогда «Чайка» повернулась носом на ветер и стала отыгрываться на сильных, с шумом ревущих волнах. Мы снова залезли в каюты. У тех товарищей, у которых была морская болезнь, и та прошла. Пережив опасность, мы снова засмеялись.

– Ничего, братва, хорошие пережили испытания, – сказал все время молчаливый помощник Бакулина Кирилов. – Пятнадцать лет я хожу в море, сколько пережил штормов, но такого еще не видал ни разу, – добавил он.

Сверху с палубы раздался голос Бакулина. Он вызывал Кирилова наверх, для просмотра трюма.

– Нет ли где течи? – сказал Бакулин спускавшемуся в люк главного трюма Кирилову, – просмотри хорошенько все стенки судна и днище.

После тщательного осмотра оказалось, что судно не повреждено, только в кормовом отсеке просачивалась вода, и попало много воды через главный люк в большой трюм.

Шторм как неожиданно начался, так же неожиданно стал затихать. К ночи он совсем затих. Мы снялись с якоря и при боковом ветре начали движение к Апшеронскому полуострову. Бакулин беспокоился за потерянный якорь. Он был задумчив. Он боялся того, что на Апшеронском не найдет якоря, а без второго якоря в море выходить опасно. Но боязнь его рассеялась, когда на острове Жилом мы нашли якорь.

Быстро выполнив необходимую работу на Апшеронском полуострове, мы ушли в открытое море несколько глубже и точно так же, как и в весеннюю путину, выставили снасть и начали лов рыбы. О шторме под Дербентом давно уже забыли. Такова природа моряков. Они знают народную пословицу «кто на море не бывал, тот и страха не видал». Но морской страх мало пугает моряка. Это неотъемлемая часть морской жизни, спутник моряка-рыболова.

В весеннюю путину для приманки на крючки снасти мы насаживали кусочки тюленя и белую клеенку, вырезанную по образцу рыбы. Осенью для этой цели мы привезли с собой мелкую рыбу тарань.

Первый период осенней путины лов белуги шел плохо. За месяц стоянки мы выловили не более чем пудов сто. Бакулин не раз собирал всю команду и выяснял причины. Он расспрашивал, где больше всего на снасти попадается рыба. Было выяснено, что вся пойманная за этот период рыба попадалась между якорями, державшими снасть, и чаще всего около буйков. Следовательно, заключил дядя Егор, рыба не идет по дну моря, а идет «в полводы» – на глубине 15 метров. Но учет этого предположения существенного изменения лова не дал.

Решено было сменить место лова. Выждав хорошую погоду, мы выбрали снасть, и «Чайка» взяла курс по направлению Гурьева, а затем к так называемому Синему морцу. В районе Синего морца на глубине 20 метров мы выставили снасть.

В первый момент рыба шла хорошо, и мы вроде бы наверстали упущенное. Команда стала веселой. Дали одному пассажирскому судну сигнал принять нашу шлюпку, для того чтобы обменять белужину на водку. Капитан согласился. Две четверти (по 2,5 литра) водки распили за два вечера. Лов шел хорошо. Но чаще стало штормить, поэтому лов снижался. Осенняя путина подходила к концу. Вся команда стала больше думать о доме. Я же почему-то мало думал о Мумрах. Я все больше стремился познать тайны моря. По имевшейся у нас старенькой морской карте я изучал глубины. Самые большие были под Дербентом (до 400 метров) и на параллели Красноводск – Баку. В этом районе мы однажды, измеряя глубины, бросали лот на 150 метров, но дна не достали. Я изучал расположение морских маяков по всему Каспийскому морю и определял по компасу курсы из одной точки в другую. Я сильно свыкся с Каспием, и стоянка в открытом море меня не только мало беспокоила, а, наоборот, как бы отделяла от шума берега, от шума людского…

Каспийское море начало вызывать во мне думы о далеком морском плавании. Не раз я затевал о нем разговоры с дядей Егором. Он обычно отвечал: «Эх, дорогой мой Ванюша, ты думаешь, дальнее плавание по океанам слаще, чем по Каспию. Нет, милой, моряку-матросу всюду одна сласть. Разве чужие края, страны посмотришь. В этом есть резон. Да и для этого нужны деньги. У нас с тобой их нет. Знал я одного матроса, который служил на добровольном флоте и ходил в дальнее морское плавание. Ну и что же он рассказывал? Говорил, что в чужеземных странах неплохие, наоборот, очень хорошие морские порты, прекрасные города. А что касается жизни для нашего брата, то она одинакова для всех. Он видел французских, итальянских, турецких и даже английских матросов, и все они живут не лучше, а так же, как наши матросы. У всех у них точно так же, как у нас, есть хозяева, которые их столько же, сколько и нас, эксплуатируют и такая же среди них нищета.

Я возражал дяде Егору:

– Но ведь, например, во Франции или еще лучше в Америке, там нет царей. Там управляет народом президент, по-видимому, там гораздо свободнее живется.

– На этот вопрос я затрудняюсь ответить, – сказал дядя Егор. – Но думаю, что свобода для бедноты – это то же самое, что желание хорошо покушать, когда у тебя нет денег. Стало быть, и свобода без копейки – это пустой звук. Свобода хороша, когда ты имеешь право и тебе есть чем распоряжаться, над чем работать. Если этого ничего нет, то все это пустота.

– Нет, дядя Егор. Я все же с удовольствием бы согласился пойти в дальнее плавание.

– Когда был помоложе, я тоже так думал.

Ночью, когда стоял на вахте, я продолжал думать об океанском плавании. Но это осуществить было нелегко. Нужно было поехать на Черное море, в Одессу или Севастополь, там наняться моряком на судно, которое ходит за границу. Для этого нужна была рекомендация о политической благонадежности. А разве могла полиция дать мне такую рекомендацию? Конечно нет. Отец и брат только что, весной, были выпущены из тюрьмы, где сидели за участие в крестьянском восстании.

Хорошо, думал я, если не удастся сейчас уйти в дальнее плавание, то, когда будут призывать на военную службу, попрошусь обязательно служить во флот, хотя служба там самая продолжительная – пять лет. И тогда непременно на военном корабле осуществлю свое желание, а если будет нужно – с корабля уйду за границу и не вернусь… Вот чем были заполнены мои думы на протяжении осенней путины.

Был сентябрь, когда «Чайка» снялась с якоря и пошла со своей добычей по новому маршруту прямо в Астрахань. Хозяин санкционировал это. Новый наш путь движения с Каспия шел через Синий морец, затем через протоку в Астрахань. Этот путь мало отличался от того морского пути, который шел через 12-футовый рейд и Вышку. На этом пути точно так же всюду были камышовые заросли и стояли на берегах рыбачьи промыслы. Тем не менее идти было как-то веселее. Новые поселки рыбаков, порой иной обычай, все это, вместе взятое, интересовало команду, поэтому время проходило как бы незаметно. Когда мы прибыли в Астрахань, хозяин уже ожидал нас. Он и продал улов. Поэтому мы не остановились на Балчуге, как обычно делали все рыболовецкие суда, а шли на противоположный берег Астрахани на Форфосенские промыслы. Разгрузили наш улов и своим ходом по течению двинулись в Мумры.

Всю ночь движения к поселку Мумры я плохо спал. Мне снился странный сон: будто бы я стоял на высокой крутой горе и на этой же горе стояли мужчины, женщины и дети – мои односельчане. Я спрашивал их, зачем они собрались на гору. Они молчали. Наконец, среди толпы я увидел два гроба. Над ними стоял с поникшей головой брат Ефим. Я хотел что-то крикнуть ему и… проснулся. В кубрике, где нас находилось четверо, все, кроме меня, спокойно спали. За бортом судна раздавался плеск воды, оно плыло по протоке Бакланий. «Что это означает?» – подумалось мне. Я как бы стряхнул с себя всю эту тяжесть и уснул.

Мумринские ребята знали о нашем приходе. Когда «Чайка» пришвартовалась к берегу, они приветствовали нас с благополучным плаванием и прибытием. Среди встречавших я искал глазами брата, но его не было. Меня это несколько удивило, но я подумал, что, видимо, он на работе. Когда я сошел на землю, ко мне подошел Александр Елкин. Мы поздоровались с ним. Я спросил:

– Где брат Ефим?

Он что-то невнятно ответил. Меня позвали на судно, чтобы закончить некоторую работу, поэтому я не стал его расспрашивать, только сказал:

– Александр, подожди меня, пойдем вместе.

Через полчаса Бакулин отпустил меня на берег. Я с радостью, налегке побежал к ожидавшему меня Александру.

– Ну, что ты такой кислый? – спросил я.

У него на глаза навернулись слезы. Меня стало что-то пугать.

– Да ну скажи, может, что случилось у вас?

– У нас ничего не случилось, а вот Ефим уехал на родину, его вызвали, – промолвил, наконец, он.

Неужели опять отца арестовали или что другое стряслось в доме, подумал я и ждал, что еще скажет Александр. После некоторого молчания тот, потупя вниз голову, сказал:

– У вас дома померли.

– Кто? Как померли?! – воскликнул я в тревоге.

– Помер отец, вместе с ним померла и твоя мать…

Как, неужели, не может этого быть, чтобы сразу двое могли умереть. Слезы душили меня, а я все продолжал вопрошать: неужели так могло случиться, чтобы одновременно двое умерли?

Товарищ успокаивал меня, как только мог.

– Ванюша, – говорил Александр, – ты, милый, не волнуйся, ты знаешь нашу семью, мы тебя не оставим.

– Дорогой Александр, меня не это убивает, меня тяготит то, что я не увижу более ни отца, ни мать. Ты знаешь, сколько перестрадал отец в тюрьме, его только весной выпустили. А мать, бедная мать, сколько ей досталось горя! Разве она видела радостную жизнь? Нет, она ее не видела. Она жила вечно в страхе и волнении за всех нас, в том числе и за меня. Но как все это случилось?! – продолжал восклицать я. – Нет, я не верю, здесь, возможно, вкралась какая-то ошибка.

И вдруг я вспомнил сон, который видел в эту ночь. «Что же это такое? – подумал я. – Неужели есть такая сила, которая предупредила меня об этом тяжелом несчастье. Неужели это правда?..»

Мы шли молча. И только когда мы подходили к дому, Александр сказал, что письмо, которое по случаю смерти прислал староста и наш двоюродный брат, Ефим просил мне передать.

– Оно находится у моей матери, – добавил Александр.

Я почувствовал усталость, мне хотелось взять письмо, уединиться и одному его прочесть.

Это было официальное письмо от старосты села:

«Тюленевым Ефиму Владимировичу и Ивану Владимировичу. Уведомляем вас о большом постигшем вас горе. 21 июля померли ваши отец Владимир Евстигнеевич и мать Агафья Максимовна. Вы знаете, что отец ваш только что был выпущен из тюрьмы вместе с другими односельчанами. Он поправился после тюрьмы и много работал. Мать была здорова. Вдруг отец 18-го заболел, но через два дня ему стало лучше. Однако 20-го приехали из больницы люди и увезли его к себе. Мать поехала с ним. Она боялась, как бы его опять вместо больницы не увезли в тюрьму. В больницу из наших никого к ним не пустили, сказали, что отец заболел холерой, а мать оставили на исследование. 21 июля через администрацию больницы все село узнало, что они померли. А 22-го их в гробах отвезли на кладбище, куда также из наших никого не пустили. Наши после, уже дня через три, ходили на могилы.

Все крестьяне села Шатрашаны очень сожалеют, но что поделаешь, на то, видно, воля Божья.

Сход села решил, чтобы двух ваших девочек, Груню шести лет и Машу трех лет, отдать в приют. Они сейчас в приюте в Буинске. Младшего брата Мишу девяти лет взял к себе двоюродный ваш брат Захар. Домишко решили закрыть до вашего приезда. Приезжайте поскорее домой.

Староста села Шатрашаны Давыдов».

Смерть отца и матери сильно повлияла на меня. Я стал более взрослым. Больше уединялся, часто и много думал о сложном человеческом жизненном пути. Мне хотелось уехать из поселка Мумры, уехать туда, где не знал бы никто моего тяжелого горя. Но куда мог поехать молодой парень, когда всюду было так много безработных?

Товарищи, среди которых я жил, особенно Елкины, старались развеять мои думы и облегчить мое горе. Они удержали меня на работе в Мумрах. Мы стали работать с Александром, моим сверстником, и Сергеем. Сближали нас возраст, общие интересы. У нас было много энергии и воли. Осень мы проработали на Бакланьем протоке, хорошо заработали. Этим самым обеспечили себе хлеб на зиму. На паях втроем приобрели себе подчалок (небольшое рыболовецкое судно) на 2–3 тонны. В весеннюю путину решили выехать на самостоятельный морской лов Чистяковой рыбы: воблы, сельди. Всю зиму 1909 года мы, работая, продолжали готовиться к весенней путине. За старшего у нас был Сергей. Да он и по возрасту был среди нас старший.

Еще шел последний волжский лед, а мы уже не столько как энтузиасты, сколько по нужде вышли в море. На ранний лов вышли не только мы одни. В открытом море виднелись уже сотни больших и малых рыболовецких посудин. И все они, распустив свои белые паруса, непрерывно бороздили море. Движение по разным направлениям не являлось праздным, а это делалось с целью разведки и поиска рыбы. Еще в зимних условиях рыба собирается в большие косяки, в которых остается и ранней весной. Эти массы рыбы и ищут рыбаки. Но искать рыбу в море – непростое дело. Для этого нужен опыт, для этого нужна большая смекалка. Обычно в таких случаях на каждом рыболовецком судне имеется так называемый щуп наподобие длинного весла. Этот щуп рыбаки опускают в воду, судно идет на тихом ходу. И когда вы нападаете на то место, где много рыбы, то она ударяет об этот щуп, а эти толчки вы ощущаете в руках. Чем больше вы встретите рыбы, тем чаще ощутите это биение. Так определяется наличие рыбной массы. Рыбаки решают начать лов. Быстро опускаются паруса, немедленно в любом порядке выметываются в этом месте сети, и обильный улов обеспечен.

Наш небольшой новенький подчалок под названием «Баклан», как и все рыболовецкие посудины, то и дело менял курс, плавая южнее главного банка. Сергей сидел за рулем. Я держал в воде щуп, который то и дело выбивало у меня из рук из-за довольно сильного хода подчалка. Я напрягал все свои силы, чтобы удержать его. Затаив дыхание, я напрягал слух, осязание с тем, чтобы определить наличие рыбы. Мои товарищи Сергей и Александр все время задавали мне вопросы: «Ну как, есть что?» Как бы боясь спугнуть рыбу, я тихо отвечал на их вопросы: «Мало есть!» Этот ответ не удовлетворял ни их, ни самого меня.

– А ну-ка, я на счастье послушаю, проверю, – говорил Александр.

Я достаточно устал, но неохотно передавал щуп в руки товарища. Он также время от времени докладывал нам:

– Мало есть!

Снова я брался за эту работу, снова я напрягал все чувства, слух и осязание с тем, чтобы услышать, почувствовать удары рыбных масс. Наконец, я не только почувствовал частые удары, но щуп чуть совсем не выбило у меня из рук. С необыкновенным волнением я крикнул ребятам:

– Много есть! Кладите парус!

Быстро опустив парус, мы начали выметывать сети, а через час выбирали их полные, набитые воблой.

В этот раз мы работали весь день и ночь, то забрасывая сети, то выбирая их полными, набитыми рыбой. Пятнадцать тысяч штук по три рубля за тысячу сдали мы из этого улова воблы, а также много судака и сазана. Итак, наш самостоятельный дебют лова был исключительно удачным. Это был наш основной заработок всей весенней путины, поскольку удачный лов продолжался недолго. Наступило тяжелое время, когда рыба уходит куда-то глубоко в море, и тогда улов ее становился все беднее и беднее. Но рыбакам не привыкать и к этому, они продолжают трудиться изо дня в день, ставят сети, снова их выбирают, хотя и без рыбы.

Подолгу рыбаки ждут в весеннюю путину прихода к берегам Каспия сельди. А сельдь, в зависимости от погоды, появляется то очень рано, то с большим запозданием, а главное, она всегда появляется неожиданно. Рыбаки, зная это и чтобы не прозевать и не упустить время, начинают как бы вести разведку. И когда в конце апреля появилась сельдь, снова ожило взморье Каспия и снова рыболовецкие посудины начали бороздить море, не считаясь с временем и погодой.

В один из таких дней мы так увлеклись ловом сельди, что неожиданный шквал ветра опрокинул наш подчалок. И только благодаря помощи матросов, работавших на дебаркадере по постановке бакенов на главном банке, нам удалось спастись, поднять подчалок и снова как ни в чем не бывало продолжать рыбачить. Такие случаи на Каспийском море не редки.

В осень 1912 и весну 1913 года мы продолжали выходить на лов самостоятельно. Так же как и всегда, работа была тяжелая, а заработок грошовый.

Осенью 1912 года рыбаков Каспия постигло исключительное несчастье. В конце путины, когда многие из нас еще находились в море, подул сильный шторм при температуре 8—10 градусов ниже нуля. Из тех рыболовецких судов, которые были под Синим морцом, многих выкинуло на берег, многие затонули. Те суда, которые работали под Вышкой у 12-футового рейда, долго носило по морю. Этим штормом все ближние к морю поселки, в том числе и Мумры, были в большинстве своем затоплены водой. Вода в протоке поднялась до пяти метров, даже в самом поселке доходила до метра.

В это самое время мы шли домой. Нас шторм захватил у входа в главный банк. Северо-западный порывистый ветер настолько взбушевал море, что трудно себе представить. Помнится, что судно еле «отыгрывалось» на волнах, но уйти от них не могло. Все время его захлестывало водой. А от сильного мороза заледенели снасти и даже палуба. Не помогала и соль, которую все время бросали на палубу. Судно становилось тяжелым, а это грозило несчастьем. С большим трудом добрались мы до поселка Мумры. Но высадиться на берег не могли двое суток. Два дня мы проболтались на якоре и только на третий день, оставив подчалок, на лодке мы добрались до своей хаты. Но жить в ней, когда ежечасно подходила вода и все больше затопляла поселок, тоже было несладко. Пять дней и пять ночей жили рыбаки поселка в большой тревоге. И лишь когда ветер стал утихать и уходить более на север, стала спадать вода, начала восстанавливаться нормальная жизнь. Старожилы говорили, что такого шторма они не помнят три десятка лет.

Зима в 1912 году в низовьях Волги и на берегах Каспия наступила очень рано. Но она была недружная, сильные морозы сменялись дождями на протяжении всего декабря, и даже в январе шел по протоке мелкий лед. Это не только томило рыбаков, но и сильно отражалось на их бюджете. Трудно было и добывать рыбу «на котел», а без рыбы нечего есть, рыбак голоден. На лодках выходить было нельзя – лед. Идти по льду также нельзя – не держит человека. Однако не боялись, рисковали, ходили по льду, который еле держал человека. Правда, мне это чуть не стоило жизни.

Дело было перед Рождеством. Наступал, как говорится, двунадесятый праздник. Вот мы и решили с Сергеем пойти подпустить под лед сети и поймать свежего судачка. Наверняка можно было поймать рыбу только в казенных водах, охраняемых стражниками. Да вблизи нашего поселка там, где можно было ловить рыбу, все воды были казенные или рыбопромышленников.

Стражников можно было подкупить, дать взятку. Но для взятки нужны средства, а коль их нет, тогда тайком выкладываешь сеть. Увидят – могут сеть отнять. А для рыбака сеть дороже и желаннее, чем рубашка на плечах.

Но что ж поделаешь, такие порядки были установлены с тех пор, как промышленный капитал проник во все отрасли хозяйства, в том числе и в рыбную промышленность на берегах Каспия.

На протоке Бакланий мы еще днем с Сергеем облюбовали место, где поставить сеть. И вот только что смерклось и наступила морозная ночь, мы сошли на лед. Я перебрался через протоку к противоположному берегу, стал тихо пробивать багорком прорубь, одновременно всматриваясь в ту сторону, где стояла казарма и жили стражники. Чутко прислушивался, не идут ли они. Все было тихо. Стражники, видимо, не подозревали, что прямо у них под носом рыбаки нарушали «порядки». Все уже было готово для того, чтобы поставить сеть. И вдруг подо мной хрустнуло, и я пошел под лед. Вода обожгла мне все тело. Я крикнул Сергею. Он страшно перепугался за меня, бросился ко мне на помощь, но лед под ним стал проваливаться. Ко мне нельзя было близко подойти, и нечего было подать мне на помощь. Нужно было бежать в казарму к стражникам за веревкой и конец ее бросить мне, чтобы я ухватился и меня можно было бы вытащить. Сергей бросился бежать в казарму за помощью.

Казарма была метрах в двухстах. Чтобы добежать туда, понадобилось всего пять минут. Но мне это показалось очень долгим временем. Я боролся со смертью. Течение воды тянуло меня под лед, я старался крепче держаться и висеть на льду. Руки окоченели, я терял силы, изредка я мысленно торопил Сергея. Затем я услышал голос промыслового сторожа, который, видимо спросонья услышав наш крик, встал и, выйдя на внешнюю сторону пристани промысла, запричитал:

– Ох, Господи, опять человек тонет.

Эти слова меня не напугали, а как бы пробудили во мне новые силы, я еще крепче ухватился за лед, продолжая ждать помощи. Не помню, как долго все это длилось. Только помню, услышал, как люди бежали ко мне из казармы. А впереди бежал Сергей и с тревогой в голосе говорил:

– Наверное, утонул. Не слышно.

Сколько еще осталось сил, я закричал:

– Не утонул, идите спасайте!

Два раза Сергей бросал мне веревку, но конец ее не доставал меня на метр. А я, сознавая то, что не могу оторваться от кромки льда, не бросался за концом веревки, а ожидал, покамест не будет подброшена она совсем близко к моему лицу. Этот момент настал, и я зубами и руками ухватился за веревку. Мгновенно я погрузился в воду и тут же был вытащен на лед. Кровь застыла в жилах, я не мог двинуться. И только при помощи Сергея и других людей, схвативших меня под мышки, дотащили до казармы, где я был растерт спиртом и, наконец, пришел в себя.

Тетка ждала нас с рыбой к празднику Рождества Христова, а мы чуть не пришли со смертью…

Такова жизнь моряка-рыболова. В подобных условиях я проработал до 1913 года. Бурливое Каспийское море, непосильный труд, вечные недостатки во всем расшатывали мои нервы, и в то же время суровая морская жизнь закаляла меня, как закаляет она всех моряков.

Еще с весны 1913 года я начал готовиться к военной службе. Меня известили, что 1892 год рождения осенью будет призван, и я должен явиться для призыва не позднее августа в село Шатрашаны. Царская военная служба меня пугала и радовала. Пугала, потому что с уходом на военную службу я терял свою самостоятельность, свою «свободу», которую приобрел в среде моряков-рыболовов. Радовала и привлекала же меня военная служба тем, что я мог поступить как специалист во флот и осуществить свою мечту о дальнем океанском плавании, стать подлинным моряком.

Пять лет жизни и работы вдали от Шатрашан, где я так много пережил горя, будучи еще мальчиком, несколько меня отчуждали от родных мест. Передо мной вставали воспоминания тех кошмарных дней, когда стражники и жандармы подавляли крестьянское восстание в Шатрашанах, и я вновь чувствовал на себе как бы весь этот гнет реакции самодержавия. Вместе с тем сжималось мое сердце от той мысли, что, когда приеду домой, я не встречу своих родителей…

В то же время мне страшно хотелось поехать в те места, где я провел детство, где впервые почувствовал себя взрослым и стал понимать горе и необходимость борьбы. Мне хотелось посмотреть своими глазами, какие перемены произошли с моими односельчанами, моими товарищами детства и всем селом. Мне казалось, что за пять с лишним лет моего отсутствия в нашем селе должно было все измениться к лучшему. Но это были только мечты… На самом деле односельчане при моем приезде показались мне более забитыми, а село как бы более обветшавшим… Да это так и было в действительности.

В сентябре 1913 года мы ехали с Елкиным в Шатрашаны для призыва на военную службу. В Астрахани мы сели на теплоход, построенный по последнему слову техники, – двухэтажный, с блестящими каютами первого и второго классов, недоступных простому человеку. Теплоход шел быстро, несмотря на встречное течение. Мы разместились согласно взятым нами билетам в третьем классе, где было достаточно уютно и свободно.

Дорога от Астрахани до Симбирска была немалая, и у нас было много свободного времени, которое нужно было куда-то девать. Как на всяких волжских пароходах, так и на этом находилось много аферистов-картежников. Эти людишки ищут едущих на пароходе простачков, предлагают им как бы от нечего делать поиграть в карты. И, втянув в игру, очищают их карманы до последней копейки.

Не раз предлагали эти субчики нам поиграть с ними в карты, и хорошо, что мы с Елкиным отказывались от этого «удовольствия».

Не доезжая Царицына, на пароходе произошел большой скандал. Как выяснилось, двое карточных шулеров втянули в игру двоих мужичков-плотников. Обыграли их, как говорится, до основания. В процессе игры также выяснилось, что карты были крапленые. Поднялся скандал, драка. Одного игрока поймали, а другой с деньгами скрылся.

Пассажиры ругали большей частью мужиков за то, что они связались играть с жуликами. Другие ругали аферистов. Но от этого проигравшимся мужикам легче не становилось. Они приуныли, стали молчаливыми и только вздыхали: «Бес попутал сесть играть с этими аферистами».

Начался сбор денег пострадавшим. Набрали три рубля с полтиной и отдали их мужикам. В Царицыне они сошли с парохода. Разговор об этом случае продолжался на всем нашем пути вплоть до Симбирска.

На пристани, куда прибыл наш пароход в 12 часов дня, мы встретили своего односельчанина Бурмистрова, который охотно согласился подвезти нас до Шатрашан. На крестьянской телеге, запряженной одной лошадкой, мы в ночь выехали в путь-дорогу. Всю дорогу Бурмистров рассказывал нам о жизни в Шатрашанах и расспрашивал нас о житье-бытье в Прикаспии. Он рассказал нам о наших сверстниках, о молодежи, чуть ли не каждому шатрашанскому парню давал подробную характеристику. Сравнивая их с нами, Бурмистров говорил:

– Да что, вы народ городской, на вас посмотреть любо. Вы, наверное, все повидали, все знаете. Шутка ли, в море бывали, а мы хорошо, что Волгу видим. В селе мало что изменилось с тех пор, как вы ушли. Правда, молодежь, как и раньше, уходит работать в город, да не только в Симбирск. Вот Юртаев, вы его, наверное, знаете, только что приехал из Самары. Тингишов на днях приезжает из Ташкента.

Наряду с этим меня интересовало, как живут старики, которые принимали участие в восстании 1905–1906 годов. Ответ был таков:

– Тяжко живут. Урядник не дает покоя. Да и некоторые наши односельчане все продолжают попрекать их в бунтарстве. Ну и это не очень сладко. Многие уехали добровольно в Сибирь вместе с переселенцами. – Бурмистров перечислил фамилии мужиков, уехавших со всеми своими семьями в Сибирь. Фамилии их мне были известны.

– Что, разве недружно живут шатрашанцы? – спросил я.

– Какой черт там дружно, готовы носы покусать за каждый шаг земли, в особенности при дележке. Да и неудивительно это, Иван Владимирович, – добавил Бурмистров. – Бедность этому виной. Все это от недостатков происходит. Если бы было всего вдоволь, за что же тогда мужикам меж себя ссориться?

– Ну а управляющий в имении князя Голицына живет?

– Конечно живет, какого ему дьявола станет. Правда, управляющий не тот, что раньше был, другой, но также не русский.

Так проговорили мы всю ночь и не заметили, как стала загораться утренняя заря. Наступил новый день.

До Шатрашан оставалось еще километров семь, но село уже было видно как на ладони. Над селом протекала маленькая речка Икна, с другой стороны раскинулась барская усадьба, виднелись крестьянские избы… С полей к селу тянулись крестьянские подводы, мужики свозили для обмолота урожай.

– Ну вот, Иван Владимирович, мы с вами и приехали. Как видите, ничего за пять с лишним лет у нас не изменилось, если не считать того, что подросло много молодежи. Кого-то ты можешь и не узнать, – говорил Бурмистров.

Я кивал в знак согласия, но не слушал его разговора, мои мысли были в это время направлены к маленьким моим сестрам, которые находились в приюте. Как их увидеть и как облегчить их жизнь? Чем ближе подъезжал я к селу, тем тяжелее становилось у меня на сердце. Бурмистров, чувствуя это, умолк, но, когда мы проезжали по селу мимо школы, он толкнул меня в бок и показал в ту сторону, где стояла учительница Е.П. Новикова, у которой я когда-то учился. Заметив нас, она что-то говорила, но мы не слышали. Я соскочил с телеги, подошел и поздоровался с ней. Екатерина Петровна сначала не узнала меня, а затем стала упрекать, почему я никогда ничего не написал в школу. Извинившись, я обещал ей объяснить причины и побежал догонять подводу…

Итак, я прибыл домой. Вечером в тесной избе собралось по случаю моего приезда много народа. Пришли две пожилые тетки, которые то и дело плакали, объясняя мне, что отец и мать перед смертью часто вспоминали меня и много горевали по мне. Брат Ефим и его жена Татьяна упрашивали теток, чтобы они сейчас не вспоминали тяжелых переживаний. Но тетки продолжали плакать и рассказывать все подробности последних дней жизни родителей…

Но вот собрались ребята, заиграла гармонь, и горе как бы слилось с радостью. Первые дни я все время бродил по тем местам, с которыми было связано мое детство. Но это продолжалось недолго, нужно было помогать брату по хозяйству, и я с головой ушел в эту работу.

Рекрутов в 1913 году в нашем селе было человек пятнадцать, но из них пять человек были льготниками, они даже не выезжали в призывную комиссию. Трое были физически нездоровы. Так что нас оставалось всего семь товарищей, которые должны были пойти на царскую службу.

В октябре я предстал перед призывной комиссией, которая определила меня в Балтийский флот, чем я был очень доволен. «Мечта моя о дальнем плавании сбылась», – думал я. Но долго радоваться этому счастью мне не пришлось. Более высокое начальство, рассмотрев мое личное дело, исключило меня из списков пополнения моряков и сделало пометку – направить в пограничную стражу. Но и этим дело не кончилось; еще более высшее начальство, то есть сам воинский начальник, перечеркнул и эту пометку на моем деле, написал – направить в часть подальше от госграницы. Это были первые мои испытания, связанные уже с воинской службой.

Итак, после долгих проверок моей политической благонадежности я был окончательно определен на службу в конницу, в 5-й драгунский Каргопольский полк, который стоял в Казани.

Глава 3

«За веру, царя и Отечество»

Вот уже второй день, как группа в сто человек новобранцев, среди которых находился и я, тянется на крестьянских подводах по столбовой дороге к месту назначения. Большинство из нас едут в 5-й драгунский и часть в 5-й уланский полки. Два унтер-офицера и два рядовых кавалериста сопровождают нас. Мы все смотрим на солдатскую форму; нам, назначенным в Каргопольский полк, больше нравится форма драгун, а тем, кто едет в уланский, несомненно, больше нравится их форма. Некоторые новобранцы пытаются спросить у сопровождающих, какова служба в коннице, но солдаты наотрез отказываются говорить, строго предупреждают, что о службе не говорят, а ее строго выполняют, приедете в эскадроны, увидите и почувствуете, что такое царская служба.

Ребята не расстаются с гармошкой; песни и пляски не умолкают, и не столько для веселья, сколько для того, чтобы забыть, что мы едем на службу. Сопровождающие нас солдаты этому не препятствуют.

Жители сел, через которые мы движемся, провожают нас с поникшими головами, а некоторые плачут. Они понимают, что прослужить в солдатах четырехгодичный срок – это не поле перейти, это дело нелегкое.

К вечеру второго дня мы достигли Симбирска. Всю нашу группу отвели в манеж уланского полка, который стоял в Симбирске. В манеже были устроены нары для прибывших новобранцев, здесь был карантин и для нас, назначенных в драгунский полк, – ночлег. Отсюда мы должны были следовать дальше в Казань по железной дороге. Вечером в манеж была приведена лошадь английской породы, а через некоторое время пришел подпрапорщик и приехал офицер. Манеж огласился громкой командой «Смирно!», и мы как сумасшедшие повскакивали с нар. Офицер не обратил на нас внимания. Наездник долго гонял лошадь на корде, заставляя ее брать барьеры.

Утром на следующий день мы, новобранцы, были свидетелями обучения кавалеристов-улан вольтижировке. Методика обучения была варварская. Обучались солдаты второго года службы, до нашего прихода в полк они считались молодыми солдатами.

Обучающий вахмистр стоял с бичом в кругу манежа. Бич свистел над головой солдата, выполняющего приемы верховой гимнастики. Горе было тому солдату, который четко не выполнял номер, – бич со всей силой опускался на его спину, конь стремглав бросался в сторону, а солдат, как мячик, падал на опилки, устилавшие манеж. И так же быстро вскакивал как ни в чем не бывало.

Мороз проходил по телу при виде такой солдатской муштры.

В дороге я познакомился с двумя товарищами. Один из них был татарин Зайнулин, другой – русский Павлов. Когда ехали в поезде в Казань, мы говорили между собой.

– Разве так можно обучать, это не учеба, а издевательство. И зачем я избрал службу в коннице, зачем я мечтал стать джигитом! – говорил Зайнулин.

– А что, ты сам выбрал для себя службу в коннице? – спрашивал я Зайнулина.

– Нет, меня, конечно, назначили в конницу, но я ведь мог отказаться и пойти в другой род войск.

Павлов говорил нам прямо и откровенно:

– Мне не перенести этой службы.

– Все это, товарищи, праздные разговоры. Все мы будем служить, да еще как, какие еще будем прекрасные солдаты. Стерпится – слюбится, от этого никуда не уйдешь. А что трудновато служить – это факт. Я вот, когда первый раз прибыл работать на Каспий и когда мы вышли в море, боялся по палубе пройти, а потом свыкся, полюбил море и стал по вантам, по реям судна при самом сильном ветре, как кошка, лазить.

– А ты разве моряк? – спросил Зайнулин.

– Моряк не моряк, а пять с лишним лет проплавал на Каспийском море. Эх, ребята, вы не знаете, какое чудное море. Вот где можно отдохнуть душой, и никто-то тебя не потревожит.

– Ну, расскажи что-либо о морской жизни. А почему же ты не пошел служить во флот?

Их вопросы задевали меня за живое, и мне становилось не по себе.

– В другой раз расскажу, а сейчас давайте споем.

И в вагоне раздавалась не то удалая, не то жалобная песня – «Последний нонешний денечек…».

До Казани оставались две остановки, и нас об этом предупредили сопровождающие. Приказали всем быть готовыми. Песня в вагоне смолкла. Люди стали подгонять ремни, лямки, чтобы удобнее было нести сундуки с вещами. Добрые матери, сестры, а для некоторых жены не пожалели для своих сыновей, братьев и мужей ничего, только бы они были одеты и обуты.

Каждый новобранец вез все то, что мог получить от родных и от общества села, направлявшего рекрута в солдаты. Он вез с собой белье, обувь, если не на четыре года, то по меньшей мере года на два.

– Ты что, Зайнулин, шашку и коня не взял из дома? – смеялись мы, когда товарищ примерял свою большую ношу.

– Да, братва, действительно, я только коня и шашку не взял, остальное все здесь в багаже, хватит на всю службу.

Поезд остановился на станции Казань. Все новобранцы по команде «Выходи строиться» быстро, но в беспорядке покидали вагоны. Каждый из нас боялся отстать от своего товарища, с которым он сдружился за длительную дорогу. В темноте и второпях, теряя товарищей и окриками отыскивая их, мы долго толпились на воинской платформе. И, несмотря на все усилия старшего сопровождающего построить нас в две шеренги для встречи дежурного офицера полка, мы продолжали топтаться. В таком положении застал нас дежурный офицер. Его сильный строгий голос, замечание по нашему адресу «что за б… здесь творится» внесли в нашу группу еще большее замешательство.

Наконец мы, все двести человек, построились в одну шеренгу, по очереди стали складывать на подводы свои вещи, а сами справа по три зашагали в драгунские казармы, которые находились далеко за городом у озера Кабан. Новые казармы 5-го драгунского полка, только что, год тому назад, выстроенные, произвели на меня большое впечатление. Они мне показались в сравнении с нашими домишками крестьян или землянками рыбаков дворцами.

Расположились мы в помещении столовой, где прожили пять дней, выдерживая карантин. За это время нас распределили по эскадронам и ежедневно гоняли на строевые занятия. Я попал с Зайнулиным в 1-й эскадрон, которым командовал Якимов, лучший наездник не только в полку, но во всей легкой кавалерии.

За пять дней пребывания в карантине большинство из нас узнали офицеров своего эскадрона, их особенности. Большинство офицеров 5-го драгунского полка были, как и во всех кавалерийских частях старой царской армии, высокомерные представители высокой дворянской знати. Они мало занимались с солдатами, только присутствовали на занятиях. Воспитанием, если можно так выразиться, солдата занимались унтер-офицерский состав, сверхсрочные вахмистры и подпрапорщики. Воспитание и обучение солдата сводилось, главным образом, к технике использования своего оружия и к муштре, что, несомненно, вырабатывало у нас ловкость и большую физическую выносливость. Четырехлетний срок службы делал солдата виртуозом своего дела.

Большое внимание уделялось знанию истории своей части. Еще будучи в карантине, мы все уже знали, что наш 5-й драгунский Каргопольский полк сформирован из эскадрона кирасирского полка, отличившегося в 1812 году, и что на него был наложен арест – снят один погон на один год – за то, что взбунтовался в турецкую кампанию.

Имелась и своя полковая песня. Возвращаясь в казармы с полевых учений, драгуны лихо распевали:

Когда войска Наполеона

Пришли из западных сторон,

Был авангард Багратиона

Судьбой на гибель обречен.

Бой закипел и продолжался

Все горячей и горячей.

Людскою кровью напитался,

Краснел шенграбенский ручей.

Так свято ж помните об этом

На предстоящем нам пути.

И будет пусть у вас заветом

Всегда пять против тридцати!

Каждый из нас, солдат, должен был кроме истории своего полка знать все полки конницы, а их было пятьдесят четыре. Знать внешних и внутренних врагов, знать и чтить царя и всю его семью. Кстати сказать, последний изучаемый нами вопрос на каждом словесном занятии превращался в «вечер юмора». Взводный унтер-офицер Прокофьев, который занимался с нами по этому вопросу, очень любил спрашивать тех солдат, которые плохо разбирались в титулах царских особ:

– Ну-ка вот вы, Зайнулин или Мухамеджанов, скажите, как именовать царя?

Зайнулин хорошо знал этот прямой вопрос и на ломаном русском языке четко отвечал. Вслед за этим вопросом Прокофьев обязательно задавал Мухамеджанову второй вопрос: «Как титуловать наследника?» или «Кто такой цесаревич?». Здесь Мухамеджанов терялся, а терялся потому, что путал цесаревича с княжнами. После долгих усилий он спрашивал своего учителя, а кто цесаревич – «девчонка» или «мальчишка». Вот здесь-то после этого вопроса поднимался неудержимый смех. Смеялись все, смеялся и сам взводный и не замечал того, что этим занятием мы издевались над семьей самодержца.

…Кавалерийская служба – очень тяжелая служба. Чуть свет вставай и иди на уборку коней. Потом не успеваешь почиститься и выпить стакан чаю – стройся на осмотр, через час выходишь на езду или вольтижировку. После двадцатиминутного перерыва на обед – занятия с шашкой, пикой, «пеше по конному» (маневры и бои кавалерии, когда одни солдаты сидят верхом на других), а затем опять вечерняя уборка коней до темноты. Так ежедневно потянулась моя солдатская жизнь.

Я обладал крепким здоровьем, поэтому служба в коннице для меня не была «тяжестью». Я хорошо владел конем, вольтижировкой, был неплохим гимнастом и рубакой. С первых дней службы был намечен в учебную команду. И после Пасхи, когда мы приняли присягу, я ушел в учебную I команду полка, с которой делал поход на маневры дивизии из Казани в Симбирск на Волгу, в село под названием Часовня.

Трехсоткилометровый поход вдоль левого берега величественной Волги от Казани до Симбирска, переправа через Каму закаляли солдат. На этом пути мы проходили много селений. Народ всюду был приветлив, встречал и угощал солдат чем Бог послал. В то же время я не раз слышал от крестьян осторожный, с тревогой в голосе вопрос: «А что, братец, как бы война не наступила?» Я, как и каждый, особенно молодой, солдат, будучи далек от политики, не знал, что отвечать на неожиданный вопрос. И только потом, уже разобравшись с мыслями по этому вопросу, я перебирал все признаки надвигавшейся Первой мировой войны.

Таким признаком грозных туч войны у нас в полку была задержка демобилизации солдат 1910 года призыва. Вот, подумал я, где кроется причина их задержки. И когда мы на стоянке в одном большом селе на Каме пошли со старым солдатом Смолиным погулять, я спросил его, почему задержан десятый их год. Он, видимо, кое-что знал и по секрету сказал мне, что не исключена война с турками, и приказал мне молчать и об этом ни с кем не разговаривать.

Село Часовня раскинулось на левом берегу Волги, там в 1914 году был построен огромный патронный завод. Село расположено напротив города Симбирска. Величественный железнодорожный мост через Волгу виден из домов во всей его красе. Село такое большое, что в нем размещались пять кавалерийских полков и конно-артиллерийский дивизион, которые составляли из себя 5-ю кавалерийскую дивизию. Этой дивизией командовал генерал Мориц. Я не видел в лицо своего командира дивизии, но я видел и знаю, как этот генерал Мориц бежал с поля боя в 1914 году под Ново-Мястом…

Прошло недели три, как все кавалерийские полки дивизии разместились в селе, и каждый полк выходил на занятия на огромный плац, где мы повзводно и поэскадронно скакали на галопе развернутым строем.

Сходились в атаке с саблями наголо. Драгуны против улан. Гусары против донских казаков или против астраханцев. Две конные батареи придавались то одному, то другому полку. Но видимо, в то время артиллерию недооценивали. Выигрыш боя приписывался тому, кто хорошо покажет «шок», а не тому, кто сочетает маневр с огнем артиллерии, кто искусно организует бой. Отсюда было стремление офицеров всех рангов воспитывать и готовить подразделения, части для большего парадного шума и меньше для смысла – для войны. Такое воспитание вошло в привычку. Это понимали солдаты. Вред такой односторонней муштры вскрыла потом война. На войне тактика претерпевала изменения, но было поздно.

Ежедневные линейные учения поощрялись командиром дивизии. Он выезжал со «свитой» и штаб-трубачами на смотр конных полков, лихо проходивших перед ним во взводной колонне. Мы слышали приветствия скачущего трубача, объявляющего нам благодарность от имени генерала Морица.

После полковых учений начинались дивизионные учения, где участвовали все полки дивизии и конно-артиллерийский дивизион.

Несмотря на неправильную во многом подготовку солдат, мы учились. И благодаря прекрасному людскому солдатскому составу и выносливым донским коням, представляли большую силу. Уверен, что ни одна армия мира не имела такой могучей конницы, как русская армия. Мы, солдаты, это понимали и гордились этим.

В тот самый июльский день 1914 года, когда свершилось роковое решение – объявление Первой мировой войны, я нес службу дневального. Когда эскадрон ушел на занятия, я прибрался в сарае, где мы располагались, постелил на нарах, чисто подмел пол и присел около выхода. Из расположения видна была Волга, и я стал любоваться красавицей рекой. В это время по ней плыли плоты и беляны, а по длинному железнодорожному мосту змеей пробегал поезд. Не знаю, долго ли продолжал бы я сидеть и любоваться этой чудесной картиной, если бы меня в таком положении не застал дежурный по эскадрону унтер-офицер Алтухов. Он, проверяя наряд, незаметно подошел ко мне, ударил меня хлыстом и начал распекать за безделье. Но в это самое время за селом грянуло мощное неоднократное «ура!». Перекатами оно прокатилось по всему огромному плацу и донеслось до нас.

Алтухов перестал меня ругать и начал прислушиваться, бормоча себе под нос:

– Что за чертовщина, что б это значило; неужели сошлись в атаку, не может быть, рано, да и крики «ура!» не похожи на боевое «ура!».

Я доложил, что в 4-м взводе все в порядке, но Алтухов меня уже не слушал.

– Господин дежурный, видимо, наши – драгуны и уланы – атакуют вторую бригаду – гусар и казаков, – после минутной паузы сказал я.

– Когда ничего не понимаешь в этом, то молчи, – ответил мне унтер. – Возможно, генерал Мориц объезжает полки, но он так рано не выезжает. Пойду в канцелярию эскадрона, узнаю, что это означает. – Алтухов ушел.

Я остался на своем посту и, несмотря на то что в сарае все было прибрано, вновь стал поправлять постели и наводить порядок. Крики «ура!» все продолжались. Эскадроны всех полков возвращались с учения. Вернее, учение не состоялось. Продвигаясь по улице, драгуны и уланы продолжали кричать «ура!». Наш эскадрон, как головной, шел впереди. Офицеры эскадрона быстро разъехались по своим квартирам, а солдаты, расседлав коней, бежали к сараю.

– В чем дело? – спросил я товарищей.

– Ты разве еще ничего не знаешь?! Война объявлена, нас поздравили с походом. Сегодня же будем грузиться в вагоны и едем на зимние квартиры.

Начались сборы. Солдаты чувствовали себя неопределенно. Кто напевал песенки, кто ходил грустный. Все в душе вспоминали результаты Русско-японской войны, но определенных мыслей о новой разразившейся войне никто не смел высказывать вслух, что вполне понятно.

Я вспомнил слезы матерей, слезы остающихся сирот, которые породила война в 1905 году. Мне вспомнились также робкие вопросы крестьян во время нашего похода. Хотелось пойти в город, на заводы Смирнова, где работали мои односельчане, поделиться с ними мыслями. Хотелось повидать близких, но это, конечно, осталось только моим желанием… Закончив дежурство, я не мог даже прилечь отдохнуть, как полагалось, меня привлекли к упаковке казенного имущества. Все солдаты эскадрона бегали вокруг, как муравьи в муравейнике, собирая казенные и свои вещички для погрузки в эшелоны. Вечером вся боевая часть эскадрона была погружена, и поезд с бешеной быстротой помчал нас в Казань.

В душных конских вагонах, загруженных до отказа конями и фуражом, ехали и мы, солдаты. Поезд останавливался лишь на отдельных станциях, где требовалось делать водопой коням и раздавать пищу людям. На станциях – большое скопление мобилизованных мужиков, слезы и стоны провожающих. А на ходу видно было, как по полевым дорогам гнали лошадей, отобранных у крестьян по мобилизации.

Собравшись после водопоя в вагонах, солдаты все обсуждали положение, вызванное войной, которая касалась всех. В одной семье забирали братьев, в другой коня, упряжь, скот. Об этом и шел разговор.

– А что, господин взводный, – обращался с вопросом Зайнулин к унтер-офицеру Прокофьеву, – могут взять у нас лошадь, если она у нас одна?

– Если лошадь ваша хорошая, пойдет под верх или для артиллерии, то, конечно, ее возьмут, то есть мобилизуют, – ответил Прокофьев.

Я видел, как у Зайнулина после этого ответа навернулись на глаза слезы. Как он мне потом рассказал, что чуть не заплакал, потому что не на чем будет убирать хлеб, а семья большая – если не будет хлебушка, будет голодать.

Мы с Гусевым говорили о том, что у нас заберут в армию братьев.

– Мой брат десятого года срока службы, – говорил я, – он, видимо, попадет в первую очередь.

Брат Гусева был 1908 года срока службы. Мы решили, что 1908–1910 годы призыва возьмут одновременно. Затем разговор всех солдат невольно вновь переходил к ходу объявленной войны.

– А что? Поди, на границе уже идут бои, да, видимо, какие еще. Вот если бы наш полк стоял там, где он раньше стоял, – около города Ченстохова, мы бы теперь уже били немцев, – сказал взводный.

– А может, немец лупил бы нас, – ответил ему Гусев.

Спор разгорался, большинство считало, что мы всыплем немцам и им не одолеть нас. Это положение отстаивал и взводный.

– Это верно, что мы – Россия – сильный народ, – говорили драгуны, – но почему же мы в 1904–1905 годах япошке проиграли войну?

Все солдаты обратили взоры на взводного, но он молчал. Когда же солдаты еще больше стали интересоваться этим вопросом, то он неуверенно начал объяснять:

– Прежде всего, на Дальний Восток очень далеко было подавать пополнение, да говорили, что там генерал Стессель предателем оказался. Да еще говорили, как будто бы снарядов на Дальнем недоставало, а пехота с морским флотом действовали вразброд.

– А что, разве это не может повториться и в эту войну? Чего доброго, а этого надо ожидать. Чем лучше наш помощник командира полка подполковник Шмидт? Немец, он и есть немец, – высказался Каманин, солдат с Волги.

В это время поезд замедлил ход и остановился. Все переглянулись и, как бы напугавшись своего разговора, одновременно, как по команде, замолчали.

– Братцы, нужно осторожно с такими разговорами, – сказал взводный и, отворив дверь вагона, вышел.

Солдаты облегченно вздохнули.

– А что, братва, если наш взводный возьмет да и расскажет командиру эскадрона о наших разговорах?

– Может быть, раньше и донес бы он, но теперь у него кишка слаба это сделать, – сказал Каманин. – Вы думаете, он не знает, куда мы едем, ведь не на маневры, а на войну. А на войне солдат – главная сила. В первом бою свои же ухлопают.

Горнист проиграл сбор, и снова поезд двигался без остановки до станции Казань.

Сборы на зимних квартирах в Казани у нас были недолгие. Получив первосрочное обмундирование и снаряжение, мы снова ускоренным темпом двигались на фронт по направлению к Варшаве. Два раза из эшелона, в котором двигался и наш 1-й эскадрон, отцепляли по два вагона с солдатами и направляли их вперед для усмирения мобилизованных на станциях Минск и Белосток. Те, кто был выделен для этой цели, потом рассказывали, что они наблюдали на окраинах города и больше всего около станции – разбитые магазины, винные погреба и «казенки».

Чем ближе мы приближались к местам боевых действий, тем больше думы солдат были заняты тем, на какой фронт пойдет наш полк. На запад или на юг? Интересовало солдат и то, что за край Польша. Во время походного движения мы по пути встречали крестьян, батраков и рабочих. Точно узнали, как живут польские крестьяне, беднота и рабочие.

– Да, ребята, – говорил нам на привале солдат Исаев, – оказывается, земля в польском крае такая же, как и на матушке-Руси, а насчет порядков здесь еще хуже, чем на Волге; такой же забитый мужик, как и у нас.

За Белостоком неожиданно для нас эшелоны 5-го полка остановились и начали разгружаться. Пытливый солдатский ум не мог определить причину неожиданной выгрузки. Много было разговоров на эту тему. Одни говорили, что дальше двигаться по «железке» нельзя, наверное, враг сейчас наступает на Варшаву. Другие говорили, что у врага-де имеются дирижабли и могут разбомбить эшелоны. Истинная же причина преждевременной разгрузки эшелонов 5-й кавалерийской дивизии была вызвана неподготовленностью к войне царского правительства. Враг сорвал наше сосредоточение и мобилизацию в прифронтовой полосе, а железная дорога не справлялась с переброской войск, боеприпасов и продовольствия для фронта.

Этого, конечно, не могли тогда знать солдаты. Несмотря на все невзгоды, солдаты были настроены глубоко патриотично, готовились к встрече с врагом, чувствуя за своими плечами богатырскую силу Руси.

Походным порядком двигались мы до Варшавы. В это время события на фронте складывались не в нашу пользу. Передовые немецко-австрийские войска в некоторых местах сбивали наши прикрывающие части, теснили их к Ивангороду и Варшаве.

Мобилизация проходила с большими «шероховатостями». Призываемые солдаты старых возрастов громили «казенки» с водкой и шли на войну с неохотой, а рабочие на ряде заводов устраивали забастовки, выражая свой протест.

Вскрылась неподготовленность царского правительства к войне. Не хватало пушек, пулеметов, винтовок и боеприпасов. На пять солдат была одна винтовка. На всю нашу дивизию – одна пулеметная команда и одна конная батарея. Во время боя эти средства отсылались в тыл. Боялись, как бы не потерять их, да и снарядов не было, нечем стрелять.

Настроение солдат в связи с этим было очень плохое, к тому же солдаты страшно были недовольны наличием в войсках офицеров и генералов с немецкими фамилиями – Ренненкампфов, Фридриксов, Шмидтов и т. д. Бросалась резко в глаза и бездарность отдельных офицеров. Все это, вместе взятое, отражалось на боевом состоянии солдат. «Предадут», «верить им нельзя, они ведут нас на убой». Как ни странно, но большинство офицеров не замечали этого, а может быть, не придавали этому большого значения. Офицерство было настроено оптимистично. В беседах с солдатами у них сквозило зазнайство и «шапкозакидательство». Наряду с этим продолжало процветать казнокрадство. Солдат обворовывали все кому не лень. Даже фуражир из солдат и тот воровал без меры. В Февральскую революцию 1917 года солдаты первым делом припомнили это своим офицерам, особенно хозяйственникам. Так называемый «крупяной» вопрос стал тогда одним из самых острых во взаимоотношениях солдат с офицерами. Солдаты потребовали отчета – куда девались крупы и весь солдатский приварок, который они много дней не получали. Я помню, мы в полковом комитете только и занимались этим вопросом, подсчитывали, сколько было недоедено тогда-то и тогда-то крупы солдатами и сколько это стоит в денежном выражении.

Вернемся к походу нашего полка на фронт в 1914 году. После отдыха в Варшаве наш эскадрон, а затем и полк был брошен на Гродно, затем под Ново-Място на реке Пилица. Нечего греха таить, сначала было боязно. К тому же больше всего нас запугивали офицеры, которые, разъясняя нам, как нужно быть более бдительными, невольно внушали нам страх перед противником.

Мы ехали с Зайнулиным в парном дозоре. Наши винтовки были наготове, но мы их заложили за спину и двигались с шашками наголо в 500 метрах от ядра взвода, осматривая тщательно складки местности и небольшие перелески. Противник был от нас далеко, больше чем на два перехода, но это мы узнали потом. Представляя, что вот-вот столкнемся с врагом, мы с точностью выполняли каждый параграф Устава полевой службы.

Наши кони были достаточно утомлены, когда нас сменила другая пара, а мы присоединились к взводу. Вскоре далеко в небе мы услышали шум мотора самолета. Было и жутко, и в то же время интересно посмотреть аэроплан. Командир эскадрона скомандовал укрыться в тени строений и деревьев. Солдаты, выполнив команду, все же продолжали рассматривать эту «небесную птицу», увиденную в первый раз. Но эта «птица» в то время была еще несовершенна. Едва ли она заметила нас с высоты двух-трех тысяч метров. Простояв три дня в прифронтовом городке, неся по всем правилам полевую службу, мы свыкались с обстановкой.

Затем целый месяц совершал наш полк поход за походом, но врага мы не встречали. Оказывается, мы кружили на одном месте недалеко от Варшавы.

Снова наш эскадрон движется по пыльным проселочным дорогам. Сотни километров покрыли мы. Каждый солдат был готов к бою и ждал его. Но врага опять не было и в помине. «Что ж это, братцы, такое, что ж это за война?! Если будем так воевать, то и немца не увидим, как он в глубь России пройдет», – смеясь, говорили солдаты. Как потом мы узнали, немецко-австрийские войска прорвали наш фронт и двинулись на Ивангород и город Седлец двумя группами. Наше начальство, видимо не зная, где и каким способом использовать сильную конницу, решило прикрывать ей образовавшиеся прорывы и как бы латало дыры на сильно поношенном дырявом кафтане.

Были и такие случаи, когда наши конные части заходили глубоко в расположение противника, но ударить его с тыла командование не решалось, и конники возвращались обратно. Такие случаи давали повод солдатам с первых дней войны говорить об измене, причем намекая на полковника Шмидта, который командовал полком.

– Так рассуждать нельзя, – говорил взводный, – солдатам за такие вещи не поздоровится. Ведь полковника Шмидта сам царь знает. Вы слышали из газет – на Западном фронте немец Ренненкампф армией командует и, несмотря на то что он немец, в Восточную Пруссию вошел со своей армией.

В разговор вмешался старый солдат Гилев:

– А знаете что, господин взводный, катитесь вы с вашим Ренненкампфом к чертовой бабушке.

– Ну, ну! Вы смотрите поосторожней выражайтесь.

– А что мне поосторожней выражаться, может быть, меня завтра убьют. А ваш Ренненкампф все равно предаст русских, куда бы он ни зашел, потому что он немец. И вы, господин взводный, не очень стойте за немцев, ведь вы живете с нами.

Разговор прервался. Во взвод пришел поручик Бжизицкий и приказал срочно седлать коней.

Когда мы выехали на окраину, поручик Бжизицкий объяснил нам задачу, которая заключалась в том, чтобы наш взвод разведал подступы к реке Пилица у местечка Ново-Място, требовалось вскрыть силы и намерения противника.

Немцы в это время одним своим корпусом двигались по направлению к Варшаве, намереваясь окружить русские войска, находящиеся между Ивангородом и Седлецом.

Ускоренным аллюром наш взвод двинулся на разведку. Начальство все время предупреждало солдат о бдительности, напоминало нам о казаке Кузьме Крючкове, который прославился в то время. Солдаты мало верили офицерам, они верили в свою солдатскую русскую силу. Слов было немного: «Смотри, братва, на случай тяжелого положения не оставляй друг друга в беде».

По дороге мы встретили казачий разъезд, который возвращался из разведки. Донцы рассказали нам, что они около местечка Погребище в двадцати километрах западнее Ново-Място наскочили на неприятельский разъезд, атаковали его, после чего противник в панике рассеялся по лесу. А говорили, что немецкое войско очень сильное. Но сильное оно тогда, когда на их стороне имелся перевес, а один на один против русских у них кишка тонка, говорили казаки.

Вечером мы были уже за рекою Пилицей, где, так же как и наши казаки, столкнулись с немецкой разведкой. Разведчики на велосипедах направлялись к переправам через реку.

Мы устроили засаду и, пропустив дозорных, открыли по ним огонь. Двоих немцев захватили ранеными в плен, остальные скрылись. Мы не преследовали немцев. Несмотря на желание солдат, поручик Бжизицкий такого приказа не отдал. Ночевать мы вернулись на свою сторону Пилицы.

В донесении, которое я отвозил вместе с пленными в полк, офицер описывал героические действия взвода. В нем говорилось, что «славный драгунский взвод разбил велосипедную роту немцев, без потерь со своей стороны. Точно установлено, что до пехотной дивизии противника движется на переправы реки. Солдаты и кони сильно переутомлены. Продолжаю вести разведку…»

Все это мне, как старшему конвоиру и ответственному за доставку донесения, было сказано офицером на словах. Долго солдаты смеялись над враньем, но затем привыкли к этому. Узнали и смысл такого содержания докладов офицеров – за это они получали награды.

То, что разведал наш взвод о противнике, было достоверно. Вскоре весь 5-й драгунский Каргопольский полк занял оборону на реке Пилица. На этом рубеже полк отразил наступление пехоты врага. А затем вся наша дивизия атаковала его. Только нерешительность генерала Морица спасла немецкую дивизию от разгрома.

Всю осень наша 5-я кавалерийская дивизия вместе с другими кавалерийскими дивизиями действовала то под Краковом, то под Сандомиром, ликвидируя прорыв австро-немецких войск.

Солдаты свыклись с боевой обстановкой. Прислушивались к разговорам офицеров и газетным сообщениям, в которых они хотели найти ответ на свой главный вопрос: когда же кончится война? Долго ли она протянется?

Слухи и сведения, доходившие до солдат, были разными. Одни офицеры говорили, что война долго не продлится, немцы должны будут скоро покориться союзникам. На деле же пока союзники – французы и англичане – отступали за реку Марна. На нашем фронте дела шли также не блестяще. Если на юге наши войска осадили и заняли крепость Перемышль, то на западе из Восточной Пруссии армия Ренненкампфа начала бежать. Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич был освобожден и направлен на Кавказ. Сам царь Николай принял на себя верховное командование. Все эти события доходили до солдат. В армии было такое явление – «солдатский вестник». Мы узнавали и о тяжелом положении на фронте, и о новых предстоящих назначениях. Все то, о чем говорили солдаты, потом сбывалось…

Откуда же мог все это знать солдат? Особенно о тех деяниях, которые вершило высшее начальство. Секрет здесь простой – денщики офицеров и генералов были тесно связаны с солдатами, и все, что говорилось и даже что делалось в штабах, доходило до солдатской массы. Поэтому «солдатский вестник» был вполне достоверным источником.

Наступала зима. «Солдатский вестник» начал говорить, что наша дивизия уйдет на реку Бзура и будет занимать там новые действующие позиции. Это сбылось. Все лето пятнадцатого года мы просидели в окопах на левом берегу реки Бзура.

Этот участок обороны был исключительно тяжелый. Противник непрерывно обстреливал переправы и окопы. Мы глубоко закопались в землю, как кроты нарыли себе ряд землянок и щелей, где было наше жилье, кухня и убежище от артиллерийского огня.

Немцы не раз пытались сбросить нас в реку, но стойкость и упорство в обороне конников разбивали эти попытки. Был случай, когда нам пришлось броситься на немцев в штыки и опрокинуть их наступление. После этого немцы убедились, что русские конники и в пешем строю дерутся не хуже, чем сибирские стрелки, и не стали нас на этом участке больше беспокоить.

Атака была под вечер. В момент, когда немцы подходили к нашему проволочному заграждению, наш эскадрон вместе с другим эскадроном полка и казачьими сотнями донцов быстро прошли по ходам сообщения за наши заграждения и неожиданно бросились навстречу наступающим немцам. Они стазу же остановились, а некоторые их цепи залегли. Мы с винтовками наперевес и казачьи сотни с шашками наголо продолжали быстро приближаться к ним. Наконец, враг не выдержал и бросился бежать обратно в свои окопы.

Мы бежали за ними озлобленные с криками «ура!». Со зла несколько десятков немцев было заколото штыками. Мы ворвались в первую линию их окопов и овладели ею. На этом атака наша захлебнулась. Резервов не было, и развить успех нам не удалось. Когда я шел в атаку, передо мной мелькали только силуэты своих солдат. Я видел, как остановились, а потом побежали от нас немцы. Один раз я ударил штыком немца, но убил его или нет, не знаю. Только когда я вскочил в немецкие окопы и увидел перед собой прижавшихся к брустверу двоих немцев с поднятыми руками, я крикнул: «Сдавайся, «колбаса», бросай оружие!» Они бросили оружие. В окопы ко мне вскочили еще унтер-офицер Каманин и Зайнулин. Я тогда только опомнился и понял, что произошло.

На другой день нас сменили уланы, а наш полк отвели в ближайший тыл на отдых. Неделю мы стояли на отдыхе, обирая с себя насекомых, которые, кстати сказать, нас одолевали.

Затем – снова в окопах на том же участке. Окопная жизнь не изменилась. После сидения день и ночь в темноте или при коптилке солдатам хотелось выйти, как говорится, на божий свет. Рано утром или в полдень, когда немцы, видимо, отдыхали, мы выходили под высокий берег Вислы, куда впадает Бзура, и там организовывали варку пищи, а некоторые солдаты умудрялись купаться. Не раз заставал нас в этом положении артиллерийский огонь немцев. Тогда мы тушили огонь, чтобы не было видно дыма – ориентира для стрельбы, бережно убирали котелки с пищей и выжидали, когда кончится обстрел. Но обстрел методично продолжался несколько часов подряд, и мы свыклись с этим.

Я считался хорошим разведчиком, и не раз меня посылали разведать неприятеля. Нужно сказать, что мне в этом деле везло. Когда я возглавлял как унтер-офицер партию разведчиков, то мы всегда добывали хорошие сведения, не раз приносили «языка» и только один раз потеряли двоих товарищей ранеными. Всех хороших разведчиков в каждом эскадроне знал штаб полка и лично сам полковник Шмидт.

Однажды мне и солдату Мухамеджанову сказали собираться в ночную разведку. Как потом выяснилось, это было прямое указание командира полка. Я не знал этого, притом мне страшно в этот день не хотелось идти в разведку, поэтому я заявил, что простужен и что у меня кашель. В разведку посылали добровольцев. Эскадронный не послал меня в ночной поиск. Этот мой пример подействовал и на Мухамеджанова. Он также не пошел в разведку. Нам стало известно, что разведка не была удачной. Да мы и сами поняли это. С вечера, когда вышли разведчики, завязалась сильная ружейно-пулеметная стрельба, то и дело местность освещалась прожектором врага. Всем было известно, что, когда начинается стрельба, когда внезапность нарушается, тогда хороших результатов разведки никогда не будет.

Ходивший от нас в эту разведку солдат Кулешов рассказывал:

– И только это мы прошли несколько сажень за наши проволочные заграждения и спустились в балку, как немец начал палить так, что мы не знали, куда деваться. Хотели переползти в лесок, что правее, – нельзя, проклятый прожектор освещает, видно, как днем. Так мы прижались к земле плотно-плотно. У меня даже брюхо заболело.

– Ну а что-нибудь заметили все же вы у немцев?

– Какой черт там заметили. Я вам говорю, что головы поднять нельзя было, как он шпарил из пулеметов. А что, разве вам не слышно было?

– Как не слышно, – с насмешкой сказал Мухамеджанов, – мы слышали и думали – наверное, наши разведчики много немцев забрали, поэтому он такой немец особенно сегодня и сердитый.

В землянку влез какой-то солдат, это был посыльный из штаба полка. Немного осмотревшись в темноте, он сказал: кто здесь будут Тюленев и Мухамеджанов? Ему ответили.

– Вам приказано к 15 часам явиться в штаб полка.

Все переглянулись, а когда посыльный ушел, начался разговор. Было непонятно, почему вызывают нас. Взводный говорил: по-видимому, вызывают для того, чтобы наградить.

Точно в 15 часов мы явились в штаб полка. Через час адъютант полка направил нас обоих к полковому врачу, который осмотрел нас, но ничего нам не сказал, а приказал ожидать распоряжения.

Долго ждать нам не пришлось. Прибыл караульный начальник с одним посыльным и забрал нас под стражу.

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, – сказал я.

– Вот тебе награда, – пробормотал Мухамеджанов.

Вечером нас привели в землянку к полковнику Шмидту, который спросил нас, почему мы не исполнили его приказа и не пошли в разведку. Мы доложили, что прямого приказания не было, а нас только намечали в разведку и что мы попросились, чтобы не идти в этот раз.

– Вы доложили, что вы больны, тогда как, по свидетельству полкового врача, вы здоровы.

Мы хотели объяснить, но грубый голос полковника Шмидта, которого, как немца, страшно не любили все солдаты, строго нас оборвал. Шмидт приказал вернуть нас на гауптвахту, а днем устроить над нами экзекуцию – дать по двадцать пять розг.

Всю эту ночь не спали мы. Обдумывали, что нам делать. Приходила в голову и такая мысль: убежать, но куда? – задавали мы себе вопрос и ответа не находили. Уже светало, а мы все не могли сомкнуть глаз. Все бродила в голове мысль, куда и когда бежать. Наконец, мы решили: пусть мы примем розги, но после этого убьем Шмидта и тогда убежим, куда – будет видно. С этой мыслью мы заснули.

На окрик караульного начальника «вставай и выходи!» мы быстро вскочили и посмотрели друг на друга. Стиснув зубы, я выходил из землянки. Итак, сейчас, думал я, мы примем на себя позор. Но разве это позор, опять думал я, когда бьют невинно, и сильная злоба вновь просыпалась во мне. Война становилась ненавистной, все мне было противно.

Из офицерской землянки появился командир полка. Он, как всегда, был суровый и в то же время противный, особенно теперь. Дежурный отрапортовал ему, после чего быстро направился к нам.

– К командиру полка шагом марш, – скомандовал он.

– Имеем честь явиться, – доложили мы.

– Ну-с вот, я вам прощаю наказание. Меня просил ваш командир эскадрона ротмистр Козлов. Доложил мне, что вы очень храбрые солдаты. Имейте в виду, что, если подобное что-либо повторится, вам будет хуже. Надеюсь, что вы искупите свою вину.

Мы ничего не могли ответить, как «Благодарим, будем стараться». Отдав честь, мы повернулись налево и пошли к коноводу.

В эскадроне нас ожидали с нетерпением. Все были страшно обеспокоены. Унтер-офицер Каманин и еще два солдата пошли просить за нас ротмистра Козлова, чтобы он ходатайствовал перед командиром полка о помиловании нас. Это и было основной причиной нашего освобождения.

По прибытии в эскадрон мы подверглись выговору со стороны начальства. У Мухамеджанова пропала прежняя веселость, я тоже стал более замкнут. Ребята же окружили нас какой-то особой товарищеской заботой, и опять по-прежнему потекла солдатская служба. Ненависть же к начальству у нас еще больше усилилась. Только солдатская теплая дружба удерживала меня от побега из полка.

Запомнился мне вопиющий случай офицерского самоуправства, который произошел на одном из занятий в 4-м эскадроне.

Эскадрон рассыпался в цепь, или, говоря по-казачьи, в лаву. Кто-то из солдат, не помню его фамилии, несколько отстал от цепи. Тогда к нему подскочил поручик Жилиговский и ударил клинком по спине. Но этого ему, видимо, показалось мало, живодер на скаку ткнул солдату в спину клинок и заколол насмерть. В полку поднялся ропот, солдаты потребовали наказания убийцы. Однако дело замяли, а Жилиговского лишь перевели в другой полк.

…Шел второй год войны. Положение на фронтах, как у союзников, так и у нас, продолжало осложняться. В начале августа нашу дивизию срочно погрузили в эшелоны и направили в неизвестном направлении. Как потом оказалось, мы были переброшены на Северо-Западный фронт. Дивизия выгрузилась в лесу в районе Поневежа (с 1917 г. – Паневежис) и с места выгрузки пошла в наступление против немецкой конницы. Наш удар был неожиданным и поэтому удачным. Немцы были отброшены. Мы продолжали развивать наступление. После этих боев фронт у нас стабилизировался, и мы вновь заняли окопы на реке Дубица.

Немцы, опьяненные своими успехами, непрерывно наступали то на одном, то на другом направлении. На том участке, где мы заняли окопы, линия немецкого фронта была совсем близко.

Враг торжествовал. Один раз в наших окопах были слышны на стороне немцев большое оживление, шум, крики, музыка. Как потом мы узнали, в этот день немцы заняли Варшаву. Нам, солдатам, горько было слышать веселье врага. Не раз мы говорили между собой: «Вот бы угостить их снарядами». Но, увы, наша артиллерия молчала. Ее не было, а если была, то совсем в недостаточном количестве. Не было и снарядов.

– Эх, мать-перемать! Что же это такое делается?! Снарядов нет, жрать нечего, кругом предательство, – шумел подвыпивший самогона солдат Гилев. – Господин взводный, – обращался он к унтер-офицеру Каманину, – проси начальство, пусть пошлет нас в атаку, как на реке Бзура. Мы этим немцам-колбасникам всыпем, мы им покажем, как веселиться на нашей земле.

Каманин – прекрасный, любимый солдатами унтер-офицер – приказывал уложить Гилева и «заткнуть» ему рот, чтобы не шумел, чтобы не услышали офицеры. Сидя в окопах, мы часто напролет все дни вели разговоры о положении на фронте и приходили к выводу, что нам не одолеть врага.

Солдаты из пополнения, приходившие к нам из глубокого тыла, рассказывали о том, что все больше растет недовольство рабочих и крестьян. На фронт мобилизуют ополченцев, а вооружают их старыми берданками. «Вот до чего, брат, довоевались. Берданками вооружают. Что же это такое будет теперь представлять наша армия? Пушечное мясо. Нельзя потушить керосином пожар, так нельзя и старой берданкой одолеть автоматическое оружие. Зря только кровь проливать будем. Да и мириться сейчас нельзя. Разве можно попасть под иго немчуры? Этого допускать нельзя. Надо что-то делать», – говорили между собой солдаты. А что мог делать солдат без вожака, без руководителя? И думы солдатской массы потянулись к организующей силе – революционной партии.

Но это мы, солдаты, узнали, поняли и оценили лишь в 1917 году и особенно в дни Октябрьской социалистической революции.

…Неумолимые законы войны продолжали действовать. На всех фронтах шли ожесточенные бои. Немцы вновь перешли в наступление. На участке, где был расположен наш полк, немцы предварительно повели сильную артиллерийскую подготовку. Окопы, где мы сидели, с раннего утра и до десяти часов непрерывно разрушала немецкая артиллерия. Наша малочисленная артиллерия редко, по одному снаряду в минуту, отвечала на огонь врага.

В одиннадцать часов появились немецкие пехотные цепи. Немцы были пьяные, шли с большим шумом, в полный рост, без всяких перебежек. Восемь пулеметов «Максим» на участке всей дивизии, захлебываясь, открыли по ним пулеметный огонь. Мы целились по наступавшим из наших драгунских винтовок.

Ружейно-пулеметный огонь косил немцев, как косарь косит траву, но, одна за одной, появлялись новые цепи. Артиллерийский огонь врага не унимался, а усиливался. Два часа шел бой. Потери немцев были невероятно больше, мы видели это своими глазами. Не раз немецкие цепи от этих потерь приходили в замешательство. Мы ликовали, но недолго. Огонь наших пулеметов и ружей становился все реже, пять пулеметов были подбиты, патроны – на исходе. Атаковать в штыки мы были не в состоянии. Спешенные наши эскадроны были для этого весьма малочисленны. Мы были вынуждены отступать.

Два дня полки нашей дивизии продолжали отходить без боя. Солдаты роптали.

– Кто же, какая сила нас гонит? – говорил Зайнулин.

– А ты заткни рот, Зайнулин, и молчи. Какое твое дело, от кого мы отступаем? Что ты, драться захотел? Чем будешь драться? Последние пулеметы оставили. Ты видел, не из чего и нечем было стрелять по врагу, когда он на наших глазах напролом лез. А ты еще рассуждать вздумал. Кто гонит? Кто гонит? Ты подумай лучше о том – когда придем на ночлег, что жрать будем, – раздавался в ответ голос Кулешова.

– А что, тебе разве не жаль нашу землю немцам отдавать?

– Может быть, и жаль, – говорил Кулешов, – да что прикажешь делать с пустыми руками, шапками, что ли, забрасывать его, по-твоему? Вот привлечь бы за это кого следует, это дело другое. И должен тебе сказать, – не унимался Кулешов, – придет время, народ, пойми, народ за это преступление обязательно найдет виновников, привлечет их к ответственности.

Кто-то подслушал этот разговор, и Кулешова не стало у нас. Он был отозван в тыл, и мы ничего о нем не слышали, но догадывались. Стали осторожно искать виновника и нашли его, но это было гораздо позднее.

5-я кавалерийская дивизия продолжала отходить на Двинск. Эскадрон наш шел в арьергарде, прикрывая отход полка.

Находясь на окраине одной деревни, дозоры, высланные от взвода, заметили конный взвод врага. Он заходил в эту же деревню с противоположной стороны. Наш взвод обнажил клинки, готовый атаковать немцев. Враг настолько обнаглел, что сам решил нас атаковать. Мы услышали сильный топот копыт. Это немецкие кавалеристы поскакали на нас. Без приказа нашего офицера поручика Бжизицкого мы бросились на немцев в контратаку и обратили их в бегство. Пять немецких солдат и четыре коня остались в наших руках в качестве трофеев.

Немецкие уланы, перепуганные насмерть, а смерть была близко около них, давали показания – какие силы действуют с их стороны на нашем направлении.

«Вот так бы их, подлых, бить на всем фронте, и всех без остатка», – делились мы после нашей атаки своими впечатлениями, делая свое заключение.

Наступила вторая военная зима. Северо-Западный фронт тянулся от Риги по реке Двине. Конницу стали сокращать и превращать в пехоту, из шести эскадронов в полках оставили по четыре. Всех загнали в окопы.

Осенью царь Николай объезжал фронт и смотрел войска. На царский смотр выходила и наша дивизия. Солдаты много ждали от царского смотра. Думали, улучшится пища.

Очень долго готовились к смотру. Подгоняли и чистили две недели конское снаряжение, солдатское обмундирование. Учились, как нужно отвечать царю на его приветствие. Как нужно разговаривать с царем, если он соблаговолит и сделает милость солдату, обратится к нему с каким-либо вопросом. Ежедневно шли конные занятия. Скакали галопом всем полком, репетируя прохождение перед царем. Одним словом, так это все надоело нам, что мы уже стали про себя втихомолку проклинать царя.

Все же любопытство брало верх. Многим, в том числе и мне, хотелось видеть своими очами верховного монарха.

Этот день настал. Еще было темно, а мы уже выехали на плац недалеко от города Двинска. На смотр собрались две кавалерийские дивизии и пехота. Несмотря на осеннее время, день выдался ясный. «Будет хорошо видно, когда пойдет царь», – говорили мы между собой.

Был полдень, когда приехал самодержец. Начальство, как бешеные волки, металось из стороны в сторону. Они что-то говорили своим младшим офицерам, а те, в свою очередь, беспокойно объезжали солдатские ряды, поправляли, еще раз выравнивали строй.

Но вот послышалась визгливая команда генерала Плеве, командующего 5-й армией. И он, длинный, сгорбленный в седле, поскакал к шоссе, примыкавшему к плацу, по которому двигалось несколько автомашин. Начался объезд.

На правом фланге слышно было «ура!», которое все больше нарастало и катилось к нам. Полки были выстроены во взводных колоннах. Наш четвертый взвод был несколько в отдалении, однако было хорошо видно и слышно, как здоровался царь. Он ехал близко к первой шеренге на прекрасно выезженном рыжем коне. Фигура его была невзрачная и не привлекала к себе внимания. Если бы не красивый, английской породы жеребец, то в свите, которая ехала с монархом, его трудно было бы заметить и выделить как российского императора.

Строй полков соблюдал исключительную тишину. В этой тишине слышны были тихое бряцание оружия и удары копыт застоявшихся коней.

Раздался негромкий голос бледного рыженького полковника – наследника Дома Романовых:

– Здорово, дети каргопольцы.

Солдаты мощно ответили на приветствие. Царская свита удалялась на левый фланг. Ряды кавалерии как бы ожили. Солдаты шепотом переговаривались, не подавая виду друг другу, смеялись и про себя думали: «Ну и папаша. Ну и самодержец. Конечно, с таким царем войну не выиграть».

– А кто это рядом около царя ехал, ваше благородие? – спрашивали солдаты своего офицера.

– Это, братцы, министр двора Фредерикс.

– Неужели немец? Вот тебе и на! С немцами воюем, а они вместе с царем обедают.

– А ты разве, Зайнулин, не знаешь, что у царя-то и жена немка.

– Ничего себе, хорошая семейка.

Колонны перестраивались для прохождения торжественным маршем. Слышался зычный голос полкового командира:

– 5-й драгунский, поэскадронно полевым галопом…

Шашки опустились вниз, и наш полк с диким криком «ура!» проскакал мимо царя и его свиты, которые стояли на высоком пригорке.

Уланы шли, как и мы, полевым галопом, а гусары и казаки-донцы – те проходили карьером. На плацу осталось лежать десяток упавших и задавленных солдат, а царь сел в авто и покатил своей дорогой, не сказав никому ни одного слова.

…Снова окопы, снова солдаты приспосабливаются к новой обстановке. Население латышское несколько замкнутое, но культурное. Красивый высокий берег Двины, который мы занимаем, оживляет настроение солдат. По вечерам вместо игры в карты начинает раздаваться гармонь. Приходят девушки потанцевать. И снова как бы незаметно проходит зима…

Наступающая весна мало радует нас. Она вызывает у нас большее беспокойство… Конца войны не видно. Получаемые из дому письма также не утешают. Родные чаще всего в письмах спрашивают, когда кончится война, жалуются на недостаток рабочих рук и на то тяжелое бремя, которое принесла война.

Для того чтобы успокоить себя и своих родных, солдаты писали домой: «Ничего, потерпите. Бог не без милости. Будем здоровы, скоро придем».

В армии стали давать отпуска солдатам. Но это только ко усугубляло нездоровое настроение на передовой. После приезда из отпуска каждый солдат норовил уйти в тыловую часть. Патриотические чувства заглохли, для них не было почвы, а то, что видел солдат в отпуске, только содействовало плохому настроению. И как было не грустить солдату, как не желать поражения «своему» правительству, когда семьи мобилизованных не имели никаких льгот, больше того, у них, как у беззащитных, царские чиновники и мужики-богатеи отбирали последнее. Семья при своем мужике, когда он еще не уходил на войну, имела и корову и лошаденку, но, когда ушел глава семьи в армию, все это было отобрано, было прожито.

Побывавшие в отпуске в городах приносили еще более печальные вести. Они рассказывали, что рабочим недостает хлеба, рабочий день увеличивался. На улицах городов, особенно в Петрограде, они видели большие очереди за хлебом, керосином. Из заводских поселковых домов семьи мобилизованных выгоняли, квартиры отдавали вновь набранным рабочим.

В дворянской среде и среди чиновников появлялось много недовольных поражениями. Мы, солдаты, все чаще слышали высказываемое недовольство даже со стороны офицеров. Они осуждали беспорядки, творившиеся в тылу. Много говорилось и о том, что одни воюют, а другие устроились жить в тылу и наживаются на войне.

Ходили слухи о Распутине, о его большом доверии у царя. О том, что когда царь выезжал на фронт в свою Ставку, то как будто бы он надевал сапоги Григория Распутина и это спасало самодержца от всяких бед. Про Распутина также говорили, что он мужик необразованный, обманувший своей «святостью» царя и всю его семью. Солдаты этому не удивлялись и даже хвалили проделки Распутина. Промеж себя солдаты говорили – видимо, мужик он с головой. Рассуждали, что царю и министрам не мешало бы побольше слушать крестьян и рабочих, тогда бы и дело лучше пошло, как на фронте, так и в тылу. Не было бы тогда и недовольства среди крестьян, рабочих и солдат.

Дисциплина в армии, особенно на фронте, падала. Правда, массового неповиновения со стороны солдат не замечалось. Но на грубые окрики и поведение офицеров солдаты отвечали не менее резкими действиями, что 1 допускалось самими офицерами. Например, два наших драгуна, шедшие из окопов, встретили одного поручика, который придрался к ним за то, что они неправильно отдали ему честь. Солдаты были с офицером наедине. Офицер их не знал, он только что приехал из тыла на фронт, они его также первый раз видели и не знали, из какой он части. Долго не рассуждая, солдаты набросились на офицера и сильно его избили.

Мы знали, кто это натворил, но скрыли. Несмотря на усиленное расследование, виновников избиения не нашли. Это было явное предостережение для офицеров.

Вскоре после этого случая полковника Шмидта из нашего полка перевели в другую часть. Вместо него прибыл полковник, который ранее служил в свите царя, а поэтому именовался флигель-адъютантом, носил погоны с вензелями. Полковник Дараган солдатам нравился больше, чем полковник Шмидт. Характер его был как будто несколько мягче и «ласковей». Однако фамилия Дараган вызвала у солдат много вопросов. Зайнулин часто задавал мне один и тот же вопрос: «Скажи, Тюленев, кто этот Дараган будет по национальности?» Я не знал, так же как и Зайнулин, да и вряд ли во всем полку кто из солдат знал родословную комполка. Поэтому я отвечал Зайнулину каждый раз: «А какая тебе разница, какой он национальности? Не все ли нам равно. Если бы ты меня спросил, из богатой он или бедной среды, я бы тебе не задумавшись ответил – из богатой. Потому что царь к себе в свиту бедного, не из знатного рода вряд ли возьмет». Но Зайнулина это мало интересовало, его больше интересовало, не немец ли опять командир полка.

Ради шутки в наш разговор вмешивались другие солдаты. Особенно Исаев, который задавал вопрос:

– Зайнулин, ты ведь тоже не русский, ты же татарин?

Зайнулина это страшно сердило. И он, как мог, начинал доказывать свое:

– Ты, Исаев, пойми, я правда, татарин, но я русский татарин. Мы живем на Волге и на Каме вместе с русскими уже больше сотни лет. Вместе отстаивали мы с русскими нашу страну. Наши деды и отцы дружно живут и обрабатывают поля также вместе с русскими. И одинаково с нас дерут подати. А ты меня сравниваешь с поганым немцем!

Исаев начинал оправдываться:

– Да нет, Зайнулин, я это пошутил. Я знаю, что ты даже вместе с нами в церковь ходил, а ведь ты веры-то магометанской?

– А что мне вера, – снова начинал горячиться Зайнулин, – не вера нас кормит и помогает, а мы сами зарабатываем себе хлеб. А что в церковь с вами я вместе ходил, так что ж ты поделаешь с вахмистром эскадрона, он приказал.

– Это верно, Зайнулин, – уже не шутя говорил Исаев. – Не сердись.

– Да что на тебя сердиться. Я ведь спросил про нового командира полка потому, что мы под его начальством. А он может командовать хуже еще, чем полковник Шмидт, – не унимался Зайнулин. – А ты на меня говорил, что я татарин. Ты вот много читал и, наверное, знаешь, кто был Салават Юлаев. – И, не дав выговорить Исаеву, Зайнулин добавлял: – Это, брат, татарин, а какой он был друг Емельяну Пугачеву, русскому человеку.

Исаев, уже давно оставив шутки, успокаивал Зайнулина:

– Ну хорошо, ну якши.

Когда он по-татарски сказал «якши», что означает хорошо, Зайнулин рассмеялся. На том обычно и заканчивался такой разговор.

Весной шестнадцатого года, неожиданно, за боевые подвиги на реке Бзура и под Сандомиром я получил сразу два Георгиевских креста. Солдаты от души приветствовали меня и, конечно, завидовали мне. Унтер-офицер с тремя Георгиевскими крестами – это не шутка. Откровенно говоря, меня это мало радовало. Однако деньги, которые я ежемесячно стал за них получать в сумме девяти рублей, нам очень пригодились. Мы стали покупать газеты.

Я имел много свободного времени. Низшее начальство ко мне относиться стало получше. Воспользовавшись этим положением, я начал усиленно заниматься учебой. Кстати, в местечке Одензу, что между Ригой и Двинском, где занимали мы окопы, я познакомился с учителем, поляком по национальности, неким Прунским. Он жил в бедности и охотно согласился за небольшую плату подготовить меня за два месяца для сдачи экстерном за пять классов реального училища. Я был очень рад этому случаю. Начальство не возражало, и я успешно впоследствии сдал экзамены во втором реальном училище Казани, куда меня отпустило для экзаменов мое начальство. Там стояла наша запасная часть, в ней я должен был остаться и поступить в школу прапорщиков. Но солдатская дружба была сильнее, меня тянуло в мой эскадрон, который все оставался сидеть в окопах под Ригой.

Хотелось уехать в действующую армию и потому, что тяжело было смотреть на огромные очереди рабочих и работниц у лавок за продуктами. Проходя мимо очередей, можно было слышать возмущенный ропот собравшейся массы людей: «Наши мужики на фронте, а нам есть нечего. Они помирают от пуль, а нас заставляют помирать с голоду». Я видел один раз, как толпа людей разбила хлебные и продуктовые магазины. Как городовые забрали и вели в участок десяток женщин, за которыми бежали и плакали их малые дети.

В эскадроне и полку ничего не поменялось. Если не считать, что двоих солдат за мое отсутствие ранило и пришло из запаса в эскадрон пятнадцать солдат. Двое из них, Гусев и Вернин, были моими хорошими товарищами. Гусев пошел ординарцем к командиру эскадрона, а Вернин был телефонистом.

Наступала третья военная зима, зима семнадцатого года. На фронте было затишье. Только один раз наши войска – сибирские стрелки – были брошены под Искулеки в наступление. Здесь много было положено с нашей стороны жертв, в результате мы продвинулись лишь на пять километров, но заняли участок на противоположном берегу Двины и острова. Впоследствии этот участок был с нашей стороны сильно укреплен. Это был самый опасный и ответственный участок фронта, его обычно занимали не кавалеристы, а наши стрелковые части. Две недели мне пришлось быть на этом участке в окопах в качестве связного. Я своими глазами видел, как ежедневно немец открывал артиллерийский огонь даже по отдельному замеченному в наших окопах солдату. Жизнь на этом участке днем как бы замирала, только ночью подавалась пища, только ночью можно было проникнуть в окопы. Здесь я познакомился с сибиряками, узнал от них много интересного о тайнах тайги нашей необъятной Сибири, о ее огромных богатствах и просторах.

Суровым солдатам-сибирякам, как и всем, очень надоела война. При этом они часто жаловались на то, что очень подолгу не получают писем. Это было неудивительно. Письма шли в действующую армию с большим опозданием, а порой совсем не доходили то ли по небрежности на почте, то ли в связи со строгой цензурой.

Рослый сильный солдат по фамилии Лыков, как только начинался у нас разговор, где и как живут, где лучше, где хуже, сразу говорил – лучше жизни, чем в Сибири, нет. Простор. Никто тебе не мешает, а какой лес, какая охота! Затем Лыков тяжело вздыхал, видно было, что ему очень хотелось скорее быть дома. «Ничего, – продолжал сибиряк, – скоро должна война кончиться, не весь же век воевать будем. Да поди она и немецкому солдату тоже надоела. Наверняка они также от насекомых обобраться не могут».

Я соглашался с мыслями Лыкова, и ему, видимо, это нравилось. В то же время я рассказывал ему о Каспийском море, о том, какое оно богатое рыбой, что оно и не замерзает, зима там очень легкая. Морозов совсем не бывает, да если бы и были морозы, все равно море не могло бы замерзнуть и покрыться льдом. «Почему же это?» – задавал мне вопрос Лыков. «Да потому, что вода в нем горькосоленая».

В свою очередь я предлагал Лыкову после войны поехать на Каспий и сделаться рыболовом. Он не соглашался: «Нет, брат Иван, во-первых, у меня семья, а во-вторых, я люблю суровую зиму, простор Сибири и охоту».

Когда я уходил от сибирских стрелков, я оставил на память Лыкову записную книжечку, он тщательно записал в ней мой адрес, а я взял его адрес и хранил до Гражданской войны…

Мы продолжали сидеть в обороне. Правее нас занимали окопы кавалеристы и казаки 4-й дивизии. Жизнь оставалась прежней. К Рождеству получили приветствие от своего шефа наследника Алексея. По этому случаю и по 1 случаю Рождества Христова эскадрон был выстроен. Офицеры по очереди и старшинству поздравляли нас. Мы получили по французской булке, по полфунта колбасы и по бутылке пива.

Солдаты этого долго не могли забыть. И не потому, что нас угостили, а потому, что когда нас приветствовали офицеры, то один молодой прапорщик вместо того, чтобы поздравить нас с Рождеством, поздравил нас с Пасхой Христовой. Весь эскадрон, несмотря на строй, разразился громким смехом. А затем мы этого офицера в своей среде прозвали «Пасхой». И он вынужден был уйти в другой кавалерийский полк.

Положение на фронте не менялось. Много говорили об успехах Брусиловского прорыва, но это не действовало на солдат. Патриотизм среди солдат все больше угасал. Оставалась жалость за Россию, выражавшаяся во вздохах и высказываниях солдат: «Пропала матушка-Россия. Вот до чего довел батюшка царь…»

Взоры солдат больше стали приглядываться к Государственной думе. С жадностью читали мы любые выступления, высказывания в Думе, но не находили должного ответа на волнующие нас вопросы.

Красивые были слова – «все на оборону Отечества, улучшить снабжение действующей армии», а на деле положение с продовольствием все больше ухудшалось. Солдат стали кормить селедкой, чечевицей, да и в поставках этих продуктов были частые перебои. Сократилась суточная дача фуража, кони стали худеть. Солдаты прибегали к воровству фуража у местного населения. В связи с этим начали ухудшаться взаимоотношения армии с населением.

Несколько попыток активных боевых разведывательных действий с нашей стороны успеха не имели. Мы продолжали сидеть в окопах. Для людей и коней сделали в лесу хорошие палаты, навесы. Собирали, отвинчивали от снарядов алюминиевые пояски и лили из них ложки и разные безделушки.

Книг и других развлечений не было, поэтому в длинные осенние вечера солдаты поочередно рассказывали друг другу сказки. Одну из них я не забыл. Ее рассказывал очень часто солдат Исаев. Эта сказка называлась >6 «Отчего произошла война с Германией в 1914 году».

– Так вот вы спрашиваете, почему началась война с Германией? А было это дело так. Однажды Вильгельм, это значит царь германский, приезжает к нам в Россию. Ну, конечно, не к тебе, Зайнулин (который в это время поудобнее усаживался в кружке солдат, чтобы ему было лучше слышать и видеть Исаева). А к нашему царю в Петербург. (Зайнулин в другом случае обиделся бы, а теперь молчит и только душевно просит Исаева продолжать рассказывать.) И приехал Вильгельм не один, а привез с собой мудрецов. Для чего, прежде не выказывал, а когда они с нашим царем Николаем подвыпили, он и спрашивает Николая: «А что говорят, у вас есть какие-либо мудрецы в России?» Наш царь дурак, дурак, а сообразил, что сказать: есть, говорит, как же в такой большой стране да не быть. «А у вас есть?» – в свою очередь задал он вопрос Вильгельму. «Да, – говорит, – у нас очень много, и удивительные мудрецы. Делают такие дела – уму непостижимо. Я, – говорит, – захватил с собой одного. Желаете посмотреть? Да хорошо бы одновременно посмотреть, на что способны наш и ваш мудрец».

А наш царь сказать-то сказал, что в России мудрецы тоже есть, а сказал-то это он наобум. Вот, думает, влип. Дурак, дурак, а совестно ему сознаться. Что же, говорит, давай соберем, посмотрим. Но для этого нужно, говорит, время. Издалека уж очень нужно ехать нашему мудрецу. А сам на ухо шепчет своему министру – срочно, говорит, по всем губерниям ищите и во что бы то ни стало найдите мудреца.

Послали во все концы матушки-России гонцов разыскивать мудрецов. Губернаторов также заставили искать. Вот уже неделя проходит. С ног сбились, все ищут мудреца и нигде отыскать его не могут. Ну наш, конечно, царь запечалился. Ведь нехорошо, сказал – есть мудрецы, а на деле, видать, нету. Вдруг на второй неделе от саратовского губернатора получает царь телеграмму. Губернатор пишет – нашли мудреца и срочно доставляем его в Петербург.

Как потом выяснилось, нашли его в Саратове на волжской пристани. Нашли-то его случайно. Делая обход, услышали разговор двух оборванцев с городовым. Один из них называл другого мудрецом. Городовой знал, что по 1 всей губернии ищут по царскому велению мудреца. Он цап этого парня и спрашивает его: ты будешь мудрец? А тот ему отвечает: да. Тебя-то и надо. Городовой не стал разговаривать, держа за шиворот, повел его к губернатору и доложил: так, мол, и так. Губернатор посмотрел и видит – ободранный парень, но все же спросил его: а что, ты мудрец? Он ему также отвечает: да. Такая уж его была кличка, все его называли мудрец Васька.

Одели, обули его и приказали, чтобы завтра он явился в более приличном виде к губернатору. А он получил хорошую одежду да всю ее продал, да так напился, что не только явиться к губернатору не мог, но его еле нашли пьяного, спящего на пристани. Конечно, опять его забрали. Вновь одели и с конвоем отвезли в Петербург к царю. А Васька не поймет, в чем дело, почему ему такой почет. В Петербурге царь его принял у себя во дворце и спросил его, действительно ли он мудрец. Он и царю ответил: да.

Цари договорились, чтобы посмотреть обоих мудрецов. Мудрец Вильгельма пришел нарядный, чопорный такой, смотрит свысока и очень о себе большого мнения. А мудрец Васька ведет себя по-простому, по-мужицки, так сказать, себе на уме и никому ни гугу, что он черной магией владеет. Немецкий царь Вильгельм бахвальствует. Когда все были в сборе, приказал своему мудрецу показывать чудеса. Немецкий мудрец вынул из кармана чистый-чистый платок, махнул им, и вдруг на пустом месте появился дворец. Наш царь так и ахнул. Махнул второй раз – во дворце заиграла музыка и всякие яства на столах появились. Наш царь совсем обалдел. Глаза протирает, думает, что это сон. Потом тяжело вздохнул и подумал – разве его саратовский парень может что-либо подобное сделать. Дурак, дурак, а вслух этого он не высказал, думает, пусть уж будет что будет. И не показал своего испуга, хвалил немецкого мудреца.

Наконец, третий раз немецкий мудрец махнул платком, и все после этого пропало. Вильгельм, страшно довольный, предлагает Николаю, чтобы он приказал нашему русскому мудрецу, то есть Ваське, показать свое искусство.

Зайнулин ахнул и с нетерпением ждал, что же покажет >8 наш саратовский русский парень. А Исаев свертывал козью ножку, чтобы покурить, выдерживал слушателей на этом интересном месте.

– Ну, ну, Исаев, рассказывай, что же Васька наш мудрец сделал, – торопил Зайнулин рассказчика.

Исаев не торопился. И только после долгой паузы продолжал:

– Ну и наш царь приказал Ваське-мудрецу: начинай, говорит. Ивтоже время сам думает и Бога вспоминает: помоги мне, Господи. А Васька-мудрец царю и скажи: мы, говорит, ярманцам не это еще покажем. И стал рыться в своем кармане, платок доставать, а платка-то в кармане хорошего нет. Губернатор, сволочь, пожалел платок выдать. Порылся это он, порылся в кармане, а платка все не найдет. Вильгельм начал смеяться, а как увидел, что Васька вместо чистого платка вытащил какую-то тряпочку, еще больше начал заливаться смехом. А Васька в это время заговорил: «Смотрите, господин! Здесь на этом дворе ничего нет». И раз по воздуху своей тряпочкой, и что вы думаете, на лужайке, где они стояли, появился дубовый стол, а на столе бутылка водки. И наш царь так обрадовался, что и рассказать нельзя.

А Васька продолжал: «Господа, у нас нет закуски, мы ее сейчас найдем». Повернулся это он к немецкому мудрецу, да и махнул на него своим платком, а немецкий-то мудрец и превратился в огурец. Мудрец Васька-то налил в стаканчик водки царям, да и себе тоже, и первый выпил за здоровье царей и начал разрезать огурец, то есть немецкого мудреца, и им закусывать. Царь Вильгельм смеялся, а как увидел, что русский мудрец делает, то чуть в обморок не упал. Нашему царю и смех, и горе. А Вильгельм в это время опомнился и говорит царю Николаю: так, мол, нельзя, почему это он с живыми людьми так обращается. А Николай, дурак, дурак, а все же отвечает ему: «Вы, – говорит, – сами же предложили. Вы русского мужика еще не знаете, да я, говорит, его тоже мало знаю, он еще не то сделает».

Зайнулин чуть не захлебнулся от удовольствия и смеха оттого, что Васька-мудрец проучил немца!

Исаев продолжает, он сам вошел в азарт:

– Вильгельм начинает просить, чтобы Николай приказал вернуть германского мудреца в первобытное состояние. Ну, Николай, конечно, согласен, отдает распоряжение. Васька как бы не слышит, знай себе пьет водку и продолжает закусывать огурцом. И только когда увидел, что с Вильгельмом делается дурно, он махнул своим грязным платком – стол пропал, а мудреца немецкого нет. Васька рыгнул, и появился немецкий мудрец. Ну, Вильгельм, конечно, после этого был такой злой на русских, что и сказать нельзя, но виду не показал, в себе злобу на нашего мудреца затаил. Ну-с, говорит, очень вам благодарен, царь Николай, хорошо бы было, если вы к нам пожаловали с этим мудрецом.

Николай-то, дурак, и согласился. Перед Пасхой он поехал в Берлин и взял с собой Ваську-мудреца. А когда они ехали в Берлин, в это время Вильгельм приказал на улице Фридрихштрассе поставить большой котел, наполнить его смолой и кипятить ее, а когда только приедут русский царь с мудрецом, схватить мудреца и бросить его в кипящую смолу.

Наш царь в дороге думал, какую им в Берлине встречу устроят и что там приготовят. А как только Васька пришел на улицу Фридрихштрассе, Вильгельм приказал схватить его и бросить в котел. Николай даже и рта разинуть не успел.

Когда они схватили Ваську-мудреца и хотели бросить в котел, он и говорит Вильгельму: «Почему вы приказали меня связать, я и сам прыгну в котел. Я, – говорит, – каждое утро в такой воде купаюсь. Это очень полезно от ревматизма и кость выправляет, а с дороги будет еще лучше».

Вильгельм подумал, подумал и велел развязать Ваську-мудреца, пусть, говорит, прыгает в котел самостоятельно.

Васька встал на подмостки, обвел всех глазами и как будто бы действительно прыгнул в котел. Все аж ахнули, а наш мудрец вылезает как будто бы из котла и потягивается. Вот, говорит, как хорошо с дороги попариться и освежиться. Все собравшиеся диву дались. Вильгельм поверил, что кипящая смола – целебное средство. Приказал своего сына большего раздеть, бросить в котел и, конечно, сварил его.

А Васька видит – дело плохо, бежать, но, конечно, за ним вся свита Вильгельма бросилась в погоню. За городом его стали догонять. К счастью, на лугах, где он бежал, лошадей табун пасся. Васька-то возьми забеги в табун и полез одной лошади в утробу. А в это время свита Вильгельма подскочила и видит эту картину. Подскакал и сам царь Вильгельм и спрашивает – где, где он, а свита совестится ответить, куда Васька полез. Вот так русский мужик опозорил германского царя. Это Вильгельма сильно разобидело. И вот началась война.

Зайнулин знал, что на этом заканчивался рассказ. Ему было приятно, что русский Васька-мудрец так здорово проучил немцев. Вот бы сейчас этого мудреца Ваську послать в Берлин, пусть бы он этого подлого Вильгельма ухлопал, чтобы война скорее кончилась. Да мы бы и без Васьки всю немецкую армию разбили, если бы Николай на народ опирался и слушал бы его. А то черт знает что в России творится.

Так заглушали мы, солдаты, свою ненависть к царским порядкам, так продолжали коротать свободное время, сидя в окопах. А затем снова нас сменяли уланы и шли мы на неделю в ближайший тыл, где стояли наши кони.

Суровая зима семнадцатого года подходила к концу. Среди солдат поговаривали, что весной наши союзники должны перейти в наступление. И что немцам будет конец. В это же время пошли слухи о том, что в Петербурге еще более усиливаются беспорядки. Убит Распутин.

Наш эскадрон, как и весь полк, только что сменился из окопов. По хуторам и фольваркам Латвии крестьяне готовились к весенним работам. Фуражиры старались подвезти и запасти больше фуража на период весенней распутицы. Весь конный транспорт был брошен на это дело. Чуть свет выезжали подводы за сеном и к утру, когда еще был мороз, все они уже возвращались в эскадрон.

За отправку подвод за фуражом отвечал не только фуражир, но и дежурный по эскадрону. Как-то я дежурил по эскадрону. Обычно дежурный находился в канцелярии эскадрона, где были телефон и посыльные.

Еще задолго до отправки подвод на станцию раздался резкий телефонный звонок. Звонили по полкам и предупреждали, чтобы телефонист никуда не отлучался. Это вызвало у телефониста Вернина подозрение, о чем он доложил мне, и мы оба начали прислушиваться к телефонным 1 разговорам. Кстати сказать, секретность в сообщениях по телефонным проводам почти не соблюдалась, шифром не пользовались. Благодаря этому мы, солдаты, на сто километров знали, что делается на фронте.

В два часа ночи мы услышали разговор штаба дивизии со штабом гусарского полка. Генерал Скоропадский, который командовал 5-й кавалерийской дивизией, срочно приказал вызвать к телефону лично командира полка. Это еще больше усилило мое любопытство. Мы прислушивались к разговору, который был коротким.

Гусарскому полку было приказано срочно выслать дежурную часть на станцию Низгал, куда из Петербурга прибывали, как выразился генерал Скоропадский, какие-то банды. Всех прибывших из Петербурга приказано было арестовать.

Услышав этот необыкновенный разговор, я еще больше заинтересовался. Хотелось знать, что происходит в Петербурге, почему отдаются такие распоряжения.

Сообщив об этом ехавшим за фуражом солдатам, я одновременно попросил их во что бы то ни стало достать свежую газету и выяснить, в чем дело – кто прибывает на станцию Низгал из Петербурга.

Фуражиры прибыли уже к вечеру. Вот что они рассказали нам. На поезде прибыла делегация. Все делегаты именовали себя социалистами, на станции был митинг. Выступали прибывшие делегаты: трудовики – как будто за крестьян, социалисты-революционеры высказывались за буржуазную республику, кадеты призывали солдат не бросать фронт. Говорили об отречении царя Николая от царствования и передаче престола брату Михаилу, а также о том, что Михаил не дал согласия. Говорили об образовании Временного правительства во главе с князем Львовым. В подтверждение они привезли экстренный выпуск газеты об отречении Николая от престола. Газету они еле достали за три рубля, и то с дракой.

Я, Исаев и еще несколько солдат пошли в лесок, где, укрывшись от посторонних взоров, прочли все содержание газеты. Во-первых, мы узнали, что выступили все рабочие питерских заводов с лозунгами за хлеб и «Долой войну».

В газете ни слова не было сказано о революции, но мы, солдаты, пришли к этому выводу сами. Все же после долгого обсуждения мы решили пойти с газеткой к уважаемому солдатами командиру эскадрона ротмистру Козлову и попросить его разъяснения, что означает отречение царя.

Офицер Козлов, видимо, уже знал обо всем этом. Тем не менее он не подал нам виду, а только спросил, откуда мы знаем, что царь отрекся от престола. Мы рассказали, что наши фуражиры видели на станции Низгал прибывших из Петербурга делегатов, которые устроили митинг и говорили об этом. Рассказали, что мы достали газету и в ней все это написано. Это еще больше удивило ротмистра Козлова, так как офицеры этой газеты еще не имели.

Взволнованный событиями или сильно обиженный на нас ротмистр, заикаясь, начал нам говорить, чтобы мы были в стороне, это, мол, дело не наше, не солдатское. За это-де нам может попасть. Когда мы ему сказали, что царь отрекся, видимо, неспроста, к этому принудила его наступившая революция, ротмистр еще более заволновался и не мог с нами больше разговаривать.

Вечером того же дня всех нас, солдат, предупредили, чтобы о происходящих событиях никто не смел разговаривать. Все, что происходит, должно касаться только гражданских, а не армии.

Встречаю Константина Рокоссовского – он служил в нашем полку, только в другом эскадроне. Идет мрачный, злой. Остановились, закурили. Спрашиваю, как он смотрит на события. Оказывается, и у них в эскадроне тоже никто толком не поймет, что же происходит в России.

Константин Рокоссовский – будущий наш маршал… В 1914 году 18-летний юноша уходит в армию защищать свою Родину от кайзеровских полчищ. Так в разгар боев под Варшавой началась его воинская служба в 5-м драгунском Каргопольском полку. На протяжении всей Первой мировой войны солдат Рокоссовский проявляет себя храбрейшим, бесстрашным, умелым воином, становится Георгиевским кавалером.

Вспоминается бой под городом Сандомиром. Здесь Тульский пехотный полк оказался в тяжелом положении. Немцы окружили его, полк нес большие потери. Нас, драгун, бросили на выручку тульцев. В этом бою кавалеристы проявили большую храбрость, в числе их был и Рокоссовский.

В другом бою, под Поневежем, немцы быстро продвигались в глубь нашей обороны. 5-я кавдивизия, переброшенная на это направление, атакует немцев. В результате драгуны не только останавливают немецкие полчища, но и захватывают большие трофеи. Здесь мы видим в числе отличившихся и нашего любимца Константина Рокоссовского.

Мы, его однополчане, хорошо знали нашего скромного, смелого, правдивого и принципиального драгуна Костю Рокоссовского. Уважали его и гордились им. Рокоссовский рассказывал нам о работе в Варшаве у кондитера, о том, как сбежал от него из-за побоев. Потом работал у зубного врача, который оказался еще свирепее. Рассказывал о том, как его, 16-летнего паренька, схватили на демонстрации рабочих казаки и ему пришлось узнать, что такое тюрьма. Дальше – трикотажная фабрика, но вольнодумца-юношу отсюда уволили. Деваться некуда, нужно было добывать себе кусок хлеба тяжелым трудом каменотеса.

В рабочем «котле» идет воспитание будущего военачальника. У рабочих перенимает он уважительное отношение к человеку труда.

Когда грянула Октябрьская революция, Константин Константинович становится в эскадроне, а затем в полку организатором борьбы за власть Советов. В 1918 году с красногвардейским отрядом перебрасывается на Восточный фронт. Из отряда создается кавалерийский дивизион. Под умелым командованием К.К. Рокоссовского этот дивизион сражается с колчаковцами, захватывает у врага две батареи, громит белоказачий полк. Кавдивизион перерастает в полк, который наносит поражение крупным силам барона Унгерна. В этом бою Константин Константинович получил ранение, был отправлен в госпиталь. Враг переходит в контрнаступление. Рокоссовский на костылях покидает госпиталь, собирает коммунистов и раненых бойцов и отбивает атаку белогвардейцев.

Когда группа барона Унгерна, оправившись от удара, вновь перешла в наступление, полк, командиром которого назначен Рокоссовский, и на этот раз нанес ей поражение. В этом бою Унгерн был взят в плен. В дальнейшем Рокоссовский командует кавбригадой, с которой совершает глубокий рейд в тыл противника, захватывает штабной поезд, оперативные документы, раскрывшие план белогвардейского командования.

В 1919 году Рокоссовский вступает в партию. Награды за умелые героические боевые действия в годы Гражданской войны – три ордена Красного Знамени. Так начинался путь нашего блестящего полководца.

…На другой день мы ушли в окопы, сменили улан, которые также знали обо всех этих событиях. Революция дошла до окопов. Забившись по три-пять человек в землянки и на постах у брустверов окопов солдаты обсуждали докатившиеся до них известия.

Пожилой солдат Кулешов вернулся в полк. Он рассказал, как его судили и чуть не расстреляли. «Если бы не революция, лежать бы мне в земле», – говорил он. Кулешов был настроен революционно. Он часто говорил солдатам: «Если мы будем воевать, то землю крестьяне поделят между собой, а нам, тем, кто сражался, ничего не достанется. Придешь домой, и ищи в поле ветра». Нужно сказать откровенно, не только он думал так. Это была основная дума всех солдат. Однако первое время, несмотря на официальное объявление об отречении царя и образовании нового Временного правительства, солдаты побаивались вслух высказывать все свои мысли. В памяти у всех стояла подавленная террористической реакцией революция пятого года. «А вдруг, – говорили солдаты, – обернется это дело как в пятом году, и опять расплачивайся мужик и рабочий своей спиной».

В то же время другая мысль была такова, что если не воспользуемся революцией семнадцатого года, то все равно мы погибнем на войне, конца которой не было видно, а для чего это нужно, кому это нужно… И началась революция в окопах. Прежде всего, встал вопрос – установить связь фронта с тылом, то есть с Петроградом. Этому противилось офицерство. Началась тайная борьба между солдатами и офицерами.

Офицеры выявляли активистов и по возможности стремились убрать их в тыл, были даже попытки уничтожить их физически. Офицеры с пеной у рта кричали за войну до победного конца, солдаты же в один голос говорили: «Долой войну». В армии образовались комитеты. Отменили офицерские титулы, казалось, все должно было идти хорошо. Но вдруг вновь заговорили о введении смертной казни на фронте, а в ответ еще сильнее началось революционное движение в солдатских массах. Солдаты из окопов, вставая на бруствер, кричали: «Герман, кончай войну!» Началось братание.

В апреле в нашем полку и его подразделениях были созданы солдатские комитеты. В полковой комитет входили по одному выборному от эскадрона, команды и пять офицеров полка: тридцать выборных от четырех тысяч солдат и пять представителей от двадцати офицеров.

В президиум комитета были выбраны в основном офицеры, как наиболее грамотные и образованные. Но оказалось, что настроены они были отнюдь не революционно. Офицеры первым долгом осудили пораженчество, занялись выявлением «неблагонадежных» солдат, развернули агитацию за продолжение войны до победного конца. Их довод на первый взгляд звучал убедительно: «Заставим немцев подписать мир, а тогда айда по домам!»

В один из вечеров, когда мы сидели в окопах, в землянку, где жил я и все солдаты нашего четвертого взвода, вбежал запыхавшийся телефонист Вернин, который по секрету нам сказал, что он дежурил в землянке у командира эскадрона и ясно слышал разговор полковника флигель-адъютанта Дарагана, который предложил втихомолку убрать людей, которые мутят солдат. К таким относили Исаева, Кулешова и меня. Полковник предлагал устранить нас физически. Это перепугало Вернина и заставило его прибежать к нам и рассказать все, что он слышал. В противовес этому мы решили днем собрать собрание и поставить вопрос о посылке делегатов в Петроград.

Утром эскадронные собрания прошли не только в нашем эскадроне, а по всему полку. Полковник утром прибыл к нам в окопы, видимо, лично хотел ознакомиться с 6 положением в эскадронах.

Кстати сказать, несмотря на то, что титулы «ваше благородие» и т. д. были отменены, тем не менее солдаты продолжали еще по привычке их называть. В нашем взводе полковника встречал я как помощник командира взвода. Первый раз полковник услышал от меня обращение к нему не как к «его высокоблагородию». Я, точно как было объявлено в приказе Временного правительства, назвал его «господин полковник». Это сильно подействовало на него, и он не остался на нашем собрании.

Все эскадронные собрания единогласно постановили созвать общее полковое собрание, где выдвинуть делегатов в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Это собрание состоялось в конце апреля. Весь полк был в сборе. Выдвигались кандидатуры делегатов. От офицеров выдвинули подполковника князя Абхази и ротмистра Гутиева. От солдат – меня и унтер-офицера Давыдова. Здесь же нам давался наказ, что говорить и требовать от правительства и от комитета. Прежде всего, говорили солдаты, передайте, чтобы до окончания войны не делили землю, а то нам, солдатам, ничего не достанется. Пусть улучшат питание солдат. А насчет войны – там видно будет.

Другое высказывали офицеры, давая наказ делегатам. Они говорили: прежде всего, не заключать мира, а вести войну до победного конца. Укрепить дисциплину, больше прислать на фронт боеприпасов.

Я собирался уезжать. Все бойцы с радостью провожали меня. Напоминали мне, чтобы я все виденное и слышанное мною записывал, а потом по приезде рассказал им. Только один Кулешов не радовался моей поездке, он был какой-то скучный.

– Что же это ты, Кулешов, такой кислый, – говорил я ему, – аль тебе не нравится, что я еду в Петроград? Что ты вздыхаешь?

– Да я это так, – отвечал он мне.

– Нет, брат, так ничего не делается, на это есть причины.

Он отвел меня в сторонку и начал изливать душу.

– О вас я думаю, Тюленев, – говорил он мне вполголоса, – вот, думаю, поедешь ты в Петроград, а вдруг все это повернется обратно и по-старому станет, что, думаю, с тобой сделают. Ты за нас первый пострадаешь, да как еще пострадаешь. На тебя командир полка и так зуб точит. Тебе никогда никто этого не простит.

– Спасибо тебе, дорогой Кулешов, – сказал я, – но ты не беспокойся об этом напрасно, не я один, ведь все солдаты, да, пожалуй, сейчас вся страна только этим и живет. Смотри, как наши ребята рады, что я еду, – указал я ему на солдат.

– Да они, конечно, рады, как и я рад, но они также тебя жалеют, только виду не показывают. Ты, пожалуйста, им ничего не говори, – сказал мне на прощание Кулешов.

Еще до отъезда меня и Давыдова подполковник князь Абхази вызвал к себе и сказал нам, что мы все едем в одном поезде. По приезде в Петроград встретимся и вместе пойдем к военному министру, а потом в комитет. «Выступать перед министром от солдат будете вы, Тюленев». Я хотел выяснить, что же я буду говорить, но он, не дав мне сказать ни одного слова, продолжал: «Вы скажете, что мы будем вести войну до победного конца, ну а насчет земли скажете, чтобы ее крестьяне до окончания войны не отбирали и между собой не делили. Затем скажете, что настроение солдат хорошее, все рвутся в бой».

…Рижский поезд медленно тянулся в Петроград. Мы с Давыдовым лежали на верхней полке вагона третьего класса. Подложив котомку под голову, я думал о том, что я буду и как говорить военному министру. То, что сказал мне князь Абхази, расходилось с настроением солдат. Насчет земли нужно будет сказать, но как сказать? – думал я. Если ее сейчас делить нельзя, то ее захватит кто-то другой. Ее нужно поделить, но с учетом, чтобы дали и всем солдатам. Это будет правильно, думал я про себя. А затем обратился к Давыдову и спрашивал его совета. Он, как крестьянин, тоже думал о земле.

– Да, пожалуй, так будет вернее, – говорил он. – Хотя при дележе мужики как бы солдат не обманули.

– В чем же они обманут, да еще своего брата? – возражал я.

– Например, могут солдатам плохую землю выделить.

– Да ведь ее можно будет переделить, – доказывал я.

В конце концов мы по этому вопросу договорились, 8 что же касается вопроса «вести войну до победного конца», то здесь мы так и не придумали ясной формулировки. И только после долгой беседы я решил говорить так, что солдаты воевать не хотят, но если это крайне нужно, то что ж, будем воевать, но для этого нужно, чтобы всех, кто сидит в тылу, прислали на фронт и ими бы сменили тех, кто воюет четвертый год. Это предложение понравилось Давыдову. Об этом часто солдаты вели разговор. И о каждом выступлении в газетах Милюкова и Керенского о войне до победного конца говорили: «Пусть кто хочет воевать до победного конца приезжает на фронт и воюет».

Более сложным делом казалось нам сделать доклад комитету Совета рабочих и солдатских депутатов.

– Ты представь себе, – говорил я Давыдову, – кому будем лично докладывать в комитете. Чхеидзе, что ли, или Церетели?

Давыдов советовал:

– Надо прежде всего послушать, что говорят в комитете солдаты других полков и дивизий, а потом уже и сами мы скажем на собрании. Хорошо бы было вперед в комитет пойти, а потом к министру, но ведь Абхази сказал уже, что вперед нужно идти в правительство.

– А ты был когда-нибудь в Петрограде? – спросил я Давыдова.

– Где там был, отроду нигде! Даже мальчиком в городе не был, не токмо в столице.

– Я-то во всех волжских городах был, а вот в Петрограде тоже первый раз. Может быть, здесь и порядки какие-либо другие, чем в наших городах, – говорил я товарищу. И это нас очень удручало.

И вот мы в Петрограде. Солнечный весенний день как бы еще больше оживил революционную жизнь красавицы столицы. Когда мы вышли из вагонов, было еще раннее утро, а город уже жил полной жизнью. Газетчики-мальчики суетливо бегали по вокзалу и предлагали газеты. Некоторые из них выкрикивали большевистские лозунги: «Долой войну!», «Долой министров-капиталистов!» Нас с Давыдовым еще на станции ошеломила эта кипучая жизнь Петрограда.

Особенно сильное впечатление на меня и на Давыдова произвели большевистские лозунги, выкрикиваемые мальчиками-газетчиками. Вот тебе и раз, думал я про себя, только что сформировалось новое правительство, и вдруг долой. Газеты у мальчишек, которые выкрикивали лозунги, брали нарасхват. Брал их больше всего рабочий люд.

Может быть, так и надо. Вот это действительно настоящая борьба. Никто ничего не боится. Вот где очаг революции, думал я. Такие же чувства переживал и Давыдов.

Мы, как было условлено, встретились с офицерами, и они повели нас куда-то. Как потом мы узнали, нас вели в Главный штаб на Дворцовой площади.

В штабе офицеры оставили нас в приемной комнате, в которую то и дело заходили офицеры, и мы с Давыдовым еле успевали отдавать им честь. Князь Абхази и ротмистр Гутоев были на докладе.

От комфортабельной обстановки, большого числа офицеров и генералов Главного штаба у меня, да и у Давыдова кружилась голова. Не помню, как долго пробыли мы в приемной, помню только, что нас направили в столовую, где накормили. После этого мы направились в Екатерининский дворец, видимо, там должен был состояться наш прием, но он в этот день не состоялся. Министру Гучкову было не до нас.

Наши офицеры от нечего ли делать, а может быть, для того, чтобы удержать нас с собой до следующего дня, предложили осмотреть дворец, на что мы охотно согласились. Екатерининский дворец, особенно зал заседаний, кабинеты блистали роскошью. Золоченая мебель, двери, стены, увешанные бархатом и шелком, зеркальный паркетный пол стесняли нас. Было как-то боязно, но все же мы обошли и осмотрели дворец. Старый придворный лакей, одетый еще в ливрею, подозрительно рассматривал нас, но ходил с нами и невольно пояснял дворцовые порядки.

Несмотря на диковинную роскошь дворца, которую интересно было смотреть, все же мы с Давыдовым стремились скорее попасть в комитет Советов рабочих и солдатских депутатов, который работал в Таврическом дворце. Но офицеры оставили нас при Главном штабе, где нам дали комнату.

На другой день всю нашу делегацию принял замес-'0 титель военного министра генерал Маниковский. Довольно пожилой, но убитый большим горем – революцией. Стараясь сохранять свое генеральское достоинство, он бодро вышел к нам. Поздоровался и сказал:

– Я вас слушаю.

Как было договорено ранее, я четко стал говорить:

– От имени 5-го драгунского Каргопольского полка 5-й кавалерийской дивизии докладываю, что солдаты просили нас передать вам, чтобы землю, которую отобрали у помещиков, крестьяне до прихода солдат с фронта не делили… Если они решат делить ее раньше, то пусть они учтут и нужды солдат и выделят земельный надел на них.

При этих словах генерал сделал на своем лице гримасу, посмотрел в сторону князя Абхази, тот в свою очередь пожал плечами.

Я продолжал:

– Что касается войны, то солдаты на это смотрят так. Они, то есть мы, фронтовики, хотим, чтобы вы направили всех тех людей, которые окопались в глубоком тылу, на фронт, а фронтовиков, которые воюют непрерывно четвертый год, отпустили бы домой.

Неожиданно для меня генерал Маниковский заплакал…

Я продолжал:

– За последнее время солдат на фронте стали плохо кормить. Если улучшите пищу солдатам и пришлете новое пополнение, отпустите фронту больше боеприпасов, то мы будем сражаться с немцами.

Этим я хотел успокоить заместителя военного министра, но он меня уже не слушал. Он слушал князя Абхази, который с присущей ему горячностью кавказского человека утверждал, что солдаты на фронте будут драться до победного конца. Видимо, это и хотел услышать генерал Маниковский, так как после речи Абхази он просиял и начал целовать его.

Мы стояли с Давыдовым и удивленно пересматривались между собой. Я думал, откуда взял князь Абхази такое заверение, что солдаты будут драться до победного конца. Почему это он говорит от имени солдат неправду. Мне хотелось заговорить об этом, но я побоялся.

Четко повернувшись направо кругом, мы вышли из приемной военного министра. Офицеры после этого не соизволили даже и заговорить с нами.

На другой день, захватив котомки, мы с Давыдовым были уже в Таврическом дворце. В комендатуре нас зарегистрировали и отвели нам жилье. Здесь же мы узнали порядок работы комитета. Так наша делегация распалась. Мы остались в Совете рабочих и солдатских депутатов.

Вечером этого или второго дня нашего пребывания в Петрограде мы были на заседании Совета. На этом заседании обсуждалась и принималась декларация Совета рабочих и солдатских депутатов к трудящимся всего мира. Председательствовал на этом заседании Чхеидзе, а с докладом выступал Церетели.

На заседание прибыли только что вернувшиеся из ссылки Брешко-Брешковская и Вера Засулич. Меньшевики устроили Брешко-Брешковской овацию, называли ее бабушкой русской революции.

Доклад Церетели, как мне казалось, прошел хорошо. Он говорил горячо, убедительно и спокойно. Но когда развернулись прения по докладу, заседание приняло бурный характер. Особенно при выступлении большевиков. Достаточно было большевику-оратору сказать, что бремя народа может облегчить только конец войны, а сегодня Россия должна, невзирая ни на что, заключить мир, выйти из войны – и сразу раздавались неистовые крики «долой!», топот на скамьях меньшевиков и представителей других буржуазных партий. В это же время масса солдат с фронта награждала большевистского оратора громом аплодисментов.

Много энергии нужно было затратить председательствующему, чтобы успокоить страсти, навести порядок в зале. «Лишить слова!» – кричали меньшевики. «Дать слово!» – кричали большевики. И вновь большевистский оратор говорил, что война ведется в интересах капиталистов и, пока мы не порвем связи с капиталистами, представители которых сидят здесь в боковых ложах, до тех пор трудящиеся, рабочие и крестьяне России, будут нести всю тяжесть войны и помирать с голоду.

Вновь меньшевики кричали «долой большевиков!», а из ложи, где размещались представители капиталистических стран, демонстративно поднимались и уходили послы и военные атташе. Но затем снова возвращались.

Я сидел с Давыдовым, рядом с нами были такие же солдаты, прибывшие с фронта. Все мы были недовольны прениями. Трудно было понять сущность выступлений, разногласий. Однако, как только речь любого оратора шла об окончании войны, все мы бурно аплодировали ему. Такими ораторами были большевики.

На этом же заседании я услышал впервые представителя анархистов. Все мы, солдаты, присутствовавшие на заседании, так ничего из выступления анархиста и не поняли. Он критиковал меньшевистскую, большевистскую и другие партии, он говорил, что «декларация – это бумажка и она ничего не дает. До тех пор, покамест будет власть, до тех пор будет существовать насилие. Долой власть! Анархия – мать порядка!».

В перерывах зал заседаний пустел. Делегаты выходили в просторные фойе, коридоры и группами собирались в кулуарах. Мы также выходили погулять. Солдаты прислушивались к разговорам. Обычно мы собирались своей группой. К нам, солдатам, подходили делегаты всех партий, и каждый агитировал нас за свою партию.

– Вон посмотрите, ходит по залу пузатый господин, это Родзянко, что у нас с ним общего есть, ничего, он капиталист-эксплуататор. Он представляет кадетскую партию.

– А почему мы его пустили сюда? – задает вопрос солдат-фронтовик.

– Пустили потому, что сейчас свобода, равноправие. Нельзя же над человеком делать насилие.

– Но вы ведь сами сказали, что он эксплуататор.

– Да это было раньше, теперь мы ему не позволим.

– А то он вас спрашивать будет, – не унимался солдат.

Мы подошли к группе большевиков, здесь шла речь о том, почему нужно кончать войну.

– Да потому, что она трудовому человеку ничего не дает, а только в тягость, – говорил горячо солдат большевик Казаков.

– Ну а враг тогда что с нами сделает?

– Нам надо будет рабочим и крестьянам, которые на стороне врага воюют, сказать – кончайте и вы войну. Мы кончили. Для этого нужно усилить на фронте братание солдат с солдатами.

– Ну а скажите, пожалуйста, – обратился Давыдов к Казакову, – почему большевики против союза с Францией, Англией, которые вместе с нами воюют против немцев?

– Мы против союза с капиталистами, а не против союза с народом. Мы совершили революцию, пусть сам народ новый заключает союз.

– А с кем он будет и должен заключать его?

– С народом.

– Вот вы сказали про Родзянко и Милюкова. А они здесь бывают и вместе с нами работают.

– Что работают вместе, то правда, но что табачок у них с нами врозь, это тоже правда.

– А выгнать их отсюда нельзя?

– Не только нельзя, а нужно, и чем скорее мы их выгоним, тем лучше будет.

– А вот нам иначе объяснили. Выгнать, говорят, никого нельзя – это насилие получится над личностью.

– Это вам, наверно, меньшевики говорили. Вы поменьше их, болтунов, слушайте.

За получением обеда в Таврическом дворце в нижнем этаже стояла большая очередь, в которой стояли депутаты от всех партий. Среди них были и мы, солдаты. Споры и разговоры не прекращались и здесь. Утомленные, поздним вечером мы приходили на ночлег. Но долго не ложились спать. Кто записывал себе в памятную книжку слышанное и виденное за день, кто ходил по роскошным комнатам, щупал позолоченные ручки дверей, мебель или рассматривал при ярком свете электричества живописные потолки и стены и висевшие на них люстры и картины.

Только поздней ночью все стихало. Лишь во сне кто-либо вскрикивал или почему-то вставал с постели и ходил как лунатик, бормоча себе под нос что-то непонятное.

Как и все, я точно так же по ночам долго не спал. Передо мной воскресали памятные дни революции пятого года. Я перебирал в своей памяти все те характерные черты крестьянского революционного движения деревни. Передо мной вставал образ моего отца и всех односельчан, которые вынесли на своих плечах издевательства – побои стражников. И еще большая жгучая 4 ненависть возрождалась во мне к богатеям. К этим людям я относил и всех чопорных делегатов в комитете Совета рабочих и солдатских депутатов.

Глубоко запала мне в душу мысль о бесполезности войны для трудящихся, ее вреде для народа в дни революции. Большевики правы, думал я. Они правы, что разруху в стране может победить только сам народ и под руководством своей власти. А этой властью могут быть только Советы, как указывают большевики, и Советы не из представителей белоручек, а из гущи народной.

Мне часто вспоминался Вернин, который с сожалением провожал меня в Петроград и говорил: «А вдруг подавят революцию?» Но все же я отбрасывал эти мысли. Чувствовалось, что движение народных масс в Февральскую революцию гораздо сильнее, чем в пятом году. Чувствовалось, что революционное движение пойдет вглубь и вширь.

Незаметно летело время. Я настолько свыкся с бурной революционной жизнью Петрограда, что стал даже забывать свою часть. При первой мысли о том, что надо снова ехать на фронт, сердце сжималось в груди. Представлялась тяжелая окопная бесперспективная жизнь. Грязь, ссоры с офицерами.

В то же время мысль о том доверии, которое было оказано нам солдатами, пославшими нас в Петроград, все время сверлила мне голову и напоминала о моем долге перед товарищами. Надо было скорее побывать в части и поговорить с ними. Из двух моих писем, которые я послал из Питера, ребята получили одно.

В этом письме я писал о том, как живет Петроград, как рабочие смотрят на Временное правительство, на войну, что нужно делать на фронте.

В конце мая мы с Давыдовым приехали в часть. Солдаты были рады. В полковом комитете мы сделали свои сообщения о том, что видели и слышали в Петрограде.

После приезда в часть я был несколько разочарован. Тот огромный революционный подъем, который мы переживали в первые дни, как мне показалось, в полку среди солдат стих. Но это мне только показалось. На самом же деле революционная борьба продолжалась, она принимала в войсках новые формы.

Вот уже два месяца подряд полковой комитет подсчитывал недоедание солдатами разного рода круп. Всего набиралось пшена, гречи и другого провианта на двести тысяч рублей стоимостью. Солдаты уже подсчитывали, сколько рублей получит каждый из этих сумм. Но тот, на кого начислялись эти суммы, сбежал и не показывался на глаза. Помощник командира полка по хозяйственной части стал другой. Сбежал и полковник Дараган. Это больше всего беспокоило солдат. Казенные деньги солдаты брать не могли, да и не хотели. Больше того, солдаты поснимали с себя все Георгиевские кресты и сдали их в фонд революции.

Заметно стало и то, что все солдаты лучше стали относиться к своему оружию и коням. Говорили: надо полагать, это нам пригодится, бросать оружие и коней не будем, домой после войны пойдем с ними.

Так что вопрос, поднятый солдатами, – взыскать с виновников стоимость уворованного солдатского провианта – был лишь предлогом. Этот вопрос давал возможность солдатам выжить из полка ненавистных и наиболее вредных для дела революции офицеров. Но офицеры повели не менее острую борьбу с солдатами. Они выдвинули вопрос о создании офицерских союзов, Военного союза. Мы категорически возражали, мотивируя это тем, что для создания военных офицерских союзов нет основы. Союзы могут только быть производственными, говорили солдаты. Так в этой области офицеры ничего и не смогли сделать. Офицеры нападали на активистов-большевиков под предлогом того, что, мол, такие солдаты расшатывают дисциплину. Однако и тут они не достигли решающего успеха. Возрастала новая, не формальная, а революционная дисциплина. Солдатская масса стала более уверенна, она сплачивалась в едином духе, на основе интересов рабочих и крестьян.

Широкие размеры приняли встречи с солдатами врага. Нельзя сказать, чтобы наши солдаты верили всему тому, что они видели и слышали от немецких солдат. Все знали, что немецкие офицеры, допускавшие «братание», имели здесь в виду выведать от нас кое-какие сведения и, воспользовавшись ими, напасть на нас на том или ином 6 слабом участке. Но они, получив эту выгоду, в то же время не видели того, что часть их солдат, изнуренных войной, искренне сочувствовала русской революции. Они не хотели воевать, как и мы. Эти общие интересы, сочувствие русской революции не могли ускользнуть от нас, солдат. Царская армия распадалась. Офицерство не понимало, на основе чего шел этот распад. Все усилия офицерства царской армии были направлены на то, чтобы сохранить монархический строй. А это превращалось в контрреволюцию.

Не помню фамилии генерала, командовавшего стрелковой дивизией, который в грубой форме на митинге начал ругать солдат, за что был на глазах у всех убит одним из стрелков. Когда офицеры попытались найти убийцу, то им не только не выдали его, но и пригрозили, что их может постигнуть такая же участь, если они будут идти против солдат.

Нужно сказать, что первое время мы, солдаты, любили слушать речи Керенского, но чем дальше затягивалась война, чем больше он болтал, тем больше солдатская масса отворачивалась от этого болтуна. И когда он прибыл под Двинск, ему на митинге подавались такие реплики: «Довольно разговоров, пора что-либо делать. Вы меньше говорите, больше слушайте солдата! Не пугайте нас введением смертной казни. Солдат на фронте казнят уже несколько лет, мы не боимся этого».

Меня офицеры намеревались «сплавить» из эскадрона. И это им удалось. 18 июня меня направили в запасной кавалерийский полк, в город Сызрань.

В запасном полку солдаты были настроены менее революционно. Каждый из них не хотел ехать на фронт, а если его не посылали на фронт, он молчал и готов был выполнять любые распоряжения офицеров. Жизнь в запасном полку меня мало удовлетворяла, и, чтобы избавиться от меня, штаб полка направил меня в пехоту. Затем я попал в Чистопольскую школу прапорщиков. Захолустная школа прапорщиков имела узкие задачи. В ней нас обучали больше строю, боевым порядкам мелких подразделений, что я, как старый солдат, хорошо знал. Тем не менее я использовал каждую свободную минуту учебы. Зубрил фортификационное дело, топографию и другие специальные военные предметы. В то же время каждую субботу мы собирались в большевистском кружке, изучали большевистскую программу. Возглавляли этот кружок Васильев и Барышев. Вместе с этим мы неоднократно собирались в рабочем поселке на берегу Камы для обмена информацией с рабочими.

Близилось время выборов в Учредительное собрание. В школе занятия шли с большими перебоями. Развернулась большая организационная компания по агитации списков в Учредительное собрание. В школе преобладало настроение голосовать за бюллетень № 5 (эсэры). Но и достаточное количество было настроено голосовать за большевистский список.

Споры в школе, за кого отдать голос, доходили чуть не до драк. В конце сентября я по болезни уехал в Шатрашаны. Затем получил сообщение из школы, что должен вернуться в запасной кавалерийский полк. Но я и не думал никуда ехать. По всей Симбирской губернии после разгона Учредительного собрания никто и никому не подчинялся. Ежедневно проходили сельские, волостные собрания, на которых обсуждался один и тот же вопрос: «Кому должна принадлежать власть?» С волостного собрания я был послан на уездное, а затем на губернский съезд.

В бывшей городской управе Симбирска три дня шло заседание делегатов всей губернии. В первый день был заслушан доклад меньшевика Алмазова, который был избран делегатом в Учредительное собрание из Поволжья. Чтобы восстановить делегатов против большевиков и Ленина, Алмазов начал свой доклад так: «Братцы, я, как ваш посланец, не мог выполнить волю пославшего меня народа потому, что Учредительное собрание заседало всего лишь один вечер и что его разогнали большевики. Я слагаю с себя полномочия. Россия погибла, большевики ее погубят».

Но его никто уже не слушал. Тогда Алмазов пошел на хитрость. Зная, что все делегаты прибыли на съезд с наказами крестьян, в которых указывалось, за кого крестьяне голосуют, он предложил читать наказы. И нужно сказать, что Алмазову удалось первоначально склонить часть делегатов на свою сторону. Ибо большинство наказов 8 крестьян было составлено так, что выходило – крестьяне за власть Учредительного собрания. Большевики, и в первую очередь Валериан Куйбышев, выступили в порядке ведения собрания. Куйбышев с большой убедительностью для делегатов произнес речь, которая сводилась к разъяснению того, что хотят для народа большевики и Ленин. Он здесь же подчеркнул – выполнение воли народной со стороны большевиков в том, что большевики уже отдали землю крестьянам и что подлинную народную власть могут представлять только Советы рабочих и солдатских депутатов.

Затем Куйбышев очень убедительно сказал делегатам, что, если будет такой порядок губернского съезда – зачитывать наказы, тогда нужно было бы прислать наказы и незачем было ехать на съезд делегатам. Буря одобрения и гром аплодисментов пронеслись по залу заседаний. Наказы уже не зачитывались, а вновь выступали делегаты и высказывали волю народа. А она сводилась к тому, что все были за власть Советов.

Меньшевики были биты. Буржуазная революция заканчивалась повсюду. Власть повсеместно переходила в руки Советов – к большевикам. Начиналась кипучая стройка новой жизни, Советского государства, по всей матушке-Руси.

Часть вторая

От гражданской до Второй мировой

Глава 4

В первой конной армии

Я собрался выехать из Симбирска в Сызрань в свой запасной полк, в котором продолжал числиться.

Провожал меня односельчанин Яков Тингишов – моряк с Балтики, лучший мой товарищ.

– Что же ты, Иван, делать будешь в полку? – спросил он меня.

– Как что? – удивился я. – Во-первых, нужно оформить демобилизацию, а то я не то демобилизованный, не то вроде дезертира. Стало быть, мне нужно документы получить, чтоб все чин чином.

– А у кого ты документы получать будешь? – усмехнулся Яков.

– Как у кого? У Советской власти. Сам же за нее голосовал.

– Что верно, то верно. Власть в стране теперь наша, народная, и никому ее у нас не отнять.

Свернув самокрутку и закурив, Яков продолжал:

– Но отнять пытаются. Контрреволюция подняла голову – меньшевики, эсеры и прочая нечисть. Слыхал, как на Симбирском губернском съезде меньшевик Алмазов с пеной у рта защищал Учредилку? Уж больно ему хотелось, чтобы власть была опять в их руках. Таких алмазовых много в нашей стране. Не уступят они нам дешево то, что мы у них отняли, сопротивляться будут, проклятые. Значит, без драки нам не обойтись, а чтобы драться, нужна сила.

О – Так надо создавать ее, – говорю я Якову.

– Большевики нас с тобой не ждут, они давно начали организовывать Красную гвардию.

Я пристально поглядел на своего дружка:

– Да ты, Яков, никак большевик?

– Партийного билета в кармане не имею, а что большевик – то верно. – Он рассмеялся. – Ты ведь тоже беспартийный, а голосовал за большевиков.

– Это правда. Не успел оформиться в партию. Да и не дорос, думаю, до такого высокого звания.

– Зря скромничаешь. Пора тебе, Иван, вступать в партию.

Яков немного помолчал, а затем добавил:

– Вот, брат, какие дела. Недавно мы с тобой серой солдатской «скотинкой» были, а сейчас о больших государственных делах толкуем. Это все большевики сделали.

Взволновали меня слова Якова, многое мне хотелось высказать другу, но следовало спешить на станцию, чтобы не опоздать на поезд.

Прощаясь, я крепко пожал ему руку:

– Обратно скоро не жди, пойду в красногвардейский отряд.

На одной из железнодорожных станций по дороге в Сызрань я увидел эшелон вооруженных солдат, направляющийся на восток. На мой вопрос, какая часть, откуда и куда едут, один из солдат весело ответил:

– Не воинская часть мы, а демобилизованные, едем по домам. Кому где нужно, там и сходим.

Сказав это, он вынул из-за пазухи помятый лист бумаги и, водя по нему заскорузлым пальцем, прочел с запинкой: «Съезд армии постановляет: признать за солдатами право на оружие для защиты Родины от контрреволюции и ее приспешников… Солдаты все должны принять участие в установлении Советской власти, а для этого нужно оружие. Провезти оружие можно, только двигаясь организованно, сильными отрядами…»

Долго я стоял на перроне, смотрел вслед уходившему эшелону и думал: «Что же это такое творится в стране? Вооруженный, а не солдат, отряд, а без командира?..»

Когда я прибыл в свой запасной полк, там также полным ходом шла демобилизация. Солдаты торопились домой. Иные, не дожидаясь документов, садились, вернее, втискивались в теплушки или устраивались на крышах вагонов.

Здесь же, в одной из полковых казарм, шло формирование красногвардейских отрядов.

Формированием красногвардейских отрядов ведал Сызранский Совет солдатских депутатов и уездный военный комиссар. По их распоряжению я сколотил два конных отряда. Впоследствии один из них под командованием Жлобы неплохо действовал на юге. Другой был использован для охраны железнодорожного моста через Волгу, а также для оказания помощи комитетам бедноты на территории Сызранского уезда. Затем он был брошен против мятежных частей чехословацкого корпуса.

И все же в основной массе красногвардейцы готовы были выполнить любую боевую задачу, чтоб защитить власть Советов.

Процесс строительства Красной армии имел и очень много трудностей, особенно в воспитании, обучении и внедрении воинской дисциплины среди личного состава.

Я никогда не забуду, как однажды мобилизованные красноармейцы резко протестовали против команды «смирно». «Это что – опять старый режим?!» – говорили они. Я долго мучился с отдельными крикунами такого рода. Поскольку время не терпело, мы в своем отряде ввели взамен «смирно» команду «ровняйсь». По этой команде все как бы замирало, после чего проходила перекличка и т. д.

Как известно, для похода солдат должен быть хорошо натренирован в ходьбе. А это значит, мы должны были проводить строевые занятия. Этому красноармейцы противились. Строевые занятия они называли муштрой и не хотели на них идти.

Партийно-воспитательная работа в отрядах, которая сыграла решающую роль в становлении частей Красной армии в 1918 году, была весьма слаба: на отряд – эскадрон имелось всего два, три, пять большевиков, и то не-;2 достаточно опытных, молодых.

Все красногвардейцы-красноармейцы называли себя «революционерами», исходили из того, что они защищают революцию. В партию в 1918 году шли осторожно. На предложение вступить в партию большевиков отвечали, что они и так революционеры.

Красные командиры мало чем отличались от своих бойцов, разве только большей удалью, смелостью и бесстрашием. Это бойцы считали как должное. После жаркого боя, когда отдельные бойцы восторгались ловкостью и храбростью своего командира, другие говорили: «На то он и наш командир! Если я одного уничтожил белогвардейца, командир должен уничтожить трех. Какой же он командир, если этого не может сделать».

…В марте 1918 года меня принимали в партию большевиков. До этого времени большинство бойцов-красноармейцев конного отряда Шишкова хорошо знали, кто я и какой местности уроженец. Тем не менее меня просили рассказать автобиографию. «Я Симбирской губернии уроженец, – сказал я. – Можете проверить». Но это бойцов не удовлетворяло, все хотели знать своего командира более подробно, его происхождение, его жизнь.

Неохотно я стал рассказывать прожитую мною и моими близкими, родителями тяжелую жизнь. Рассказал об аресте отца и старшего брата, о своей работе до призыва в армию. О том, как летом 1914 года я вместе со своим полком рядовым уехал на фронт. Воевал под Сандомиром, в Галиции, на Карпатах, под Варшавой и с 1916-го под Двинском и Ригой. За боевые действия с немцами в 1914–1917 годах был награжден четырьмя Георгиевскими крестами, произведен в унтер-офицеры. После Февральской революции 1917 года был избран в Совет солдатских депутатов и послан в Петроград. Здесь я услышал от большевиков, что нужно делать. И когда в дни Октября начался штурм старого ненавистного строя, я встал в ряды борцов за новую жизнь. Был выборным командиром эскадрона и формировал конный отряд в Сызрани.

Так меня приняли в большевистскую партийную семью.

…Большие трудности приходилось переживать в вопросе обеспечения отряда питанием и особенно оружием и боеприпасами. Вот два примера, которые ярко характеризуют то положение. Мы наступали, вернее, день и ночь бились под Царицыном. Питались обе стороны за счет местных ресурсов, которые постепенно истощались.

В один прекрасный день я выехал к своему полку и увидел такое зрелище. Командиры эскадронов были окружены бойцами. Слышались возгласы: «До тех пор, пока нас не накормят, мы не будем наступать!»

С моим появлением, поскольку я был старшим, бойцы хлынули ко мне, заявляя, что они голодные. Зная, что взять нигде ничего нельзя, ибо все было израсходовано, а обстановка требовала незамедлительного движения вперед, я выслушал заявления бойцов и сказал им:

– Вы голодны, я тоже! Кто желает драться как истинный революционер – тот за мной. Кто не хочет – оставайтесь! Уговаривать я вас не буду, вы не дети!

– Вот так накормил! – зашумели бойцы и безмолвно двинулись на врага.

Другой случай был позднее на Дону, когда Первая Конная армия преследовала деникинские полчища.

В 4-й кавдивизии вышли все патроны, не было и снарядов, да и в других частях армии было такое же положение. Реввоенсовету посыпались доклады, что ввиду отсутствия боеприпасов дальше наступать нельзя. И вот какое мы получили распоряжение Военного совета Первой Конной армии:

«Продолжать наступление, боеприпасами пополняться за счет врага. Склады врага, по сведениям разведки, расположены в 30 километрах от линии фронта».

…Наш конный отряд направляется на Казань. Предстояли сильные бои с белыми. Мы двигались недалеко от моего села, и я решил повидаться с родными. Лето в том году было жаркое, но урожай должен был быть хорошим. Мужики строили свои планы зажиточной жизни. Но Гражданская война метнулась и на село. Передовые люди – старые солдаты и молодые – ушли в Красную гвардию. Рабочих рук на селе было мало, особенно мужских. Мой год не призывался, но я уже давно вступил в ряды Красной гвардии. Это знали, однако уговаривали меня остаться работать дома. Остаться в деревне я не мог.

Я был большевиком, меня ждали товарищи из отряда.;4 Однако, нужно признаться, мне хотелось после долгой, тягостной четырехлетней царской службы остаться в деревне, погулять вечерами с товарищами и ощутить приятную молодую «вольность»…

Пробыв несколько дней в деревне, я совсем было забыл своих новых товарищей – красных бойцов и чуть не остался работать на селе. Так было хорошо! Особенно когда ночная прохлада сменяла жаркий летний день, когда вечером по деревне разносились песни, голоса парней и девушек и когда затихали эти песни и село погружалось в крепкий сон. На землю слегка ложился туман, а на сочной траве нависала серебристая роса. Вечерняя заря гасла, а на востоке загоралось раннее утро. Неистово кричали по всему селу петухи.

В один из таких дней после того, когда все на селе разошлись по домам, когда начало брезжить утро, в одном из домов вспыхнул огонек, затем снова погас. Щелкнула защелка, заскрипела калитка. Я вышел на огород, мысленно простился с домом, односельчанами и прямиком огородами пошел догонять своих коннокрасногвардейцев.

Поздно вечером добрался до села Тютюши, что на берегу Волги. Здесь отряд не застал, он продвинулся вдоль Волги на Казань. Ночевал на волжской пристани, которая была забита мешочниками и спекулянтами. Ночью их разогнал продовольственный заградительный отряд, прибывший из Симбирска на пароходе. На нем я и добрался до Услона.

Казань была занята после ожесточенных боев. Мы приступили к переформированию конных отрядов в регулярные полки красной конницы. Наша стоянка была определена в районе озера Кабан, в Новодевичьем монастыре. Сюда приходило пополнение по призыву. Призывники были очень хорошие – старые солдаты кавалерии, но среди них было много бузотеров, которым не нравилась твердая советская дисциплина, вводимая в Красной армии. Как я уже говорил, часто на занятиях приходилось слышать разговоры: опять вводят старый режим, командуют «смирно», нельзя выйти из строя, куда это годится, для чего же делали большевики революцию… На занятия солдаты-красноармейцы выходили неохотно. В казармах порой было пусто. Уходили в город и только к обеду или ужину являлись в часть. Чтобы изжить это недопустимое 1 явление, усиливался внутренний наряд, который не выпускал из казармы бойцов без увольнительной записки. Тогда в казарме начиналась карточная игра в очко. Играли не на деньги, а на сахар-рафинад.

Изжитию отрицательных явлений среди бойцов вновь формируемого кавполка особенно послужила партийная массовая воспитательная работа, которую организовал губком. В казарму все чаще приходили агитаторы и лекторы, которые делали доклады и читали лекции на темы: революционное движение в России, о роли и значении Красной армии рабочих и крестьян, о том, к чему стремятся и чего хотят белогвардейские контрреволюционные силы.

Советская дисциплина постепенно крепла.

На Волге образовался Восточный фронт. Положение день ото дня осложнялось. В начале июля 1918 года мы неожиданно узнали про измену командующего красным Восточным фронтом Муравьева. Эта весть поразила бойцов. В отрядах и частях зародилось подозрение к некоторым своим командирам. «Надо выдвигать командиров из большевиков, – говорили бойцы, – и в шею гнать всяких эсеров. Хорошо, что пристрелили этого гада Муравьева. А только один ли он?..»

В конце мая сызранский красногвардейский отряд получил приказание разоружить эшелоны с восставшими частями чехословацкого корпуса, стоявшие на станции Сызрань. На наше предложение сдать оружие мятежники ответили ружейно-пулеметным огнем, а затем перешли в наступление и захватили город. Силы были неравные. Мы вынуждены были отходить в направлении Сенгиля.

Весь август и начало сентября шли ожесточенные бои за очищение волжских городов от белогвардейцев. К этому времени разрозненные красногвардейские отряды переформировались уже в части регулярной армии.

Красная армия была еще не окрепшей, плохо сколоченной, но дралась самоотверженно. Помню, когда красноармейцы и весь личный состав армии узнали о злодейском покушении на Владимира Ильича, в подразделениях и частях прокатилась волна собраний и митингов. Крас-;6 ноармейцы требовали беспощадно наказать организаторов покушения на жизнь Ильича и быстрейшего наступления на врага.

В результате стремительного наступления 10 сентября 5-я армия освободила Казань, а 12 сентября 1-я армия – город Симбирск, родину В.И. Ленина.

Гарнизон Казани готовился к празднованию первой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. Я командовал 1-м эскадроном вновь созданного Московского кавалерийского полка. Мы должны были давно уже выехать на фронт, но у нас недоставало много лошадей. К празднику мы готовились усиленно. На занятиях уже не слышно было выкриков-протестов против команды «смирно», наоборот, мобилизованные старые кавалеристы хотели показать на параде свою отличную строевую выправку.

Вместо прежних знаков различия каждый командир получил на правую руку широкую красную повязку, на которой было написано типографским шрифтом «комполка», «комэск», «комвзвода» и т. д. Бойцы же имели на груди красный бант.

Парад частей молодой Красной армии Казанского гарнизона в честь первой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции вылился в большой триумфальный праздник для всех трудящихся. На этом параде рабочий класс Казани увидел подлинную свою нарождавшуюся вооруженную силу.

Парад прошел хорошо, если не считать того, что командир нашего кавполка перед началом торжественного марша забыл подать нужную команду, да он ее вряд ли и знал. Однако это мало кто заметил.

Вечером мы решили отметить праздник годовщины Великого Октября в тесном своем эскадронном кругу красных командиров. К тому же полк через несколько дней должен был уйти на фронт. Настроение у всех нас было исключительно хорошее. К 12 часам к нам прибыл командир полка Шишков вместе с военруком Петренко. Веселье продолжалось, но не для всех. Я был страшно огорчен новостью о том, что меня губком направляет в Москву на учебу. После того как Петренко предложил выпить за будущего «академика», так он назвал меня, я не мог спокойно сидеть. Я то и дело спрашивал у военрука и комполка о том, почему и за что меня наказывают – посылают учиться во вновь образовавшуюся Красную академию. Ответы были одни и те же:

– Чудак, тебе губком оказывает большое доверие, а ты одно твердишь, за что наказывают. Спасибо нужно говорить, гордиться нужно тем, что ты сядешь учиться на «красного генерала». Да и не только ты один едешь, вот и замкомполка Соловьев. Да что Соловьев, в академию командируется и Василий Иванович Чапаев!

– Братцы, – вновь взмолился я к комполка и Петренко, как будто от них зависело все. – Я ведь не имею высшего образования, да и среднее-то образование я не получил. Что это, разве образование – сельская школа да экстерном за пять классов реального училища.

– Ничего, браток, – говорил комполка Шишков, – в данное время нам дорог трудовой и солдатский опыт, а это у тебя есть. Ну, конечно, подучиться тоже не мешает. Рабоче-крестьянской Красной армии сейчас нужны командиры из рабочих и крестьян. Ты, кажется, Иван, то и другое представляешь.

…Поезд едва передвигался от станции к станции. Не хватало топлива. На некоторых станциях чувствовался саботаж. По нескольку раз давали отправление, а поезд продолжал стоять – то не было на месте машиниста или главного кондуктора, то забывали передать путевку.

Мы ехали в Красную академию из Казани вдвоем: я и Соловьев, бывший царский поручик, окончивший Тверское кавалерийское училище еще до мировой войны. Он был беспартийный, самолюбивый, заносчивый. Любил хвастаться своим прошлым – проказами, которые он позволял себе, учась в гимназии и будучи юнкером в кавалерийском училище. Я уже не раз слышал это от него и всегда возражал ему на никчемные его разговоры, чего он очень не любил.

«Вы необразованный, – говорил мне Соловьев. – У вас нет чинопочитания, вы вот все перечите мне». Но самое обидное было то, что он всю дорогу подчеркивал то, что меня в академию не примут. «Что ж, – говорил я, – если не примут, я буду даже рад. Уеду на фронт. Этим вы меня совсем не огорчаете. А вот насчет чинопочитания вы лучше заткнитесь! У нас в рабоче-крестьянской армии почитают не чины, а знания, а этого что-то я у вас не замечаю».

Прибыли мы в Москву во второй половине ноября. Когда сдавали командировочные удостоверения, нас предупредили, что мы должны будем, как и все, проходить две приемные комиссии: мандатную и специальную по военно-образовательному цензу. После этого я здесь же в канцелярии академии просился, чтоб меня отпустили обратно, но мне категорически заявили, что до тех пор, пока не проверит комиссия, я должен буду находиться в академии.

Академия располагалась в Шереметьевском переулке, в здании бывшего охотничьего клуба. В этом же помещении было выделено общежитие. Соловьев решил устроиться у знакомых в городе, я же направился к коменданту, чтобы он указал мне место.

В темной, но просторной комнате, где постоянно горел электрический свет, мне показали койку и столик. Здесь я познакомился с В.И. Чапаевым, Кузнецовым, Андроновым и другими. Все они приехали на два дня раньше нас, уже прошли мандатную комиссию. Встретили они меня в общем весело. «Вот еще одна птичка попалась в клетку», – сказал Чапаев, а затем сразу же переменил разговор. Начал расспрашивать, с какого я фронта и как там идут дела. Кузнецов курил трубку, на нем были большие высокие сапоги со шпорами. Он молча ходил по комнате. Андронов лежал на койке и читал какой-то роман.

Кузнецов подошел ко мне, начал спрашивать, где я учился и какое окончил высшее учебное заведение. «Да, трудновато будет тебе учиться». В наш разговор вмешался Чапаев, видимо, с ним Кузнецов уже говорил на эту тему, поэтому он из угла, где стояла его койка, крикнул: «Не бойся, Тюленев, во всяком случае, не труднее будет в академии, чем на фронте, а если труднее, то мы разом отсюда уедем!»

На другой день я уже был в мандатной комиссии, где основательно проверяли мою биографию, деятельность в Февральскую и Октябрьскую революции.

На следующий день в вывешенном списке я нашел свою фамилию под рубрикой «проверен, допускается к поверке специальной комиссии». Фамилии Соловьева в списке не было. Когда я увидел его и спросил, почему же он не ходил в мандатную комиссию, он мне заявил, что оставаться в академии не намерен. Было ясно, что его не приняли по каким-то причинам, и это меня ничуть не удивило.

…Вот уже больше недели шли занятия по военным и гуманитарным дисциплинам, я не успевал записывать лекции, да, откровенно признаться, мало что понимал в них и не знал, что и как записывать. Больше всего любил я лекции по конституционно-социальным вопросам, которые читал профессор Рейснер, а также военную историю.

Всего слушателей в академию набрали до 100–125 товарищей. Большинство были большевики, но наряду с этим попало много «гнилой интеллигенции», как то: Закс, Белицкий, Стецкий. Поступили в академию и такие типы, как Блюмкин, Васько-Богдан, Юрий Саблин и тому подобные. Все они, как левые эсеры, а некоторые как троцкисты, анархисты, держали себя высокомерно, особенно к выходцам из рабочей среды.

Обстановка для учебы была исключительно тяжелой. Военные специалисты саботировали – не ходили читать лекции, а если и читали, то плохо.

Наряду с учебой ежедневно проходили собрания, и не только по партийным вопросам, но больше по организации методики преподавания, жизни и быта. Слушатели получали скудный паек – полфунта хлеба, чечевицу и несколько граммов сахара. Помещение не отапливалось. Мы вынуждены были по воскресным дням выезжать на заготовку дров.

В Москве было относительное спокойствие. Но контрреволюция, забравшаяся в подполье, делала свое подлое дело. Из стен академии были похищены все документы и автобиографии поступивших слушателей. Вскрыта была контрреволюционная организация среди военных преподавателей. Начальник академии генерал Климович был снят и заменен генералом Снесаревым.

В эсеровском мятеже были замешаны некоторые наши слушатели. Блюмкин убил немецкого посла Мирбаха. Сбежал в Польшу так называемый начвуз Дзеволтовский.

Партийная организация академического коллектива по указанию ЦК РКП(б) принимала решительные меры по организационным и методическим вопросам преподавания, по учебной дисциплине и большей политической бдительности. За непосещение занятий и недисциплинированность в учебе решили исключать из академии и из Красной армии. Весь курс был разбит на отделения, взводы, всем слушателям было выдано оружие, установлены ночные дежурства.

Несмотря на то что учеба в академии шла уже целый месяц, не было времени официально провести ее открытие. Но не это волновало слушателей. Всем нам хотелось видеть в стенах вновь открытого высшего учебного военного заведения дорогого вождя Ленина.

Этот день настал. Не помню числа, в один из декабрьских дней зал охотничьего клуба был наполнен до отказа слушателями, преподавателями академии и военными Главного штаба Красной армии. С нетерпением все ждали В.И. Ленина.

Я был дежурным и вместе с командованием академии и членами партбюро должен был встречать великого человека. Было 19.45; до начала выступления Ленина оставалось 15 минут. За эти минуты я пережил очень много радостных чувств и какое-то большое счастье небывалого внутреннего подъема. Вкрадывалось в мою душу и чувство боязни, страха перед этим великим человеком, но эти чувства немедленно исчезали. Мы ходили по вестибюлю академии с Павловым и Васильевым, которые были членами нашего партбюро, няне раз задавал этим товарищам вопрос: «А что, если не приедет Ленин, может быть, его что-либо задержит, вот будет жаль». Затем я внутренне укорял себя за эти как бы неуместные вопросы.

Павлов и Васильев, старые большевики, хорошо знали Ленина раньше, и на мой вопрос, приедет он или не приедет, отвечали: «Нет, браток, наш Ленин такой – раз решил приехать, то он найдет время во что бы то ни стало, а в крайнем случае он давно бы оповестил нас, если он не может почему-либо приехать».

Минута в минуту в назначенное время появился товарищ Ленин. С ним не было никакой свиты. Без шума, деловито и очень просто он встретился с нами. Спросил: собрался ли народ и можно ли начинать? Так же просто он вышел на трибуну. Возгласы «да здравствует великий Ленин!», «ура вождю мировой революции, нашему родному Ленину!» перешли в овацию. Минут пять-десять он успокаивал собравшихся и, когда в зале стихло, резким властным голосом заговорил:

– Товарищи, прежде всего, поздравляю вас с почетной и ответственной задачей, возложенной на вас партией большевиков и Советским правительством в деле строительства советских вооруженных сил. Значение вашей академии исключительно велико. Она должна явиться фундаментом не только военно-научной мысли, но костяком рабоче-крестьянской армии. ЦК партии большевиков и Советское правительство приложат все силы к тому, чтобы выполнить эту задачу с честью…

И снова гром аплодисментов и бурная овация всего зала. Речь Владимира Ильича была краткой, но как-то глубоко запала в души. Целую неделю у всех у нас, слушателей, только и было разговоров о приезде к нам Ленина, о его великом всепобеждающем обаянии и в то же время о простоте и доступности в общении.

Не раз еще мне приходилось видеть близко родного Ленина, и при каждой встрече моя душа наполнялась все новой и новой силой любви к моему советскому отечеству и непоколебимой волей к борьбе с его врагами.

…Военную историю преподавал нам старый царский генерал А.А. Свечин. Предмет свой он знал, конечно, безукоризненно, учил нас хорошо. Это был один из тех военных специалистов, кто трезво оценил обстановку в России. Но у него имелся, как говорят, один «пунктик». Каждый раз, когда речь заходила о каком-нибудь историческом событии, связанном с революционным выступлением масс, он неизменно именовал действия народа «разбойными акциями». А Парижскую коммуну именовал «скопищем бандитов». Мы, все сто двадцать красных «академистов», каждый раз устраивали Свечину обструкцию. Особенно зол был на него Чапаев.

И вот однажды на занятиях Свечин предлагает Василию Ивановичу рассказать, как он усвоил лекцию о знаменитом сражении под Каннами, где войска Ганнибала наголову разгромили чуть ли не вдвое превосходящие их по численности римские войска, показали классический 2 образец окружения противника и уничтожения его по частям. Между прочим, Свечин, читая лекцию об этом эпизоде из Второй Пунической войны, восхищался действиями предводителя карфагенской конницы Гасдрубала, которая во многом определила исход сражения.

Чапаев начал излагать свою точку зрения с того, что назвал римлян слепыми котятами. Тем самым он развенчал кумира Свечина, и тот не мог удержаться от ядовитого замечания:

– Вероятно, товарищ Чапаев, если бы римской конницей командовали вы, то предмет сегодняшней лекции назывался бы «Разгром Ганнибала римлянами».

Василий Иванович вспылил:

– Мы уже показали таким, как вы, генералам, как надо воевать!

Он имел в виду знаменитый рейд своих отрядов летом восемнадцатого года. Попав под Уральском в мешок между белочешскими и белоказацкими частями, Чапаев предпринял дерзкий бросок назад, на занятый противником Николаевск, взял город и тем самым не дал соединиться двум крупным вражеским группировкам. Эта операция была для нас образцом руководства боевыми действиями. Но для маститого стратега Свечина рейд Чапаева был неслыханным попранием классического военного искусства. Одним словом, скандал разыгрался по всем правилам. Чапаев хлопнул дверью.

В январе 1919 года Василий Иванович покинул академию, получив направление на Восточный фронт. Больше я его не видел.

В апреле прервалась и моя учеба. В числе сорока человек меня направили в действующую армию.

В ставке Южного фронта в Козлове я получил приказ ехать в Щигры, недалеко от Курска, помощником начальника штаба дивизии, которую только еще предстояло сформировать. Я тяжело вздохнул, получив это назначение: опять не везет – надеялся попасть непосредственно на фронт, а тут – формируйся.

И вот приезжаю в Щигры, захожу в кабинет комдива и не верю своим глазам: за столом сидит полковник Шмидт! Будь на нем погоны, аксельбанты и орденские ленты, я подумал бы, что видел его в последний раз не далее как вчера.

– Здравия желаю, товарищ Шмидт! Прибыл в ваше распоряжение.

Слово «товарищ» я произнес так, что он подозрительно вскинул брови.

– Откуда вы знаете мою фамилию? – медленно, с расстановкой спросил он.

Я иронически отрапортовал:

– Имел честь служить под вашим командованием и удостоился лично от вас двадцати пяти розг в 1915 году на реке Бзуре.

Шмидта передернуло. Больше разговаривать с ним я не стал и вышел из кабинета. Что делать? Сколько ни убеждал себя – другое время, другая обстановка, – ничего не получалось; не могу работать с человеком, который приказывал пороть солдат.

В комнатах штаба я увидел множество бывших офицеров – глаз у меня на них был наметанный. Это мне показалось странным. Хотя в то время молодая наша армия не отказывалась от услуг бывших царских военспецов, но здесь, в Щиграх, с этим явно «перехватили».

Штабной писарь, с которым я поделился своими сомнениями, сказал:

– Сплошное офицерье! Вот сформируем дивизию, а куда они ее поведут, еще неизвестно.

Где-то, вероятно, действовала предательская рука.

И действительно, впоследствии я узнал, что Шмидт и его свита, еще не успев сформировать дивизию, переметнулись к белым.

После этой встречи я написал подробное письмо в Москву, сообщил в академию о положении в дивизии, объяснил, почему не могу оставаться в Щиграх, и просил помочь мне получить направление в какую-нибудь действующую кавалерийскую часть.

Скоро пришел ответ: «Направляетесь в 4-ю кавалерийскую дивизию С.М. Буденного в Покровск».

В конце июля 1919 года с большим трудом добрался до Саратова, где располагался штаб 10-й армии. В нее входила и 4-я кавалерийская дивизия. Штаб размещался на волжском пароходе, который стоял под парами на пристани.

Командующий 10-й армией А.И. Егоров в это время был ранен. Его временно замещал начальник штаба Л.Л. Клюев, тихий, скромный полковник царской армии, хорошо знавший военное дело. Он принял меня приветливо, ввел в обстановку, которая к тому времени была не из приятных. Белогвардейские конные корпуса, прорвавшись в стыке 9-й и 10-й армий, обходили наш правый фланг и прижимали части 10-й армии к Волге. Шли ожесточенные бои красной конницы – 4-й и 6-й кавдивизий в районе Топовка – Золотое. Справа от Буденного действовали наши моряки – знаменитый отряд Кожанова.

– Как видите, – говорил Клюев, – положение на фронте нашей армии очень тяжелое. Вам придется ехать через Покровск, а затем через отряд Кожанова, и только тогда вы попадете в вашу дивизию. Если устали в дороге, можете отдохнуть, у нас в городе есть общежитие. На пароходе же устроить не могу – мест не хватает и для штабных работников.

Поблагодарив, я сказал, что отдыхать не собираюсь и сегодня же выеду к месту назначения.

До Покровска добрался сравнительно быстро. Но, двигаясь дальше, я долго не мог найти штаб отряда Кожанова. Приеду в одно селение – там его нет, в другом – тоже. Подводчик, молчаливый немец Поволжья, только исподлобья поглядывал на меня. То ли ему была неприятна поездка со мной, то ли он боялся, что у него заберут лошадь или оставят с подводой в отряде моряков. Я успокаивал его и обещал сразу же отпустить, как только разыщем штаб отряда.

Недалеко от Волги, возле пристани Золотое, мы наконец увидели всадников. Их было трое. Все они были в морских бушлатах, скакали галопом на хороших донских конях. Ленточки на их бескозырках развевались по ветру.

Подскакав к нам, один из матросов спросил, куда мы едем. Я вынул свое предписание, подал матросу.

– Мы знаем буденновцев, они хорошо дерутся, даже нам, морякам, не уступают, – уважительно поглядев на бумажку, сказал матрос.

В отряде Кожанова мне пришлось заночевать. Сам командир Кожанов произвел на меня хорошее впечатление.

– Вот мы, моряки, – говорил он мне, – пересели с кораблей на коня и чувствуем себя неплохо. Думаю, что не только остановим врага, но скоро и сами перейдем в наступление. А вы недавно из Москвы? Интересно, как здоровье Ленина?

Я ответил Кожанову все, что знал.

Утром Кожанов сказал:

– Я приказал занарядить подводу. Отвезут вас в штаб Буденного. Кстати, к нашему отряду прибилось двое буденновских бойцов, они вас будут сопровождать. Ребята хорошие, из госпиталя в часть возвращаются.

Распрощавшись с Кожановым, я поехал к месту назначения вместе с кавалеристами, которых мне «сосватал» Кожанов. Один из них – Иван Лютов – был уроженцем станицы Большая Орловка, другой – Роман Кононов – из станицы Средне-Егорлыкской.

По дороге Лютов стал рассказывать:

– В бою под Дубовкой нас маленько пулеметы зацепили. Меня в левую руку, а Романа в ногу. Не хотелось ехать в госпиталь, но делать нечего – приказ… А я чуть не плачу – коня с седлом в части оставил, конь что надо. Правда, из-за него, чертяки, меня едва на тот свет не отправили.

Лютов закурил и продолжил свой рассказ:

– Дело было так. В одном из боев под Котлубанью моего прежнего коня, которого я из дому взял, подбили. Ну а спешенный какой же я красный казак? День-другой поездил на подводе, ребята смеются, да и самому срамота: товарищи рубятся, а я только из карабина палю. До самых печенок надоело. И вот как-то еду я на подводе, около хутора Поздеева, вижу: пасутся две лошадки. Одна гнедая, другая – рыжая кобылица. Вот, думаю, прихвачу я эту гнедую коняку. За мародерство не сочтут, ведь то – на пользу революции…

– Ты про замок рассказать не забудь, – напомнил Лютову его товарищ.

– Не перебивай, расскажу, – ответил буденновец и продолжал: – Бросился я к коням. Гляжу, а они спутанные, да не веревкой, а железной цепью и на конце – замок. Вот, думаю, дьявол – хозяин-то, видимо, нарочно 6 выгнал коней в поле и заковал, чтобы никто не угнал.

Как ни крутил я цепь, ничего не мог сделать. Упарился, хотел уже бросить, шут с ним, с конем. Смотрю, скачет ко мне наш боец Иванченко. «Ты чего, – говорит, – Лютов, не берешь коня, не надоело тебе в обозе ездить, наверное, клинок-то твой без работы заржавел?» Меня от этих слов аж передернуло. «Поди, – говорю, – попробуй возьми его голыми руками. Замок-то французский». – «Ну и возьму», – ответил Иванченко. Соскочил с коня, отдал мне в руки поводья, а сам, смотрю, снимает с ремня карабин, приставляет дуло к замку. Не успел я опомниться, он как жахнет, замок вдребезги! Кони шарахнулись – еле сдержал. А Иванченко смеется: вот, мол, как надо французские замки открывать…

– Ты и про то, как дальше было дело, расскажи, – снова подзадорил его Роман.

– А дальше что же, – махнул рукой Иван. – Вызывают меня в штаб дивизии и говорят: «Ты, Лютов, взломом замков занимаешься? На тебя жалоба имеется». Хорошо, комиссар товарищ Детистов подошел к нам; я ему рассказал по порядку, как дело было. Он внимательно выслушал, посмотрел на штабных товарищей и сказал им: «Лютов правильно поступил, революции оружие нужно, а конь для кавалериста – это и есть его оружие».

Помолчав немного, Лютов продолжал:

– Бойцы у нас хорошие, а о командирах и говорить не приходится. Возьмем, к примеру, товарища Буденного, комдива нашего. Сам-то он из унтер-офицеров, но бывалый. В кавалерии еще в Русско-японскую воевал и в империалистическую с немцами дрался. Лихой командир, и смекалка у него большая. А начал с небольшого отряда…

Видно было, что Лютов хорошо знает биографию Буденного, любит его и гордится им. Он с увлечением рассказывал о том, как весной восемнадцатого года белые захватили станицу Платовскую – родину Семена Михайловича и арестовали много бедняков, в том числе и отца Буденного. Тогда Семен Михайлович собрал своих товарищей, демобилизованных солдат, и налетел на белогвардейцев. Станица была очищена от белых, захвачены два орудия, четыре пулемета, несколько десятков коней, винтовки. Освобожденные бедняки вооружились и образовали отряд под командованием Буденного. Вскоре к 1 нему присоединились другие красные отряды, а их в Сальских степях было много: Никифорова, Попова, Ситникова, Ковалева, братьев Колпаковых. Из них впоследствии и сформировалась 4-я кавдивизия.

Затем Лютов обратился к Кононову:

– Роман, а ты расскажи товарищу командиру про свою 6-ю дивизию.

– Да, очень прошу, – присоединился я к просьбе Лютова.

Кононов, как бы нехотя, начал свой рассказ:

– Села Воздвиженку, Вознесенское, Рагули, Арагир, Александровское, что на Ставропольщине, знаете?

– Откуда мне знать? Я в этих краях никогда не был.

– Так вот там тоже красные отряды начали расти как грибы после дождя. Про Ипатова и Апанасенко слышали?..

– Немного, – признался я.

– Они первыми стали формировать отряд. А про Ваню Кочубея, про Блинова тоже не слыхали? А ведь тоже – отменные командиры. Им помогали Киров и Орджоникидзе, которые Советскую власть на Кавказе устанавливали. Кроме того, недавно с Кубани, из района станицы Таманской, к ставропольцам прибыла большая группа войск под командованием Ковтюха. Так вот и образовалась наша 6-я дивизия. Батурин ею ныне командует.

– А где Апанасенко?

– Наверное, ранен и при части находится. Где ему еще быть.

– Нашего брата бойца, как только ранят, сразу в госпиталь, а сами командиры в строю остаются, – недовольно буркнул Лютов. – Равенства не получается.

В 4-ю дивизию я приехал поздно вечером. Первыми, кого я там встретил, были О.И. Городовиков и начальник штаба И.Д. Косогов. Они меня приняли с радостью.

– Вот хорошо, что приехал. Нам нужно штаб дивизии формировать, а подходящих людей нет.

– А где же ваш штаб? – спрашиваю я.

– Буденный забирает, он из него штаб корпуса развертывает, – ответил Косогов.

В конце июня 1919 года, во время четвертого окружения белыми Царицына, из 4-й и 6-й кавалерийских дивизий формировался Первый конный корпус под командованием Семена Михайловича Буденного.

Обменявшись свежими новостями, мы сели ужинать. Вдруг послышалась ружейно-пулеметная стрельба.

– Где это стреляют? – невольно вскинулся я.

– Да это наша разведка противника беспокоит, отдыхать ему не дает, – пояснил комдив Городовиков.

Не успели мы поесть, как раздался телефонный звонок. Косогов подошел к телефону. Он говорил с вновь назначенным начальником штаба корпуса В.А. Погребовым, который от имени Буденного отдал распоряжение, чтобы я прибыл к нему в штаб.

На другой день я пошел представляться С.М. Буденному. Признаться, эта встреча меня немного беспокоила. К тому времени, когда я получил новое назначение, до меня дошло известие о неудаче двух наших «академиков», посланных ранее к Семену Михайловичу. Они ему не понравились, так как проявили недостаточную храбрость в бою. Семен Михайлович, по его выражению, видеть не мог «чистоплюев» и трусов. Поэтому ехал я в 4-ю кавдивизию с тревожными сомнениями: а ну как тоже не придусь ко двору?..

Я много наслышался о геройских делах уже прославившегося Буденного и ожидал какой-то необыкновенной встречи. Представлял себе, как войду в штаб, чеканя шаг, пройду к столу, из-за которого поднимется внушительного вида военный с пышными усами. Вытянувшись в струнку, я доложу Буденному о своем прибытии и в ответ услышу приветствие своего нового комкора.

А вышло все по-иному.

Во дворе дома, где располагался Буденный, я увидел молодую женщину, которая оказалась женой Семена Михайловича. На мой вопрос, где я могу видеть комкора, она крикнула:

– Сема, к тебе товарищ пришел, довольно с конями возиться!

В ответ я услышал голос из сарая:

– Где он там, этот товарищ, пусть идет сюда, кстати, и коня моего посмотрит.

Вошел я в сарай, увидел двух бойцов, одетых в зеленые суконные френчи. Один высоченный, другой среднего роста. Подхожу к высокому, докладываю о прибытии, а он, смеясь, указывает кивком на того, который расчищает копыто коню. Я ничего понять не могу – молчу. В это время подходит к нам Надежда Ивановна, жена Буденного, и говорит мужу:

– Сема, да перестань ты с конем возиться, товарищ ждет тебя.

Буденный окинул меня испытывающим взглядом с головы до ног – от гимназической фуражки до старых сапог – и лукаво улыбнулся:

– Тюленев? Добро пожаловать. Воевать приехали или только посмотреть, как мы воюем? Завтра предстоит нашей красной коннице большой бой. Я вот коня себе готовлю. А вы как, успеете собраться к утру, чтобы вместе с нами пойти бить врага? – Буденный усмехнулся в усы: – Наверно, думали, что в штабе корпуса вам придется только бумагами заниматься. Нет, брат, у нас это не принято. Воевать – так воевать по-настоящему, не карандашом, а саблей.

После непродолжительной паузы он добавил:

– Впрочем, пером тоже надо уметь владеть. У нас в таких людях нехватка большая, замучили мы этим делом начальника штаба Погребова. Так вот вы у него помощником и будете.

– Слушаюсь, товарищ Буденный! – невольно вытянулся я.

– Это, конечно, не значит, – продолжал Буденный, – что вы засидитесь в штабе. У нас штабные работники – больше на коне с саблей в руке…

Узнав о моем назначении, начальник 4-й дивизии О.И. Городовиков отправился к Семену Михайловичу просить его оставить меня в штабе дивизии, но получил решительный отказ. При встрече со мной Ока Иванович разочарованно махнул рукой:

– Значит, не судьба. Семен Михайлович не привык менять своих решений.

Однако позже Ока Иванович все-таки перетянул меня к себе на должность командира 2-й кавалерийской бригады.

Итак, я снова на передовой линии фронта, на одном из ответственных участков царицынского направления.

Генерал Деникин сосредоточил здесь большое количество конницы, намереваясь опрокинуть части 10-й армии в Волгу. Однако красные кавалеристы и отряд матросов под командой Кожанова отражали все атаки белогвардейских войск. Семен Михайлович Буденный вместе со штабом корпуса постоянно находился на самых трудных участках.

Мне, как начальнику разведки корпуса, по заданию комкора и начальника штаба приходилось бывать то в одной, то в другой кавалерийской бригаде. Я любил находиться в войсках, с которыми не раз участвовал в конных атаках. Это нравилось Семену Михайловичу, он был доволен моей службой. Когда в 1919 году из Москвы поступила телеграмма с предложением направить меня обратно в Военную академию для продолжения учебы, Буденный наложил на ней такую резолюцию: «Согласен отпустить И.В. Тюленева, но только после окончания Гражданской войны. С. Буденный». На вторую телеграмму Семен Михайлович также ответил отказом.

Это меня вполне устраивало. До конца Гражданской войны я находился в корпусе Буденного, который впоследствии перерос в Первую Конную армию.

Здесь я приобрел много замечательных товарищей и друзей. Спаянная кровью в боях, эта дружба со многими из них сохранилась на всю жизнь.

Уже несколько дней на правом фланге 10-й армии шли ожесточенные бои. Красные кавалеристы и отряд матросов отражали атаки белой конницы.

Штаб армии то и дело запрашивал сведения о положении на фронте и о том, сформирован ли кавалерийский корпус. У аппарата больше всего оставался порученец комкора Лемешко. На все запросы штаба армии он отвечал, что положение без перемен, а корпус Буденного уже в действии.

Однажды мне пришлось лично говорить с начальником штаба армии. После того как я доложил обстановку, он как бы невзначай спросил:

– Скажите, кто у вас Лемешко? Почему он всегда у аппарата?

– Товарищ Буденный назначил его дежурным на весь срок войны.

Начальник штаба армии рассмеялся, затем уже серьезным тоном приказал мне передать Буденному, что к нам выезжает специальная комиссия ознакомиться с обстановкой в корпусе.

Армейская комиссия прибыла к нам, когда Буденный вынужден был 6-ю кавдивизию отвести во второй эшелон, с тем чтобы дать ей возможность привести себя в порядок после двухнедельных непрерывных боев.

4-я дивизия, находясь в первом эшелоне, продолжала сдерживать наступление белой конницы. Такая группировка корпуса позволяла Буденному в любое время отражать атаки белых и в то же время поддерживать физические силы личного состава в боеспособном состоянии.

Два щеголеватых военных специалиста попросили меня доложить обстановку. Во время моего доклада в штаб корпуса зашел Семен Михайлович. В это же время с окраины села Топовка, где располагалась в пешем строю одна из частей 4-й кавдивизии, усилился ружейно-пулеметный огонь. Это отбивалась одна из очередных атак белых.

Инспектирующие обратились ко мне с плохо скрытой тревогой:

– Что за стрельба? Белые близко?

Тут-то в наш разговор и вмешался С.М. Буденный. Он попросил приезжих подойти к окну, из которого хорошо была видна позиция наших частей.

– Так вот, товарищи, чтобы вам была яснее обстановка, – он указал рукой на отходившую группу белых конников перед нашим правым флангом, – видите беляков? По ним и ведут огонь наши спешенные кавалеристы. Артиллерия пока не подает голоса: мало боеприпасов. Но как только будет обнаружена главная группировка белых, и артиллеристы откроют огонь. Такого рода бой идет весь день. Хорошо, что мне не приходится вводить в дело 6-ю кавалерийскую дивизию. Надо давать возможность отдохнуть частям. Так что, товарищи, можете работать спокойно. Или вам угодно на передовые позиции?

Один из военспецов начал доказывать Буденному, что так управлять войсками нельзя. Это-де не по правилам военного искусства.

Буденный спокойно ответил:

– Нам не вообще военное искусство нужно, а умение в данный момент разбить противника. Это значит, прежде всего, его измотать, обессилить, а потом внезапно обрушиться на него. Управление конницей требует большой мобильности, стало быть, кавалерийский начальник и должен находиться там, откуда удобнее и быстрее можно принять решение в критические минуты.

Инспектирующие как-то ехидно переглянулись между собой и попросили разрешения уехать из корпуса.

– Что ж, скатертью дорога, – пожал плечами Буденный. – Спасибо вам за большую «помощь», которую вы оказали корпусу. В следующий раз можете не приезжать, без вас обойдемся.

Военспецы поспешно ретировались.

В один из погожих летних дней 1919 года в районе станицы Островской началась сложная и ответственная операция. Наша конница во что бы то ни стало должна была выиграть бой, чтобы обеспечить переход частей армии в контрнаступление. В противном случае всей 10-й армии пришлось бы отходить на север.

Буденный приказал мне выехать в бригаду С.К. Тимошенко.

– Части Тимошенко будут действовать на главном направлении удара пехоты противника, – напутствовал меня Буденный. – Поезжайте к нему и покажите, чему вас учили в академии. Главное – объясните важность задачи и, если потребуется, помогите командиру бригады.

В штабе бригады за столом, накрытым картой, сидели комбриг, его помощник серб Данило Сердич и комиссар П.В. Бахтуров. Рядом, на подоконнике, стоял полевой телефон, по которому комбриг отдавал приказания командирам полков.

– С чем пожаловали? – спросил Тимошенко.

Я изложил цель своего приезда.

– Хорошо. – Семен Константинович жестом пригласил меня к карте и продолжал: – Мы уже получили приказ и изучаем обстановку. Задача ясна. Трудная. Но надеюсь, не подкачаем, выполним.

Условились, что Сердич поедет в один полк, Бахтуров – в другой, а мы с комбригом останемся на командном пункте бригады.

Когда все вопросы были детально обсуждены, комбриг пригласил нас к себе на ужин. По пути в соседнюю хату мы заглянули в сарай, где стояли, похрустывая сеном, лошади комбрига и комиссара.

– Какой из коней лучше? – повернувшись ко мне, спросил Тимошенко.

Я показал на рыжего донца, который, как оказалось, принадлежал Бахтурову.

– А этот, серый?

– Тоже неплохой. Видно, в нем есть арабская кровь.

Бахтуров засмеялся, лукаво посматривая на Тимошенко. Природный донской казак, он понимал толк в лошадях и знал, что конь комбрига резвее. Но надо же было использовать момент, чтобы подтрунить над Тимошенко, гордившимся своим четвероногим другом.

– Ишь, захихикал! Обрадовался! – беззлобно повысил на него голос Тимошенко. – А ведь мой конь обгоняет его барбансона. Верно я говорю, комиссар?

– Было такое, – ответил Бахтуров.

– Ну, то-то, – примирительно сказал Семен Константинович.

За ужином разговор шел о предстоящей операции, начало которой намечалось с наступлением противника, ожидаемым утром следующего дня.

Вскоре комиссар и помощник комбрига уехали. Коротать ночь перед боем мы остались вдвоем.

– Как изменила революция судьбы людей, – сказал Семен Константинович. – Вот я, к примеру, окончил только сельскую приходскую школу. Больше не пришлось. А теперь командую бригадой.

Свою военную службу Тимошенко начал в 1915 году. Его досрочно призвали в царскую армию и зачислили рядовым запасного батальона, расквартированного в городе Николаеве.

Февральская революция застала С.К. Тимошенко в должности фельдфебеля пулеметного эскадрона одной из кавалерийских дивизий. Он пользовался большим уважением солдат, и они избрали его в солдатский эскадронный комитет. Когда совершилась Великая Октябрьская социалистическая революция, Тимошенко вместе со своими пулеметчиками, не колеблясь, пошел за большевиками.

1-й красногвардейский Черноморский отряд Матузенко, куда вступил Семен Константинович, позже был преобразован в 1-й Крымский конно-гвардейский полк. Его командиром стал С.К. Тимошенко.

В период боев за Царицын в состав полка был включен интернациональный отряд под командованием серба Данило Сердича. Затем к нему присоединился Качалинский казачий отряд Павла Васильевича Бахтурова. Крымский полк был преобразован во 2-ю бригаду 4-й кавалерийской дивизии, которой в то время командовал С.М. Буденный. С.К. Тимошенко назначили командиром бригады, Сердича – помощником, Бахтурова – комиссаром.

Засиделись мы в ту ночь с Семеном Константиновичем допоздна. Много рассказывал он о бойцах и командирах, хвалил интернационалистов.

– Надежные друзья и хорошие бойцы. На них можно смело положиться в любом деле, – говорил Тимошенко.

Заснули мы на исходе короткой летней ночи. С рассветом загрохотала артиллерия противника. Вражеская пехота перешла в наступление. На линии сторожевого охранения завязался бой.

Полки бригады были тотчас же подняты по тревоге и заняли исходные рубежи. Мы с Семеном Константиновичем вскочили на коней и через несколько минут уже находились на его командном пункте. Комбриг быстро разобрался в обстановке и отдал соответствующие распоряжения командирам полков.

– Будем действовать, как решили, – сказал Тимошенко. – Позволим пехоте противника переправиться на левый берег Хопра, скуем ее здесь огнем, а затем стремительным ударом во фланг и тыл отрежем от реки и пленим.

Я заметил, что план рискованный по соотношению сил и может сорваться в случае наступления крупных частей белогвардейской конницы.

Комбриг успокоил меня:

– Не волнуйтесь. У нас есть хорошие пулеметчики и артиллеристы. Прикроемся справа дивизионом, усиленным пулеметами и пушками. Кроме того, – добавил Тимошенко, – я прошу начдива поддержать бригаду ударом по пластунам слева.

Все было предусмотрено. Задача решалась правильно, хотя с явным, но вполне оправданным риском.

В середине дня пехота противника форсировала Хопер и стала медленно наступать, сдерживаемая с фронта сковывающей группой бригады.

Но вот наша артиллерия перенесла огонь по левому флангу врага. Это было сигналом к атаке. Через полчаса мы увидели, как конники 23-го полка бригады устремились в тыл вражеской пехоты. Белогвардейцы начали отступать.

– Все как надо, – молодецки тряхнул головой Тимошенко. – Оставайтесь здесь, а мне пора.

Он пришпорил коня и, возглавив второй полк бригады, повел его в наступление. Его мощная фигура на крупном коне хорошо просматривалась в бинокль.

Пластунская бригада генерала Сутулова была разбита наголову. Конники Тимошенко взяли в плен около 1500 белогвардейцев, захватили несколько пулеметов и артиллерийскую батарею.

С большим удовлетворением я докладывал комкору о бое бригады и действиях ее командира.

С.М. Буденный усмехнулся в усы и сказал:

– Ничего удивительного. Любая наша бригада может с успехом громить казачью дивизию. В особенности бригада Тимошенко. Он сам отличный пулеметчик и умело использует мощную силу пулеметного огня. Но это еще не все. В его бригаде много бывших пехотинцев, обученных владеть шашкой. Они хорошо стреляют и неплохо владеют холодным оружием, в то время как белоказаки не любят возиться с огнестрельным оружием, не умеют использовать преимущества огня.

Позже я неоднократно видел Семена Константиновича в боях. Это был храбрый воин, душевный командир. Он умел подбодрить бойцов веселой шуткой, вовремя похвалить за инициативу и смекалку, проявлял трогательную заботу об их материальном обеспечении. Бойцы любили его и беспрекословно повиновались.

Тимошенко обладал поразительной выносливостью, мог без сна и отдыха долго находиться в седле, а потом часами сидеть над картой, анализируя прошедший бой или разрабатывая новую операцию. В 24 года он уже командовал прославленной 6-й кавалерийской, впоследствии Чонгарской Краснознаменной дивизией, которая громила конницу генералов Мамонтова и Шкуро, освобождала Воронеж и Касторную, сражалась с деникинцами в Донбассе.

В середине сентября Конный корпус Буденного из района Кепинская, Усть-Медведицкая был переброшен в район Воронежа для борьбы с белой конницей генералов Мамонтова и Шкуро.

В то время когда Буденный преследовал отходивших со станции Таловая мамонтовцев, конница Шкуро в районе Туликова атаковала и отбросила на восток 12-ю стрелковую дивизию. В результате между нашими 13-й и 8-й армиями образовалась брешь, которая давала Шкуро полную свободу действий в северном направлении. Однако белогвардейцы не воспользовались этим. Появление корпуса Буденного вынудило их отказаться от северного направления и двинуться против красной конницы.

13—14 октября корпус Шкуро, приняв сосредоточенный в районе Усмань (Собакино) конный корпус Мамонтова за красных, завязал с ним бой. Ошибка была обнаружена только после пятичасовой потасовки. Корпуса белых объединились для совместных действий. Конный корпус Шкуро расположился в районе Графская, Усмань, Воронеж, а генерала Мамонтова – юго-восточнее Воронежа.

Войскам Южного фронта предстояло в боях под Воронежем вырвать у врага инициативу, приостановить его наступление и подготовить условия для контрнаступления.

Южный фронт усиливался. Только с 15 сентября по 15 октября 1919 года в его распоряжение прибыло 2000 ответственных партийных работников. Центральный Комитет отстранил Л. Троцкого от участия в руководстве операциями на юге. Сюда были направлены И.В. Сталин, К.Е. Ворошилов, Г.К. Орджоникидзе и другие видные деятели партии. Все соединения были пополнены новыми частями, прибывшими из Москвы, Петрограда, Иваново-Вознесенска, Твери и других крупных городов.

Район действий нашей конницы в границах Усмань, Землянск, Касторная, Воронеж представлял собой плоскую равнину, пересеченную реками Воронеж и Дон, по берегам которых тянулись оборонительные сооружения белых. Мостов не было. Инженерных переправочных средств буденновцы не имели.

По железнодорожным линиям на участках от Графской до Лиски, от Воронежа до Касторной и от Ельца до Касторной курсировало 5–7 бронепоездов противника. Они тоже ограничивали действия красной конницы. Северная окраина Воронежа была опоясана проволочными заграждениями. Дороги из-за дождей стали труднопроходимыми. А позднее началась еще и гололедица.

С учетом особенностей местности, расположения сил противника, его обороны командование Южного фронта определило основное операционное направление для действий конницы через Воронеж на Касторную. Это направление по кратчайшему пути выводило корпус в тыл противника. С захватом Воронежа и станции Касторная срезался клин, образованный войсками белых в районе Орла. А разгром корпусов Шкуро и Мамонтова вел к срыву плана похода Деникина на Москву.

К началу боевых действий в районе Воронежа конный корпус Буденного имел 4-ю и 6-ю кавалерийские дивизии, приданные корпусу конные подразделения 8-й армии, железнодорожную стрелковую бригаду и две бронеплощадки. Всего в корпусе было около 5500 сабель, 594 штыка, 180 пулеметов и 26 орудий.

Силы белых в районе Воронежа составляли: корпус Шкуро (до 5000 сабель, около 2 полков пехоты и 7 бронепоездов) и конный корпус Мамонтова (3000–4000 сабель). Общее командование конницей противника принял Шкуро. Но корпуса белых располагались на значительном удалении один от другого и действовали разрозненно. Поэтому численное превосходство белогвардейцев в решительные моменты боя почти не ощущалось.

В сражении под Воронежем и Кромами врагу был нанесен чувствительный удар. Наделавшая много шуму своими грабежами белая конница Мамонтова и Шкуро с позором отходила на юг. В районе станции Касторная, на скрещении железных дорог Воронеж – Курск и Елец-Валуйки, прикрываясь реками Олым и Кастора, белогвардейские войска вновь создали сильную группировку. В этот район были стянуты офицерские полки так называемой Марковской дивизии. Здесь же было сконцентрировано много техники, вплоть до танковых подразделений. Танками марки «Рено», только что полученными из Франции, белогвардейское командование намеревалось устрашить и остановить части Красной армии.

Долго мы сидели за разработкой и обсуждением плана Касторненской операции.

Чтобы овладеть Касторненским оборонительным рубежом, предстояло форсировать реку Олым. Это была невероятно трудная задача. Река к тому времени, несмотря на сильные морозы, еще не замерзла. Танки маневрировали перед передним краем, в глубине обороны противника, на железнодорожных линиях Елец-Касторная – Оскол, Касторная – Нижнедевицк курсировали до десятка бронепоездов.

Наша 4-я кавалерийская дивизия занимала район Ведуга, Гнилуша, Меловатка. Она должна была наступать в направлении Касторной и разбить противостоящую ей группировку противника. 6-я кавалерийская дивизия сосредоточилась в районе Киевка, Новая Ведуга. Ей ставилась задача: наступать в направлении станции Касторная, обеспечивая левый фланг корпуса.

– К сожалению, и погода ни к черту, – хмурился наштакор В.А. Погребов, – да и дивизии наши сильно разбросаны. Правый фланг – Успенское, в 40 верстах. Туда только подошли 11-я кавалерийская дивизия и бригада Колесова. 4-я и 6-я дивизии – на левом фланге.

– Виктор Андреевич, такое расположение наших войск позволяет корпусу концентрическими ударами с обоих флангов разгромить противника, – высказал я свое мнение.

– Верно, – согласился наштакор, – но при одном условии: для этого нужно иметь численное превосходство, а его-то мы и не имеем.

Начальника штаба поддержал начоперотдела С.А. Зотов.

Мне их аргументы не показались убедительными, и я заметил:

– Да, погода для наступления, конечно, неподходящая. Но что остается делать? Топтаться на месте, чтобы противник вновь навязал нам свою волю? Пойдем к Семену Михайловичу, доложим ему все наши соображения, пусть он и скажет свое слово.

Так и решили.

Было уже поздно. Мороз все больше крепчал. Разыгралась снежная метель. Когда мы перебегали улицу, сильный ветер чуть не валил нас с ног.

– Смотри, Тюленев, – заметил мне Погребов, – какая погодка-то, а ты говоришь, наступать надо. Да в такую погоду хороший хозяин собаку со двора не выпустит.

Я промолчал.

Буденный нас ожидал и, когда мы вошли, стал торопить с докладом.

– Да успеем, Семен Михайлович, – говорит ему Зотов, – погода-то на дворе вон какая. Метель…

– Вот-вот, погода самая подходящая для нашего наступления. Обеспечит нам внезапность. Надо полагать, беляки нас не ожидают. Мы им как снег на голову свалимся… Меня не погода беспокоит, а взаимодействие. Допустим, мы завтра с рассветом начнем, успеем ли разослать приказ и координировать действия наших дивизий? Я вот прикинул, и выходит, что если в 11-ю дивизию и в бригаду Колесова пошлем Тюленева, в 4-ю – Потапова, а сами будем на левом фланге в главной группировке, то времени у нас хватит. Сможем подготовить части и начать наступление при этой погоде с 10.00, то есть как раз в то время, когда противник меньше всего беспокоится об этом.

Мы знали, что после принятого Буденным решения возражать не приходится, да и ни к чему. Доводы его звучали достаточно веско.

Было уже очень поздно, когда я вернулся из штаба. Ординарец ожидал меня с ужином.

– Не до ужина, готовь лошадей, выезжаем в 11-ю дивизию.

– В такую-то стужу, да ведь до одиннадцатой верст сорок.

– Знаю. А хотя бы и сто, все равно нужно ехать.

– Мне что, я готов в любую минуту. Сейчас, пока вы поужинаете, все приготовлю для поездки.

Ночью я со взводом охраны выехал в 11-ю дивизию. Снежная метель продолжала свирепствовать. Мороз жег лицо. Выбравшись за околицу села, бойцы еще раз проверили седловку коней, а я тем временем уточнил по карте маршрут нашего движения, и мы аллюром двинулись в путь.

Несмотря на трудность перехода, точно в намеченный срок добрались до расположения штаба 11-й дивизии. В штабе находились командиры бригад. Как потом я узнал, комдив собрал начальствующий состав для того, чтобы ориентировать его в обстановке и предупредить о готовности частей на случай выступления. Все это получилось весьма кстати.

Мое прибытие в дивизию в такую пургу и мороз было неожиданным.

– Вы, товарищ Тюленев, из штаба Буденного? – удивился комдив Матузенко.

– Точно! – Я так замерз, что язык еле мне повиновался. – Привез боевой приказ.

Матузенко быстро прочитал положенный перед ним документ:

«Начдиву 11-й кавалерийской в составе 61, 62 и 63-го кавполков с рассветом 9 ноября сосредоточенным порядком с мерами охранения выступить из Землянска, перейти в ст. Ведуга и расположиться, выслав передовые части в Орехово для связи с частями 4 кд. Иметь прочную связь со штакором».

– Позвольте, – удивился комдив, – разве можно в такую завируху?

– Вот именно на нее и рассчитывает Буденный. Он уверен, что наша новая 11-я кавалерийская дивизия совместно с кавбригадой Колесова с честью выполнят поставленную перед ними задачу.

Комдив познакомил меня с комиссаром дивизии К.И. Озолиным и комбригами Маркозашвили, Подмозко и Патоличевым. Здесь же был и комбриг И.П. Колесов. Он подошел ко мне как старый знакомый:

– Все будет в порядке, Тюленев, можете доложить об этом Семену Михайловичу.

– Да я от вас не думаю уезжать, будем вместе действовать.

Совещание закончилось поздней ночью. Комбриги получили боевую задачу. Замысел операции был прост. Противник атаковался с юга и севера и, окруженный нашими частями, должен был быть разгромлен в районе станции Касторная.

Мне отвели квартиру для отдыха, но Озолин пригласил к себе, и я тотчас же согласился. Правда, слипались глаза, хотелось отдохнуть после сорокакилометрового пути, но в то же время предоставилась возможность поближе познакомиться с этим замечательным человеком, каким был латыш Константин Иванович Озолин.

Сын портового рабочего, Костя Озолин с юных лет познал школу революционной борьбы, сидел в тюрьмах Латвии, Москвы, Витебска.

В конце 1916 года Константин Озолин был отправлен на Юго-Западный фронт и зачислен рядовым во 2-й тяжелый артиллерийский дивизион.

Накануне и в ходе Октябрьского восстания этот дивизион становится опорой большевиков в разгроме корниловцев, местного контрреволюционного «Комитета спасения революции» в Смоленске и штаба Минского военного округа. Из состава дивизиона выделяются отдельные отряды для борьбы с польскими легионерами и наступающими немецкими войсками. В октябре 1917 года К.И. Озолин избирается командиром дивизиона.

После разоружения верных Временному правительству войск и окончательной очистки от них Смоленска дивизион перебрасывается в Тамбов на расформирование. Здесь К.И. Озолин создает из остатков бывших латышских батальонов так называемую колонну латышских стрелков и вместе с ней участвует в подавлении восстания эсеров и белогвардейских ударных батальонов в Тамбовской губернии. Затем эта колонна преобразуется в Коммунистический отряд особого назначения.

Памятен один эпизод, происшедший с Константином 2 Озолиным в тот незабываемый 1918 год.

По делам службы он был вызван в Москву. А тем временем в Тамбове вспыхнуло офицерское восстание. Ничего об этом не зная, Озолин по возвращении из Москвы был арестован и очутился в тюрьме вместе с другими ответственными работниками – Чичкановым, Залессканом.

На следующее утро коммунистов ожидал расстрел. Об аресте и готовящейся расправе над своим командиром узнал озолинский отряд, находившийся в одном из уездов. На рассвете отряд форсированным маршем подошел к городу, захватил его и, перебив белогвардейцев, освободил Озолина вместе с другими заключенными.

После этого Озолин еще некоторое время работал в Тамбове, а летом 1918 года по приказанию РВС Республики со своим отрядом отправляется на Южный фронт в 9-ю армию. По прибытии на фронт отряд влился в Латышскую ударную группу. А два месяца спустя по приказанию Реввоенсовета 9-й армии Озолин формирует Особую кавалерийскую бригаду и назначается ее комиссаром, затем становится комиссаром 11-й кавалерийской дивизии, вошедшей в состав Конного корпуса С.М. Буденного.

…Когда мы пришли на квартиру Озолина, я спросил, как он оценивает боевую готовность дивизии.

– Дивизия крепкая, – сказал комиссар. – Большинство составляют люди, ранее служившие в царской коннице. Много коммунистов, добровольцев из рабочих, откликнувшихся на призыв нашей партии: «Пролетарий – на коня!» Командно-политический состав частей и подразделений преимущественно из Красной гвардии…

Да стоит ли много говорить об этом! – продолжал он. – Завтра сами увидите дивизию в бою. Уверен, что одиннадцатая выдержит боевой экзамен и заслужит право именоваться буденновской. А слава о вас, буденновцах, гремит сейчас на всю страну. Вы, товарищ Тюленев, не представляете себе, как советский народ любит красную конницу. Выступая на фронт, мы в частях проводили митинги. Когда сообщили бойцам, что 11-я дивизия вливается в состав Конного корпуса Буденного, земля дрожала от восторженного «ура!».

– А скажите, Константин Иванович, – спросил я, – плохая погода не устрашит ваших бойцов?

– Нет! Мороз и в двадцать пять градусов для нас не помеха. Бойцы хорошо обмундированы. – И как бы в доказательство протянул мне свой шлем, заметив с гордостью: – Настоящий буденновский… Мы его теперь так и называем.

Ординарец принес в хату сена, постлал нам на полу. Времени до выступления оставалось мало. Мы легли, и я быстро уснул.

На окраину села Успенское выдвинулся командный пункт. Наступление – в 10 часов, как указывалось в приказе. Первый эшелон в составе двух полков в спешенном боевом порядке наступает на переправу через реку Олым. В центре – третья бригада Патоличева, справа – вторая бригада Подмозко и слева – два полка бригады Колесова.

Комиссар дивизии Озолин решил идти в наступление с первым спешенным эшелоном, действия которого решали успех боя.

Наступление началось одновременно с артиллерийской подготовкой. Спешенные кавалеристы, пройдя лощину, наступали быстро и решительно. Противник, видимо, не ожидал такого стремительного броска.

Первый наш удар пришелся по слабым пехотным частям белых. Они не выдержали и начали в беспорядке отступать. На их плечах кавалеристы ворвались на правый берег реки, захватили переправы.

Но под самой Касторной в бой вступили офицерские полки. Наша конная атака захлебнулась.

Мы с комдивом Матузенко и комбригом Колесовым, перебравшись на новый командный пункт, прилагали все усилия, чтобы восстановить связь с 42-й стрелковой дивизией 13-й армии, нервничали и уже теряли надежду на удачный исход боевой операции.

Вечерело. Противник перешел в контрнаступление. На левом фланге мы отразили его атаки, правее же он продолжал теснить нас. К счастью, в район второй бригады подошли передовые части 42-й дивизии. При их поддержке было остановлено продвижение врага и на правом фланге. В то же время главные силы корпуса, действующие в районе станции Суковкино, юго-восточнее станции Касторная прорвали фронт противника. Неумолчно гремели орудийные раскаты. Это при поддержке своей артиллерии наступали 4-я и 6-я кавдивизии. Они перерезали железную дорогу и преградили белым путь отхода на юг.

Противник потерпел крупное поражение. Только 11-й дивизией было взято полторы тысячи пленных, 3 бронепоезда и много другого военного имущества.

Командир бригады И.П. Колосов в донесении Буденному писал из Касторной:

«…Доношу, что сего числа в 16 часов мною занято село Касторная и станция. Противник оказывал упорное сопротивление при занятии села; сила противника – 4 пеших полка, один конный, 1-й Хоперский. Лихой атакой 4 кб под моим руководством вся касторненская группа ликвидирована. Пехота вся разбита. Взято около полка в плен; бесчисленное множество изрублено; масса трофеев, как то: оружие, винтовки, пулеметы, обозы, кухни и пр., подсчет коим ведется, но выяснить пока точно нет возможности. Завтра будут доставлены в ваше распоряжение около 700 пленных. По словам пленных, здесь, в Касторной, остался генерал Постовский, который где-то скрывается; идут тщательные розыски. Два дня назад здесь были Шкуро и Мамонтов, которые на собрании клялись облить Касторную кровью, но не отступить…»

Победа красной конницы под Касторной знаменовала собой начало общего отступления и поражения белых армий генерала Деникина.

19 ноября из нашего корпуса была образована Первая Конная армия. Командармом был назначен С.М. Буденный, членами РВС К.Е. Ворошилов, Е.А. Щаденко. В составе кавдивизии никаких изменений не произошло, но нам были приданы две стрелковые дивизии из 8-й армии.

В штабе работы прибавилось, и она заметно усложнилась. Выполняя обязанности начальника разведки армии, я уже не ограничивался только перечислением добытых разведданных, а тщательно анализировал их и делал соответствующие выводы, да еще с прогнозом на будущее. В то же время не раз задумывался: «А по плечу ли мне это? Не лучше ли уйти в строй командиром?»

Это свое желание я высказал РВС армии. Семен Михайлович Буденный и слышать не хотел о моем уходе из штаба. А Климент Ефремович Ворошилов прямо сказал:

– Что, трудностей напугался? Или с нами работать не хочешь? Нет, батенька мой, твой пост – здесь. Мне вот тоже, может, не хотелось бы работать членом Военного совета, а нужно, этого требует партия. Придет время, Тюленев, и мы тебя направим на командную должность. А пока трудись здесь – не боги горшки обжигают. Опирайся на своих помощников, да и мы, когда нужно будет, поддержим…

В село Великая Михайловка Старо-Оскольского района прибыло командование Южного фронта: А.И. Егоров и И.В. Сталин.

После ознакомления с войсками армии командование фронта собрало нас в штабе. Обсуждался вопрос о преодолении последнего препятствия на подступах к Донбассу. Конной армии отводилась роль оперативного тарана, громящего и ломающего весь вражеский фронт. Ее успешные действия должны были содействовать стремительному наступлению наших армий справа и слева от нас.

Мы знали, что в Донбассе нам придется нелегко: Донбасс небогат фуражом и продовольствием. К тому же все запасы разграблены белыми.

Когда комдивы высказывали эти опасения, Климент Ефремович отвечал:

– Не беспокойтесь, товарищи, на моей родине народ хороший, шахтеры отдадут своим красным бойцам последнее!

В двадцатых числах декабря Конная армия вступила в Донбасс.

Первые же встречи с донецкими рабочими показали, как хорошо знал Ворошилов своих земляков.

Помню, остановились мы на станции Переездная. Иду я из штаба, а мысли только об одном: «Как дело с фуражом, не голодны ли кони?»

Захожу в хату, смотрю – мой ординарец сидит с хозяином, старым шахтером, и пьет чай, вернее, не чай, а заваренную траву. Нашлась также мука, и хозяйка уже готовит коржики. А у коней вижу сено.

– Откуда это? – удивился я.

Рабочий укоризненно поглядел на меня:

– Что же ты, товарищ командир, думаешь, мы от беляков спрятать кое-что не сумели? Или полагаешь, мы вас не ждали?

Я поблагодарил хозяина за заботу о нас и без долгих упрашиваний уселся за стол к самовару. До чего же вкусной показалась мне эта трава!..

Но не успел налить вторую чашку, как меня срочно вызвали в штаб. Туда то и дело являлись рабочие – молодые и старые – с просьбой принять их в армию.

Вечером ординарец сказал мне:

– Ну и народ золотой эти шахтеры, товарищ командир. Разрешите наш паек, который мы сегодня получили, хозяину потихоньку оставить? Я ведь знаю, что мы у него последнее съели, завтра ему кормить детей нечем будет…

Никогда конноармейцы не забудут теплых товарищеских встреч с донецкими рабочими. Не было ни одного района, села или города, где бы нам навстречу не выходили шахтеры с песнями, знаменами, подарками.

Белые отступали так поспешно, что мы сами не находили этому объяснения. Чем это вызвано, по-своему объяснил мне один рабочий в Дебальцеве. Когда я спросил у него, не собираются ли белые обороняться и перейти в контрнаступление, он усмехнулся:

– Да как же они могут тут обороняться, вся донецкая земля против них? Воды и той им не дают напиться. Озверели за это беляки на нас. Трупами расстрелянных шахтеров устилают дорогу…

В тылу у белых восстал Луганск – родной город Ворошилова. Это восстание расшатало и без того ослабленный тыл белых, лишило их возможности производить какие-либо маневры на левом фланге нашей армии.

Рабочие тоже вели войну с белыми: заваливали шахты, уносили и прятали инструменты, выводили из строя электростанции, оборудование; угольный район замирал. Но как только требовался свет для штаба и уголь для Красной армии, рабочие немедленно исправляли все повреждения.

Никогда не забуду, с какой ненавистью взятый в плен белый офицер говорил о донецких шахтерах. Когда я спросил у него, почему белые не использовали оборону по реке Северский Донец, офицер зло ответил:

– Пытались, но в этом проклятом районе все за вас, красных. Жаль, – добавил он, – что мы слишком поздно об этом узнали!

2 января 1920 года Деникин объединил все войска фронта под общим командованием генерала Сидорина, которому подчинил в оперативном отношении и «добровольческий» корпус генерала Кутепова, прикрыл Ростов-на-Дону «добровольцами», а Новочеркасск – донцами, в центре же на уступе сосредоточил конные корпуса генералов Топоркова и Мамонтова.

По расчетам белых, бои на подступах к городу должны были обеспечить им эвакуацию ценностей из Ростова и Таганрога и вывод армейских тылов за Дон.

Но расчеты эти не оправдались. Инерция отступательного движения в силу многих причин, преимущественно морального характера, влекла войска белых к естественному рубежу, каким являлся Дон. 6 января, вначале с боями, а позже оторвавшись от войск Красной армии, Добровольческая и Донская армии отошли на ростов-новочеркасский плацдарм.

8 января в 20 часов 6-я кавалерийская дивизия вошла в Ростов.

На окраинных улицах города было тихо и безлюдно. Лишь в центральных кварталах шел пьяный разгул белого офицерства. Опомнилось белое воинство лишь тогда, когда части 6-й кавалерийской дивизии уже заняли половину города. Завязались уличные бои, яростно затрещали пулеметы. Всю ночь в Ростове не утихали выстрелы – дивизия улицу за улицей освобождала город от белых.

В тот же вечер 4-я кавалерийская дивизия заняла Нахичевань. Белые предприняли отчаянную попытку вернуть утраченные позиции. К рассвету два полка их пехоты подошли к южной окраине Нахичевани и стали теснить находившиеся там полки 4-й кавалерийской дивизии. Кавалеристы спешились и перешли в контратаку. После двухчасового боя оба полка белых были взяты в плен. Большую помощь нашим частям в этом бою оказал автоброневой отряд имени Свердлова.

В течение 9 и 10 января Ростов был очищен от белых. Утром 9 января 4-я кавалерийская дивизия заняла станицу Аксайская, где захватила 1000 пленных, 300 вагонов с различными грузами и 12 паровозов.

Требовалось еще одно усилие, еще один мощный согласованный удар, и части Красной армии могли бы на плечах врага форсировать реки Дон и Маныч.

Сложившаяся после взятия Ростова обстановка требовала от командования фронта принятия соответствующих мер для подготовки к наступлению с учетом укрепленных батайских позиций. Требовалось создать в районе хутора Веселый ударную группировку из кавалерийских дивизий Конной армии для действий в донских степных просторах на главном операционном направлении Торговая, Тихорецкая. Необходимо было перегруппировать части 8-й армии.

Однако штаб и командование Северо-Кавказским фронтом не сделали этого. Непростительную медлительность допустили также руководители 8-й, 9-й и Конной армий, части которых захватили Ростов и Новочеркасск. Помешало «головокружение» от успехов. Между штабами армий начались пререкания за пальму первенства в добытой победе. Силы врага недооценивались. Случайные элементы, проникнувшие в войска под личиной красных бойцов, стали чинить пьянки и грабежи.

Помню, как комендант города Ростова И.П. Колесов докладывал Реввоенсовету Первой Конной армии: «В гарнизоне все благополучно», а в конце рапорта опроверг самого себя, добавив: «Только вот двоих гадов сейчас застрелили. Одного своего, другого чужого…»

При уточнении выяснилось, что Колесов действительно застрелил одного кавалериста, которого он называл своим, и одного пехотинца, которого считал чужим, и что они оба – чуждые Красной армии люди – бандиты и мародеры.

Все это было на руку врагу. Получив передышку, белые в течение нескольких дней сумели прочно укрепить батайские позиции и привести свои части в боевое состояние. Драгоценное время было упущено, и, когда Красная армия перешла в наступление, оно закончилось полной неудачей.

Утром 17 января 4, 6 и 11-я кавалерийские дивизии начали наступать в направлении станицы Ольгинской, а 9-я и 12-я стрелковые дивизии, обеспечивая правый фланг армии, – на Батайск. Одновременно из Ростова в направлении Батайска должны были нанести врагу удар части 8-й армии; но их перегруппировка затянулась, и к решающему моменту боя они к батайским позициям так и не подошли.

В 10 часов утра части Конной армии по льду переправились на южный берег Дона и перешли в наступление.

Противник, стремясь разбить нашу кавалерию на левом берегу Дона, умышленно не открывал артиллерийского огня. Только после того, как мы ступили на левый берег, белые предприняли контратаки. Завязался бой, длившийся весь день. Болотистая местность, затруднявшая действия конницы, и отсутствие артиллерии (ее не представилось возможным переправить) заставили Конную армию вернуться в исходное положение.

19 января части Конной и 8-й армий, подтянув артиллерию, вновь перешли в наступление на Батайск и станицу Хомутовскую.

Белые к этому времени произвели перегруппировку; четыре конных корпуса сосредоточили в районе Батайск – хутор Злодейский, а два других – в районе Хомутовская. Эти силы противник бросил в наступление против наших наступающих частей, стремясь отрезать переправу у Нахичевани.

К 12 часам под Батайском и в трех километрах южнее станицы Ольгинской конница обеих сторон развернулась лавой. Перевес артиллерии и бронепоезда решили исход шестичасового боя. Белым удалось отбросить части Первой Конной и 8-й армий на правый берег Дона.

После этого неудачного для нас боя Реввоенсовет Первой Конной вторично по прямому проводу доложил командующему фронтом о невозможности добиться успеха в районе Батайска, предложил для разгрома белых ранее разработанный план, который сводился к перегруппировке Первой Конной и сосредоточению ее в районе станицы Платовской, откуда предусматривалось нанести удар в направлении станции Тихорецкая. Но командующий фронтом опять отказался принять план Реввоенсовета Первой Конной. Несмотря на то что бои по-прежнему велись безуспешно, он в третий раз приказал перейти в наступление, во что бы то ни стало овладеть Батайском.

Новое наступление Конной и 8-й армий началось 21 января и велось в таком же порядке, как и 18-го числа. Во время боя станица Ольгинская несколько раз переходила из рук в руки; к Батайску же противник, как и в первые дни, не подпускал наступающих ближе, чем на три километра. К 15 часам создалось тяжелое положение: противник сбил на линии Батайск – Ольгинская части Первой Конной и стремился отрезать им переправу у Нахичевани, чтобы затем захватить в плен пехоту в районе Ольгинская. Благодаря действиям 1-й бригады 4-й кавалерийской дивизии, составлявшей резерв Конной армии и находившейся в Нахичевани, угрозу обхода удалось ликвидировать, но кавалерия и пехота вынуждены были снова отойти на правый берег Дона. За четыре дня боев с 17 по 21 января под Батайском Первая Конная и 8-я армии понесли тяжелые потери, хотя крепко досталось и противнику.

Ослабленная в боях под Батайском, Красная армия к концу января перешла в наступление на реке Маныч. Но и здесь продолжалась несогласованность в действиях, также отсутствовала необходимая подготовка к наступлению. И опять – большие потери.

Буденному доложили, что погиб и комиссар 11-й дивизии К.И. Озолин.

– Очень и очень жаль, что мы потеряли такого чудесного комиссара. Не берегут себя наши комиссары и командиры, – тяжело вздохнул Буденный.

– Надо, Семен Михайлович, что-либо предпринять на этот счет, – сказал К.Е. Ворошилов.

Буденный только досадливо махнул рукой:

– Уж кому бы говорить, Климент Ефремович!.. А вы-то сами себя бережете? Вспомните, как под Батайском в самое пекло к белым заскочили. Или в другом бою, когда чуть под лед с конем не ушли…

Но к нашей великой радости, слух о гибели Озолина оказался неверным. Через несколько дней после манычских боев Константин Иванович появился в Ростове.

Запомнился мне его рассказ о «воскресении из мертвых». Вот что он рассказал тогда:

– Обстановка была тяжелая. Несколько раз наша дивизия отбивала атаки белой конницы. Я поскакал на правый фланг, который отходил, чтобы организовать там контратаку. Спустились мы с ординарцем в ложбину, оттуда наступает офицерская сотня. Белогвардейцы заметили меня. Коня подо мной подстрелили. Вижу – выхода нет. Конь рухнул на землю, ускакать нельзя. Я с маузером и с наганом кидаюсь на них. Стреляю. Остались две пули. Хотел себя пристрелить. Осечка. Второй раз стреляю в рот – опять осечка. Тогда я бросаю револьвер и берусь за клинок. Один из казаков нанес мне удар пикой и пробил шлем. Я ему саблей руку отсек. В этот момент другой казак хватил меня шашкой, я упал без сознания. Это было примерно в час дня, а очнулся я в сумерки. Лежу на снегу голый – беляки раздели… Голова трещит. Рукой до головы дотронулся – на пальцах кровь… Снял я с убитого бойца плащ брезентовый, шлем – и подымаюсь на бугор. Смотрю, всадник…

– А-а, – кричит он, – сволочь, буденновец, коммунист! – спешился и раз в меня из карабина! Мимо. Я бросился на него, карабин выхватил, стукнул по голове прикладом. Тут надо было мне переодеться и взять его документы, но я плохо соображал. Сел на лошадь и как был – в шлеме и в плаще – въехал в село.

В селе стояла кубанская бригада. Вхожу в первую хату, сидит старик. Я прошу его перевязать мне голову. Он говорит, что нечем перевязывать. Единственное, что есть – мешок из-под картофеля. Разорвал мешок, обмотал себе мешковиной голову, вышел из хаты и упал в сенях. Старик пожалел меня:

– Куда ты такой пойдешь, ложись под лавку.

Лег, а часов в одиннадцать пришла в хату застава кубанских казаков.

– Кто тут лежит? – спрашивают и вытаскивают меня 2 из-под лавки.

Говорю им, что я мобилизованный, обозник. Один из казаков пожаловался другому:

– Комиссары не попадаются. Все мелкота одна… Пустим его в расход, чего он тут будет воздух портить.

– Взять с него нечего, – отозвался другой. – Дадим уж по-христиански умереть.

Повязку с головы все же сорвали. Лежу, истекаю кровью. Сварили казаки баранину, сели за стол, едят и ведут между собой разговор о том, что Деникин расстреливает кубанцев, раду разогнал, и вообще неизвестно, ради чего они воюют и кто прав, кто виноват. Чувствую, настроение у них небоевое. Попросил поесть. Дали. Похлебал я горячего и прямо ожил.

На рассвете казаки ушли, а старик меня отвез в школу. Там лежали тифознобольные и раненые. Смрад невыносимый. Валяемся на полу. Охраны никакой. Смотрю, рядом со мной лежит мертвый мамонтовец. Пошарил у него в кармане, нашел документы. Снял с него одежду, хотел надеть, но противно, вши так и ползают. Утром местные крестьяне принесли ведро костей и несколько кусочков хлеба. Среди крестьян был и старик, у которого я ночевал. Накормили нас, и мне вдруг стало так плохо, что только на восьмой день я пришел в сознание. Все это время за мной ухаживал тот же старик. Оказывается, его сын служит в Красной армии, и даже в одной из наших дивизий.

Достал я с помощью старика лошадь, узнал пароль, пересилив отвращение, надел папаху и одежду умершего мамонтовца и ночью покинул село. На рассвете добрался до станции, а там красные. Поначалу, приняв меня за мамонтовца, чуть не отправили на тот свет. Лишь после вмешательства комиссара, с которым вместе служили в Смоленске, мне оказали помощь, на льдине переправили через Дон. И вот на волах я приехал в Ростов.

Белые, отступив за Дон и Маныч, делали все возможное, чтобы пополнить ряды своих армий. Им надо было во что бы то ни стало удержать Северный Кавказ до лета 1920 года, то есть до того времени, когда панская Польша начнет свое наступление на Украину. Для выполнения этой задачи спешно проводилась мобилизация. В белую армию шел сброд, сбежавший на Северный Кавказ, и обманутое население из донского и кубанского казачества.

Таким образом генералу Деникину удалось пополнить ряды своих войск и создать мощную конную группу под командованием генерала Павлова.

Павловцы занимали Егорлыкскую, посад Иловайский, пополнили свои сотни казаками-добровольцами. К 24 февраля у Павлова уже насчитывалось 15 900 сабель, 3 бронепоезда и около 4000 штыков (белая пехота была переброшена из района Батайска). Таким образом, врагу удалось собрать и привести в боевое состояние солидные силы. Правда, к тому времени, после поражения в Донбассе и под Ростовом, вера в победу среди белогвардейских солдат была сильно подорвана. В предгорьях Кавказа многие из них предпочитали дезертировать в так называемые «зеленые отряды».

Ликвидация деникинщины не терпела никакого отлагательства. Партия, В.И. Ленин укрепили руководство Северо-Кавказским фронтом. Командующим был назначен Тухачевский, членом Реввоенсовета – Серго Орджоникидзе. Новое руководство приняло решение безотлагательно начать наступление. Красная конница во взаимодействии с общевойсковыми армиями должна была ударом во фланг и тыл противнику нанести ему решающее поражение.

Выполняя эту задачу, дивизии Первой Конной разгромили белогвардейцев в районе станции Торговая, Белая Глина, Егорлыкская и предрешили крах всей южной группировки контрреволюционных сил. Пленные офицеры, захваченные в бою под Средне-Егорлыкской, показали, что красная конница появилась так неожиданно для них и развернулась так быстро, что командование не успевало отдавать распоряжения. В результате началась паника, повальное бегство.

Особенно хорошо действовали наши артиллеристы и пулеметчики. Артиллерия быстро выдвигалась вперед и с открытых позиций вела губительный огонь по колоннам противника. Пулеметы, установленные на тачанках, врезались в передовые группы конницы и с 300–400 шагов открывали огонь. Окончательно растерявшись, командование противника перестало осуществлять управление на поле боя.

Командующий войсками белых генерал Сидорин, наблюдавший за сражением с самолета, не мог разобрать, где конница белых, где – красные.

Уцелевшие кавалерийские части Сидорина отошли в Егорльгкскую. 26 и 27 февраля при поддержке пехоты они пытались наступать, но энергичным контрударом Конной армии были отброшены в исходное положение.

2 марта Реввоенсовет Первой Конной армии решил окончательно разбить конную группу генерала Павлова в районе Егорлыкская. Для этого был отдан приказ: 4-й и 6-й кавалерийским, 20-й и 50-й стрелковым дивизиям перейти в наступление из Средне-Егорлыкской на Грязнухинский и атаковать противника с северо-запада; 11-й кавалерийской дивизии совместно с Кавказской и кавалерийской дивизией Блинова – ударить по врагу с юго-востока.

3 марта под Егорлыкской развернулся большой бой. Он закончился поражением белой конницы.

Конармия Буденного в боях под Торговой, Белой Глиной и Егорлыкской захватила 7000 пленных, 67 орудий, 153 пулемета, около 1000 подвод и 5 бронепоездов, сама же понесла небольшие потери.

Полевой штаб Первой Конной армии находился непосредственно в боевых порядках своих дивизий. Как-то наша штабная колонна двигалась через хутор Козюрин и станицу Платовскую, то есть по тем местам, где Буденный начал формировать свой первый конный отряд.

Ворошилов предложил заехать к родным Буденного. По дороге Климент Ефремович шутя сказал:

– Ну так как же, Семен Михайлович, сегодня гостим в твоем родовом имении? Посмотрим, посмотрим, как живут твои родичи.

– На хуторе Козюрин у меня осталась теща Дарья Андреевна, – отозвался Буденный, – замечательная женщина. Мать пятерых боевых сыновей, а шестая у нее дочка, жена моя, Надежда Ивановна. Все они в 1918 году пошли в конно-партизанские отряды защищать Советскую власть. Старшего сына, Григория, зверски замучили белые под Куберле, а средний, Никифор, погиб смертью храбрых под Гашуном. Сейчас в нашей армии осталось трое бойцов Гончаровых и четвертая – Надежда Ивановна. Вот она какая, моя родня. А «имение» у нее не больше той железнодорожной будки, в которой вы когда-то со своим папашей жили, Климент Ефремович. Разница лишь в том, что ваша будка была деревянной, а у Дарьи Андреевны она глинобитная.

– Как бы нам не проехать такой хутор…

– Тюленев, прикажи бойцам хорошенько посматривать, – обратился ко мне Семен Михайлович, – а то как пить дать проедем мимо.

– Что вы, Семен Михайлович, – удивился я. – Неужто хутор такой маленький, что его и заметить нельзя?

– Ты, брат, наших мест не знаешь. Был со мной такой случай, правда, осенью. Решили мы заскочить в хутор повидаться с родными. Кружили долго, а хутор как сквозь землю провалился. Наконец наткнулись на скирды сена и решили заночевать. А утром проснулись, смотрим – он рядом стоит. Вот какие чудеса бывают…

Ехавшие впереди бойцы громко заговорили с кем-то. Мы остановились, стали прислушиваться. Говорила женщина:

– Куда вас черти несут, землянку мне развалите, а я гостя дорогого жду.

– Потише, мамаша, тут сам Буденный едет, а с ним и Климент Ефремович Ворошилов, – объяснили ей бойцы.

– Да что ж вы, разбойники, раньше-то мне не сказали? – всплеснула руками женщина.

Это оказалась сама Дарья Андреевна, теща Семена Михайловича Буденного.

Через несколько минут мы с трудом разместились в глиняной хате.

Дарья Андреевна по просьбе Буденного и Ворошилова стала рассказывать о жизни на хуторе.

– Когда красные отряды начали отходить к Царицыну, ну и мы всем нашим хутором решили бросить свои хаты и также податься вслед за ними. Запрягли это мы в брички кто волов, кто коровенок и общим гуртом поехали к станции Куберле, туда, куда ушли красные отряды.

Мужиков-то средь нас не было – одни бабы да детишки. Только тронулись по большаку, как вдруг откуда ни возьмись конные белогвардейцы. «Это куда, – кричат, – черт вас понес?» Молодухи начали прятаться, боялись, как бы их не обидели. А я говорю казакам: «Едем мы хлеб убирать на поле». Но их не проведешь. «Зачем, – спрашивают, – курей, гусей и поросят с собой везете? Ну-ка, тетки, поворачивайте назад, ежели плетей не хотите получить». Что делать было, подчинились, поворотили мы назад, а как только казаки скрылись из вида, снова на ту дорогу. Целую неделю кружили по степям. И каждый день нас белогвардейцы силком возвращали обратно. Наконец, наши волы и коровенки совсем пристали. Еда тоже кончилась. И возвратились мы ни с чем обратно на хутор.

Дарья Андреевна тяжело вздохнула, а потом взглянула на Семена Михайловича, и лицо ее озарилось улыбкой.

– Белогвардейское начальство замучило нас расспросами о тебе, Сема. «Скажи, бабка, – требуют, – что он, зять-то твой, из себя представляет?» Мне бы смолчать, а я не могу. Говорю им, молодец он у нас, ой как вам еще от него достанется. Они меня за это нагайкой, нагайкой. Сколько раз пороли, счету нет.

И тут по старческим щекам Дарьи Андреевны потекли слезы.

Ворошилов и Буденный успокаивали ее как могли.

Вторая кавалерийская бригада 4-й дивизии, как и все части Первой Конной армии, после разгрома деникинских полчищ расположилась в предгорьях Кавказа. Используя свободное время, бойцы ремонтировали конское снаряжение. А приведя все в полный порядок, заскучали. Одних потянуло домой повидаться с родными, другие, особенно молодежь, рвались в бой.

Кони паслись на зеленых степных лугах, как говорят кавалеристы, «набирали тело».

Теплые лучи весеннего солнца оживили природу. Кубань зацвела яблоневыми садами.

Как-то заехал я в один из полков бригады. Меня тотчас же окружили бойцы. Со всех сторон посыпались вопросы: когда распустят по домам, скоро ли в поход против белопанской Польши, которая начала свое наступление на Украине?

Пришлось, как умел, разъяснить сложившуюся обстановку.

Когда я уезжал из полка, бойцы просили передать Реввоенсовету Конной армии товарищам Ворошилову и Буденному, что они готовы в любую минуту выступить в поход с предгорий Кавказа для защиты родной Украины.

Вскоре действительно Первая Конная выступила в поход. К этому времени я получил уже новое назначение – стал командиром бригады в 4-й кавдивизии.

Марш бригады протекал организованно. На привалах политбойцы разъясняли конникам, почему белополяки напали на Советскую Украину. Вместе с тем не упускался случай лишний раз подчеркнуть, что польские крестьяне, рабочие и ремесленники не враги Советской России, они сами беспощадно угнетаются панами. Старые солдаты поучали молодых, как нужно сохранить коня при длительных переходах.

Как-то во время похода я придержал коня около колонны 21-го кавалерийского полка.

– Ну, как чувствуете себя? – спрашиваю бойцов.

– Нормально, – отвечают хором. – Только вот сегодня выступили не позавтракавши. Хорошо, хоть коней напоили. Мы-то без еды не пристанем, а вот ежели коням не давать корма, вряд ли до Украины доскачем.

Да, с продовольствием и фуражом нам приходилось в этом походе тяжело. По пути следования никаких запасов не встречалось, а своевременно подвезти их хозяйственники не смогли. Не только бойцы, но и командование бригадой со вчерашнего дня не имело крошки во рту.

К Ростову все дивизии Конной армии подходили одновременно. Предстояла встреча с трудящимися города.

В воскресный день с раннего утра по железнодорожному мосту через Дон сплошной лентой потянулись колонны кавалеристов во главе с трубачами.

Садовая улица, по которой двигались конные полки, вся убрана красными флагами. По обеим ее сторонам 8 шпалерами стояли жители, радостно приветствуя кавалеристов, подносили им цветы. Полковые оркестры, блестя медью начищенных труб, играли военные марши.

Во многих местах по пути движения воинских частей ростовчане расставили столы со снедью и бочки с пивом.

За городом на ипподроме состоялся парад, на котором пролетариат Ростова преподнес Реввоенсовету Первой Конной знамена – в память о победе над деникинскими полчищами.

Встреча жителей города с конноармейцами вылилась в большое радостное празднество.

Но чем ближе подходила Первая Конная армия к фронту, тем труднее становились переходы. Эти трудности вызывались частыми перебоями в получении продовольствия и фуража. Железная дорога полностью еще не была восстановлена, поезда ходили нерегулярно. Местных ресурсов не хватало. В частях заметно падала дисциплина. Ее расшатывали отдельные темные личности, проникшие в эскадроны из разгромленных белогвардейских банд.

Еще при вступлении в Ростов бойцы 4-й кавалерийской дивизии узнали о том, что их бывшего командира Думенко посадили в тюрьму за невыполнение приказов командования армии. Это вызвало разные толки. Наиболее отсталые, анархиствующие элементы потребовали освобождения Думенко.

Как сейчас помню, прибыла наша бригада в пункт очередного ночлега – на Матвеев курган. Мы с комиссаром Ф.А. Мокрицким остановились на церковной площади, ждали, пока эскадроны разъедутся по квартирам.

– Кажется, все в порядке, – сказал мне Мокрицкий, – пора и нам на отдых.

Но по дороге в отведенный нам дом мы встретили 3-й эскадрон под командованием Куцяна. Я поинтересовался: почему бойцы не отдыхают и куда они едут?

– Да вот идем на площадь, – хмуро, стараясь не глядеть нам в глаза, доложил командир эскадрона. – Лошадей кормить нечем, мы тоже не емши, а стоять не все ли равно, во дворах или на площади… Кстати, вызывали туда командира полка с тем, чтобы он доложил нам, сколько будет тянуться волынка с фуражом и продовольствием. И пусть ответит также, за что арестован и сидит в ростовской тюрьме наш земляк Думенко…

Мы с Мокрицким понимали, что люди взбудоражены, командир эскадрона тоже взвинчен до предела. В такую минуту приказной тон неуместен.

Комиссар стал терпеливо внушать Куцяну и бойцам, слушавшим, о чем толкует их эскадронный с начальством, недопустимость таких действий.

– Нам одно непонятно, – заметил Мокрицкий, – почему вы это делаете самочинно, а не с разрешения командования. Пусть командир полка на собрании как полагается доложит о том, что беспокоит бойцов. А теперь – расходитесь по квартирам. На площади вам делать нечего…

Конники повиновались неохотно.

В тот же день состоялось собрание бригады. Открывая его, я предложил избрать президиум и наметить повестку дня.

– Какой там президиум, что зря время тратить, давайте сами с комиссаром начинайте! – зашумели бойцы.

– Нет, товарищи, раз мы решили по-серьезному разобрать вопросы, которые вас волнуют, будем соблюдать демократию.

– А что это такое – демократия? – попытался кто-то подковырнуть меня насмешливо.

– А то самое, – обернулся я на ядовитый голос, – что будем решать не по команде и не в приказном порядке, а по воле собрания.

– Пусть будет так, – согласились бойцы.

В президиум собрания избрали командира и комиссара бригады, из 21-го полка комэска Пархома, из 22-го Поцелуйко, а от артиллеристов – Шаповалова. Председательствовал комиссар Мокрицкий. Он объявил повестку дня, в которой стояли вопросы о фураже, продовольствии, обмундировании и, наконец, – информация о Думенко.

Прежде чем рассказать, чем кончилось собрание, следует сказать о том, что конноармейцы не очень-то любили собрания вообще и тем более длительные.

И на этот раз, когда собрание стало затягиваться, те, кто пришел, чтоб горой стать за Думенко, зашумели.

– Довольно! – кричали они. – Все равно болтовней дела не улучшишь; если обмундирование, фураж и продовольствие будут, то и нам достанется. Это как божий день ясно. Давайте насчет Думенко! Почему его в тюрьме держат? По какому такому праву?..

В коротком докладе я разъяснил бойцам причины ареста Думенко. При этом напомнил, что советское правосудие разберется и нечего беспокоиться: зря наказан никто не будет.

Как только объявили прения, несколько человек попросили слова. Первоначально ораторы указывали только на положительные стороны Думенко – он-де был очень хорошим и храбрым, и если таких командиров будут сажать в тюрьму, то красная конница останется без комсостава. А один из ораторов стал настаивать, что Думенко должны судить те, кого он обидел, то есть сами бойцы…

Атмосфера накалялась.

Нам с комиссаром снова пришлось выступать. Прежде всего мы разоблачили демагогов.

– Товарищи, – говорил Мокрицкий. – Здесь нам предлагают, чтобы Думенко судили бойцы, которых он обидел. Но как же они будут его судить, когда многие из них полегли из-за Думенко на поле боя? Полагаю, вам известно, сколько погибло наших товарищей в результате того, что Думенко не выполнил приказ во время боев на реке Маныч. И так было не раз. Можем ли мы терпеть подобное?

Собрание длилось до позднего вечера. И все же большинство бойцов проголосовали за предложение избрать от каждого эскадрона по одному представителю и просить Реввоенсовет Первой Конной, чтобы он разрешил послать товарищей в Ростов для участия в суде над Думенко.

Однако эта поездка не состоялась. Благодаря разъяснительной работе политорганов делегаты сами отказались от роли «наблюдателей» при слушании дела Думенко.

Чтобы пресечь подобные инциденты, Реввоенсовет Первой Конной армии обязал командно-политический состав усилить воспитательную работу среди бойцов. Наряду с этим партия послала в конницу много коммунистов и комсомольцев, а также беспартийных рабочих. В дивизиях побывали М.И. Калинин, А.В. Луначарский и другие видные деятели партии. Они выступали на митингах, призывая буденновцев к новым ратным подвигам во славу советского народа.

Все это позволило в короткий срок изжить в полках и бригадах проявления анархии, поднять моральный дух личного состава.

И тут как раз подоспела новая боевая задача. Она заключалась в том, чтобы в районах движения Конармии ликвидировать махновцев и другие банды, чинившие беззаконие среди местного населения.

Частям 2-й кавалерийской бригады пришлось по пути своего следования заняться ликвидацией банды Коцуры.

Помнится, ранним утром, когда бригада двигалась южнее Чигирина, к нам на коне прискакал местный житель и сообщил, что на рассвете бандиты ограбили городской банк, а теперь расправляются с советскими и партийными работниками.

Получив такое донесение, я немедленно выслал вперед два эскадрона, приказав окружить и уничтожить банду в городе. В результате бандиты были частью захвачены, частью перебиты, а остатки банды бежали в лес. В городе водворился порядок.

Какие бы трудности ни лежали на пути красной конницы, она их преодолевала с успехом. Не смогли затормозить ее движения и вражеские элементы, которые пытались подорвать дисциплину и сорвать своевременный выход частей Конной армии в район ее сосредоточения.

Воодушевленная великими идеями революционной борьбы за власть Советов, спаянная пролетарской дружбой, красная кавалерия, совершая тысячекилометровый поход, не только не ослабла, но приобрела еще большую силу. Об этом свидетельствуют ее героические боевые дела в борьбе с белопанской Польшей.

Как известно, красная кавалерия своевременно достигла пункта сосредоточения, намеченного высшим командованием, и этим резко изменила соотношение в силах сторон. Она прорвала польскую оборону в районе местечка Сквиры, а затем стремительными наступательными действиями потрясла весь белопольский фронт и вынудила Пилсудского с его армией не только оставить Киев – древнюю столицу Украины, но откатиться до стен Львова и Варшавы.

Даже враги нашей Родины, выступавшие против Красной армии, не могли обойти молчанием победы красной конницы. Так, например, некий генерал Кильчевский, бывший до революции начальником кафедры в Николаевской академии Генерального штаба и испытавший на себе силу и мощь ударов Первой Конной армии, писал:

«Польша накануне заключения мира с Советской Россией. Ее молодая армия, детище Антанты, потерпела на поле брани полное крушение. Крушение это началось и прогрессировало, росло со времени появления на фронте Первой Конной армии…

Весь мир с величайшим интересом и вниманием следит за действиями Красной Армии, особенно ее конницы, стремясь предугадать причины ее успехов и тактические приемы и способы ее действий».

А секрет, который не мог разгадать белый генерал, для нас, красных конников, был ясен. Сила Первой Конной армии заключалась в замечательных, преданных делу революции людях, которые сражались под красным знаменем. Сколько легендарных имен родила Первая Конная!

Кто не слыхал о храбром Олеко Дундиче, которого Ворошилов назвал бесстрашным львом с сердцем милого ребенка! Кто его может забыть? Двадцать четыре раза Дундич был ранен в боях, но ни на один день не покинул рядов армии.

Старые буденновцы должны помнить медицинскую сестру Таисию Плотникову, славного нашего товарища и бойца.

«Кто не знал ее в Конной армии – эту поистине сестру милосердия для своих и беззаветно храброго бойца против белых?.. – писал о ней Буденный. – На всех фронтах она отличалась исключительной храбростью, несколько раз ранена и к концу войны была награждена двумя орденами Красного Знамени, орденом Красной Звезды от Бухарского ЦИК и золотыми часами. Знали ее все по всегда веселому, смелому и бодрому духу, ободрявшему иногда лучше, чем самый внушительный вид командира».

Да, это было именно так. Помню, как в бою под станицей Егорлыкской, когда противнику удалось прорваться в тыл наших войск, Таисия, встав во главе эскадрона, смело повела его в атаку.

А начдив 4-й кавалерийской Ф.М. Летунов, о храбрости которого еще при жизни слагались легенды! Крестьянин-батрак, вступив в партию в 1918 году, он организовал конный отряд, который привел к Буденному. Под Царицыном Летунов командовал полком. В боях на подступах к Львову оборвалась жизнь этого чудесного командира.

В те далекие боевые годы часто мы пели нашу любимую песню, сочиненную военкомом – поэтом П.В. Бахтуровым:

Из лесов, из-за суровых темных гор

Наша конница несется на простор,

На просторе хочет силушку собрать,

Чтоб последнюю буржую битву дать…

Третий военный поход Антанты на молодую Советскую республику закончился крахом, как и первые два на Востоке и Юге.

Важнейшие операции Первой Конной армии на Польском фронте: житомирский прорыв, взятие Ровно, действия на подступах к Львову и под Замостьем – представляют собой классические примеры боевой деятельности конницы в Гражданской войне. Она была тараном, неутомимо сокрушавшим врага.

Глава 5

Мятежи в Кронштадте и Тамбовской губернии

Гражданская война на основных фронтах закончилась. Советский народ приступил к восстановлению разрушенного народного хозяйства.

Возвращались в Военную академию ее воспитанники, в разное время откомандированные на фронты Гражданской войны. Вернулся в Москву и я.

В то время активность среди личного состава академии была исключительно высока. Мы, слушатели, ежедневно обсуждали боевые операции Гражданской войны, подытоживая опыт частей и соединений Красной армии. Кроме исторических тем, в академии обсуждались теоретические вопросы, крайне необходимые для рождавшейся 4 советской военной науки.

Помню, какое большое впечатление произвел на нас доклад Михаила Васильевича Фрунзе о военной доктрине и Красной армии.

Теоретические положения, высказанные М.В. Фрунзе, явились большим вкладом в молодую советскую военную науку.

При академии было организовано военно-научное общество. Оно сыграло важную роль в обобщении боевого опыта Гражданской войны и развития вооруженных сил нашей Родины. На страницах выпускаемого обществом сборника появились научные разработки, которые освещали историю Красной армии и обогащали слушателей боевым опытом.

Среди слушателей многие красные командиры успели прославиться в ожесточенных сражениях и приобрести большой военный и политический опыт. Достаточно указать на Дыбенко Павла Ефимовича. На декрете об организации РККА, утвержденном на заседании Совета народных комиссаров в январе 1918 года, рядом с подписью В.И. Ленина стоит подпись и Е. Дыбенко. Он докладывал проект декрета о создании Рабоче-крестьянского красного флота.

…Летом 1918 года трудящиеся Украины и Крыма под руководством большевиков поднялись на борьбу против немецких оккупантов и украинских буржуазных националистов. В то тяжелое время ЦК партии направляет Дыбенко на подпольную работу в Крым. В августе он нелегально приезжает в Севастополь и с присущей ему энергией активно включается в работу по разложению войск немецких оккупантов, готовя против них вооруженное восстание. Провокаторы предали Дыбенко. 29 сентября немцы его арестовали и заключили в севастопольскую тюрьму. Но и в тюрьме он не прекращал подпольной работы. Немецкое командование 16 октября переводит Дыбенко в симферопольскую тюрьму.

По ультиматуму Совета народных комиссаров РСФСР 3 ноября П.Е. Дыбенко был освобожден из симферопольской тюрьмы в обмен на немецких генералов. Он сразу же направился в нейтральную зону (север Украины), где тогда формировались первые части регулярной Красной армии, и был назначен политическим комиссаром 1-й бригады 2-й Украинской советской дивизии. Во главе бригады Дыбенко участвует в освобождении Харькова.

4 января 1919 года по приказу командующего Украинским фронтом Антонова-Овсеенко Дыбенко формирует особый отряд. Его назначают командиром этого отряда, который наносит сокрушительные удары немецким оккупантам, петлюровцам и деникинцам. В январе 1919 года отряд освободил железнодорожные станции Мерефа, Лозовая, Павлоград, Синельниково, а затем Екатеринослав (Днепропетровск) и Александровск (Запорожье). Соединившись с партизанами Екатеринославщины, Запорожья и Северной Таврии, Дыбенко на базе своего отряда формирует 1-ю Заднепровскую дивизию.

С фронта Гражданской войны в академию также прибыл один из виднейших командиров Красной армии Иван Федорович Федько. Коммунист с 1917 года, прекрасный организатор красногвардейских отрядов, Иван Федорович прославился в борьбе с контрреволюционными силами в Крыму, а затем на Северном Кавказе. Он возглавлял крупные революционные красногвардейские соединения. На Кавказе после того, когда была разоблачена авантюра Сорокина, И.Ф. Федько командовал 11-й армией.

В декабре 1918 года эта армия, лишенная продовольствия и боеприпасов, отрезанная от Советской России, вынуждена была отходить к Астрахани. Чтобы преодолеть все трудности, необходимы были непреклонная воля, убежденность в правоте своего дела. Нужен был руководитель, командир, который бы сумел решительно повести за собой бойцов. Таким был Федько.

…В этот относительно мирный период мне и многим другим моим товарищам – слушателям академии не пришлось долго заниматься. Учеба наша была прервана.

Враги революции не сложили оружия. На окраинах страны они продолжали свое черное дело против Советской власти. Контрреволюционные элементы, прикрываясь демагогическими лозунгами, организовали мятежи, имея целью сорвать восстановление народного хозяйства и в конечном счете реставрировать капитализм.

В марте 1921 года, когда открылся X съезд партии, 6 многие слушатели академии присутствовали на нем в качестве гостей, а некоторые были делегатами. В это время в Кронштадте белогвардейские элементы во главе с бывшим генералом Козловским и эсером Петриченко под лозунгом «Советы без коммунистов» подняли контрреволюционный мятеж.

Кронштадтский гарнизон в основном состоял из мелкобуржуазных кулацких элементов, пробравшихся в морскую крепость, чтобы укрыться там от Гражданской войны. Старых матросов среди них не было. Они еще в первые годы войны ушли на фронт. Этим и воспользовался враг.

Кронштадтский мятеж нельзя было считать мелкой вылазкой остатков вражеских сил против Советской власти. На серьезность мятежа, на опасность, которую он представляет для молодого Советского государства, еще в марте 1921 года В.И. Ленин указывал: «Враги, окружающие нас, потеряв возможность провести интервенцию, рассчитывают на мятежи».

А вот что говорил об этом мятеже С.М. Киров:

«В Кронштадте фокус, сумма всех настроений, существующих в России… Конечно, вся Россия не Кронштадт, – продолжал он. – Но, конечно, не во всех местах России дуют коммунистические ветерки.

Раньше дело было проще и поэтому легче: какой-нибудь генерал – Колчак или Деникин – садился на коня и направлялся прямо на Москву. Всем было ясно, понятно, что это значит, и генералов били. Теперь положение изменилось: черное, желтое, розовое – все смешалось в один грязный цвет и вот этак неопределенная мутная накипь и бурлит».

И действительно, демагогический лозунг «Советы без коммунистов», рассчитанный на вовлечение в мятеж наиболее несознательных, нестойких элементов из среды матросов и солдат, многим вскружил головы.

Кронштадтские мятежники располагали сильным гарнизоном – свыше 20 тысяч солдат. Они имели 135 орудий и сотни пулеметов. Часть военных кораблей, поддерживавших их, стояла в гавани под парами во льдах, готовая применить свое мощное оружие.

Наступила весна. Гавани и воды от Кронштадта до Питера освобождались ото льда, что позволяло мятежникам вывести корабли в море и маневрировать ими. Контрреволюционный штаб Кронштадта рассчитывал подольше затянуть время и тем самым лишить возможности части Красной армии наступать по льду.

Все это, вместо взятое, требовало быстрого и незамедлительного решения. Оно и было принято на X съезде партии.

По предложению В.И. Ленина триста делегатов съезда было послано на ликвидацию мятежа. В числе их был К.Е. Ворошилов. Наряду с делегатами съезда на Кронштадтский фронт ушла группа командиров из Военной академии – П.Е. Дыбенко, С. Урицкий, И.Ф. Федько, Ю. Саблин, Борщевский, Розе, я и другие товарищи.

В первых числах марта мы прибыли в Петроград. К этому времени обстановка на образовавшемся фронте была тяжелой. Наше наступление на Кронштадт со стороны Сестрорецка и Петергофа мятежники отбили. Наступающие несли значительные потери. В связи с этим боевой дух в частях упал.

Приезд делегатов съезда и слушателей Военной академии позволил улучшить обстановку, поднять настроение войск. В командование Южной группой, на которую возлагалась основная задача ликвидации Кронштадтского мятежа, вступил А.И. Седякин. Комиссаром группы был назначен К.Е. Ворошилов. Сводную дивизию, которая входила в эту группу, возглавил П.Е. Дыбенко, курсантскую бригаду – И.Ф. Федько. На мою долю выпало командование 237-м пехотным полком и отрядом питерских рабочих.

237-й полк оказался для нашего командования «крепким орешком». Полк уже участвовал в наступлении на Кронштадт, но, потеряв много людей, не достиг своей цели. Его сняли с передовой и, пополнив новыми бойцами, оставили в Ораниенбауме.

Политико-моральное настроение в полку было нездоровое – неверие в успех ликвидации мятежа, боязнь наступления по льду и т. д. Среди бойцов и даже кое-кого из начальствующего состава раздавались голоса, что морскую крепость с суши – по льду – взять невозможно. Стало проявляться паническое настроение, участились случаи дезертирства.

Бывшее командование войсками и петроградское партийное руководство, возглавлявшееся тогда Зиновьевым, медлило и тоже не было уверено в успехе освобождения Кронштадта от мятежников. Еще до нашего приезда в полк приезжал соратник Зиновьева Пятаков. Трудно объяснить, почему и как это получилось, но Пятакова встретили в полку враждебно, не стали его слушать и даже обезоружили. Естественно, после такого чрезвычайного происшествия полк был разоружен, о нем загуляла дурная слава в частях Красной армии на кронштадтском фронте.

И все же когда наметилось новое, решительное наступление на Кронштадт, 237-й полк включили в состав Южной группы войск. Учитывая серьезность предстоящей операции, в полк выехал К.Е. Ворошилов. Он собрал весь личный состав и выступил с яркой речью, призвав бойцов проявить героизм и первыми ворваться в Кронштадт. Здесь же Климент Ефремович представил меня как нового командира полка, сказав, что «товарищ Тюленев – командир из Конной армии, который не раз водил конные полки в атаку. Надеюсь, что и ваш полк под командованием товарища Тюленева успешно выполнит поставленную ему задачу по освобождению Кронштадта от мятежников».

Энергичная, убедительная речь Ворошилова, прославившегося на фронтах Гражданской войны, произвела на бойцов сильное впечатление. На этом же собрании личный состав заверил в лице товарища Ворошилова партию Ленина, что полк не пожалеет сил для того, чтобы разгромить мятежников и предателей революции.

Азатем в Ораниенбауме, где располагался штаб Южной группы войск, вечером было собрано совещание высшего начальствующего состава, чтобы решить вопрос о времени наступления и срока подготовки к операции. Совещание проводил Военный совет Южной группы – Ворошилов и Седякин.

Начало наступления было определено на 17 марта.

– Это самый крайний срок, – говорил участник совещания П.Е. Дыбенко.

Он, как старый моряк Балтики, хорошо знал местные климатические условия, да и барометр предвещал во второй половине марта резкое повышение температуры. Поэтому Павел Ефимович настаивал – чем раньше начнется наше наступление, тем лучше. Малейшее промедление не позволит использовать лед.

К этому времени командующий 7-й армией М.Н. Тухачевский подписал боевой приказ, в котором поставил задачу: «В ночь с 16-го на 17 марта стремительным штурмом овладеть крепостью Кронштадт». Артиллерия должна была открыть огонь по мятежникам в 14 часов 16 марта и вести его до вечера. Северная группа получила приказ выступить в три часа 17 марта и атаковать северо-западную часть Кронштадта.

Наша Южная группа должна была начать движение в 4 часа и атаковать северо-восточный и юго-западный районы города, а также северо-западную часть острова Котлин.

Наступление во многом зависело от того, сколько времени потребуется на подготовку к операции. Штаб Южной группы и начальник артиллерии докладывали, что для перегруппировки войск и организации артиллерийского огня необходимо не менее недели, тогда как до 17 марта оставалось считаных три дня.

Товарищ Ворошилов потребовал перегруппировку войск и сосредоточение артиллерии закончить не позднее 16 марта и, как указано в приказе командующего армией, быть готовыми к наступлению ночью. Штаб Южной группы и артиллерийское командование категорически возражали: «Два дня? Немыслимо! Авантюра!» Когда доводы Ворошилова не подействовали на артиллеристов, пришлось заговорить другим языком: начальника артиллерии отстранили от должности, назначили другого, более «сговорчивого». Высшему командному составу группы были даны конкретные указания к подготовке наступления с таким расчетом, чтобы 16 марта все донесли о готовности к штурму.

Итак, наступление решено было начать в точно намеченный срок с двух направлений. Южная группа войск наступала на Петроградские ворота и из района Ораниенбаума на форты Кроншлот и Константин.

Сестрорецкая группа войск во взаимодействии с Южной группой наступала с севера. Таким образом мятежники Кронштадта окружались в городе.

Артиллерия своим огнем должна была содействовать наступлению обеих групп.

На 237-й полк и отряд петроградских коммунистов легла тяжелая и ответственная задача: на пути своего наступления преодолеть два форта с гарнизонами, затем захватить форты Кроншлот, Константин и Риф и этим самым отрезать путь отступления мятежникам в Финляндию. Само собой разумеется, этот угрожающий участок фронта мятежники отстаивали с особой ожесточенностью. Он являлся ключом обороны Кронштадта.

В целях успешного выполнения тяжелой и весьма ответственной задачи, стоящей перед полком, партийные организации, возглавляемые делегатами X партсъезда, провели большую разъяснительную работу среди личного состава. Это, несомненно, еще более повысило политикоморальное состояние, укрепило дисциплину и веру красноармейцев в успешный исход наступления. Настроение войск перед штурмом крепости было приподнятое. Красноармейцы рвались в бой и тщательно к нему готовились.

Во второй половине дня я с командирами батальонов и рот проводил рекогносцировку. Мы наметили исходный рубеж наступления, районы для боевых порядков и тщательно определили азимуты движения подразделений, места и командные пункты для начальствующего состава. Рекогносцировку мы проводили под сильным артиллерийским огнем.

Наша же артиллерия, расположившаяся в лесу возле Ораниенбаума, вела пристрелку по фортам крепости. Мятежники в ответ били по лесу пушками тяжелой корабельной артиллерии. Эта артиллерийская дуэль продолжалась до поздней ночи.

Когда мы возвращались в полк, в небе появились наши самолеты. Они шли курсом на Кронштадт. Через несколько минут мы услышали оглушительные взрывы. Артиллерия мятежников замолчала.

До наступления оставались считаные часы. Я отдал командирам батальонов последние распоряжения: еще раз проверить боеготовность, своевременно накормить людей и точно в намеченный срок прибыть на исходный рубеж для наступления.

Когда все было готово, я предложил своему комиссару и начальнику штаба полка пойти подкрепиться и немного поспать перед атакой.

Ночью 17 марта полк и отряд питерских рабочих спустились на лед. Весь личный состав был одет в белые маскировочные халаты. Роты, наступающие в первом эшелоне, получили штурмовые лестницы. Кстати сказать, они не потребовались, форты Кроншлот и Константин были захвачены врасплох.

Кроме штурмовых лестниц в каждом взводе имелись доски и веревки для преодоления проломов во льду.

Последние дни перед штурмом началась оттепель, снег таял, вода разливалась поверх льда. Кто-то из вражеских лазутчиков пустил среди красноармейцев слух, что мятежники разбили лед вокруг Кронштадта. Но все это никого не пугало. Вопрос штурма был решен.

В ряды батальонов полка влились делегаты X партсъезда, которые вместе с красноармейцами шли в первых рядах на штурм крепости.

На льду перед Ораниенбаумом батальоны полка приняли боевой порядок.

Наступил назначенный час штурма. Ряды боевых цепей бесшумно устремились к крепости. Связь поддерживалась по телефону и при помощи световой сигнализации, выработанной штабом полка.

Ночь была ясной. Один из командиров батальонов недовольно заметил:

– Луна, шут ее дери, сегодня некстати…

Боевые порядки полка и отряд питерских коммунистов продолжали бесшумно двигаться вперед. Вдалеке чуть заметно вырисовывались темные линии фортов. Цепи приближались к ним без единого выстрела. Местами, где встречалась вода, прокладывались доски. Крепость грозно безмолвствовала, а мы все дальше удалялись от ораниенбаумского берега и приближались к окраине Кронштадта.

Внезапно словно вулкан вспыхнул и поднялся над Кронштадтской гаванью. Одновременно прожектор ослепил красноармейцев, двигающихся в цепи. Яркие лучи прожекторов скользили по льду, освещая боевые порядки.

Стало светло, как днем. От артиллерийских вспышек словно загорелся снег, такой слепящий красный свет разлился по всему заливу. Крепость, опоясанная черным дымом, в огне и громе, засыпала снарядами наступающих.

Усилился артиллерийский обстрел крепости с нашей 2 стороны. Это тяжелая артиллерия стреляла с Красной Горки. Волнами проплыли по небу самолеты-бомбардировщики…

Мятежники отвечали ожесточенным артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем, но, как видно, нервничали, и огонь их был малоприцельным. Снаряды же красной артиллерии накрыли линкор «Севастополь» и пробили у него броневую палубу.

Некоторые командиры из цепей мне докладывали, что мятежники взрывают корабли. Но это было неточно; вспышки тяжелой корабельной артиллерии и взрывы наших бомб они принимали за взрывы кораблей.

Бой разгорался все сильнее и сильнее и к утру достиг наивысшего напряжения. Вот снаряд 12-дюймовой пушки линкора ударился и разорвался перед самой цепью 2-го батальона, выбросив в воздух огромный столб льда и воды, обрушив его на наступающих. Цепи остановились.

– Вперед, только вперед! – подавал я команду.

Мы прошли форт, другой, подошли к Кроншлоту и Константину на окраине Кронштадта, преодолели в беспорядке расставленные проволочные заграждения. Две роты обошли форт справа и слева и ворвались в него.

Силы противника на этом участке были небольшие, и он отступил. Я донес в штаб Южной группы, что форт Кроншлот занят 237-м полком и отрядом питерских коммунистов.

Но вот во второй половине дня противник подтянул против полка свои резервы и перешел в контратаку. Началась рукопашная схватка. Форты по нескольку раз переходили из рук в руки. Мятежники продолжали подтягивать резервы и снова контратаковали нас.

Как бы героически ни сражались красноармейцы, удержать даже форт не представлялось возможным. Очень уж были у нас большие потери, связь нарушена, резервы исчерпаны…

Впоследствии П.Е. Дыбенко очень точно восстановил в памяти эти незабываемые часы штурма.

«В 2 часа 15 минут на лед вступили последние резервные полки. В штурмовых колоннах рядовыми бойцами идут впереди делегаты X съезда партии. Момент грозной развязки приближается. Нервы напряжены. Слух невольно ловит каждый звук.

В 4 часа 30 минут на левом фланге, возле фортов, сухо и как-то растерянно затрещал одиночный пулемет. Это полк Тюленева, в котором накануне часть бойцов подняла восстание и пыталась соединиться с кронштадтцами, сегодня жесткой рукой, выбросив из своих рядов изменников и предателей, с неимоверным энтузиазмом атакует форты мятежников. Еще минута, и треск десятка пулеметов и дружные залпы винтовок разорвали царившую до того тишину.

Как бы сорвавшись с железной цепи, загрохотали пушки мятежников. Где-то далеко пронеслись крики «ура!», и снова, как бы затаив дыхание, все замерло…

Телефоны не работают. Временные порывы связи. Одна за другой сметены контрольные станции, а вместе с ними и беззаветные герои-связисты. Зловеще свистят и рвутся в бешеном водовороте снаряды, сотнями воронок покрылся лед.

Дружные залпы стрелков, крики «ура!». Снова заработали телефоны. Геройски погибших связистов сменили другие. Уже сотни храбрецов легли мертвыми на подступах к Кронштадту. Их холодные трупы покрыты белыми халатами…

Полк Тюленева геройски, в неравном бою, дравшийся в течение часа, понес потери… Буденновец Тюленев, сознавая свою величайшую ответственность и учитывая усиливающийся бой за овладение Петроградскими воротами, еще раз пытается перейти в контратаку, но некому вести бойцов в бой. Нет командного состава – перебит. Нет штаба и даже нет посыльных».

Да, это действительно было так.

С разрешения штаба Южной группы полк был отведен и переброшен в распоряжение сводной дивизии Дыбенко, которая захватила площадь и вела бой в центре Кронштадта.

Окончательный удар деморализованному противнику нанесли кавалеристы, несшиеся по льду галопом со стороны Ораниенбаума. Кто-то из мятежников истерически завопил:

– Братцы, спасайся! Конница Буденного!..

Только к 7 часам вечера бой стал стихать. Мятежники, особенно их главари, поняв, что сражение ими проиграно – Кронштадт снова будет советским, и на этот раз навсегда, – бежали в Финляндию.

Всю ночь мы продолжали очищать город от мятежников.

18 марта бои в городе закончились. Весь гарнизон мятежников, захваченный в городе, был обезоружен. Участники штурма – делегаты X партсъезда и высший начальствующий состав частей и соединений – собрались в бывшем Морском собрании. Ворошилов, принимавший непосредственное участие в бою, едва не погибший под пулеметным огнем (рядом с ним был ранен его порученец Хмельницкий), огласил доклад Центральному Комитету.

18—19 марта шла проверка поредевших рядов подразделений – участников штурма. Мы в своем 237-м полку недосчитывали свыше половины бойцов. Многие погибли смертью храбрых, другие были ранены и эвакуированы в госпиталь. Штаб полка срочно составлял донесение о потерях, а также реляции о бессмертном подвиге красноармейцев.

Временное командование Кронштадтской крепостью было возложено на П.Е. Дыбенко. Имея большой опыт службы во флоте, а также в сухопутных войсках, где ему в годы Гражданской войны пришлось командовать крупными соединениями, он вместе с партийной организацией быстро восстановил нормальную жизнь в гарнизоне и в городе.

И вот мы сидим с ним рядом в штабе, его товарищи: Иван Федорович Федько, Семен Урицкий, Юрий Саблин и я, а Дыбенко делится с нами последними сведениями о мятежниках.

– Основная масса принимавших активное участие в мятеже осталась в городе. Они сознают вину перед Советской властью и обещают честным трудом искупить свою тяжелую вину.

Часть повстанцев, наиболее матерые контрреволюционеры, убежали в Финляндию. Жаль, – продолжал Павел Ефимович, – что нам не удалось захватить главарей Козловского и Петриченко. Эти «идейные» вожди мятежников не постеснялись увезти большую сумму денег из советской казны. Кое-кто из сподвижников этих негодяев хотел взорвать линкоры «Севастополь» и «Петропавловск», уже заложили под орудийные башни пироксилиновые шашки, но старые моряки поймали преступников. Команда «Севастополя» арестовала своих офицеров и отправила в Петроград радиограмму: «Сдаемся». А утром 18 марта сдался и линкор «Петропавловск»…

Замечу в скобках, что подлинный облик царского генерала Козловского, под командованием которого бессмысленно гибли в Кронштадтском мятеже обманутые матросы и солдаты, мы узнали несколько позднее из беседы одного белогвардейского журналиста, который присутствовал на опросе Козловского в Финляндии.

– Как и когда вы ушли из Кронштадта? – спросили у генерала.

– Видите ли, – ответил Козловский, – вечером 17 марта как будто уже стало тихо. Коммунисты, должно быть, готовили новую ночную атаку большими силами. Раз уж мы днем не смогли защищаться, то ночью и подавно. Звоню в штаб – никого нет. Звоню в Ревком – тоже никого. Ну, думаю, теперь пора. Взял с собой на дорогу продукты и 20 тысяч советских денег. А знаете, некоторые по 200 тысяч захватили. У меня столько не было…

Вот они, «герои», пытавшиеся «спасти» Россию.

Мы долго засиделись у Дыбенко за дружеской беседой. На фоне кронштадтских событий всплыли воспоминания недавно минувших дней Гражданской войны. А ведь мы все были их непосредственными участниками.

Иван Федорович Федько рассказывал о том, как он с помощью коммунистов развернул вооруженную борьбу против банды татарского военного диктатора Крыма – Джафара Сайдамета, который при помощи интервентов поднял мятеж в Крыму против Советской власти.

– А это было на Северном Кавказе, – продолжал вспоминать Федько. – Здесь нам пришлось столкнуться с авантюристом, бывшим командующим Сорокиным, который вообразив себя «стратегом» и «общественным деятелем», 21 октября 1918 года расстрелял в Пятигорске членов Президиума Северо-Кавказского ЦИК и пытался установить свою диктатуру. Сорокин отказался выполнить приказ Сталина и Ворошилова, в котором указывалось вой-'6 скам, действующим на Кавказе, двинуться к Царицыну для совместного разгрома белогвардейских войск генерала Краснова. Необходимы были срочные меры.

В станице Невинномысской собрался второй чрезвычайный съезд Советов и делегатов фронта Северо-Кавказской республики. Съезд квалифицировал действия Сорокина как «страшный удар в спину революции». Предатель и его штаб были объявлены вне закона.

Мы знали, что Иван Федорович Федько в исключительно тяжелых условиях того времени проявил замечательные качества коммуниста. Добрым словом и, главное, личным примером стойкости он подбадривал измученных бойцов, поднимал боевой дух войск и довел их с Кавказа до Астрахани. В Астрахани была создана новая 11-я армия, которая во взаимодействии с другими нашими армиями разгромила Деникина, освободила Северный Кавказ и Закавказье.

Иван Федорович все больше увлекался рассказом, а мы, его товарищи, уже не раз слышавшие все это, все же слушали с живейшим интересом.

Вглядываясь в юношеское, но в то же время мужественное лицо Федько, этого солдата революции, скромного воина-богатыря, я видел в нем незаурядного военачальника, слава о котором уже и тогда была большая. Нельзя было не восхищаться его простотой и скромностью.

Иван Федорович, как и все мы, очень сожалел о том, что из Кронштадта ускользнули главари мятежа. Обращаясь ко мне, он шутя говорил:

– Это ты, Тюленич, упустил негодяев. Нужно было бы во что бы то ни стало окончательно отрезать им путь отступления в Финляндию.

– Да, это правильно, – ответил я. – Но, как говорится, выше себя не прыгнешь. Так и мне не удалось схватить Козловского с Петриченко, хотя желание было большое.

– Силенок не хватило, резервов не было, – поддразнивал меня Федько.

– Ты, Иван Федорович, на Тюленева не нападай, – сказал Дыбенко. – Кто первым занял форт Кроншлот? Его 237-й полк. Вряд ли нам с тобой, Иван Федорович, удалось бы так быстро занять Петроградские ворота – Угольную площадку, если бы полк Тюленева не ворвался в Кроншлот и этим не отвлек на себя силы мятежников с нашего направления.

Посмотрев на часы, Дыбенко поднялся.

– Ну, кажется, на сегодня довольно. Завтра приглашаю вас, товарищи, побывать на линкоре «Севастополь».

В заключение Дыбенко объявил нам, что Реввоенсовет Республики приказал ему выдать всем слушателям Военной академии, принимавшим участие в подавлении мятежников, комплект морского обмундирования с правом ношения его.

Поздней ночью мы разошлись по своим комнатам. Долго я не мог заснуть. Если накануне штурма меня тревожила сложная задача, поставленная перед полком, способы ее выполнения, то в эту ночь в голове роились картины только что пережитого боя…

На следующий день мы побывали на линкоре «Севастополь», осмотрели корабль и повреждения, которые он получил или от снаряда тяжелой береговой артиллерии, или же от удара авиационной бомбы. Броневая палуба на корабле была пробита изрядно.

А еще через несколько дней мы, большинство слушателей академии, выехали в Петроград, где были приняты членами губкома партии.

На этом можно было и закончить воспоминания о Кронштадте. Но в 1960 году я получил от бывшего матроса Михеева Н.А. материал, в котором он рассказывает, что в то время, когда 247-й полк вел бой за форт Кроншлот, он с другими большевиками сидел в тюрьме, которая находилась вблизи форта. Из окон тюрьмы хорошо было видно, как сражались наши бойцы…

Рассказ товарища Михеева, очевидца штурма форта Кроншлот, проливает свет не только на ход ожесточенного боя, но и на то, что наступление Красной армии на первоклассную крепость ошеломляюще подействовало и на тюремное начальство и охрану. Оно вызвало панику, растерянность среди них. Это и позволило заключенным спастись от смерти.

Вот что рассказывает Н.А. Михеев:

«Надежды на спасение нет. Жить так хочется. Но рассудок говорит: нельзя, просто невозможно штурмом, атакой по льду в лоб только пехотой, без танков, бронемашин, с ходу взять Кронштадт – первоклассную крепость… в изобилии обеспеченную огневыми средствами, включая 12-дюймовые орудия линкоров, осадные орудия фортов, до предела насыщенную боеприпасами, с сильным опытным гарнизоном… Крепость, имеющую отличную пристрелку всех дальних подступов и подходов к ней…

Надо готовиться встретить смерть, расстрел, так, как встречают ее коммунисты.

К вечеру 16 марта артиллерийская стрельба стала быстро учащаться и скоро слилась в один сплошной непрерывно гудящий, все заглушающий грохот. Стекла звенели и лопались, стены тюрьмы непрерывно сотрясались от близких разрывов тяжелых снарядов. По Кронштадту бил форт Красная горка.

Чувство тревоги непрерывно нарастало по мере приближения сумерек. И вот опять полная непроглядная темнота. Время как будто остановилось.

Внизу, на первом этаже тюрьмы послышался приглушенный расстоянием шум. Хлопнула входная дверь. Опять! Донесся стук приклада об пол. Звуки голосов. Заклацали затворы винтовок.

Заряжают – значит, за нами!..

Пролеты лестницы заполнились шумом поднимающихся в темноте людей. Ключ со скрежетом повернулся в решетчатой двери. Петли двери заскрипели.

Ослепительно-яркий и острый, как кинжал, луч флотского аккумуляторного ручного фонаря прорвал темноту и ударил прямо в прутья двери нашей камеры.

Комендант тюрьмы, держа в правой руке наган и в левой фонарь, двинулся вперед. За ним зашумела вся группа.

На полу, спружинившиеся, готовые рвануться вперед, им навстречу, фигуры заключенных: бледно-зеленые лица и страшные дикие глаза.

В дверях камеры с металлическим звоном повернулся ключ. И вдруг, в эту же секунду, кто-то, быстро и с шумом взбежав по лестнице, раздвинул толпу и торопливо зашептал что-то на ухо коменданту тюрьмы.

Короткая команда, и вся группа, теснясь и толкаясь, рванулась обратно вниз по лестнице, прогрохотала в первом этаже, и все сразу затихло. Ушли!

В камерах зашевелились. Общий вздох облегчения, зашептались: почему? И только теперь ухо уловило какие-то новые звуки. И радуясь, и боясь радоваться – молчали!.. Тюрьма прислушивалась. Догадка превращалась в уверенность. Это ружейно-пулеметный огонь! Значит, сошлись в ближнем бою. Ведь это наши! Перешли лед, залив. Близко!

Рванулись к окну. Впились глазами вперед, в площадку лесной биржи и черневший за ней форт Кроншлот.

Площадка лежала перед нами ровная, пустая, покрытая снегом. Странно спокойной выглядела она под непрерывным гулом и грохотом артиллерийской канонады и уже отчетливо слышимой ружейно-пулеметной стрельбы.

Трудно сказать, сколько времени продолжалась эта обстановка невидимого напряженного упорного боя. Вдруг от заднего штабеля бревен, сложенного в дальнем правом углу площадки лесной биржи, перед силуэтами форта Кроншлот, оторвалась, прошла несколько шагов и потом побежала, согнувшись, к середине площадки какая-то фигура в белом. И почти сразу же вслед за ней, догоняя ее, побежал кто-то в черном. Потом появилась еще одна – белая, потом еще одна, потом сразу несколько. Из-за ближних штабелей бревен выходили, стреляя на ходу и растягиваясь по линии в цепь, все новые и новые белые фигуры. Наши!..

Беспредельная радость охватила заключенных. В одно мгновение выбиты все окна. Прильнув к решеткам, дико кричали: «Сюда! Сюда, к нам, товарищи, к нам!»

Бросились к решеткам двери камеры. Стремясь сломать, гнули руками железные прутья. Гул шел по всей тюрьме.

А на площадке лесной биржи нарастало напряжение боя. Цепь в белых халатах, дойдя до кладей дров на левой стороне площадки, заняла оборону. Видно было, как осторожно и быстро перебегают, руководя боем, командиры.

Вправо, за углом тюремной стены расположился перед деревянным мостом, соединяющим площадку биржи с улицей Урицкого, взвод станковых пулеметов «Максим». Видно было, как ведет пулеметчик огонь по невидимой нам цели вдоль улицы, в ее глубину…

А потом цепь от дров стала медленно, отстреливаясь на ходу, отступать вправо через площадку обратно к штабелям бревен, оставляя неподвижные тела убитых. Видно было, как стараются помочь друг другу, как оттаскивают под прикрытием огня раненых… Наконец, последние отошли в штабеля бревен. Туда же, поочередно прикрываясь огнем, отошли пулеметы.

На площадке лесной биржи остались неподвижные тела убитых. На белом снегу отчетливо выделялись темные фигуры тех, кто наступал без маскировочных халатов.

Только на короткое мгновение опустела площадка. Почти одновременно с пулеметчиками, слева из-за угла дров, стали просачиваться черные фигуры мятежников. Они наступали толпой, массами, густыми цепями, непрерывно стреляя на ходу.

Подходя к убитым, отдельные мятежники почему-то останавливались, переставали стрелять и по двое – по трое начинали топтаться на месте. Повозившись у тел убитых, они уходили вперед, догоняя цепь.

А тел мы уже не видели! Не могли сразу понять, что произошло? Зачем они останавливались? А когда поняли, задохнулись от ярости. Ведь они, бандиты, раздевали убитых и тут же, у трупов, делили добычу. Они добивали раненых, которых наши не смогли унести.

Еще несколько минут, и толпы мятежников, дойдя до штабелей бревен, в них растворились. По площадке лесной биржи в обоих направлениях началось движение связных, понесли раненых мятежников. Где-то за штабелями бревен и у форта Кроншлот продолжался ожесточенный бой.

К ночи 18 марта орудийная канонада прекратилась. Раздавались лишь отдельные редкие выстрелы. Не слышно стало и ружейно-пулеметной стрельбы. Стало тихо! Темно. В тюрьме по-прежнему не спали.

В одиннадцатом часу ночи часовой открыл входную дверь в коридор и вызвал Матюшкина. Через некоторое время Матюшкин с часовым подошли к нашей камере.

– Этот часовой – мой подчиненный. Он выходец из партии. Их смена решила выпустить из тюрьмы заключенных до прихода коменданта с его дружками. Надо уходить.

Ни глаз Матюшкина, ни глаз часового не было видно.

– Можно ли верить?

– Я верю!

…Тюрьма быстро освобождалась. Незаметно у наружных ворот тюрьмы, рядом с неподвижно стоящим часовым, остались двое – я и инструктор Пубалта Владимир Гессен.

– Ну, все в порядке, мы последние. Пошли!

Шли по Урицкой, потом по Сагайдачной вышли на главную магистраль города – проспект Ленина.

Освобождение из тюрьмы наполнило чувством избытка энергии, потребности каких-то действий. Прикрыв дверь караульного помещения, быстро открываем двери камеры, предлагаем уходить.

Коммунисты толпятся, молчат, никто не выходит. Почему? И вдруг нас узнали: Доброва – жена работника горкома, чуть не задохнулась от радости Фаня Тагер – молодая беспартийная девушка, лектор политуправления. В другой камере узнал Блюмквист – начальник милиции района.

Тюрьма быстро опустела. Улица по-прежнему пустынна. Только на запад изредка проходят одиночные, иногда группами, по двое-трое.

К штабу крепости подошли незаметно. Нас быстро окружила группа вооруженных. Повели наверх. За столом сидело несколько командиров.

И вдруг из-за угла левого крайнего дома улицы бегом, на ходу заряжая винтовки, развернулась густая стрелковая цепь. С ходу падали, брали нас на прицел. На обоих флангах этой цепи, описав широкие дуги, раскатились и заняли боевые позиции два станковых пулемета. Наша цепь залегла еще раньше при первом же шуме впереди. Обе стороны в одно мгновение приготовились к бою.

Наступила полная напряженная тишина. Мы с Барановым лечь опоздали. Продолжали стоять неподвижно. Тишина могла сорваться от одного неосторожного движения.

– Эй, кто стоит впереди! Руки вверх и иди к нам, а то открываю огонь!

Я взглянул на Баранова:

– Примешь команду?!

Он спокойно кивнул. Поставив фонарь на дорогу, я поднял руки вверх и пошел вперед.

А что же было делать иначе? Начать бой? С кем?

Отвели к стене дома. Стоял неподвижно, с поднятыми вверх руками. Какой-то командир, тыча мне прямо в лицо дулом нагана, кричал:

– Кто? Говори, кто?

Но как ответить? Кто они сами?

Один из бойцов, опираясь плечом и головой в стену и направив свою винтовку вдоль нее, старательно целился в мое левое ухо. Повернув к нему голову, я быстро спросил:

– Какого полка?

– 561-го, – спокойно ответил он.

Я сразу опустил руки, понял, что это не мятежники, так как такого полка в Кронштадте не было. Не обращая внимания на угрозы, спокойно ответил командиру:

– Я коммунист. Из тюрьмы. Не веришь? Посмотри на ноги, на чуни. Имею чрезвычайной важности сообщение для командования, медлить ни минуты нельзя. Задержишь – будешь отвечать сам. Как твоя фамилия?

Уверенный, решительный тон сразу подействовал. Передав командование, он повел меня в штаб роты. Уходя, я крикнул Баранову:

– Здесь наши, Красная армия!

Оба угловых дома Интернациональной улицы были сильно разрушены огнем артиллерии. Били с обеих сторон прямой наводкой. На каждом шагу попадались следы жестокого упорного боя: проемы без окон и дверей, поваленные телеграфные столбы, клубки спутанной проволоки, воронки от снарядов, проволочные рогатки, изрешеченные пулеметными очередями стены домов и, главное, частые зловеще темные большие лужи крови на ступенях лестниц, на снегу улицы, на панели… Кучки стреляных гильз, особенно на углах домов.

И везде красноармейцы: во дворах, вдоль стен, в проемах домовых ворот сидят, лежат, попыхивают в рукава махоркой. По углам перекрестков улиц готовыми к бою стоят пулеметы.

Вот оно – чудо, в которое мы в тюрьме, готовясь к расстрелу, не верили… Наши здесь, в Кронштадте! Они совершили невозможное – под сплошным заградительным огнем всех огневых средств могучей крепости перешли рыхлый, разбитый лед, зацепились, закрепились и сейчас снова готовы к бою за каждый выступ, за каждый дом, лестницу, переулок, до конца, до полной победы.

Мы стояли у крайнего двухэтажного углового дома Петроградской улицы, которым начиналась ее правая сторона, считая от Петроградских ворот. Дом Обуховича. Здесь расположился штаб группы.

Ворошилов стал расспрашивать меня о подробностях мятежа, о митинге, о настроениях жителей, об условиях пребывания в тюрьме. Я показал им чуни: мокрые, они оставили на полу большую лужу воды.

Вспомнив о М.И. Калинине, я передал, как тревожила его судьба всех коммунистов.

– Он в Москве. Успел уехать, – ответил Ворошилов.

Дыбенко продолжал расспрашивать меня о моряках, перебирая фамилии своих старых товарищей по флоту, интересовался их судьбой, поведением во время мятежа. Как мог, я отвечал на его вопросы.

– Вот что, – закончил Дыбенко, – даю тебе полвзвода красноармейцев. Иди на линкоры и приведи сюда десять военморов старого и молодого сроков службы поровну…

Поручение Дыбенко было выполнено.

С большими буханками хлеба под мышкой и банками мясных консервов в карманах вышли мы на площадь у Петроградских ворот.

По проталинам и лужам дороги через Петроградские ворота бесконечными лентами двигались во встречном направлении, одна мимо другой, две колонны: одна по обочине дороги из Кронштадта в Ораниенбаум – черная, в бушлатах и клешах, молчаливая, сумрачная, под конвоем красноармейцев – колонна сложивших оружие мятежников.

Другая, занимая всю середину дороги – из Ораниенбаума в Кронштадт, – бурно веселая, с песнями, в серых шинелях и белых маскировочных халатах – колонна по->4 бедителей».

После ликвидации Кронштадтского мятежа я, как и другие мои товарищи по академии, вновь сел за парту. В конце апреля сдал зачет по военной истории и начал готовиться к написанию диссертации по исследованию боевых действий Первой Конной армии под Ростовом. Мне казалось, что больше уже никаких боевых выездов для слушателей не предвидится.

Но скоро мне пришлось отложить диссертацию, нацепить на ремень наган и шашку. В мае из академии вновь откомандировывалась большая группа слушателей, которая вместе с М.Н. Тухачевским должна была срочно выехать в Тамбов для ликвидации антоновщины.

Меня вызвали в Главный штаб, где предложили принять во временное командование 15-ю сибирскую кавалерийскую дивизию, которая входила в состав войск Тамбовского района и действовала по ликвидации антоновщины. Отказываться от назначения я, конечно, не стал и срочно выехал в Тамбов, где располагался штаб командующего войсками Тамбовского района Тухачевского.

О сущности антоновского контрреволюционного мятежа мы в Военной академии знали хорошо. Еще в марте 1921 года В.И. Ленин указывал: «Враги, окружающие нас, потеряв возможность успешно провести интервенцию, рассчитывают на мятежи».

Контрреволюционный мятеж в Тамбовской губернии так же, как и Кронштадтский мятеж, имел целью свержение Советской власти и реставрацию капиталистических порядков. Контрреволюционные мятежи являлись ярким проявлением новой тактики классового врага.

Возглавляемые белогвардейцами, связанные с эсерами, меньшевиками и представителями иностранных государств, мятежники свои стремления восстановить власть и собственность капиталистов и помещиков на первых порах прикрывали «советской» вывеской.

Если в Кронштадте мятежники выдвинули лозунг «Советы без коммунистов», то антоновщина действовала под флагом «борьбы с продразверсткой» и «за свободную торговлю», а на самом деле – чтобы создать продовольственное затруднение в стране. Антоновские банды портили железные дороги, что подрывало подвоз хлеба к центру. В занятых районах они убивали партийных и советских работников, уничтожали и грабили советские учреждения, чинили чудовищные насилия над трудящимися. Пользуясь поддержкой местного кулачества и обманутой ими части крестьян-середняков, главари антоновщины организовали к концу 1920 года две армии.

Первоначальная борьба с бандами Антонова велась силами местных отрядов, которые, естественно, не в силах были ликвидировать основную массу банд. Чтобы ускорить ликвидацию антоновщины, весной 1921 года была создана комиссия ВЦИКа и посланы на Тамбовщину части Красной армии.

Первоначально командование войсками Тамбовского района возглавлял Павлов, но борьба с антоновщиной продолжала вестись безуспешно. В мае Павлов был отстранен от занимаемой должности, а в командование вступил Тухачевский, который крепил командование и штабы соединений и частей составом слушателей Военной академии, совместно с комиссией ВЦИКа разработал план операции по ликвидации антоновщины.

Район боевых действий был разбит на боевые участки с дислокацией на каждом участке определенного количества войск. Одновременно во главе боевых участков были созданы политические комиссии в составе секретарей укомов, начальника и комиссара боевых участков, начальника ГПУ и прокурора. На комиссии была возложена большая и ответственная задача. Они имели право самостоятельно, на месте предавать суду и выносить смертные приговоры за бандитизм.

Из Тамбова я направился в Козлов, где стоял штаб 15-й Сибирской кавалерийской дивизии, а следовательно, и штаб боевого участка. В этом районе располагались две кавалерийские бригады дивизии, третья оперировала в районе г. Кирсанова совместно с бригадой Григория Котовского.

Наряду с частями дивизии в состав Козловского боевого участка, помимо кавалерийских частей, входили местные отряды ЧОН, укомплектованные партийцами, рабочими и комсомольцами. Эти отряды несли главным образом службу по охране железных дорог. Железнодорожная линия тоже была разбита на участки, и для каждого была определена зона, в которой и действовали отряды. Регулярные части оперировали в самом районе, проводя ту или иную операцию по ликвидации банд.

Антоновцы действовали отдельными мелкими отрядами: от 50 до 150 человек и более крупными: от 150 до 500 человек. Вооружение банд состояло из винтовок, пулеметов и обрезов. Передвигались бандиты на лошадях, некоторые верхом, а часть – на крестьянских подводах. Тактика антоновцев сводилась к тому, что они часто меняли место пребывания и нападали только на небольшие подразделения Красной армии. При нападении на них они разбивались на мелкие группы и уходили в разных направлениях. Затем в определенное время и в определенном, заранее намеченном пункте собирались вновь.

Главари банд хорошо были осведомлены о действиях Красной армии через местных кулаков, которые поддерживали антоновское движение и помогали бандитам. Узнав о том, что советское правительство приняло жесткие меры по ликвидации антоновщины, бандиты начали частично уходить в подполье. Местные жители укрывали антоновцев.

Об этом наглядно свидетельствуют такие факты. Когда мы окружали то или иное село, в котором находились бандиты, те вдруг исчезали. Войдешь в село – ни одного антоновца. Оказывалось, бандиты переодевались в гражданское платье, прятали оружие и начинали выполнять ту или иную крестьянскую работу, выдавая себя за «мирных жителей».

Оповещение об угрозе бандитской шайке передавалось условными сигналами. Так, например, в районе станции Кочетовка кавалерийские подразделения неоднократно атаковывали мятежников в Хобатурском лесу, но каждый раз неудачно. Выяснилось, что крестьяне близлежащих сел крыльями ветряной мельницы или кострами и пожарами уведомляли бандитов об опасности.

Однако, какие бы хитрости бандиты ни применяли в своих действиях, кавалеристы разгадывали их. Помнится мне один из эпизодов боя с бандой, возглавляемой главарем под кличкой Карась. Эта банда действовала больше всего в Хобатурском лесу, а также в районе Липецкого уезда. Банда насчитывала свыше 500 всадников. Ее 2 тактика, как и других банд, заключалась в том, чтобы не ввязываться в бой с частями Красной армии, а нападать на мелкие подразделения и главным образом на обозы. Точно так же при преследовании банда расчленялась на группы, разбегалась в разные стороны, а затем вновь собиралась в намеченном пункте.

Находясь при полку в Кочетовке, мы неожиданно получили сообщение, что в Хобатурском лесу сосредоточилась большая банда. Подняв полк по тревоге, мы выступили ускоренным аллюром для ликвидации банды. Но, достигнув того места, где располагались бандиты, мы их там не обнаружили. Следы уводили нас в разные стороны. Выслав разъезды для разведки по всем направлениям, мы стали тщательно изучать лес. По показаниям лесников уточнили, что банда намеревается сделать налет на железнодорожный узел Кочетовка.

Теперь уже не было сомнения, что банда расположилась в лесу где-то неподалеку от станции. Это был густой лес, через который тянулся небольшой ручей с заболоченными берегами, поросшими густой травой. Там и расположилась банда Карася, выжидая темноты, чтобы внезапно налететь на Кочетовку.

Разведка подтвердила пребывание банды в указанном месте. Полк немедленно ускоренным темпом приступил к ее окружению. Однако болотистые берега ручья не дали полностью разгромить банду. Тем не менее по единственной дороге, которая вела к лесу, два эскадрона ворвались в гущу бандитского расположения, захватили до 200 пленных, зарубили около 50 бандитов, остальным же удалось скрыться. Бежал и раненый главарь Карась. После этого боя банда, принесшая так много бед, перестала существовать.

Другой эпизод связан с ликвидацией банды Лобана. Эта банда численностью более 100 человек оперировала в районе сел Кочетовка, Александровка, Мосаловка. В одном из этих сел она была захвачена кавалерийским полком первой бригады 15-й сибирской кавалерийской дивизии. Донесение командира полка успокаивало: главарь банды Лобан убит, опознан жителями и зарыт в таком-то месте. Однако сведения эти были недостоверны. Через неделю Лобан с несколькими бандитами явился в село Александровка, учинил расправу над местными бедняками-крестьянами, угрожая местью, если они не будут помогать бандитам.

Перепуганные крестьяне известили об этом штаб кавалерийской бригады. Я приказал срочно расследовать это дело. Почему командование кавалерийского полка сообщило, что главарь убит, когда он жив? И почему жители неправильно сообщили о том, что они опознали убитого Лобана?

Истина прояснилась после осмотра трупа. Оказалось, убит был другой бандит, очень похожий на Лобана. Крестьяне, обрадованные тем, что наконец избавились от ненавистного главаря банды, второпях упустили из виду особую примету настоящего Лобана, которому в одном из боев начисто отхватили пятку сабельным ударом. У его же мертвого двойника нога была цела.

Борьба с антоновщиной могла затянуться на более продолжительное время, если бы все население не пришло на помощь Красной армии. Крестьянство Тамбовщины все больше стало осознавать вредность и преступность бандитизма. Банды стали лишаться поддержки со стороны населения, их материальная и политическая база рушилась. Крестьянство, особенно бедняки и середняки, стало рассматривать действия бандитов как направленные не только против Советской власти, но и против крестьян-тружеников. Этому содействовала и принятая партией и правительством отмена продразверстки и замена ее продналогом.

В июле участились случаи, когда местное население само стало разоружать мелкие бандитские шайки, захватывать у них оружие и сносить его в местные исполкомы. Все это свидетельствовало о том, что ликвидация антоновщины подходит к концу.

В конце июля 1921 года я должен был вернуться в Москву в Военную академию. В связи с этим на должность начдива 15-й Сибирской кавалерийской дивизии был назначен Н.Д. Томин, прекрасный командир Красной армии, героически сражавшийся на Восточном фронте против атамана Дутова и адмирала Колчака.

Однако мне уехать в Москву не удалось. Командующий войсками Тамбовского района Тухачевский не отпустил меня, потому что борьба с антоновщиной еще не была закончена, а лишь вступала в более решительную фазу. Мне предложили принять командование 1-й кавалерийской бригадой, одновременно назначив председателем 3-й районной политической комиссии, штаб которой находился в селе Старо-Сеславино. В состав 3-й райполиткомиссии входили: командир бригады – председатель, и члены – бригадный комиссар Лапшин, от укома – Евдокимов, от исполкома – Попов, Панин, от Особого отдела – Пантеев, Сухарев.

На райполиткомиссию была возложена большая и ответственная задача. Имея в своем распоряжении кавбригаду, комиссия должна была в августе покончить с бандитизмом в намеченном для нее районе.

Как уже говорилось выше, борьба с антоновщиной при активной помощи населения стала идти успешно. Однако основные очаги контрреволюционного подполья не были вскрыты.

С моим прибытием в бригаду мы выработали на заседании политкомиссии конкретный план действий, предусматривающий строгие меры по отношению к тем лицам, которые активно участвовали в бандитизме. Они сводились к тому, что мы брали заложников того или иного села и обязывали жителей этих сел сносить оружие, указать, где и кто укрывает и помогает бандитам. Если эти требования в определенный срок не выполнялись, заложники подлежали суду Военного трибунала. Однако эти меры оказались недостаточными. Требовалось непосредственно проводить соответствующие операции.

Об одной такой операции я и хочу вкратце рассказать. Это было в районе Старо-Сеславино на одном из хуторов, где проживал богатый хозяин.

По данным Особого отдела и местных крестьян нам стало известно, что на этом хуторе часто укрывались бандиты и реализовывали награбленное имущество.

По прибытии на хутор мы допросили хозяина: бывали ли у него бандиты и не спрятано ли что-либо у него в доме или в усадьбе? Он все категорически отрицал. При этом заявил: если мы что-нибудь найдем, он отвечает головой.

После непродолжительного обыска около сарая под хворостом была обнаружена яма, в которой были зарыты большие тюки с мануфактурой. После этого кулак заявил, что он не знает, кто закопал мануфактуру. Я спросил, есть ли что-либо еще укрытое? И опять тот же ответ: больше ничего нет, а найдете, отвечаю головой!..

Находившиеся при мне кавалеристы долго вели обыск, но так ничего и не нашли. Случайно мне, находившемуся вместе с комиссаром бригады на огороде, пришла в голову мысль, а не закопано ли что-либо на грядках огурцов и помидоров? Решив проверить, я приказал кавалеристам клинками прощупать участок. Несколько минут спустя мне доложили, что обнаружены две ямы: одна на грядке, засеянной луком, а вторая – под огурцами.

И в них, как и в первом тайнике, было полным-полно всевозможных товаров, награбленных на станции Кочетовка.

– Все? – спросил я снова хозяина.

Он опустил голову, стараясь скрыть волчий блеск глаз.

– Да, все. Делайте со мной что хотите.

У нас с комиссаром подозрение к кулаку, у которого шел обыск, все больше возрастало. Мы уже собирались уезжать, когда комиссар заметил недалеко от дома кучу мусора и золы.

– А что, Иван Владимирович, – обратился он ко мне, – нет ли под этим мусором для нас подарочка?

Сказав это, он подошел к куче и, вынув клинок, ткнул им в грунт. При первой же попытке клинок стал входить в землю, как нож в масло. Оказалось, что и тут была свежая яма, в которой было зарыто нечто более ценное для нас, чем ранее найденное.

Бойцы извлекли около 50 винтовок и ящик, в котором хранились штампы и печати так называемого «Крестьянского союза», а также списки активистов некоторых сел, которые принимали участие в борьбе с бандитизмом.

Кулак, хозяин хутора, получил свое по заслугам.

К осени 1921 года антоновщина в Тамбовской губернии в основном была ликвидирована, и я опять возвратился в Москву для продолжения учебы в Военной академии.

Вспоминается, как год или два спустя нам, «академикам», довелось разговаривать с Лениным на одном торжественном заседании.

В числе других военных я был приглашен в президиум. Владимир Ильич подозвал нас к себе. Он был весел, шутил, смеялся. Узнав, что мы из академии, спросил:

– Ну как? Что тяжелее – учиться или воевать?

– Учиться, – в один голос признались мы.

Владимир Ильич рассмеялся, а потом уже серьезно сказал:

– Красная армия била врагов очень хорошо, умело. Но все-таки теперь наша главная задача – учиться и учиться…

Он оглядел нас, словно спрашивая, согласны ли мы, и добавил со своей доброй усмешкой:

– Надо же придумать: воевать легче! – и снова рассмеялся.

Таким и запомнился мне на всю жизнь наш Ильич – веселым, смеющимся…

До начала учебного года оставалось свободное время, и я решил использовать его для отдыха, так как боевые действия по ликвидации Кронштадтского и Тамбовского контрреволюционных мятежей сильно измотали меня.

По совету товарищей отправился на Кавказ. В те времена там еще не были развернуты лечебные учреждения, не говоря уже о специальных санаториях.

Северо-Кавказским военным округом командовал тогда К.Е. Ворошилов, и я рассчитывал, что он предоставит мне возможность отдохнуть на Черноморском побережье. Так оно и получилось…

Когда я прибыл в Ростов и доложил Клименту Ефремовичу о цели своей поездки, он направил меня в Сочи, сказав при этом:

– Сочи – прекрасный курортный город, там вы хорошо отдохнете. Кстати, повидаетесь с Озолиным. Он командует Сочинским оборонительным районом. Константин Иванович вас и устроит, а вы ему поможете в работе…

Поблагодарив Ворошилова, я направился в Сочи через Новороссийск, где находился штаб другого моего знакомого по фронтам Гражданской войны – Кожанова. Он организовывал оборону по всему Черноморскому побережью.

Встретились мы как старые друзья. Кожанов предоставил мне катер, на котором я и прибыл в Сочи. Прямо с берега я направился в штаб оборонительного района к Озолину.

Много времени прошло с тех пор, как мы не виделись. И вот он, Костя Озолин, снова передо мной – все такой же энергичный, неутомимый в работе, каким знал я его по 11-й кавалерийской дивизии. Тут же с ходу Константин Иванович достал из сейфа топографическую карту, показал мне, как он строит оборону Черноморского побережья на своем участке, и предложил, если я не устал, завтра выехать с ним на рекогносцировку и выбор огневых позиций для береговых батарей. Так начался мой «отдых» на Черноморском побережье.

Целыми днями мы с Озолиным носились верхом, выбирая огневые позиции для артиллерии и наиболее удобные места для размещения охраны побережья. А по вечерам вспоминали дни Гражданской войны, наших боевых друзей. Впрочем, военные дни и в 1921 году продолжались…

Сочинский оборонительный район находился на военном положении. Шпионы и контрабандисты шныряли по всему Черноморскому побережью, враг продолжал строить козни и наносить ущерб Советской власти. С нашей стороны требовалась большая бдительность. Пограничную службу несли части Красной армии.

В сентябре 1921 года Озолин с большим нетерпением ожидал приезда жены Ирины Карловны и четырехлетнего сына Жорика. Он не видел их с 1917 года, после того как оставил буржуазную Латвию и ушел в Красную армию отстаивать молодую Советскую республику.

Наконец он получает долгожданную телеграмму с сообщением, что семья едет таким-то поездом. Мы направились на станцию. И здесь нам сообщили страшную весть: поезд потерпел крушение, много жертв…

Озолин, как старший военный начальник Сочи, быстро организовал помощь пострадавшим. На место крушения был незамедлительно послан вспомогательный поезд с медицинским персоналом.

Мы с ним тоже выехали к месту катастрофы на дрезине. Среди погибших семьи Озолина не оказалось. Не 2 было их и среди оставшихся в живых. Костя страшно волновался. Но наши волнения были напрасны: оказалось, что его семья на этот поезд не попала.

Через несколько дней мы вновь встречали Ирину Карловну и Жорика.

Вечером Ирина Карловна рассказывала нам о жизни буржуазной Латвии того времени. Смешным, но в то же время и печальным, был ее рассказ о своем отце. Провожая дочь в Советскую Россию, отец сказал: «Поезжай, поезжай к своему большевику. Он за годы Гражданской войны, наверное, много золота награбил…»

Такую клевету распространяла буржуазия о героях великой Гражданской войны.

Костя, слушая жену, спросил ее:

– Ну а ты верила, что мы грабители?

– Если бы верила, – ответила Ирина Карловна, – не приехала.

Ирина была верным другом Константина Ивановича.

* * *

Шли годы…

Разгром Красной армией внешних и внутренних врагов Советского государства позволил Коммунистической партии переключить силы народа на восстановление разрушенного народного хозяйства. Но в то же время партия никогда не забывала о капиталистическом окружении, о возможности нового нападения со стороны империалистов. Она призывала рабочих и крестьян ни на минуту не забывать об укреплении обороноспособности Советского государства, быть в постоянной мобилизационной готовности.

Глава 6

«Жаль, что вас не посадили! А надо бы!»

Вспоминая важнейшие события в жизни народа и армии, нельзя обойти молчанием волну массовых репрессий видных государственных, политических и военных деятелей: А.И. Егорова, В.К. Блюхера, П.Е. Дыбенко, И.Ф. Федько, Я.И. Алксниса, М.Н. Тухачевского, И.П. Уборевича, И.Э. Якира, В.М. Примакова, А.К. Корка и многих других. Эти люди были активными участниками организации Красной армии, возглавляли в ней крупные объединения, беззаветно сражались в годы Гражданской войны за власть Советов. Эти люди были оклеветаны, им приписали чудовищное обвинение – «враг народа». Они погибли.

Как могло случиться такое вопиющее событие в нашей стране? История свидетельствует о том, что это было порождено культом личности И.В. Сталина.

Изоляцию выдающихся деятелей, проявивших себя на протяжении ряда лет борьбы с контрреволюционными силами, а затем и в годы мирной передышки, тяжело переживал весь народ и особенно мы, военачальники, многие из которых вместе с ними сражались и делили радости и невзгоды. Особенно меня потрясли аресты В.К. Блюхера, А.И. Егорова, П.Е. Дыбенко, И.Ф. Федько, К.К. Рокоссовского, К.И. Озолина. Некоторые из них были моими прямыми начальниками, не один раз я был с ними под пулями и снарядами в годы Гражданской войны. И вдруг их не стало. В голове не укладывалось это событие. На устный вопрос, заданный К.Е. Ворошилову по поводу ареста Озолина и Рокоссовского, Климент Ефремович ответил: «Ничего поделать не могу. Соответствующие органы доказывают их виновность».

…Обезглавливание армии продолжалось. Нас убеждали в виновности «изымаемых» людей. Многие из нас не верили клеветническим измышлениям, которые приписывались вчерашним нашим товарищам. Но любая попытка защитить того или иного обвиняемого вызывала подозрение на того, кто осмеливался это делать.

Меня не раз предупреждали начальник Политического управления РККА Л.З. Мехлис и заместитель наркома обороны по кадрам Е.А. Щаденко о том, к чему могут привести подобные высказывания. Помню, как ко мне пришел после отстранения от должности комкор Леонид Григорьевич Петровский. С ним мы еще в 1918 году вместе учились в академии. Я его знал как близкого своего товарища по партии, а также по военной службе. Выполняя в то время обязанности инспектора кавалерии, я принял Л.Г. Петровского и пригласил его к себе домой на ужин. Когда забрали Леонида Григорьевича, меня сразу же вызвал Мехлис… Учинил допрос и предупредил, что я общаюсь с «врагом народа».

Такой же случай произошел у меня с другим моим товарищем – К.К. Рокоссовским, которого я знал еще по Первой мировой войне и по службе в Красной коннице. Мы были с ним хорошими друзьями и остаемся такими же и поныне. В этот раз я звонил К.Е. Ворошилову лично в присутствии Константина Константиновича, которого пригласил к себе в кабинет. На мой вопрос, почему снят с должности комкор Рокоссовский, Ворошилов ответил, что пять раз в Наркомат обороны звонили из Наркомата внутренних дел и что он ничего не может поделать. Рокоссовский не успел дойти от меня к себе, как его… [арестовали]. После его изоляции меня вызывали и Мехлис, и Щаденко… И опять предупреждение «за связь».

В феврале 1938 года я был назначен командующим Закавказским военным округом. Когда в связи с этим я представился наркому, то он, вместо хорошего совета по работе, сообщил мне о том, что на меня в Особом отделе НКВД имеется восемнадцать обвинительных показаний! Я на это ответил товарищу Ворошилову: «Пусть будет даже сто показаний, я все равно от этого врагом не стану! Ну а если в этом есть у кого сомнение, то почему же назначают меня на должность командующего?!» Я просил наркома доложить Политбюро ЦК ВКП(б) и правительству об отмене решения о моем назначении.

Ворошилов ответил мне с удивлением: «От первого командира слышу, который отказывается от такой большой должности…» Затем начал меня убеждать, что сообщил мне эти сведения специальных органов лишь для того, чтобы я знал и имел это в виду…

Будучи сильно возбужденным и оскорбленным такими сведениями, переданными мне наркомом, я не удержался и сказал: «Что это? Предупреждение?! В таком случае как же мне после всего этого можно работать?!»

Нарком пообещал доложить мою просьбу об освобождении от должности командующего округом. Но все это осталось без каких-либо последствий. Возможно, Ворошилов об этой моей просьбе никому и не докладывал. Он начал просить меня, чтобы я немедленно выехал к новому месту службы, и я вынужден был на второй же день после этой аудиенции уехать в Тбилиси.

С грустным настроением я прибыл на новое место своей службы. Но и во время командования округом меня не оставляли в покое. Волна репрессий продолжалась. Чуть ли не каждый день по ВЧ звонил мне замнаркома Щаденко и запрашивал меня – могу ли я ручаться за своего начальника штаба округа комдива Толбухина. С таким же вопросом он обращался ко мне и по поводу комдива Собенникова, который командовал в округе кавалерийской дивизией. «На них много обвинительных показаний», – доказывал Щаденко. Что я мог ему ответить? «Они честно работают и не вызывают никаких подозрений». Однако эти мои высказывания для Щаденко, видимо, были недостаточно убедительными. Он не раз переспрашивал меня, добиваясь того, чтобы я согласился с ним или же поручился за них.

– Так что же, вы ручаетесь за Толбухина и за Собенникова?

Мне такие разговоры с Щаденко были противны. Как я уже говорил, мне было известно, что и на меня есть много клеветнических наговоров. Чтобы скорее покончить с такого рода разговорами, я вновь подтверждал, что они честные люди и ничем себя не скомпрометировали. Снова подтверждал свое поручительство. Возможно, этим самым я в какой-то мере содействовал спасению их от ареста.

История Великой Отечественной войны показала, что Петр Петрович Собенников, ставший генерал-лейтенантом, и особенно Федор Иванович Толбухин героически проявили себя в боях с фашистскими полчищами. Имя Маршала Советского Союза Ф.И. Толбухина стоит в первых рядах наших выдающихся военачальников.

Возмущало меня отношение к военным кадрам со стороны отдельных работников Особого отдела Закавказского военного округа. Эти люди, их начальники, обычно уже после «изъятия» военнослужащих из части или соединения докладывали мне, что таких-то следует «изолировать», виновность их доказана. На мой вопрос, в чем заключается их виновность, я получал шаблонный ответ:

– Оказался врагом народа. Замешан в заговоре. Дана санкция прокуратуры, есть указание свыше.

Неограниченная власть органов прикрывалась авторитетом «свыше». В 1939 году был репрессирован даже прокурор округа…

Осенью 1938 года меня вызвали в Москву. Прихожу к начальнику Главпура Л.З. Мехлису в кабинет. Не успел я войти, как он сразу же с криком набросился на меня за то, что я покритиковал его. А критика заключалась в том, что мною указано было начальнику политуправления округа на то, что в его докладе слишком превозносится Мехлис. Чуть ли не на каждой странице доклада была ссылка «Мехлис сказал», его цитата и тому подобное. Видимо, об этом донесли Мехлису, который воспринял такое сообщение болезненно. И вот он во время моей аудиенции у него кричал: «Жаль, что вас не посадили! А надо бы!»

Конечно, я был ошеломлен таким отношением ко мне со стороны начальника Главпура Красной армии. Меня это оскорбило. В ответ Мехлису я сказал: «Меня арестовывать не за что!» Хлопнул дверью и направился к наркому К.Е. Ворошилову. Доложив ему об инциденте, просил довести это дело до ЦК партии.

Нарком тут же при мне вызвал Мехлиса, сделал ему замечание и «помирил» меня со своим замом…

Большое «изъятие» высшего начсостава из рядов армии, несомненно, нанесло сильный ущерб обороноспособности нашей страны. Но ослабевающие высшие звенья в армии продолжали заполняться «молодыми» растущими кадрами. Наркомом обороны был назначен С.К. Тимошенко, начальником Генштаба К.А. Мерецков. На должность командующего войсками Киевского военного округа выдвинулся комкор Г.К. Жуков. Подобран был крепкий, хорошо знающий начсостав на должности начальников штабов округов. Достаточно назвать ряд товарищей, таких как В.Д. Соколовский, М.А. Пуркаев, М.М. Попов, А.И. Антонов, Ф.И. Толбухин и другие. Должности членов Военных советов округов заняли молодые, но опытные политические работники.

Эти кадры вырастила партия еще в годы Гражданской 8 войны. Многие из них участвовали в боях против японских самураев на Халхин-Голе, другие – в освободительном походе в Западную Украину и Западную Белоруссию, в финской кампании.

Опыт боевой подготовки войск в 1939–1940 годах и большой сбор высшего командного состава в декабре 1940 года показали, что, несмотря на большую брешь в личном составе высшего звена армии, она была восполнена достойными военачальниками.

В один из жарких сентябрьских дней 1939 года меня вызвала к прямому проводу Москва.

Вызовы такого рода для меня, командовавшего Закавказским военным округом, были не в диковинку. Нарком обороны, Генеральный штаб регулярно запрашивали о боевой учебе войск, о мерах по охране государственных границ с Турцией и Ираном.

Но в этот день меня ждало совсем другое – приказ наркома обороны К.Е. Ворошилова о немедленном выезде в Киев.

Ничего загадочного в этом коротком разговоре по прямому проводу не было. На Западе фашистская Германия «малой кровью» одерживала одну победу за другой.

1 сентября 1939 года в 4 часа 45 минут немецко-фашистские войска вторглись в Польшу. 14-я армия группы армий «Юг» захватила Верхне-Силезский промышленный район и, обойдя находящиеся там польские укрепления, уже на десятый день форсировала реку Сан, вышла к Львову.

Все факты свидетельствовали о том, что пройдет еще несколько дней и «польская кампания», как ее именовали немцы, кончится.

Могло ли Советское правительство равнодушно взирать, как гитлеровские войска подходят к нашим государственным границам? Могло ли оно бросить на произвол судьбы миллионы западных украинцев и белорусов?..

Настал исторический час их освобождения. 17 сентября наши войска перешли польско-советскую границу на всем ее протяжении. Заявление Советского правительства по этому поводу гласило:

«Предоставленная самой себе и оставленная без руководства, Польша превратилась в удобное поле для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Поэтому, будучи доселе нейтральным, Советское правительство не может больше нейтрально относиться к этим фактам».

При такой напряженной обстановке я не удивился срочному вызову в Киев.

Прилетев в столицу Украины на двухместном разведчике-истребителе Р-10, я прямо с аэродрома направился в штаб Киевского военного округа, где был принят командующим С.К. Тимошенко и членом Военного совета Н.С. Хрущевым.

– Есть приказ наркома обороны Климента Ефремовича Ворошилова о вашем временном назначении на новую должность, – сказал мне Тимошенко. – Принимайте 12-ю армию Украинского фронта в составе танкового, двух кавалерийских корпусов и двух отдельных танковых бригад. Задача – двинуться навстречу немецко-фашистским войскам, остановить их продвижение на восток, обеспечить безопасность населения Западной Украины.

Н.С. Хрущев подробно проинформировал меня о настроениях поляков и западных украинцев по ту сторону границы, о великой освободительной миссии, которая выпала на долю Красной армии. Он был хорошо осведомлен о том, что происходит за Саном, Бугом и Вислой.

– Население Западной Украины должно почувствовать коренную разницу между Красной армией и фашистскими полчищами Гитлера. Не только военную, но и идеологическую, – подчеркнул Н.С. Хрущев. – Наша армия – армия-освободительница, и этим должно быть проникнуто сознание каждого бойца и командира; этим должно диктоваться и ее поведение на польской территории. Ну а немцы… – Никита Сергеевич весело прищурился. – Им мы линию поведения диктовать не будем. Если у них не возьмет верх благоразумие, пусть пеняют на себя!..

В тот же день я отбыл в районный центр Городок, где разместился штаб группы советских войск, принимавших участие в освободительном походе.

План, разработанный нами в штабе группы, был прост: форсировать Буг, стремительно выдвинувшись за Чертково. Никакой артподготовки не предпринимать, чтобы не вызвать жертв со стороны мирного населения.

17 сентября наши войска перешли советско-польскую границу на всем ее протяжении. И вот мы уже за рекой Стрый в непосредственной близости от ударных частей 14-й немецкой армии.

«Как поведут себя фашисты, столкнувшись с нами лицом к лицу? – думал я. – Решатся ли они на встречное сражение, чтобы силой пробиться дальше на восток?..»

Но для размышлений времени оставалось мало. Надо было предупредить немецко-фашистское командование.

Встреча с представителем немецкого командования состоялась в Дрогобыче. Подтянутый офицер с фашистскими атрибутами на рукаве и на лацканах мундира молча выслушал мое требование об отводе немецких частей за реку Сан.

Затем он сказал, что тотчас же свяжется со своим начальством, передаст ему содержание нашего разговора.

– Надеюсь, это не ультиматум и мы останемся добрыми друзьями, – усмехнулся офицер. Но улыбались одни его губы, глаза же не в силах были погасить огоньки сдерживаемой злобы. – Что же касается этих… поляков, – он пренебрежительно махнул рукой, – то с ними кончено…

Меня передернуло от этих циничных слов, и я резко оборвал фашиста:

– Мы с Польшей не воюем. Но не следует забывать, что народы, населяющие Западные Украину и Белоруссию, несправедливо отторгнуты от Советского Союза и стремятся к воссоединению со своей Родиной.

– Яволь! – щелкнул каблуками гитлеровец, словно вполне соглашаясь со мной.

Была установлена временная демаркационная линия, обозначено точное и самое кратчайшее время отхода немецко-фашистских войск за реку Сан. К слову сказать, отступая, они не удержались, чтобы не «отомстить» нам – подожгли и взорвали в Дрогобыче нефтеперегонный завод. Немало пришлось потрудиться нашим саперам, чтобы спасти город от огня.

Несмотря на наше решительное предупреждение, гитлеровцы под всяческими предлогами оттягивали окончательный отход за демаркационную линию. Уж очень им хотелось похозяйничать на Западной Украине, попользоваться чужим добром. Свои проволочки они мотивировали тем, что еще не сломлено сопротивление группы польских войск под командованием генерала Андерса.

Об этом генерале хочется сказать несколько подробнее.

Ослепленный ненавистью к Советскому Союзу, Андерс пытался задержать продвижение наших войск, но, получив сокрушительный удар, он бросил своих солдат, чтобы бежать в Венгрию. Переодетый в штатское, легко раненный, Андерс вместе с другими своими офицерами попал к нам в плен.

В целях избежания излишнего кровопролития я предложил Андерсу написать обращение к польским солдатам, чтобы они добровольно сложили оружие. Он долго куражился, но в конце концов дал согласие.

Понадобилось еще несколько дней на то, чтобы полностью очистить Западную Украину от немецких фашистов.

28 сентября в Москве был подписан советско-германский договор о границе. Демаркационная линия отодвинулась к Бугу. Вскоре Западная Украина по волеизъявлению своего народа добровольно вошла в состав Украинской Советской Республики.

А с этим кончилось и мое временное пребывание в войсках Киевского военного округа. Я вернулся обратно на Кавказ.

Но и после сентябрьских дней 1939 года часто вспоминал надменного гитлеровского офицера, с которым вел переговоры в Дрогобыче. Как бы подчеркнуто учтиво он ни держался, какие бы фразы о «дружбе» фашистской Германии и Советского Союза он ни произносил, я чувствовал, что передо мною жестокий, опьяненный запахом крови враг. И знал я, что нам еще доведется встретиться с подобными ему на поле боя.

Так оно и случилось.

Часть третья

Великая отечественная

Глава 7

Командующий Южным фронтом

Как ни длинен июньский день, а все же и ему приходит конец.

Уже смеркалось, когда я покинул штаб Московского военного округа. Перед уходом из кабинета перевернул листок настольного календаря.

Завтра – 22 июня, воскресенье. Правда, за последние месяцы воскресные дни были для меня нерабочими весьма условно: военные тучи, несмотря на существование советско-германского пакта о ненападении, грозно сгущались над нашей страной, и у меня, как у командующего войсками округа, дел было по горло.

Машина, мягко шурша резиной по нагретому асфальту, влилась в общий поток, чтобы свернуть с широкой центральной магистрали в тихий Ржевский переулок, где я жил с семьей – женой и двоими детьми.

Откинувшись на сиденье рядом с шофером, я просматривал субботнюю «Вечерку». Военные действия в Сирии… Положение на ливийско-египетском фронте… Гибель английского гидроплана… Сообщение агентства Рейтер: в коммюнике министерства авиации говорится, что небольшое число германских самолетов появилось сегодня над Англией.

Обычная, уже примелькавшаяся сводка с Западного фронта.

И на этой же полосе справа – хроника столицы: утро на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке; выезд юных пионеров в лагерь; коротенькая информация о предстоящем открытии водного стадиона в Химках.

Я невольно подумал о том, что буду делать завтра. Может, с утра проехаться в Химки или провести день у себя на даче в Серебряном Бору?

Москва сверкала электрическими огнями. Пока машина стояла у светофора, я рассеянно изучал афиши на рекламном щите: в «Эрмитаже» на днях начинает гастроли джаз-оркестр Леонида Утесова.

Откуда-то из распахнутого окна, вплетаясь в автомобильные гудки и людской гомон, доносились слова популярной песни:

Любимый город может спать спокойно

и видеть сны, и зеленеть среди весны…

Любимый город может спать спокойно!.. Пройдет еще несколько часов, и ночная тишина опустится над Москвой. А на западе самолеты с черными крестами и паучьей свастикой обрушивают бомбы на затемненные европейские города. В Берлине Гитлер в окружении своих фельдмаршалов и генералов, склонившись над картой, прочерчивает новые маршруты войны…

Кто знает, в какую сторону уткнутся острия стрел, обозначающих движение танковых армий, опьяненных легкими победами в Европе, вышколенных, великолепно оснащенных дивизий СС и гренадеров?

Сомневаться не приходилось: Гитлер готовит войну против СССР. По долгу службы я ежедневно знакомился с донесениями в Генеральный штаб, поступавшими из приграничных военных округов. Они были неутешительны. Участились случаи нарушения фашистскими самолетами нашей государственной границы. Не мог не вызвать серьезных раздумий и тот факт, что самолеты-нарушители перелетали нашу границу с полным боевым оснащением.

Советские летчики могли бы в каждом случае наказать нарушителей, но это было запрещено. Считалось, что подобные инциденты являются не чем иным, как провокацией отдельных офицеров германских военновоздушных сил.

В Прибалтийском военном округе наши истребители принудили приземлиться звено фашистских самолетов.

Однако и после этого, далеко не случайного, эпизода было запрещено открывать огонь по нарушителям.

Только подумав об этом, я уже не мог отрешиться от сомнений, смутной тревоги, одолевавших меня в последнее время: так ли уж прочен пакт о ненападении, подписанный правительством фашистской Германии? Можно ли верить слову Гитлера, подмявшего под себя Австрию, Чехословакию, Польшу, залившего потоками крови поля Европы? С одной стороны, памятная фотография: Гитлер и Молотов после подписания пакта о ненападении, а с другой – свыше пятисот нарушений воздушной границы СССР, зафиксированных за короткий период.

14 июня 1941 года в печати было опубликовано опровержение ТАСС, в котором говорилось:

«…По данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям».

В это успокаивающее сообщение нашего официального органа, казалось бы, нельзя было не верить. И все же факты говорили о другом…

Концентрация германских войск на наших границах не имела иного повода, кроме подготовки нападения на Советский Союз. Вызывала подозрение и внезапная акция германского правительства – начавшаяся 20 июня широкая волна арестов всех тех, кто в той или иной мере проявлял симпатии к Советскому Союзу. История учит, что одним из верных предвестников войны является изоляция в своей стране элементов, сочувствующих тому государству, против которого не сегодня завтра начнутся боевые действия.

Но ни опровержение ТАСС, ни другие газетные статьи, к сожалению сыгравшие немалую роль в снижении мобилизационной готовности Красной армии и притуплении бдительности советского народа, не могли заставить нас, старых военных, искренне поверить в то, что фашистская Германия отказалась от бредовой идеи «Дранг нах Остен», или, иначе говоря, от нападения на Советский Союз.

Да, мы, особенно в высших военных кругах, знали, что война не за горами, что она стучится у наших ворот. И все же, надо честно признать, дезинформация вроде вышеприведенного опровержения ТАСС, настойчивая пропаганда вроде той, что «если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы», привели к некоторой самоуспокоенности. Ориентация на то, что мощная концентрация немецких войск на наших границах – всего лишь провокация, на которую не следует болезненно реагировать, дескать, правительство Германии только «играет» на наших нервах, в какой-то мере заворожила и нас, командующих военными округами, и Наркомат обороны, имевший возможность составить точный прогноз «военной погоды» на 22 июня 1941 года.

На душе у меня было тревожно. Невольно вспомнились все события этого субботнего дня. В полдень мне позвонил из Кремля А.Н. Поскребышев:

– С вами будет говорить товарищ Сталин…

В трубке я слышу глуховатый голос:

– Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?

Коротко доложил главе правительства о мерах противовоздушной обороны, принятых на сегодня, 21 июня.

В ответ услышал:

– Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов.

В результате этого короткого разговора у меня сложилось впечатление, что Сталин получил новые тревожные сведения о немецких военных планах, о том, что фашисты вот-вот нападут на нашу страну.

Я тут же отдал распоряжение своему помощнику по ПВО генерал-майору М.С. Громадину: в лагерь зенитную артиллерию не отправлять, привести ее в полную боевую 6 готовность.

Вечером был у наркома обороны Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко и начальника Генерального штаба генерала армии Г.К. Жукова и узнал, что тревожные симптомы надвигающейся войны подтверждаются. Настораживает и подозрительная возня в немецком посольстве; сотрудники всех рангов поспешно уезжают на машинах за город.

Позднее снова зашел в Генеральный штаб к Г.К. Жукову.

– По донесениям штабов округов, – сказал он, – на границах как будто бы все спокойно. Тем не менее я звоню всем командующим приграничных округов и предупреждаю их о возможном нападении со стороны фашистской Германии. Эти предположения подтверждаются данными нашей разведки, о которых вы знаете. Вместе с наркомом мы докладывали обстановку товарищу Сталину, но он одернул нас, сказав, что мы поднимаем панику, принимая провокации за войну. Осторожность не мешает, поэтому предупреждаю командующих войсками.

На мой вопрос, каково сейчас соотношение сил наших и германских, Жуков коротко ответил:

– У немцев, насколько мне известно, нет общего превосходства.

Итак, реальная опасность войны возникла совершенно отчетливо.

Надо было немедленно, и впоследствии это стало очевидным, дать командующим приграничных военных округов короткий, четкий оперативный план. К сожалению, это не было сделано.

…Усталый, с тревожными думами о надвигающейся военной грозе, ехал я к семье на дачу.

В 3 часа ночи 22 июня меня разбудил телефонный звонок. Срочно вызывали в Кремль… Сразу возникла мысль: «Война!..»

По дороге заехал в Генштаб. Г.К. Жуков по ВЧ разговаривал со штабами приграничных военных округов. После телефонных переговоров Жуков коротко информировал меня:

– Немецкая авиация бомбит Ковно, Ровно, Севастополь, Одессу.

Я поспешил в Кремль. Меня встретил комендант и тотчас проводил к Маршалу Советского Союза Ворошилову. Климент Ефремович спросил:

– Где подготовлен командный пункт для Верховного командования?

Этот вопрос меня несколько озадачил.

– Такую задачу передо мной никто не ставил, – говорю я Ворошилову. – Штаб Московского военного округа и ПВО города командными пунктами обеспечены. Если будет необходимо, можно передать эти помещения Верховному командованию…

Затем мне было объявлено, что правительство назначило меня на должность командующего войсками Южного фронта. Отбыть к месту назначения предлагалось сегодня же.

Каждая минута была дорога. Штаб МВО согласно моим указаниям срочно выделил полевой штаб для Южного фронта из командиров Московского военного округа и стал готовить специальный железнодорожный состав для отправки штабных работников на фронт.

22 июня в 15 часов я снова был уГ.К. Жукова и хотел получить от него оперативную обстановку и задачу для Южного фронта. Но лично от Жукова никаких указаний не получил, так как он, как и я, спешил в этот день выехать на фронт. После этого я был в Оперативном управлении Генштаба, где мне сказали, что обстановку и задачи я получу на месте.

Война меня, кадрового военного, не пугала, хотя я предчувствовал, что эта, нынешняя, будет куда тяжелее, чем обе предыдущие.

Перед расставанием жена спросила:

– Как ты думаешь, сколько будет продолжаться война?

Не знаю почему, но я, не задумываясь, ответил:

– Не меньше трех лет…

Вечером 22 июня железнодорожный состав с полевым управлением Южного фронта ушел из затемненной, посуровевшей Москвы.

Во время следования с эшелоном на юг мы вместе с исполняющим обязанности начальника штаба фронта генерал-майором Г.Д. Шишениным и членом Военного совета А.В. Запорожцем изучали район предстоящих боевых действий.

Засиделись допоздна. Но проснулся я рано и распахнул тяжелую шторку затемнения – в вагоне и без того было душно.

За окном сверкнула широкая голубая лента Днепра: поезд втянулся в узкий коридор железнодорожного моста. Вдали на зеленых холмах замаячил золотистый купол Киево-Печерской лавры…

Рядом со мной стоял Запорожец. Лицо его было каким-то окаменевшим. Мы не обмолвились ни единым словом, но, как видно, оба думали об одном: «Юнкерсы» уже побывали над городом.

И хотя мы знали, что Киев не пострадал от внезапного налета фашистских самолетов, взор настороженно скользил по вздымающейся к Печерску террасе крыш, выискивая зияющие дыры. Нет, все в порядке! Наши зенитчики и летчики не дали врагу свершить свое черное дело.

Нас встретил представитель штаба Киевского военного округа. Полное лицо его выглядело осунувшимся, под глазами залегли синие круги, видно, провел ночь без сна.

Чуть охрипшим голосом он доложил о том, что нам и так было уже известно: обстановка на Юго-Западном фронте в результате внезапного вторжения немецко-фашистских войск сложилась очень тяжелая.

Я осведомился о подробностях боевых действий Юго-Западного фронта за вчерашний день. Но о том, что делается за чертой Киева, тем более на дальних, приграничных рубежах округа, штабист не знал. Немецкая авиация внезапными бомбовыми ударами в первые же минуты войны вывела из строя ряд важнейших линий и узлов связи.

Попытка связаться из города с командующим Юго-Западным фронтом генерал-полковником М.П. Кирпоносом тоже оказалась безуспешной: телефон ВЧ не работал, а для переговоров по радио требовалось много времени, которого у меня не было.

Надо было спешить на командный пункт Южного фронта в Винницу. Прибыли мы на КП 24 июня, и я был страшно разочарован его неподготовленностью. Передо мною сразу встал вопрос: как же отсюда управлять войсками? На КП не оказалось ни одного телефонного и телеграфного аппарата, ни одной радиостанции.

Пришлось мобилизовать местные средства и с их помощью устанавливать связь с войсками, на что терялись драгоценные часы.

Из переговоров со штабами 9-й армии и 17-го стрелкового корпуса (штаб 18-й армии прибыл с опозданием и развернул боевую работу лишь 28 июня) стало известно, что на всем протяжении Южного фронта противник наземными войсками и авиацией ведет усиленную разведку, а также систематически бомбит железнодорожные узлы – Жмеринку, Казатин, Помощную и города Одессу, Севастополь. Да и Винница, как я увидел в первый день приезда, тоже подверглась ожесточенному воздушному налету.

О положении на Юго-Западном фронте мне вкратце сообщил по ВЧ командующий фронтом генерал-полковник Кирпонос. Он сказал, что на правом фланге фронта в районах Владимир-Волынск, Луцк, Дубно и Ровно противник вторгся крупными силами. Немецкие танковые части достигли Ровно, Дубно, а пехотные быстро продвигаются на Львов, Броды…

Одновременно Кирпонос сообщил, что он предпринимает необходимые меры с целью остановить наступление врага и нанести по его группировке контрудар подтягивающимися подвижными соединениями.

На следующий день после моего приезда в Винницу штаб получил директиву народного комиссара обороны, в которой было сказано, что из резерва Ставки Главного командования создана группа армий под командованием Маршала Советского Союза С.М. Буденного. Армиям Южного фронта ставились оборонительные задачи: прикрывать государственную границу в своих полосах и не допустить вторжения немецко-фашистских войск на нашу территорию.

Надо сказать, что по сравнению с Юго-Западным наш Южный фронт считался относительно «спокойным». В положении войск фронта 22 июня и в течение последую-;0 щих трех дней существенных изменений не произошло.

Мы воспользовались этим затишьем, чтобы, напрягая все силы, привести войска в боевую готовность, наладить четкую связь, подтянуть в самый кратчайший срок к границе и ввести в бой части прикрытия. Задача не из легких, если учесть, что ночью 22 июня вблизи границы стояли лишь отдельные батальоны. Главные же силы войск прикрытия находились в учебных лагерях, отстоявших от кордона где на тридцать, а где и на все семьдесят километров.

Первые дни войны показали, что оперативное развертывание войск фронта не соответствует условиям сложившейся обстановки, поэтому были приняты меры по перегруппировке части сил 9-й армии для усиления оперативной плотности войск на правом крыле фронта. В частности, на правый фланг 9-й армии был перегруппирован 48-й стрелковый корпус (две стрелковые дивизии), а в район Бельцы 2-й механизированный корпус. На стык 18-й и 9-й армий из района Каменец-Подольский был переброшен 55-й стрелковый корпус (две стрелковые дивизии), который занял оборону на рубеже восточнее Липкан и был включен в состав 18-й армии. В результате этой перегруппировки повысилась оперативная плотность на стыке 18-й и 9-й армий.

Спокойствие длилось недолго. Уже в ночь на 26 июня две дивизии противника под прикрытием сильного огня артиллерии и при поддержке авиации атаковали наши части. Им удалось форсировать Прут и захватить Скуляны. Контратакой 116-й стрелковой дивизии противник был отброшен за реку, при этом он понес потери свыше 700 солдат и офицеров убитыми и ранеными.

А 1 июля, сосредоточив севернее Яссы, Ботошаны крупные силы 11-й немецкой и 3-й румынской армий, враг перешел в наступление на могилев-подольском и бельцком направлениях.

Всё нарастающие раскаты артиллерийской канонады, вой пикирующих бомбардировщиков и взрывы авиационных бомб свидетельствовали о сильных, не прекращающихся ни днем ни ночью боях.

Используя двойное, тройное численное превосходство в силах и средствах на направлениях главных ударов, немецко-румынские войска, отражая контратаки наших частей, к исходу 7 июля вышли на рубеж Хотин, Тырново, Бельцы.

В это же время 1-я танковая группа и 17-я армия противника овладели г. Бердичев. Войска наших 18-й и 9-й армий оказались под угрозой окружения.

Фашистские войска на юго-западном направлении ставили себе основной целью внезапным молниеносным ударом разгромить советские войска в приграничных с Польшей и Венгрией районах. Оккупация Западной Украины должна была лишить Советский Союз крупных продовольственных и промышленных ресурсов и создать условия для успешного продвижения войск вермахта на восток.

Для достижения этой цели потребовалось сосредоточить огромную массу военной техники. По сведениям нашей разведки, Гитлер бросил против войск Юго-Западного и Южного фронтов так называемую группу «Юг» в составе трех полевых армий, одной танковой группы, двух румынских армий и венгерского корпуса.

Всего же на юго-западном направлении наступало более сорока пехотных, танковых и моторизованных немецких дивизий, а также около тридцати пехотных дивизий и бригад стран-сателлитов.

Этим фашистским силам противостояли: 5, 6, 12 и 26-я армии и несколько механизированных корпусов Киевского Особого военного округа, переименованного в Юго-Западный фронт; 9-я и 18-я армии, 2, 16 и 18-й механизированные корпуса Южного фронта, созданного на базе Одесского военного округа.

10 июля 1941 года в целях организации тесного взаимодействия и координации боевых действий двух фронтов было создано Юго-Западное направление, главнокомандующим которого был назначен Маршал Советского Союза С.М. Буденный, а членом Военного совета Н.С. Хрущев.

Между фронтами устанавливалась разграничительная линия: Кременчуг, Винница, Коломыя.

Рассматривая соотношение сил сторон на юго-западном направлении, следует отметить, что оно в количественном отношении было равным. Но инициатива оказалась в руках немецко-фашистских войск, которые по заранее разработанному плану сконцентрировали свои усилия на избранных ими направлениях. Благодаря этому им удалось создать на этих направлениях большое численное превосходство, в чем и заключалось основное преимущество немецко-фашистских войск в начальный период войны.

Можно ли было установить равновесие в силах? Я лично считаю, что этого можно было добиться при наличии заранее разработанного плана действий советских войск, чего, к сожалению, мы не имели. Наши действия вытекали из общей задачи Главного командования: отразить вероломное вторжение и остановить наступление врага. В оперативной директиве, направленной наркомом обороны по прямому проводу войскам приграничных округов в первый день войны, так и было указано:

«Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу».

Но на каком именно рубеже, какими силами и средствами отразить внезапное нападение врага, не указывалось. А между тем обстановка настоятельно этого требовала. Противник сорвал наш план прикрытия и навязал нам свою волю, принудив вести боевые действия в невыгодной для нас обстановке.

Не имея конкретной, вытекающей из обстановки задачи, наши войска вынуждены были вести боевые действия на случайных рубежах. Характер этих действий был неопределенный, соотношение в силах – невыгодное для нас.

Одной из характерных особенностей, отрицательно отразившейся на боеспособности советских войск, являлось то, что война застала наши танковые и мотострелковые соединения и части в стадии реорганизации и неукомплектованности их новой боевой техникой. Так, например, 2-й и 18-й мехкорпуса на вооружении имели танки устаревших марок (БТ-2, БТ-5, БТ-7, Т-26, Т-37 и Т-38). Эти танки хороши были как учебные, но боевая мощь их весьма относительная.

Вместе с этим растерянность командного состава и штабов вследствие отсутствия боевого опыта часто приводила к потере управления войсками, что сильно отражалось на боеспособности частей.

В приграничных соединениях в первые дни войны наблюдалось очень много ненормальных явлений. Бывший командир полка стрелковой дивизии, дислоцировавшейся в районе Перемышль, рассказал мне, что «в субботу, 21 июня, большинство офицеров было отпущено на зимние квартиры. В лагерях, где располагались части дивизии, подразделения остались без командного состава. И вот, когда в 3 ч 30 мин Перемышль подвергся обстрелу со стороны противника, офицеры, в том числе и я, бросились к штабу полка. Но когда мы прибежали к штабу, он был уже охвачен пламенем и мы без оружия еле добрались до своих подразделений. В это время подразделения по тревоге приводили себя в боевую готовность. Требовалось пополнение боекомплектов частей, а склады с боеприпасами в это время подверглись бомбежкам и горели. В таком тяжелом положении оказались все части дивизии, находившейся в приграничном районе».

Подобный случай являлся, как известно, не единичным. Такое положение в связи с внезапным, вероломным нападением фашистских войск являлось характерной причиной тяжелой обстановки на фронте, но, как мне думается, это не учитывалось Верховным главнокомандованием. Только этим и можно объяснить неконкретность и непосильную постановку задач войскам, действующим на юго-западном направлении.

Некоторые историки называют первоначальные боевые действия в Великой Отечественной войне на Украине «приграничным встречным сражением», другие именуют их «обороной советских войск», в силу чего врагу невольно ставится в заслугу прорыв этой мнимой обороны.

В действительности же никакой организованной обороны создать и занять наши войска в первые дни войны не смогли. Бои носили разрозненный характер. Вместо сплошного фронта обороны, который не мог быть создан из-за неорганизованного вступления в бой частей прикрытия, – отдельные очаги и очажки. Этим своим утверждением я отнюдь не хочу принизить героизм бойцов и командиров, принявших на себя первый мощный удар врага. Они дрались с невиданным упорством, стойкостью. Память о них не померкнет в веках!

Несмотря на сложность обстановки, командиры частей и соединений нередко проявляли исключительную инициативу и находчивость.

Например, командир 16-го механизированного корпуса комдив Соколов во время следования на автомашине из штаба фронта через Казатин узнал, что танки противника заняли Бердичев. Комдив Соколов объединил действовавшие в районе Казатина разрозненные части наших войск в единый кулак и организовал отпор врагу, тем самым воспрепятствовав продвижению противника в южном и юго-восточном направлениях.

Должен сказать и о том, что наряду с организацией отпора наседавшему противнику нам приходилось подавлять ряд кулацких восстаний, которые были организованы немецкими агентами и специально созданными для этих целей немецкими летучими отрядами. Так, например, 10 июля нашими войсками было подавлено кулацкое восстание в селении Чимишлия, all июля оказана помощь истребительному батальону НКВД в подавлении вспыхнувшего восстания в районе Гура-Галбена (30 км юго-западнее Кишинева).

Как командующий войсками Южного фронта, хорошо осведомленный о боевых действиях в первые дни войны на юго-западном направлении, я бы назвал эти бои отступательно-оборонительными.

Именно отступательно-оборонительный характер боевых действий вынудил нас с первых же дней войны начать эвакуацию народно-хозяйственного имущества из приграничных областей Украины. Это мудрое решение партии и Советского правительства позволило сохранить важные промышленные объекты. Возрожденные к жизни в глубоком тылу, далеко за пределами действующего фронта, они увеличили выпуск военной продукции, в которой так остро нуждалась Красная армия. Эвакуация военно-промышленных объектов, зачастую силами одних лишь подростков и женщин, оказалась нелегким делом.

Особенно тяжелая обстановка сложилась на железнодорожных линиях. Все железные дороги с первых дней войны были забиты всевозможными эшелонами. Чтобы разгрузить железные дороги, командование Южного фронта 2 вынуждено было организовать специальную комиссию, которая обеспечила их бесперебойную работу.

Комиссии и штабу фронта пришлось много и серьезно поработать для обеспечения бесперебойной и безаварийной работы железнодорожного транспорта, который был загружен сверх его возможностей. Для воинских перевозок часто приходилось разгружать эшелоны с малоценными грузами и освободившийся подвижной состав передавать под войска.

Тяжелое переживали мы время. Сердце сжималось от боли при виде эвакуированных и беженцев. Память воскрешает то скорбное лицо старика, повстречавшегося мне на военной дороге при отступлении из горящего Первомайска, то повзрослевшего за дни войны подростка. Наверное, вчера еще он видел войну только в кино, где победа над немцами изображалась как веселая погоня за дурачками в серо-зеленых мундирах. А сегодня он несет на руках раненную осколком снаряда сестренку… Как живая встает перед глазами молодая женщина, суровая, неулыбчивая, командир колонны запыленных полуторатонок, вывозивших из Днепропетровска токарные станки. Не могу забыть и окаменевшего от горя партийного работника, который потерял при первой бомбежке жену и двоих сынишек. Этот мужественный человек рвался на фронт, но партия оставила его на своем посту…

Южный фронт имел перед собой правофланговую группировку армий «Юг»: 11-ю немецкую, 3-ю и 4-ю румынские армии и венгерский корпус. Этой группе противостояли 28 наших дивизий.

Расстановка сил и средств со стороны противника отвечала намеченному им плану: сковать войска Южного фронта и в то же время оказывать активную помощь своим 17-й и 6-й армиям и танковой группе в разгроме советских войск на левом крыле Юго-Западного фронта. С выходом основных сил армий «Юг» в район Белая Церковь, Казатин, Винница гитлеровцы намеревались нанести свой главный удар по войскам Южного фронта.

Равнинные степи юга облегчали действия всех родов войск. В то же время надо было иметь в виду одну характерную особенность, оказавшую тогда отрицательное влияние на ход боевых действий Южного фронта.

Прут, Днестр, Южный Буг протекают в основном с северо-запада на юго-восток. Немецко-фашистское командование, сковывая наши войска, оборонявшие эти водные рубежи, основными силами наносило удар в юго-восточном направлении с целью выхода нам во фланг и в тыл.

Вот почему по мере осложнения обстановки на левом фланге Юго-Западного фронта мы, «южане», вынуждены были отходить в условиях тяжелых боев. С 22 июня по 25 июля наши войска отступали от Прута к Днестру, к середине августа немцы нас оттеснили к Южному Бугу. А с 15 августа бои переместились уже на левый берег Южного Буга и далее – к Днепру.

В районе боевых действий войск Южного фронта было построено немало оборонительных сооружений и заграждений – траншеи, противотанковые рвы, надолбы, ежи, огневые позиции.

Однако все это, за исключением одесского рубежа, из-за отсутствия у командования фронта резервов живой силы не сыграло сколько-нибудь значительной роли в обороне. С болью, гневом и горечью вынуждены были мы оставлять их врагу.

Дивизии отступали, но каждый клочок советской земли доставался врагу дорогой ценой. Так, например, 8 июля в районе Фельчиу противник форсировал Прут и стал, наращивая усилия, наступать в восточном направлении. 150-я стрелковая дивизия контратаковала наступающих и, основательно обескровив их, восстановила положение, отбросив немцев на западный берег.

А на следующий день 95-я стрелковая дивизия, перейдя в контратаку с другого рубежа, разбила 67-й немецкий пехотный полк и два дивизиона 63-го артиллерийского полка, захватив немалые для первого месяца войны трофеи: 82 пленных, 20 орудий, 68 автомашин, 400 повозок и 600 лошадей.

Нам удалось установить, что в районе Ботошаны, Яссы противник сосредоточил крупную группировку (15–20 дивизий), что подтверждало наше первоначальное предположение о его намерении нанести сильный удар в направлении Бельцы, Винница, окружить основные силы Юго-Западного и правого крыла нашего фронта.

К этому времени враг имел перед войсками Южного фронта более чем двукратное общее превосходство в живой силе и более чем полуторное – в артиллерии. Оперативная плотность наших войск составляла одну дивизию на 70 км фронта. Такое положение позволяло противнику создавать еще большее превосходство в силах на направлениях намечаемых ударов.

При создавшихся условиях мы могли выполнить поставленные перед нами задачи только методом подвижной обороны, используя укрепленные районы и речные преграды для выигрыша времени и нанесения врагу максимального урона.

Командование Южного фронта планировало занять оборону отходящими войсками на рубеже Летичевский укрепрайон, река Днестр. Основные усилия предполагалось сосредоточить на правом фланге. Причем мы считали целесообразным для лучшего управления войсками весь этот укрепрайон подчинить Юго-Западному фронту, так как Летичевский укрепрайон большей частью располагался в его полосе.

Стоял жаркий июль.

Земля, раскаленная солнцем, дышала нестерпимым зноем. А в населенных пунктах было еще жарче: горели подожженные бомбами и снарядами дома, несло чадной гарью от скрюченного огнем железа, в безветренном воздухе недвижно стояли столбы черного дыма.

Я возвращался из Котовска, где стоял прославившийся на весь наш фронт 102-й стрелковый полк, которым командовал волевой, отчаянно храбрый, чем-то похожий на Чапаева полковник Лапшов.

От южного городка тянулся разбитый гусеницами танков большак со свежими воронками от бомб. В безоблачном бледно-голубом небе кружили стаи тонкохвостых «Мессершмиттов»; фашистские самолеты пикировали на дорогу с нарастающим, душераздирающим воем.

Вот оно, котовское направление, которое, быть может, лишь завтра или послезавтра появится на страницах газет рядом с уже существующим на юге – кишиневским…

Когда я прибыл в свой штаб, меня там встретили радостным сообщением:

– Получаем пополнение, целых две армии – шестую и двенадцатую!

Но, увы, радость оказалась преждевременной…

25 июля 1941 года решением Ставки Верховного командования 6-я и 12-я армии, оказавшиеся отрезанными от остальных сил Юго-Западного фронта, были переподчинены Южному фронту, что вызвало ряд дополнительных трудностей для нас. Штаб фронта не смог установить надежную связь с этими армиями, находившимися в крайне тяжелых условиях.

В связи с беспрерывным и беспорядочным отходом 6-я и 12-я армии понесли большие потери и были сильно измотаны. А 25 июля, в результате удара превосходящих сил противника, они оказались в полуокружении в районе северо-западнее Умани. Поэтому с принятием 6-й и 12-й армий положение войск Южного фронта нисколько не улучшилось. Более того, на нас легла новая сложная задача обеспечения вывода этих войск из полуокружения при наличии сильного давления со стороны превосходящих сил противника и отсутствия во фронте каких-либо резервов.

Переподчинение 6-й и 12-й армий Южному фронту официально объяснялось удобством управления по выводу их из полуокружения, но в действительности это мало соответствовало обстановке. Штабы Юго-Западного фронта и Юго-Западного направления имели для этого большие возможности по сравнению со штабом Южного фронта. По-видимому, передача их была проведена по соображениям – переложить вину и ответственность за судьбу этих армий с себя на другого…

2-й механизированный корпус, действовавший из района Христиновка, Умань в северном направлении, и части 18-й армии, сдерживающие противника на линии Копай-Город, Гайсин, Ободовка, образовали обширные ворота для выхода этих армий из окружения.

Но 6-я и 12-я армии не использовали предоставленную им возможность. Сказалось непонимание армейскими штабами обстановки, а также сильная измотанность в многодневных кровопролитных боях стрелковых и артиллерийских полков, их разобщенность, потеря оперативной связи с вышестоящими штабами.

Врагу это было на руку. Сосредоточив значительное количество сил и средств, гитлеровские войска перешли в решительное наступление и на стыке 18-й и 9-й армий в районе Кодыма, Балта глубоко вклинились в нашу оборону. В это же время в районе Дубоссары, Григориополь другие немецкие части форсировали Днестр…

Резервов Южный фронт, как я уже говорил, не имел. Все усилия по ликвидации разрыва между нашими армиями существенных результатов не дали. Даже несмотря на то, что две стрелковые дивизии и кавалеристы оттеснили к северу части 30-го армейского корпуса противника, полностью разгромили один его пехотный полк и освободили Балту, положение по-прежнему оставалось тяжелым.

К концу июля правое крыло нашего фронта заняло новую линию обороны: Тальное, Христиновка, Балта. Контратакуя и маневрируя, наши войска не дали окружить себя и уничтожить, как это планировалось штабом группы армий «Юг».

26 июля 1941 года начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии генерал Ф. Гальдер комментировал наши действия в своем дневнике: «Противник снова нашел способ вывести свои войска из-под угрозы наметившегося окружения. Это, с одной стороны, яростные контратаки против наших передовых отрядов 17-й армии, а с другой – большое искусство, с каким он выводит свои войска из угрожаемых районов и быстро перебрасывает их по железной дороге и на автомашинах»[8].

Однако, несмотря на сильные наши контрудары, общая обстановка в полосе всего Юго-Западного фронта оставалась тяжелой. Противник продолжал выполнять свой план по разгрому войск левого крыла Юго-Западного фронта с тем, чтобы выходом во фланг и тыл войскам Южного фронта разгромить их.

В этих условиях требовалось занять выгодный рубеж и прочной его обороной остановить противника. Особенно следовало обратить внимание на киевское направление, для чего нужно было своевременно занять рубеж по старой советско-польской границе. Однако резервов в Юго-Западном фронте уже не было, за исключением прибывающей в район Казатин, Житомир 16-й армии под командованием генерал-лейтенанта М.Ф. Лукина[9]. Эта армия предназначалась для Южного фронта, но в силу тяжелого положения, создавшегося на киевском направлении, она была передана Юго-Западному фронту. Командующий фронтом генерал-полковник М.П. Кирпонос попытался использовать ее для обороны шепетовско-проскуровского рубежа, но ему было в этом отказано, а 16-я была погружена в железнодорожные эшелоны и направлена на север, в распоряжение командующего Западным фронтом. Как известно, она не изменила тяжелого положения на Западном фронте и понапрасну была туда брошена… Кстати сказать, в штабе Юго-Западного фронта в это время находился начальник Генерального штаба Г.К. Жуков. Ему следовало бы настоять на использовании 16-й армии против немецко-фашистских войск, наступающих из района Ровно на Киев. Поскольку этого сделано не было, Ставка Верховного главнокомандования приказала мне передать в Юго-Западный фронт на киевское направление 16-й мехкорпус и три стрелковые дивизии. Однако передача этих войск из Южного фронта не могла облегчить тяжелого положения, создавшегося в центре Юго-Западного фронта, так как выделяемые из Южного фронта силы не успевали выйти в нужный район и не могли своевременно занять оборонительный рубеж: Новгород-Волынск, Шепетовка, Славута.

Таким образом, Юго-Западный фронт не был своевременно усилен, что сильно отразилось на его боеспособности, а изъятие из состава Южного фронта мехкорпуса и трех дивизий оставило его без резервов в то время, когда обстановка в полосе фронта все более и более осложнялась.

Должен сказать, что создание управления Юго-Западного направления в лице штаба и главкома Маршала Советского Союза С.М. Буденного явилось излишним звеном и не только не облегчило положения фронтов, но, как мне казалось, наоборот, еще больше осложнило руководство их боевыми действиями. Если из Ставки Верховного главнокомандования мы не получали своевременно указаний, то из штаба Главкома Юго-Западного направления указания получались с еще большими опозданиями…

Противник, сломив сопротивление войск Юго-Западного фронта, оборонявшихся на рубеже Фастов, Бердичев, Летичев, вышел на линию Белая Церковь, Казатин, Винница, Жмеринка.

Выход крупных танковых сил и пехоты противника в район Белой Церкви осложнял положение в центре Юго-Западного фронта и создавал серьезную угрозу флангу и тылу Южного фронта, так как гитлеровское командование готовилось нанести из этого района мощный удар силами 1-й танковой группы и нескольких пехотных дивизий в юго-восточном направлении.

Для срыва готовившегося наступления противника в районе южнее Киева была сосредоточена 26-я армия, которая должна была нанести сильный контрудар по белоцерковской группировке фашистских войск и сорвать ее наступление. Однако из-за небрежности штаба армии не была обеспечена внезапность контрудара. Так, в документах штаба фашистских сухопутных сил от 18 июля отмечается: «Перехвачена радиограмма штаба 26-й армии, в которой говорится, что на завтра назначено наступление четырех стрелковых и двух кавалерийских дивизий противника из района южнее Киева». Поэтому контрудар 26-й армии не достиг решительной цели, хотя, безусловно, он сорвал готовившееся немецкое наступление и сковал на некоторое время главные силы 1-й танковой группы.

Войска Юго-Западного направления по приказу Ставки Верховного главнокомандования отходили на линию Белая Церковь, Тетиев, Гайсин, Тростянец, Каменка, 2 р. Днестр. А немцы тем временем, используя свое превосходство в силе на направлении главного удара, продолжали продвигаться в восточном и юго-восточном направлениях.

Над Киевом нависла угроза. Отсюда Гитлер и его генералы рассчитывали нанести решающий удар по основным силам Юго-Западного и Южного фронтов, а затем пробиться к основной нефтяной базе Советского Союза – Кавказу. Наше командование понимало, какую серьезную угрозу создаст оккупация немецко-фашистскими войсками Украины.

Не последнее место в планах захвата Киева сыграло и то, что это – административный центр, сердце Украины; падение Киева, как трубила геббельсовская пропаганда, сыграет немаловажную роль в деморализации духа советского народа.

«Опустоши украинскую житницу, лиши Советы железа, угля, марганца, которыми столь богата Украина, и сопротивление России будет сломлено», – полагали стратеги вермахта.

Войска Южного фронта стойко отражали превосходящие силы врага, часто переходили в контратаки и наносили противнику большие потери, но непрерывные тяжелые бои, вынужденный отход и понесенные потери ослабляли их силы. Требовалась постоянная забота по поддержанию высокого морального и боевого духа войск.

Командование Южного фронта, анализируя отдельные случаи слабой устойчивости некоторых частей и соединений, принимало необходимые меры по обеспечению стойкости и высокого боевого духа подчиненных войск. Много было затрачено труда штабом фронта по налаживанию надежной связи и непрерывного управления войсками. Однако в силу ряда причин, сложившихся в первые дни войны, потеря управления и паника, особенно в звене полк-дивизия, к великому сожалению, были нередким явлением у отдельных наших командиров и штабов. Основной из причин этого было незнание тактических приемов боевых действий противника, отсутствие боевого опыта, растерянность и неумение управлять войсками в условиях быстро меняющейся обстановки.

В результате анализа опыта первого месяца Великой Отечественной войны у меня сложились некоторые соображения о ходе боевых действий противника и наших войск, имевшие, на мой взгляд, важное значение для повышения боеспособности нашей армии и успеха последующих сражений с противником.

Поэтому я счел необходимым 21 июля 1941 года доложить свои соображения в Ставку Верховного командования и главнокомандующему Юго-Западным направлением.

В докладной я писал:

«Опыт первых дней войны с немецко-фашистской армией показывает, что противник применяет своеобразную тактику, рассчитанную на ошеломляющий удар силами крупных танковых и моторизованных войск и сеяние паники среди наших войск просачивающимися в тыл мелкими моторизованными и специальными диверсионными группами.

Первоначально прорыв фронта осуществляется сильной танковой группировкой при поддержке воздушных сил. Затем отдельные группы танков и мотоциклистов, используя разрывы в боевых порядках войск, проникают в наш тыл и, открывая сильный огонь из всех видов оружия по нашим войскам, создают видимость окружения. Одновременно диверсионные и специальные группы распространяют провокационные слухи об окружении наших войск якобы большими силами противника. Просачивающиеся вражеские группы, как правило, двигаются по дорогам, избегая боя. В результате неустойчивые подразделения, части, а иногда и соединения, поддаются панике, не оказывают противнику должного сопротивления. Такое положение усугубляется еще и тем, что командный состав и штабы, не имея боевого опыта, теряли управление и, не зная подлинной обстановки, поддавшись провокации действовавших мелких групп противника, сами преувеличивали силы врага и необдуманно дергали части, а порой соединения корпусных и даже армейских резервов. Изматывали их, бесцельно перебрасывая с места на место, и нарушали часто свой намеченный план действий.

Этим объясняются недостаточно активные действия 30-й и 95-й стрелковых дивизий и небоеспособное состояние частей 2-го механизированного корпуса 9-й армии, выявившиеся в ходе боев на территории Молдавни.

Тем же, по-видимому, объясняется неустойчивое положение войск 12-й и 6-й армий Юго-Западного фронта, потребовавшее срочной переброски всех оперативных резервов из Южного в Юго-Западный фронт.

Необходимо со всей решительностью подчеркнуть плохое управление общевойсковым боем, начиная от полка до корпуса. Оно, как показывает опыт, зиждется главным образом на директивах, кстати сказать, несвоевременных, не отвечающих тактическо-оперативной обстановке. Это объясняется не тем, что у нас нет средств управления, а главным образом, отсутствием живого руководства и личного общения. Редко можно встретить командира полка, командира дивизии и даже ответственного штабного оперативного работника в критические моменты боя (сражения) на решающих направлениях.

Отсюда нет надлежащей организации общевойскового боя и взаимодействия частей, а о подъеме морального духа войск в решительные моменты и говорить не приходится. Все это, в свою очередь, порождает нездоровое явление среди бойцов и среднего начсостава, вызывающее нарекание «нас бросили!».

Из вышеизложенного вытекает, что основными причинами неустойчивого положения отдельных частей и соединений являются:

– незнание тактических приемов действия частей немецкой армии;

– отсутствие боевого опыта и растерянность отдельных наших командиров и штабов, неумение управлять войсками в условиях быстро меняющейся обстановки;

– недопонимание значительной частью командиров, комиссаров и штабных офицеров значения личного общения в организации общевойскового боя и взаимодействия всех родов войск;

– незнание конкретной обстановки и преувеличение сил врага, приводящих к напрасному изматыванию войск;

– слабая информация о конкретной тактической обстановке в частях и подразделениях, что приводит к незнанию способов и приемов боевых действий, соответствующих обстановке, при выполнении поставленных задач;

– недостаточная борьба против носителей паники, трусов и болтунов, подрывающих моральный дух войск, особенно со стороны среднего и старшего начальствующего состава;

– мало внимания уделяется вопросам поднятия патриотических чувств, доблести, храбрости и отваги среди бойцов как со стороны партийно-политического аппарата, так и всего начальствующего состава».

В качестве практических выводов я предлагал следующее.

Постоянно изучать тактические приемы и методы действий противника, и в первую очередь всему командирскому составу Красной армии.

Мелкие группы противника, просачивающиеся в наш тыл, надо отсекать от главных сил и уничтожать решительными действиями небольших подразделений.

Коренным образом улучшить живое руководство войсками, обратив особое внимание на личное общение командиров при организации боя в решительные моменты на важнейших направлениях.

Решительно пресекать бесцельное изматывание резервов, привлекая к строгой ответственности лиц, распространяющих ложные сведения и, в частности, преувеличивающих силы противника.

Настойчиво добиваться высокой стойкости войск и ликвидации боязни окружения. Смело бить врага вплоть до окружения и уничтожения группировок, вклинивающихся в расположение наших войск.

Для поощрения и поднятия боевого духа войск и своевременного награждения бойцов, командиров и политработников, отличившихся в боях за Родину, разрешить Военным советам фронтов награждение правительственными наградами производить непосредственно на фронте, для чего в Военных советах иметь необходимое количество правительственных наград.

Внедрение опыта боевых действий первого месяца Великой Отечественной войны в войсках, безусловно, значительно повышало их боеспособность. Потому командование фронта постоянно требовало от всего командного и начальствующего состава настойчивого претворения в боевую деятельность войск всех вышеперечисленных мероприятий.

Особенно пригодился мне опыт первых месяцев войны в подготовке стратегических резервов в Уральском военном округе осенью 1941 года, куда я был направлен Государственным Комитетом Обороны. Но об этом будет сказано позже.

…27 июля авиаразведка обнаружила движение мотоколонн противника с севера на юг. Танки и бронетранспортеры шли на Гайсин, Косоново и Кравчунку. В районах Стратеевка, Саражинка, Барсуки, Обжила, Евтодия, Чернече, Ухожаны, Волово, Демовка было отмечено скопление войск всех родов и их интенсивное движение по балкам, особенно у Любомирки, в 25 км от Балты.

Из опроса пленных выяснилось, что севернее Липовец с 22 июля действовала сильно потрепанная в боях австрийская 297-я пехотная дивизия. Ее 523-й и 524-й полки, наступавшие с рубежа Чагов, Стрижаны, были почти полностью уничтожены, да и 16-я танковая дивизия понесла ощутимые потери.

Данные разведотдела Юго-Западного фронта рисовали ту же картину. Во второй половине дня 26 июля авиация засекла движение мотомехколонны из Белой Церкви на Таращу. Радиоразведка донесла, что к 27 июля в районе Гичина, Джамана, Опач сосредоточился, предположительно, 4-й румынский кавалерийский корпус.

Таким образом, противник, сковывая наши войска активной обороной на уманском направлении, стремился прорваться из района Гайсин на восток и выйти во фланг и тыл наших войск, действовавших севернее и северо-восточнее Умани и Христиновки.

Во второй половине дня 27 июля мы оставили Гайсин, Ладыжин; противник продолжал развивать наступление на Зятковцы и на Левков.

Упорно дрались немцы и на котовском направлении. Их цель была ясна: не допустить соединения наших войск в районе Кодымы и обеспечить себе возможность ввода в бой новых подвижных частей для выхода на Южный Буг. И на кишиневском направлении наши дела были не лучше – немцы усилили нажим на рубеже Роги, Григориополь.

Таким образом, обстановка к 28 июля на всем Южном фронте сложилась очень тяжелая и требовала усиления новыми свежими войсками, которых в распоряжении командования фронта не было. А в это время три стрелковые дивизии, ранее выведенные из состава фронта, находившиеся в резерве главкома Юго-Западного направления в районе Смела, по-прежнему бездействовали.

О создавшейся обстановке было доложено главкому Маршалу Советского Союза С.М. Буденному. При этом учитывалось, что измотанные в предыдущих боях 6-я и 12-я армии должны были при выходе из полуокружения выводиться в резерв фронта, а борьба с превосходящими силами противника снова ложилась на плечи 18-й и 9-й армий, которые без наличия необходимых резервов не смогут продолжать активные действия в районах Умань, Христиновка и Кодыма, Балта, и что при дальнейшем нажиме противника на этих рубежах они окажутся в весьма затруднительном положении. Командование фронтом просило главкома об отводе всех войск Южного фронта на новые рубежи и об усилении фронта хотя бы тремя-пятью стрелковыми и двумя-тремя авиационными дивизиями.

В донесении на имя главкома сообщалось, что войска фронта в течение 25–27 июля вели ожесточенные бои по обеспечению выхода 6-й и 12-й армий из полуокружения, по ликвидации противника, прорвавшегося на кодым-балтинском направлении, и по отражению атак белоцерковской группировки противника. Но, несмотря на это, противник, подтянув свежие резервы и сосредоточив до трех-четырех пехотных дивизий, усиленных танками, овладел Гайсином и Ладыжином, а передовыми частями достиг Теплика и силами пяти-шести дивизий, отразив удары наших войск, к исходу 27 июля вышел на рубеж Плоское, Балта, образовав разрыв между 18-й и 9-й армиями в 20–25 км.

Вместе с тем, сковывая войска фронта с запада, немецко-фашистское командование продолжает создавать сильную угрозу активными действиями танковой группировки в умань-первомайском направлении. Одновременно с этим военно-воздушные силы противника с нарастающим усилием действуют по войскам, узлам связи и коммуникациям, сильно затрудняют маневр и снабжение наших войск.

Соотношение сил явно на стороне противника. Пользуясь этим, враг настойчиво добивается разгрома правого крыла Южного фронта путем окружения 18-й армии в районе южнее Умани, что подтверждается ходом боевых действий и захваченными документами.

Исходя из условий сложившейся обстановки и в целях сохранения живой силы, командование Южным фронтом считало целесообразным произвести последовательный отвод частей 18-й армии и правого фланга 9-й армии на новые оборонительные рубежи:

– Христиновка, Теплик, Гайворон, Слободка, Рыбница;

– Звенигородка, Умань, Ананьев, Дубоссары;

– р. Синюха, Первомайск, Бол. Врадиевка, ст. Затишье, Григориополь.

Поскольку ни армия, ни фронт не имели резервов, отход на первый рубеж нами предлагалось начать 29–30 июля.

Из вышеизложенного видно, что сложившаяся оперативно-тактическая обстановка на фронте настоятельно требовала быстрого отвода войск Южного фронта на новые оборонительные рубежи. Причем для успешного осуществления этого маневра требовались активные действия со стороны Юго-Западного фронта и особенно в районе Смела, Белая Церковь, Умань, чтобы тем самым сковать противника и не дать ему возможности перебросить свои войска для удара во фланг и тыл Южного фронта. Но никакого реагирования со стороны штаба Юго-Западного направления на соображения командования Южного фронта не последовало. Лишь всячески подчеркивалось, чтобы войска фронта действовали решительно и стойко. Это в данный момент как раз и было выгодно для противника…

Отсутствие резервов и растянутость в линию по всему фронту войск, к тому же изнуренных предыдущими боями и скованных активными действиями противника, лишало нас возможности нанесения существенных контрударов по наступающим группировкам и в то же время позволяло немецко-фашистскому командованию осуществлять свой замысел окружения и уничтожения наших войск путем обхода их с правого фланга и тыла силами мощной танковой группировки.

Штабом Юго-Западного направления противник ошибочно расценивался как сильно измотанный, а его превосходство в силах по отношению к войскам Южного фронта вообще не учитывалось. Только этим и можно объяснить молчание штаба Юго-Западного направления в ответ на наши соображения.

В период с 28 по 31 июля войска Южного фронта, не получив своевременной санкции на отход, вели ожесточенные неравные бои.

В связи с тем, что 2-й механизированный корпус под ударами превосходящих сил противника 29 июля отошел за рубеж Романовка, Сарны, а 18-я армия в результате прорыва противника в направлении Ободовка, Гайворон отошла на линию Сычевка, Гайворон, создалось тяжелое положение для 6-й и 12-й армий. Поэтому для координации их действий и обеспечения лучшего управления 6-я, 12-я армии и 2-й мехкорпус были сведены в одну группу войск. Командующим этой группой был назначен командарм-12 генерал-майор П.Г. Понеделин. Группа должна была отойти на рубеж Звенигородка, Христиновки для его обороны.

События развивались очень быстро, обстановка осложнялась с каждым часом. От войск требовалось высокое напряжение сил и непоколебимая стойкость. Нужно было твердое и решительное руководство войсками.

«Ни шагу назад, бейтесь до последней капли крови!..» На первый взгляд это звучало убедительно, ни у кого не вызывало сомнения. В действительности же такие наши действия как раз и были на руку врагу.

Не получив своевременно санкции на отход, мы продолжали вести ожесточенные и неравные бои, неся большие потери.

К 1 августа все тылы и часть сил 6-й и 12-й армий были выведены из окружения. Командующий группой генерал-майор П.Г. Понеделин, несмотря на мои письменные и личные распоряжения по телеграфу, медлил с выводом остальных сил, ссылаясь на усталость войск.

О создавшемся положении мы вместе с членом Военного совета Запорожцем 4 августа отправили донесение в Ставку и главкому Юго-Западного направления Буденному.

В донесении сообщалось:

«Группа Понеделина продолжает оставаться в прежнем положении, причем совершенно непонятна медлительность в выполнении неоднократных приказов о выходе его частей на рубеж реки Синюха.

Связь с Понеделиным имеется по радио, самолетами, и даже 2 августа от Понеделина прибыл представитель штаба фронта на автомашине. 3 августа от него прилетел наш самолет, который был послан для встречи самолетов, доставляющих Понеделину огнеприпасы и горючее. Летчик доложил, что, несмотря на полную договоренность о сигналах и месте посадки транспортных самолетов, прилетевшие сделать посадку не могли вследствие ураганного огня, открытого войсками Понеделина по нашим самолетам. Один из них был сбит.

3 августа от Понеделина получена радиозаписка панического содержания. Он сообщил, что организованный выход из боя без уничтожения своей материальной части или без немедленной помощи извне якобы невозможен. Эта оценка положения совершенно расходится с оценкой приезжающих из войск Понеделина людей, так как сплошного фронта в настоящее время уже нет. Имеются промежутки от десяти и более километров. Топтание на месте Понеделина ничем другим объяснено быть не может, как только растерянностью, нераспорядительностью и паникой.

Обстановка в районе Нов. Миргород, Нов. Украина, Первомайск не дает возможности помочь Понеделину извне, так как войск, кроме авиации, нет, да и та все время работает на него. Понеделину вновь подтверждаю приказ ночными атаками пробить себе путь и выйти из окружения.

Тюленев, Запорожец».

Чтобы облегчить выход 6-й и 12-й армий из окружения, 4 августа 18-я армия вела упорные бои на своем правом фланге. Стремясь соединиться с группой Понеделина, она сама фактически оказалась в полуокружении и, прикрываясь контратаками, вынуждена была начать отход на Южный Буг.

9-я армия в этот день вела упорные бои на дубоссарском направлении, а Приморская – на своем правом фланге в районе Григориополь.

Повторяю, эти наши затяжные оборонительные действия были весьма выгодны противнику. Он продолжал все свои усилия направлять на разгром правого фланга Южного фронта и в полосе между Днестром и Южным Бугом.

Поглядишь теперь на оперативную карту тех августовских дней и видишь – вся она в синих, готовых вот-вот сомкнуться дугах. Они тянулись с севера, запада и юго-запада, выдавая намерение немецкого командования группой армий «Юг» закрыть пути отхода нашим войскам. Понадобились невероятные усилия наших бойцов и командиров, сражавшихся на дубоссарском, уманском и других направлениях, чтобы, беспрерывно контратакуя, размыкать эти клещи, избегать угрозы окружения.

И все же огромное превосходство противника в силе брало верх. Кризисное положение на Южном фронте продолжало усугубляться. Особенно оно усложнилось к 5 августа, когда немецко-фашистские войска перед Юго-Западным фронтом вышли к Днепру. Это позволило гитлеровскому командованию бросить свои основные силы на юг во фланг и тыл армий Южного фронта.

5 августа штурмовые ночные действия частей 6-й и 12-й армий решающих успехов не дали. Только разрозненным мелким частям удалось просочиться сквозь вражеское кольцо…[10]

В связи с неудачей, постигшей войска группы генерала Понеделина, между Юго-Западным и Южным фронтами образовался огромный разрыв, взаимодействие было полностью потеряно. Применяя широкий маневр на открытом фланге Южного фронта, противник заходил в тыл войскам фронта. Его подвижные соединения продвигались на юг из района Первомайска с темпом 25–30 км в сутки вдоль реки Южный Буг.

О том, что нас ждет в ближайшие дни, вернее, в течение ближайших суток, мы видели из свежих разведданных. Они звучали неутешительно. В районе Нов. Миргород, Нов. Архангельск и Умань сосредоточилось до десяти дивизий, которых раньше не было перед нашим фронтом, в том числе и бронетанковая группа генерала Клейста. В районе Головановск, Кривое озеро, Первомайск – до пяти, в районе Дубоссары – до четырех и в районе Балта – до пяти дивизий.

Случилось то, чего мы ждали, но, к сожалению, не в силах были предотвратить. Вся эта масса войск лавиной устремилась в образовавшийся разрыв в стыке армий Южного фронта. Одновременно на правом берегу Днестра в районе Тирасполя также сконцентрировалось до десяти вражеских дивизий, которые ждали приказа, чтобы форсировать Днестр.

Всего перед войсками нашего фронта находилось уже до 46 дивизий, из них четыре моторизованные и шесть танковых.

Замысел врага нетрудно было разгадать. Командование Южным фронтом считало, что в дальнейшем будет предпринята решительная попытка зажать наши войска между реками Днестр и Южный Буг. Об этом весьма красноречиво свидетельствовала и захваченная оперсводка 11-й немецкой армии.

Члены Военного совета фронта, трезво оценивая соотношение наших сил и сил противника, все настойчивее возвращались к главному вопросу: что делать дальше? Как избежать поражения?

Ответ, как нам казалось, мог быть только один: не вынужденное, под нажимом врага, отступление, а планомерный отход на новые рубежи с организацией на них подвижной обороны. Это предложение в июле не было санкционировано Ставкой. Необходимость отхода на новые рубежи была признана лишь 5–6 августа, но теперь это осуществлялось в гораздо более сложной обстановке. Момент был упущен. За восемь суток почти непрерывных боев наши войска сильно ослабли. Отсутствие же каких-либо резервов не позволяло производить необходимые маневры с целью помешать противнику глубоко обойти нас с фланга и тыла.

Фронт растягивался и все более поворачивался на север и северо-восток.

К 6 августа Южному фронту было запланировано сформировать три кавалерийские и девять стрелковых дивизий. Эти дивизии формировались за Днепром и не были еще полностью вооружены. Одна из стрелковых дивизий (223-я) была передана Южному фронту еще в первых числах августа. Она сразу же была брошена в район Знаменка, Кировоград, для прикрытия этого направления с северо-запада, но при первом же столкновении с танками и моточастями противника дрогнула. Эта дивизия была слабо подготовлена к боевым действиям, плохо вооружена и совсем не имела противотанковой артиллерии.

6 августа 1941 года были направлены в штаб главкома Юго-Западного направления следующие соображения командования о дальнейших действиях войск Южного фронта.

«Наличие войск в составе Южного фронта с учетом потерь и измотанности непрерывными боями не дает возможности в какой-либо степени прочно удерживать занимаемые рубежи, особенно в стыке с Юго-Западным фронтом (на кременчугском и кировоградском направлениях).

Военный совет фронта еще 28 июля докладывал в Ставку план действий Южного фронта, но наши соображения в Генеральном штабе одобрения не нашли. Вследствие чего войскам фронта приходилось вести бой с превосходящими силами противника в невыгодных условиях и продолжать вынужденный отход.

Указанный т. Сталиным основной рубеж обороны – р. Днепр, Кременчуг, Кривой Рог, р. Ингулец, Херсон – в создавшихся условиях является наиболее целесообразным.

Предлагаемый Главкомом рубеж Знаменка, Кировоград, Николаев, на наш взгляд, может служить в качестве передовой позиции по отношению к указанному основному рубежу. Поэтому нужно немедленно принять меры для занятия и удерживания боеспособными частями участка Смела, Кировоград, уже теперь находящегося под непосредственной угрозой захвата противником.

Моим распоряжением силами местного населения и строительных батальонов под руководством инженерного управления фронта готовятся следующие оборонительные рубежи [далее следует перечисление рубежей. – Ред.\.

Остатки войск 6-й и 12-й армий, как полностью потерявшие свою боеспособность, необходимо отнести восточнее р. Днепр на переформирование.

Участок Смела, Кировоград должен быть немедленно занят готовыми, боеспособными резервами Главного командования, иначе противник сорвет нашу оборону на указанных рубежах.

Для обеспечения изложенных мероприятий создается резервная армия под командованием генерал-лейтенанта Чибисова[11] в составе девяти стрелковых и трех кавалерийских дивизий, переданных нам Ставкой. […]

Изложенный план мероприятий потребует материального обеспечения инженерными и артиллерийскими средствами. Потребности велики, возможности, видимо, ограничены, поэтому желательно знать, что могут дать центральные довольствующие органы.

Ориентировочно передовые позиции на криворожском и николаевско-одесском направлениях могут быть заняты 15–20 августа 1941 года.

Прошу утвердить.

Командующий Южным фронтом Тюленев Член Военного совета Запорожец».

До 20 августа прямого ответа штаб Юго-Западного направления нам не дал. События же продолжали развиваться с быстротой молнии. Противник со всей настойчивостью добивался разгрома 9-й и 18-й армий в междуречье Днестр и Южный Буг.

Войска этих армий с тяжелыми боями отходили к реке Ингулец, стремясь выйти из-под охватывающего удара 48-го моторизованного корпуса противника, продвигавшегося на Николаев и Херсон. Несмотря на все это, на командующего Южным фронтом посыпались негодования из Ставки Верховного командования и от главкома Юго-Западным направлением за судьбу остатков 6-й и 12-й армий. Новая нависшая угроза окружения наших войск как бы не замечалась.

А сложность обстановки требовала от командования фронтом исключительного напряжения сил и воли для вывода войск за реку Южный Буг.

Чтобы остановить наступление противника на рубеже Новый Буг, Еланец, Вознесенск и обеспечить отход главных сил фронта на восточный берег реки Южный Буг, 5 августа на указанный рубеж были переброшены одна кавалерийская дивизия 2-го кавалерийского корпуса и пехотное Одесское училище, которые и приняли на себя удар танковых и моторизованных частей противника.

Одновременно с этим на рубеж Пески, Новая Одесса был выброшен вновь сформированный отряд полковника Петухова силою до трех тысяч штыков, который имел задачу на случай прорыва противника прикрывать на этом рубеже г. Николаев с севера.

По реке Южный Буг между Новой Одессой, Вознесенском и Новой Одессой, Николаевом курсировали мониторы, задача которых была во взаимодействии с частями 18-й армии не допустить выдвижения противника на юг вдоль берегов реки Южный Буг и удерживать переправы на участке Новая Одесса – Николаев.

9 августа в четвертом часу утра меня вызвали к аппарату главком Маршал Советского Союза С.М. Буденный и член Военного совета Н.С. Хрущев.

После обычного приветствия я коротко доложил обстановку, сложившуюся к исходу 8 августа: «Попытки противника продвинуться на юг в районе Вознесенска отбиты. На рубеже Васильевка, Раково, во взаимодействии с Дунайской флотилией весь день вела бой 9-я кавалерийская дивизия и действовала наша авиация. По сведениям бежавших из Вознесенска жителей, противник потерял не менее двух десятков танков и большое количество личного состава. Вечером были получены сведения, что в Вознесенске сосредоточено больше 200 танков, очевидно, 16-й танковой дивизии. Ночью вылетели наши шесть ночных бомбардировщиков с задачей бомбить эту группировку противника. Приказано авиации во взаимодействии с мониторами Дунайской флотилии и 9-й кавалерийской дивизией на протяжении всего дня наносить удары по группировке в районе Бобринец, Братское, Еланец. Также поставлена задача авиации нанести удар по мотодивизии противника, против которой действует лишь небольшой отряд Одесского военного училища. […] К исходу дня 5-я кавалерийская дивизия сосредоточилась на западном берегу реки Южный Буг в районе Покровское, Андреевка, 4 км западнее Новой Одессы, ночью переправляется на восточный берег, откуда совместно с 9-й кавалерийской дивизией будет действовать в направлении Еланец. Части генерал-лейтенанта Смирнова к исходу 9-го подойдут к переправам через Южный Буг на участке Белоусовка, Новая Одесса, где будут переправляться на восточный берег с задачами в дальнейшем действовать в северо-восточном направлении на Бобринец.

Части генерала Сафронова отошли на рубеж Жовтень, Кучурганский лиман и далее по реке Днестр. Наибольшую активность против частей Сафронова противник проявляет на его правом фланге. Группировка противника остается прежняя, а именно: действуют три корпуса, один из них кавалерийский – румын. Надо полагать, как видно из перехваченного приказа, это главные силы. 9 августа они будут находиться в районе Первомайск, Большая Врадиевска, Константиновка и, видимо, начнут переправляться через реку Южный Буг. Поскольку я решил использовать свою авиацию для удара, главным образом, на север от Николаева, прошу Вас вашей авиацией нанести удар по указанной мною группировке в районе Первомайск, Константиновка.

Генералу Чибисову мною приказано за счет 296-й стрелковой дивизии выбросить нам более готовый, хотя бы один полк на реку Ингулец в район Снегиревка. Кроме того, на основе представленных мною Вам соображений по обороне принимаю меры для устройства рубежа Кривой Рог, Пески.

С Понеделиным связи нет, на все наши запросы мощной станции он не отвечает. Сегодня сбросили ему вымпел с короткой информацией по обстановке. Самолет, выбрасывающий вымпел в районе Подвысокое был обстрелян.

Нужно ли давать заявку на авиацию или Вы прикажете Вашему командующему воздушными силами лично?»

Буденный ответил: «Авиации будет поставлена задача бомбить ту цель, которую Вы указали. Согласование действий произведут между собой командующие ВВС. Меня интересует вопрос, что конкретно сделано по укреплению рубежа обороны, который дан Ставкой? Ваши соображения получил, однако Ставка требует от нас организации обороны на рубеже: Чигирин, Кировоград, Вознесенск, Березовка, Беляевка, и мы обязаны это сделать во что бы то ни стало. Для этого необходимо ускорить занятие данного рубежа и прочно его оборонять. Противник на севере в районе Кировограда в течение трех-четырех дней находится под сильным воздействием нашей авиации, хотя его передовые отряды пытаются проникать в глубь территории правого берега Днепра. Вам необходимо потребовать от Чибисова энергичных мероприятий по окончанию формирования и выдвижению войск вперед».

Я ответил, что «задача мне понятна, но она, по моему мнению, требует перехода в контротступление, а для этого нужно минимум 5–6 готовых дивизий, полностью обеспеченных противотанковыми средствами и артиллерией, и хотя бы пару батальонов танков. Как Вы знаете, к сожалению, на сегодня этого я не имею. Из докладов по состоянию новых дивизий видно, что они не имеют минимальной ударной силы, которая потребуется при наступлении. Отсюда у меня имеется опасение, что при ведении наступательной операции новые дивизии могут оказаться в таком же положении, как и 223-я стрелковая дивизия. Ваше желание и желание Ставки понятны, и над этим я очень много думал, однако реальная действительность на сегодня, повторяю, вызывает опасение. Причем эта задача усугубляется и тем обстоятельством, что части 18-й армии находятся на западном берегу р. Южный Буг, чтобы ввести их в действие совместно с вновь выдвигаемыми дивизиями, требуется не менее 3 суток. Такова моя оценка обстановки, которую разделяет Военный совет в целом».

Буденный согласился со мной, что наша «задача безусловно трудная, тем не менее ее надо выполнять со всей решительностью. Скажите, – спросил он, – куда Вами направляются для ремонта танки и бронемашины, а также автомашины? Есть большие возможности ускорить ремонт, и они в кратчайший срок могут вернуться к Вам. Еще раз прошу доложить, что сделано конкретно по инженерному укреплению основного рубежа обороны, указанного Ставкой».

На поставленные вопросы я доложил Буденному следующее: «Во-первых, танков в частях фронта насчитываются единицы, так как 16-й механизированный корпус месяц тому назад был передан Юго-Западному фронту, а 2-й механизированный корпус, действующий севернее Умани, остался с Понеделиным. 18-й механизированный корпус, который оставался в Южном фронте, имел всего лишь 50 танков, причем часть из них – учебные. Следовательно, в составе Южного фронта имеется всего 2–3 десятка танков. Насчет оборонительного рубежа Вашему штабу докладывалось, что рубеж по реке Ингулец готов. Готовность рубежа выражается в устройстве противотанкового рва и эскарпов, окопы отрыты еще не везде. Инженерных средств в распоряжении фронта нет. Вчера получили телеграмму, в которой указывается, что первые партии инженерного имущества, колючей проволоки и взрывчатки отгружаются как будто бы только 8 августа. Отсюда оборонительный рубеж этими видами препятствий не обеспечен. Сегодня решил послать в Запорожье своих представителей для изыскания местных ресурсов. Поскольку рубеж в сравнении с намечаемым нами планом ранее, в силу обстановки изменяется, возникает необходимость производства дополнительных больших работ. В этом отношении меры принимаются».

В заключение переговоров Буденный сообщил: «Вам надлежит учесть, что, помимо рубежа, ранее указанного Ставкой, вчера начальник Генерального штаба указал на необходимость подготовить отсечный рубеж от Кривого Рога по реке Саксагани на северо-восток и Верхне-Днепровску. Указания об этом мною переданы штабу Чибисова. Помимо того, я приказал готовить рубежи на линии Днепродзержинск, Ново-Николаевка, Грушевка и тет-де-поны[12] у Днепропетровска, Запорожья и Никополя. Тов. Хрущев дал указание секретарям обкомов партии привлечь все силы и средства для помощи при подготовке этих рубежей, а проволоку надо искать в первую очередь на месте».

На этом переговоры были закончены.

11 августа я был вызван к аппарату начальником Генерального штаба Маршалом Советского Союза Б.М. Шапошниковым и начальником Главного оперативного управления генерал-майором А.М. Василевским[13]. Из переговоров с Шапошниковым было видно, что Ставка в курсе положения дел в войсках фронта.

Из переговоров по прямому проводу с начальником Генерального штаба было очевидно, что войска Южного фронта в этот период вели тяжелые боевые действия с перевернутым фронтом и отражали атаки врага не только с западного направления, но и с северо-востока. 9-я армия действовала на западной стороне реки Южный Буг.

В этих условиях малочисленные, усталые, не имеющие танков дивизии 9-й и 18-й армий требовалось срочно выводить за Днепр. Однако все это Ставкой не учитывалось, а, наоборот, мне было приказано отражать наступление противника…

Начиная с 8 августа немцы наносили сильные удары по стыку 9-й и Приморской армий в полосе действий наших 30-й и 51-й стрелковых дивизий. Эти дивизии несли большие потери и своим отходом образовали разрыв фронта на этом стыке в направлении Жовтень, Березовка.

Такое положение вынуждало 9-ю армию отходить прямо на восток на переправы в район Николаева, а Приморскую армию на Одесские позиции. 9-я армия не могла спешить с отходом, так как 18-я армия еще не успела переправиться на восточный берег Южного Буга, хотя держаться было весьма трудно.

10 августа на участке к северу от Николаева начали развертываться и вступать в бой переправившиеся через Южный Буг части 18-й армии. Нажим против левого фланга 9-й армии усилился. Немцы намеревались ударом с севера и с запада на Николаев окружить войска 18-й и 9-й армий.

Штабу Юго-Западного направления стало ясно, что главные силы противника находятся не в районе Кременчуга, а в районе Николаева, где он готовил западню для войск Южного фронта.

В этой обстановке штаб Южного фронта правильно оценил возникновение наибольшей опасности на севере от Николаева, учтя при этом, что немцы хотя и являются большими любителями фланговых ударов и маневров, но сами очень чувствительны к фланговым угрозам. Единственным средством для создания этой угрозы был 2-й кавалерийский корпус, втянутый в бой под Вознесенском.

Было решено снять оттуда корпус и перебросить его в район Нового Буга. Маневр этот был выполнен к 12 августа. Кавалерийский корпус вышел в этот район, нанеся удар по хвосту одной из колонн 9-й танковой дивизии противника, выдвигавшейся также из Вознесенска на Кривой Рог.

Прошло два дня. Фронт 9-й армии приблизился к Николаеву, а нажим преследующих немецких дивизий ослабевал. Переправы через Южный Буг и Ингулец были уничтожены авиацией противника, и отходящие войска оказались в катастрофическом положении.

Положение спасли геройские усилия инженерных войск. Лодки, плоты, баржи, даже плавучий док с Николаевских верфей – все было использовано для поспешного наведения единственного наплавного моста длиной около трех километров. По этому шаткому мосту потянулись на восточный берег Южного Буга войска, переправлялась материальная часть.

Удачно действовали суда Дунайской и Пинской флотилий, обеспечивая переправу наших войск.

В целом отход с непрерывными боями из николаевского «мешка» был произведен успешно.

12 августа Ставка Верховного главнокомандования разрешила Южному фронту отвести 18-ю и 9-ю армии на новый рубеж – Кривой Рог, река Ингул, Бугский лиман – с задачей прочно удерживать Одессу и Николаев.

К исходу 14 августа 18-й танковой дивизии и мотодивизии «Адольф Гитлер» удалось прорваться в тыл нашим армиям.

На следующий день штаб фронта переместился из Николаева в Береслав. Но на новом командном пункте я пробыл недолго. Обстановка резко ухудшилась. В районе Вознесенск, Новая Одесса, Николаев при переправе войск 18-й и 9-й армий на левый берег Южного Буга танковые силы врага захлестнули их, преградили пути отхода за Днепр.

Ночью я снова вылетел в Николаев. Расстояние от Береслава до Николаева пустяковое, как говорится, «с воробьиный скок», но летчику пришлось проявить немало мужества и хладнокровия, чтобы благополучно завершить полет. Над линией фронта мы попали под сильный огонь немецких зениток. К сожалению, летчик второго самолета, вылетевший в паре с нашим, чтобы разведать и обеспечить удобную посадочную площадку, оказался «не на высоте», повернул обратно в Береслав…

В Николаеве я тотчас же созвал совещание высшего командного состава, чтобы вместе с членами военных советов армий и командирами корпусов обсудить создавшуюся угрожающую обстановку, принять решительные меры по ликвидации прорыва войск противника.

План, предложенный на этом совещании, был прост: при поддержке и под прикрытием артиллерийского и минометного огня на рассвете контратаковать немцев. Наступающие боевые порядки насытить артиллерией, которой надлежало с ходу развернуться и открыть массированный огонь по фашистским танкам.

Генералы А.К. Смирнов[14], Р.Я. Малиновский[15], П.А. Белов[16] и другие внесли немало ценных предложений, дополнений и уточнений по плану. Высказались они и за то, чтобы самим идти в первом эшелоне, лично возглавить наши контратакующие войска.

Спустя четверть века я получил удивительное письмо от солдат Южного фронта. Письмо ветеранов 300-го Краснознаменного артиллерийского полка, собравшихся в Кривом Роге, на родине своего полка, сформированного там в сентябре 1939 года. Письмо датировано 26 августа 1966 года. Подписали его бывший командир полка гвардии полковник в отставке Б. Диденко, бывший комиссар полка гвардии полковник К. Кириллов, командиры батарей Г. Жмура и Д. Федоренко, старший лейтенант А. Романов, начальник разведки артдивизиона старший лейтенант Я. Загорулько, сын полка ефрейтор Ваня Таран:

«…На всю жизнь останутся в нашей памяти дни и ночи 14–16 августа 1941 года, когда в числе других измотанных боями частей и соединений 9-й и 18-й армий мы оказались окруженными немецкими бронетанковыми группами в г. Николаеве. Фашисты с самолетов сбрасывали листовки: «Если через десять часов не сложите оружие, город вместе с вами взлетит на воздух». Эта угроза лишь придавала нам больше ярости.

Помним, как Вы, Иван Владимирович, сквозь шквал фашистского огня прилетели к нам на самолете и поставили нам задачу: с рассветом решительно прорвать кольцо окружения и продвигаться к днепровскому рубежу.

Особенно нас укрепили Ваши спокойные и уверенные слова: «Не надо бояться окружения. Это штатная ситуация, но и преимущество в том, что мы – дома, а враг – на чужой земле. Сделайте так, чтобы враг вас боялся». И мы нагнали на него страху.

Из артиллерийских частей, оказавшихся в Николаевском «мешке», полностью укомплектованным и боеспособным Вами был назван только наш 300-й полк. Он имел полуторамесячный опыт борьбы с немецкими танками…

…Никогда мы не забудем раннее утро 22 июня 1941 года. По боевой тревоге трехсотовцы вступили в бой после первого вероломного залпа фашистского нашествия в Бессарабии на реке Прут. Прикрывая полосу обороны частей 176-й стрелковой дивизии (сначала 35-го, а затем 48-го стрелкового корпусов) расстоянием более 75 км по фронту – от м. Липканы до м. Скуляны, артиллеристы-трехсотовцы на этом первом боевом рубеже 12 дней и ночей сокрушительными залпами героически отражали яростные атаки 11-й немецкой и 3-й и 4-й румынских армий, стремившихся в течение недели окружить и уничтожить Бессарабскую группировку наших войск. Только против одного нашего артполка враг имел 6 артполков, из них 2 тяжелых, дальнобойных. Чтобы избежать потерь от прицельного огня противника и частой бомбежки с воздуха, мы действовали методом кочующих батарей, огневых взводов и отдельных орудий. Отстрелявшись на одном месте, батарея немедленно на галопе мчалась на запасные огневые позиции, оставляя на старом месте ложные ОП (огневые позиции. – Ред.) с «орудиями», искусно смастеренными из крестьянских телег. Много пришлось покопать земли, зато пушки наши и гаубицы оставались живучими. Рассчитывая, что расправились с нами, гитлеровцы начинали форсировать Прут. Но тут наши воскресшие батареи с новых ОП встречали врага огнем. Перебравшиеся немецкие автоматчики, мотоциклисты, танки и бронемашины расстреливались в упор прямой наводкой, пулеметным огнем и в рукопашных схватках бесстрашными воинами 389, 404 и 591-го стрелковых полков нашей дивизии. Ни один боец не отстал и не пропал без вести в нашем полку.

…Помним, как Вы, Иван Владимирович, прилетели к нам в окруженный Николаев и поставили задачу прорвать кольцо окружения. Еще днем мы заняли огневые позиции на восточной окраине Николаева, на кладбище, метрах в 200 от пос. Водопой, занятого немцами. Наши главные усилия были направлены на разведку переднего края и огневых средств противника. Разведчики с лейтенантом В. Бондаренко, старшиной Я. Загорулько и политруком Л. Авдеевым всю ночь ползали между могильными холмиками под носом у немцев, выискивая и засекая вражеские танки. Немцы, наряду с методической стрельбой трассирующими пулями, всю ночь освещали передний край ракетами. Всего мы засекли 11 танков и 7 бронемашин, замаскированных подсолнухами и разноцветными одеялами. Расстояние до них было 150–250 метров. На каждый обнаруженный немецкий танк мы навели по два орудия, на каждую бронемашину – по одному.

Чуть забрезжил рассвет 16 августа, командир полка майор Б. Диденко с наблюдательного пункта, из верхнего разбитого окна высокой часовни, голосом дал команду, старшина Я. Загорулько дублировал ее условным пронзительным свистом. Все орудия ударили по засеченным целям. Сразу в шести местах загорелись строения. Было видно, как закружились подбитые танки. Бой разгорался. Выскочившие фашистские экипажи расстреливались картечью, шрапнелью и пулеметным огнем стрелковых подразделений.

В атаку пошли все вместе. Наши дивизионы побатарейно продвигались вперед: одна батарея рысью несется на новый рубеж, другая ее прикрывает. Малочисленные стрелковые подразделения бросались в атаку рядом с нашими орудиями. Боевую лихость проявила группа моряков, вооруженных чем попало – учебными винтовками, трофейными пистолетами, гранатами. Матросы притащили на себе доски, двери, заборы и деревянные кресты с кладбища к берегу и на них форсировали Ингул. На той стороне они дерзко, не ложась и не пригибаясь, с криком «Полундра!» бросились в атаку на фашистскую батарею, смяли расчеты и захватили орудия. Немецкие танки стали бить по этой группе храбрецов. Наша первая батарея 6 младшего лейтенанта С. Чугуева, видя критическое положение моряков, на руках выкатила орудие и прямой наводкой уничтожила 3 фашистских танка и одну бронемашину.

Сражение, начавшееся на окраине Водопоя, прогремев на его улицах, все больше перемещалось в северо-восточном направлении. На 6-ю гаубичную батарею лейтенанта В. Ксендзова пошли в атаку 2 бронемашины и взвод мотоциклистов. Немцы кричали в рупор: «Спасайтесь! Сдавайтесь!» Командир огневого взвода 1-й батареи лейтенант П. Милюточкин, увидев это, выкатил на руках два орудия на курган, беглым огнем, картечью и бронебойными уничтожил обе бронемашины и мотоциклистов.

В двух километрах западнее станции Копань 2-ю батарею лейтенанта Г. Жмуры атаковали 6 немецких танков. С первых залпов у первого орудия был разбит щит. Тяжело раненный наводчик Г. Ларин продолжал посылать снаряд за снарядом. Зарядив очередной снаряд, Ларин крикнул: «За Родину!» – и замертво упал. Все 6 немецких танков были уничтожены. Взятый в плен механик-водитель немецкого командирского танка на допросе сказал, что командир роты во время боя успел передать по радио в штаб корпуса: «Веду бой у Копани против 200 русских орудий. Прошу помощи. Шлите авиацию». Каждое наше орудие 2-й батареи фашистский вояка умножил ровно в 20 раз. Всего в этот день пушкарями-трехсотовцами были разбиты 26 немецких танков.

Внезапно появились 11 немецких бомбардировщиков. Сделав два круга над нашей колонной, они начали пикировать и бомбить. Наши пушечные батареи, с легкой руки лейтенанта Жмуры приспособившиеся еще в Бессарабии стрелять по фашистским стервятникам, заняли боевое положение веером и ударили по самолетам шрапнелью. Очевидно, черные шапки разрывов фашисты приняли за огонь зенитной артиллерии, потому что набрали высоту и сбросили бомбы на бахчу. Много вкусных херсонских арбузов, разделанных бомбежкой, досталось нашим бойцам.

Не доходя километров 20 до реки Ингулец, видим – нам навстречу мчится загрязненная полуторка. В ней – шофер, три красноармейца и старшина.

– Переправы в Дарьевке нет, – информировал старшина, – там немец. Нас послал генерал Тюленев, приказал всех направлять на север, за Снегиревку. Мы из полка связи майора Блинова. Поехали на переправу…

Повернул машину на проселочную дорогу, идущую на север, крикнул:

– Давайте за мной!

– Стой! – скомандовал командир 1-го дивизиона С. Казарян. – Остановись! Стрелять буду!

В ответ из полуторки по нашей колонне застрочили два ручных пулемета. Стоящее наготове дежурное орудие 4-й батареи первым же снарядом перевернуло полуторку. В кармане одного из убитых «красноармейцев» нашли паспорт, владельцем его оказался немец 1914 года рождения из села Калининдорф. У шофера в пилотке под подкладкой оказалась крупная сумма немецких и русских денег, которые были завернуты в тетрадные листы, исписанные школьным почерком на немецком языке.

В Дарьевке переправлялись на паромах и двух буксирных пароходах. Сначала переправляли танки и пехоту, а также две наши батареи, которые с того берега поддерживали переправу. Остальные наши батареи весь день прямой наводкой отбивали атаки немецких танков и пехоты…

В дальнейшем свой боевой опыт и боевые традиции трехсотовцы с честью пронесли в многочисленных сражениях на Северском Донце, под Славянском, под Харьковом, насмерть стояли на дальних подступах к Волге. Многие оставшиеся в живых трехсотовцы продолжали громить врага в наступательных операциях по освобождению родной земли на территории Украины, Белоруссии, Прибалтики, победоносно дошли до Берлина и оставили свои росписи на черных стенах фашистского логовища».

Привожу это большое письмо как яркий пример героизма воинов Южного фронта.

Бой длился весь день и принес нам победу: части противника, преграждавшие отход нашим соединениям за Днепр, были отброшены с немалыми потерями для них. В ночь на 17 августа войска 2-го кавалерийского корпуса, 18-й и 9-й армий переправились через Ингулец, получив приказ отойти на восточный берег Днепра.

В этой операции нужно также отметить хорошее взаимодействие авиации с войсками фронта. Летчики 20-й авиадивизии нагнали страху немцам. Своими скромными силами они в этот день сделали каждым самолетом по нескольку вылетов, огнем и точным бомбометанием нанесли врагу большие потери.

Вот как отзывалось немецкое командование о действиях нашей авиации: «В этот день были интенсивные воздушные налеты противника. Сильные бомбардировки причинили большие потери. Командный пункт 48-го механизированного корпуса из-за постоянных бомбардировок был перемещен…» (Немецкое описание действий 48 мк. Архив ВИО ВНУ. С. 107).

В ночь на 17 августа войска 2-го кавалерийского корпуса, 18-й и 9-й армий переправлялись через Ингулец, имея приказ отойти на восточный берег Днепра.

Немецкие войска, действовавшие в районе Николаева, устремились на Черноморское побережье для занятия Херсона и Николаева.

Чем объяснить то положение, что немцы не привлекли для операции под Николаевом больше сил вообще и, в частности, почему они бросили 9-ю танковую и 16-ю механизированную дивизии на Кривой Рог? Объяснение этому нужно искать в предусмотрительности решений нашего командования. Выдвижение вновь сформированных дивизий резервной армии из района Днепропетровска – вот в чем причина ослабления немецких сил под Николаевом. Наличие вновь созданной армии, как мы увидим далее, не только помогло 18-й и 9-й армиям отойти за Днепр, но оно также задержало форсирование немцами Днепра у Кременчуга.

Резервная армия имела задачу – по мере готовности дивизий выдвигать их для обороны рубежа Кременчуг, Александрия, Кривой Рог и далее река Ингулец. Такая задача для армии в сложившихся условиях оказалась трудновыполнимой. Ширина полосы обороны достигала 300 км. В среднем каждая дивизия должна была оборонять полосу более чем в 30 км. В то же время создалась реальная угроза захвата противником указанного для обороны рубежа до того, как его займут и организуют оборону соединения резервной армии, выдвигавшиеся из глубины в 150 и более километров, тогда как противник, наступавший из района Кировограда, находился от Александрии в 35–40 км.

Кроме того, дивизии, входившие в армию, были слабо вооружены. Достаточно сказать, что только к моменту их ввода в бой они получили винтовки, ручные пулеметы и часть противотанковых пушек, но совершенно не имели станковых и зенитных пулеметов, полевых орудий для полковой и дивизионной артиллерии. Имелось лишь небольшое количество горных пушек, да и те в большинстве своем без панорам… Неудовлетворительным также было обеспечение средствами связи.

Однако сам факт выдвижения новых дивизий на запад, в условиях, когда положение 18-й и 9-й армий под Николаевом было тяжелым, безусловно, произвел известное воздействие на противника и заставил его отвлечь часть сил не только от Николаева, но и от Кременчуга.

…В течение 16–18 августа на Днепропетровском плацдарме разгорелись упорные бои, в результате которых 1-я танковая группа противника к исходу 18 августа оказалась на подступах к Днепропетровску и Запорожью.

В целях разгрома группировки противника, прорвавшейся к Запорожью, была создана в районе 40 км юго-западнее Днепропетровска ударная группа резервной армии в составе двух танковых бригад и двух кавалерийских дивизий, но контрудары этой группы ни 19, ни 20 августа существенных результатов не дали. А 274-я стрелковая дивизия вынуждена была оставить плацдарм и переправилась на восточный берег Днепра.

С 20 по 25 августа шли ожесточенные сражения на подступах к Днепропетровску. Соединения резервной армии отбивали многочисленные атаки противника.

В ночь на 25 августа войска армии под напором 1-й танковой группы немцев оставили Днепропетровск и заняли оборону на восточном берегу Днепра. Причем противник сумел «на плечах» 275-й дивизии переправиться через Днепр по невзорванному наплавному мосту и захватил небольшой плацдарм.

Контратаки резервной армии, несомненно, оказали огромную помощь 18-й и 9-й армиям, получившим возможность оторваться от противника и подойти к переправам через Днепр. Понесенные потери могли бы быть меньшими при отсутствии спешки и при наличии более продуманной тактики действий. Упорной обороной на Днепропетровском плацдарме резервная армия Южного фронта сковала действия 3-го и 14-го механизированных корпусов немцев и задержала форсирование противником Днепра в районе Кременчуга.

Никогда не забуду озаренный заревом пожаров вечер 18 августа 1941 года. Мы находились в Запорожье, когда вдруг земля качнулась под ногами – взрыв огромной силы потряс воздух. Двенадцатитонный заряд тола уничтожил Днепрогэс, гордость советского народа…

В результате взрыва моста и плотины на острове Хортица остался отрезанным почти полк пехоты. Он успешно оборонялся, а затем с величайшим трудом переправился на восточный берег.

На основе проведенного следствия было предъявлено обвинение инженерам Епову и Петровскому, а также командиру полка охраны НКВД майору Петровскому в поспешности взрыва и в самовольстве, хотя эти лица имели разрешение на взрыв из Москвы.

Взрыв плотины резко поднял уровень воды в нижнем течении Днепра, где в это время началась переправа отходивших войск 18-й и 9-й армий и 2-го кавалерийского корпуса, что значительно затруднило их переправу.

Войска 9-й и 18-й армий уходили за Днепр на участке от Никополя до Херсона, где ширина реки в среднем составляет около двух километров. Понтонно-переправочное имущество в ходе отступления было растеряно, и если бы собрать остатки его в армиях, то можно было бы соорудить только легкие паромы. Стало быть, надо было изыскивать местные средства.

На помощь войскам было приказано судам Днепровского речного пароходства направить буксирные катера, пароходы, баржи и плавучие пристани, которые быстро приспособлялись под паромы.

Средняя продолжительность рейса парома составляла около одного часа. К переправе приступили без промедлений с утра 18 августа. Строжайший расчет каждой минуты, четкая организация погрузки и выгрузки, круглосуточная работа буксиров позволили к 22 августа переправить основную массу войск на восточный берег Днепра.

Большие трудности и напряжение на переправах испытали все войска, но особенно трудно пришлось кавалеристам кавкорпуса. Кроме орудий и транспорта им надо было переправить около 9000 лошадей. 9-й кавалерийской дивизии сравнительно нетрудно было переправить своих лошадей на баржах, но 5-я кавалерийская дивизия барж не имела, и ее лошади преодолевали реку вплавь. Наличие острова посредине реки облегчало переправу этой дивизии, так как ее можно было выполнить в два приема с отдыхом на острове. Но поднявшаяся в результате взрыва плотины вода грозила затопить остров и его обитателей. Выдержка и смелость солдат и офицеров спасли положение, переправа 5-й кавалерийской дивизии была выполнена без больших потерь.

Следует отметить героическую, самоотверженную работу войсковых, армейских и фронтовых саперов, понтонеров Южного фронта и команд днепровских пароходов, выполненную на этих переправах.

Войска 18-й армии заняли оборону на восточном берегу Днепра. В районе Каховки противник захватил плацдарм.

С 23 августа вплоть до 10 сентября шли бои за переправы и плацдармы на Днепре.

29 августа во время боев по ликвидации плацдарма, захваченного противником в Днепропетровске в районе завода «Коминтерн», я был ранен разрывом вражеской мины и после операции отправлен на самолете в Москву в Центральный военный госпиталь.

В итоге двухмесячных непрерывных оборонительно-отступательных боев войска Южного фронта были вынуждены оставить Молдавию и Правобережную Украину.

Первые месяцы войны показали, что контрудары и многочисленные контратаки наших войск не приводили к решающим результатам в силу того, что они часто проводились наспех, без надлежащей подготовки. Разведка проводилась слабо и не давала требуемых данных о противнике. Не создавалось сильных ударных группировок, обеспеченных артиллерией и авиацией. Поэтому в большинстве случаев они лишь сковывали и замедляли темпы наступления противника, нанося ему тяжелые потери.

Противник важнейшие задачи решал танковыми и моторизованными соединениями, а мы вынуждены были 2 противопоставлять ему стрелковые войска.

Значительные недочеты имелись в управлении войсками. Решения зачастую принимались недостаточно оперативно и не соответствовали условиям обстановки. Приказы до исполнителей доводились с большим опозданием.

В ходе боев связь с войсками терялась и трудно восстанавливалась. Радиосредств связи было недостаточно, и имелась к тому же большая их недооценка. Требования скрытого управления часто не соблюдались, поэтому наши планы нередко становились известными противнику, который своевременно принимал контрмеры.

Боевые действия войск фронта, как правило, велись на широком фронте. 9-я армия имела полосу обороны 400 км, резервная армия – 300 км при наличии низкой огневой плотности, так как войска только развертывались.

Однако в результате упорных сражений и многократных контратак наши войска нанесли немецко-фашистским и румынским армиям большие потери и совместно с Юго-Западным фронтом сорвали замыслы врага, стремившегося молниеносным ударом в двухмесячный срок уничтожить наши войска и захватить Украину, Кубань и Кавказ.

Сковав значительные силы противника, войска фронта выиграли время, необходимое для эвакуации промышленного оборудования, скота, сельскохозяйственного инвентаря и машин из Правобережной Украины на восток, для подготовки и сосредоточения резервов, сыгравших в последующем решающую роль в разгроме немецко-фашистских войск.

Советские войска получили первый боевой опыт ведения оборонительно-отступательных сражений и боев против превосходящих танковых и моторизованных группировок противника.

Глава 8

На Урале и под Москвой

Ранение, полученное мною под Днепропетровском, оказалось серьезным. Рана заживала медленно. Пришлось пролежать в Центральном военном госпитале в Москве до 13 октября 1941 года.

Врач-хирург Петр Васильевич Мандрыка принимал все меры, чтобы сохранить мне ногу. Только через четыре недели сухожилие на ноге стало постепенно сращиваться, а еще через неделю я получил возможность ходить без костылей.

Обстановка на всех фронтах Великой Отечественной войны в то время была исключительно тяжелой. Немецко-фашистские войска продолжали наступать, подошли к Москве, Туле, Ельцу, Ростову, блокировали Ленинград.

Над Москвой то и дело появлялись вражеские самолеты. По сигналу «воздушная тревога» нас, раненых, каждый раз выводили из палат в убежище, хотя это убежище вряд ли могло спасти нас от бомб. Я очень не любил ходить в укрытие и старался остаться в палате, но Петр Васильевич Мандрыка упрашивал меня, чтобы я при всех налетах немецких самолетов обязательно уходил в убежище. Шутя, он говорил мне: «Если бомба убьет вас в убежище, то я за вас меньше буду отвечать».

В середине октября над Москвой нависла смертельная опасность. Многие заводы, государственные предприятия и учреждения стали эвакуироваться из столицы. Готовился к эвакуации и Центральный военный госпиталь.

Имея большое желание скорее вернуться в строй, я написал письмо товарищу Сталину и передал его через маршала С.К. Тимошенко. В письме я доложил о характере оборонительных рубежей, подготовленных для обороны Одессы, при этом я писал, что город к обороне подготовлен хорошо и должен крепко обороняться. Одновременно я сообщил, что здоровье мое восстановлено и что я могу приступить к работе.

13 октября я прибыл по вызову в Ставку Верховного главнокомандования и был принят И.В. Сталиным в Кремле, в его рабочем кабинете.

Когда я вошел в кабинет, то, прежде всего, понял, что Сталин куда-то спешит, и, видимо, поэтому он обратился ко мне всего лишь с двумя короткими вопросами. Он спросил, как мое здоровье, на что я ответил, что здоровье мое позволяет приступить к работе. (Хотя в то время я мог ходить лишь в специально для меня подготовленной обуви.)

Последовал второй вопрос: могу ли я выехать на Урал для выполнения специального задания Государственного Комитета Обороны? Я ответил утвердительно. Тогда Сталин приказал тов. Поскребышеву, находившемуся тут же в кабинете, заготовить для меня мандат и привезти его на подпись на дачу. Мне также было приказано к часу ночи прибыть на загородную дачу Сталина.

На даче я был принят Сталиным в присутствии других членов Государственного Комитета Обороны. В состоявшейся беседе они расспрашивали меня о причинах отхода наших войск.

Я отвечал, что основной причиной отхода войск Южного фронта являлось то, что противник, используя свое превосходство в силах, все время обходил наш правый фланг и тыл. Этому способствовало то обстоятельство, что фронт не имел необходимых резервов для отражения атак обходящей бронетанковой группировки противника, а все наличные войска были скованы превосходящими силами противника.

Оборонительные рубежи, подготовленные силами местного населения, ввиду отсутствия резервов не занимались. А отходившие под натиском врага части и соединения не успевали использовать их.

Отсутствие танков, бронебойных снарядов и противотанковой артиллерии в войсках Южного фронта также значительно снижали эффективность борьбы с танками противника.

Но, несмотря на все трудности и большое численное превосходство наступающих немецко-фашистских войск, имеющих сильное танковое оснащение, наши войска сражались исключительно самоотверженно и активно. Очень часто переходили в контратаки и, применяя бутылки с горючей жидкостью и огнеметы, смело вели борьбу с танками врага, нанося ему большие потери.

Несмотря на тяготы и лишения, связанные с отходом, советские воины продолжали сохранять высокий моральный дух и постоянную боеспособность.

К концу нашего разговора И.В. Сталин сказал, что положение на фронте сейчас зависит от того, как быстро и насколько хорошо мы сумеем подготовить резервы. «Вот вам, товарищ Тюленев, и поручается выехать срочно на Урал для формирования и обучения резервных дивизий. При этом в подготовке дивизий необходимо обратить особое внимание на обучение их ведению ближнего боя, на борьбу с танками противника и на управление боем».

В ту же ночь я получил необходимые указания и документы для срочного формирования и обучения двадцати дивизий на территории Уральского военного округа.

Вот что было написано в мандате, выданном мне Государственным Комитетом Обороны:

«1. Сим удостоверяется, что генерал армии т. Тюленев И.В. является уполномоченным Государственного Комитета Обороны по обучению и сколачиванию вновь формирующихся дивизий на территории Уральского военного округа.

2. Тов. Тюленеву И.В. ставится задача деформировать 14 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, организовать их обучение современному ведению боя и сколотить их с тем, чтобы в течение 2-х месяцев дивизии представляли вполне боеспособные единицы.

3. Обязать все советские, военные и партийные организации оказывать тов. Тюленеву И.В. всяческое содействие при выполнении возложенных на него задач.

Председатель Государственного Комитета Обороны И. Сталин».

Мандат был скреплен печатью ГКО.

На следующий день с группой офицеров и генералов я выехал на Урал. Среди генералов, выехавших со мной, был генерал-лейтенант артиллерии А.К. Сивков, очень хороший товарищ и прекрасный специалист. Так же хорошо знал военное дело и старый мой сослуживец по Красной коннице генерал-лейтенант П.С. Рыбалко[17].

По прибытии в Свердловск мы на Военном совете округа, куда входил и секретарь Свердловского обкома партии, обсудили план предстоящей работы и приступили к быстрейшему ее выполнению.

Всего на территории округа предстояло сформировать четырнадцать стрелковых и шесть кавалерийских дивизий, десять стрелковых бригад и двадцать один лыжный полк. Такое количество войск нужно было снарядить, вооружить и обучить в максимально сжатые сроки. Работа была трудная, но весьма необходимая и почетная, поэтому она шла, не прекращаясь ни днем ни ночью. Примерно одна треть формируемых войск должна была быть полностью готовой к 1 ноября 1941 г., остальные полки и дивизии – к 20 ноября.

Можно себе представить, какое напряжение сил потребовалось от соответствующих органов и военных организаций, связанных с вопросами формирования и подготовки резервных частей и соединений! Большая доля работы была выполнена Военным советом и штабом Уральского военного округа. А в части обеспечения войск оружием и снаряжением оказали колоссальную помощь партийные и советские организации Урала.

Так, Свердловская и Челябинская партийные организации мобилизовали все свои силы для быстрейшего производства танков, артиллерии и других видов вооружения. С каждым днем увеличивался выпуск военной продукции заводами Урала. Не покладая рук трудились оружейники Ижевских и Златоустовских заводов над изготовлением сотен тысяч винтовок и пулеметов.

Большую помощь в обеспечении кавалерийских частей оказали патриоты Башкирии, организовавшие массовый сбор седел и амуниции среди местного населения. Особенное усердие в этом деле проявили оренбуржцы.

При организации боевой подготовки новых формирований первостепенное внимание уделялось изучению боевого опыта, полученного в ходе первых месяцев войны. Изучение способов ведения современного боя и боевое сколачивание подразделений и частей осуществлялось в условиях, приближенных к боевой обстановке. При этом особое внимание уделялось умению вести борьбу с танками противника в любых условиях с использованием любых противотанковых средств.

Треть времени, отведенного на боевую подготовку, отводилось на занятия в ночных условиях. Отрабатывались вопросы взаимодействия всех родов войск и обеспечения непрерывного, надежного управления в ходе боя.

В целях более надежного оперативного руководства в боевой обстановке и учитывая территориальную разбросанность формируемых дивизий, мною было предложено создать две оперативные группы, которые впоследствии могли бы явиться ядром армейских управлений. В этой связи я предложил ввести в штат Уральского военного округа двух заместителей командующего войсками и двух заместителей начальника штаба округа и при них создать две группы хорошо подготовленных инспекторов, представляющих все рода войск. На базе этих групп должны были развернуться штабы армий.

Каждую из этих групп в количестве 10–12 человек разместили в Челябинске и Перми. За ними были закреплены близко расположенные войска для обучения и контроля боевой готовности.

Благодаря общим усилиям Военного совета и штаба округа, партийных и советских организаций боевая готовность дивизий с каждым днем повышалась, и мы сумели в указанный ГКО срок завершить подготовку резервных дивизий.

О коварных происках врага тоже не следовало забывать. Так, в ходе проверки учета и изучения красноармейского состава было отмечено, что прибывающие по мобилизации имеют неряшливо оформленные документы, что не исключало случаев проникновения в нашу армию враждебных элементов. Так, например, в 371-й стрелковой дивизии, формировавшейся в Челябинске, были выявлены три вражеских агента, внедренные с целью разложения красноармейского состава и убийства командиров и политработников.

Агентуру врага пополняли враждебно настроенные к советскому строю люди из числа красноармейцев, побывавших в плену. Там они вербовались и со специальным заданием перебрасывались снова на нашу территорию. Эти агенты вели агитацию среди красноармейцев, склоняли их к переходу на сторону немцев, восхваляли немецкие порядки и имели задание уничтожать руководящий состав нашей армии.

Работая на Урале, мы ежеминутно помнили, что враг наступает и что обстановка для нашей страны все более и более осложняется. Это, безусловно, вызывало все возрастающую потребность в резервах.

Меня ежедневно запрашивали из Государственного Комитета Обороны о готовности резервных дивизий. Через месяц нашей работы – в середине ноября – я доложил, что, за исключением некоторого количества вооружения, все двадцать дивизий в основном укомплектованы, а их подразделения и части сколочены. Однако они еще нуждаются в приобретении практических навыков ведения современного боя.

Ввиду тяжелого положения под Москвой и в целях предоставления возможности вновь сформированным дивизиям освоиться с боевой обстановкой, я предложил Верховному командованию перебросить их с Урала на дальний тыловой оборонительный рубеж под Москву, где они могли бы и обучаться, и готовить этот рубеж. При этом я считал необходимым все дивизии свести в единое боевое объединение – резервную армию.

Однажды, когда я ехал из Свердловска в Камышов, поезд, к которому был прицеплен мой вагон, остановился на полустанке. К вагону подбежал взволнованный железнодорожник и сообщил, что меня вызывает Москва. Я поспешил на станцию, к телефону. Поскребышев сказал, что со мной будет говорить Сталин. Через минуту я услышал неторопливый спокойный голос Верховного:

– Мы вам позвонили по поводу вашего предложения создать армейское управление для резервных дивизий и перебросить их на Волгу в район Рыбинска, Ярославля. Ставка с вашим предложением согласна. Возглавить эту резервную армию предлагаем вам. Придаем в ваше распоряжение саперную армию Раппопорта, которая дислоцируется в Рыбинске. Вы согласны?

Я поблагодарил Сталина за доверие и выразил согласие.

В ноябре 1941 года было сформировано управление резервной армии с дислокацией в Ярославле, которое объединило все дивизии, переброшенные с Урала в район Рыбинск, Ярославль, Иваново. Командующим армией Ставка назначила меня, а начальником штаба генерал-полковника Ф.И. Кузнецова[18].

Соединения армии с прибытием в указанный район сразу же включались в подготовку Московского тылового оборонительного рубежа, и в то же время они непрерывно совершенствовали боевое сколачивание применительно к условиям реальной обстановки.

В соответствии с планом Ставки Верховного главнокомандования я со штабом армии в недельный срок произвел тщательную рекогносцировку и определил полосу обороны. Передний край проходил по линии Рыбинск, Углич, Переславль-Залесский, Шуя. Глубина обороны ограничивалась по линии Ярославль, Кострома, Иваново.

Для производства инженерных работ в мое подчинение была передана 2-я саперная армия. Кроме того, на рытье окопов, траншей и противотанковых рвов были направлены десятки тысяч человек местного населения. Несмотря на сильные морозы, работы велись днем и ночью. Труженики Ярославля, Иванова, Костромы, Рыбинска и других городов, саперы и бойцы саперной и резервной армий не знали усталости. Благодаря их героическим усилиям в декабре 1941 года все основные работы на рубеже были закончены.

Улучшилась обстановка на фронтах. Немецко-фашистские войска всюду были остановлены. Однако враг продолжал наращивать усилия с целью захвата столицы нашей Родины. Фашистская авиация систематически бомбила железнодорожный узел Ярославль и нефтяные склады Рыбинска, а самолеты-разведчики то и дело появлялись над строящимся оборонительным рубежом и гарнизонами наших резервных войск. Все это требовало от нас быстрейшего завершения подготовки новых соединений для разгрома немецко-фашистских войск под Москвой.

В конце декабря 1941 года я доложил Ставке, что тыловой оборонительный рубеж готов, резервные дивизии возмужали, повысили свою боеготовность и с успехом могут выполнять боевые задачи.

Бойцы и командиры резервных дивизий с нетерпением ждали момента вступления в бой с ненавистными немецко-фашистскими оккупантами, посягнувшими на нашу социалистическую Родину. Вскоре их желание сбылось.

В это время готовилось контрнаступление Красной армии. Шло сосредоточение свежих сил под Москвой, Калинином и Тихвином. Большая часть дивизий резервной армии мною была направлена по приказу Ставки в распоряжение командующих Западным, Калининским и Волховским фронтами.

В январе 1942 года, в морозную ночь, я ехал из Ярославля в Москву по вызову Ставки с докладом о состоянии боеготовности дивизий и о ходе отправки их на фронт в районы Москвы, Калинина и Тихвина.

Машина шла с потушенными фарами, а нужно было торопиться, чтобы к часу ночи быть в Ставке.

– А вот скоро и Загорск, – сказал шофер, но вдруг машина скользнула в кювет и остановилась.

– Договорился, раззява, – проворчал порученец. – Как теперь вытащим машину?

– Ничего, вытащим, – ответил виноватым голосом водитель, – она мало залезла в кювет. Передние колеса на дороге.

– Еще не хватало, чтобы передние колеса были в кювете, – продолжал ворчать майор.

Я с трудом вылез из машины. Раненая нога еще не совсем зажила, но ходить я мог.

Пока вытаскивали машину, я прохаживался по дороге и в это время услышал глухие раскаты орудийных выстрелов. Враг лез на Москву; передовыми частями немецко-фашистские войска подошли к каналу Москва – Волга и пытались форсировать его.

Жгучая ненависть переполнила мою душу при мысли, что враг так близко от Москвы. Я перестал чувствовать боль в ноге и, как бы успокаивая себя, думал о том, что народ нашей Родины мобилизует свои силы и нанесет врагу сокрушительный удар. В этом я был убежден. Рабочие Урала, где мне пришлось формировать и укомплектовывать дивизии, своим упорным трудом и неиссякаемой энергией подтверждали это мое убеждение. Для рабочих Урала, как и для всего нашего советского народа, как будто и не существовало трудностей. С каждым днем они выпускали все больше оружия, танков и другого военного снаряжения, обеспечивая армию всем необходимым для достижения победы.

Поздней ночью мы приехали в Москву. Я направился прямо к начальнику Генерального штаба Маршалу Советского Союза Б.М. Шапошникову. Он сидел в своем кабинете в глубокой задумчивости, опустив голову над картой. Когда я вошел к нему, он оторвался от карты и, как бы продолжая думать над своим решением, обратился ко мне:

– А, вы приехали? Ну как идет у вас работа по обороне, как работает 2-я саперная армия на обводе тылового оборонительного рубежа? Отправили ли на фронт дивизии генералам Жукову, Коневу и Мерецкову?

Я ответил:

– Все исполнено, Борис Михайлович, как приказала Ставка. Дивизии полностью вооружены, выдано теплое обмундирование и валенки. Чудесные бойцы, эти уральцы. Народ рослый, плечистый, жизнерадостный, настроение у всех хорошее. Когда мы провожали их на фронт, солдаты говорили: «Ну, теперь держись, фашистские гады, не пощадим никого». Мне самому хотелось ехать на фронт, и я, Борис Михайлович, глубоко сожалею, что мне не удалось поехать с уральцами.

– А разве вам рана не мешает? – спросил Шапошников.

– Вот, Борис Михайлович, и вы опять про рану начали говорить. Ведь я писал вам: рана зажила, и я могу ехать на фронт.

Как бы в знак доказательства я прошелся по кабинету.

– Ну хорошо, голубчик, – проговорил он, – сегодня после дороги отдохните, а завтра заходите. Мое мнение вы знаете. Вам еще рано по окопам лазить, можете повредить ногу, и будет хуже.

Я сообщил Борису Михайловичу о слышанной мною артиллерийской канонаде, но он, конечно, об этом уже знал. И, устало взглянув на меня, ответил:

– Вот я и сижу, подрабатываю срочно распоряжение.

А потом неожиданно спросил:

– А как вы думаете, Иван Владимирович, может ли наш У-2 выполнять задачи бомбардировщика?

– Что вы, Борис Михайлович, смеетесь, что ли?! – ответил я с недоумением. – Как это У-2 может выполнять задачи бомбардировщика, ведь он способен поднять всего несколько десятков килограммов. Да к тому же его из ружья можно сбить, не говоря уже про винтовочный и пулеметный огонь.

– Вот я тоже так думал, а в Ставке нам всем специалисты доказали, что У-2 в бомбежке ночью сыграет большую роль. Мы уже подготовили пять полков ночных бомбардировщиков. Двести самолетов завтра заработают и будут всю ночь бомбить фашистские войска.

Затем Борис Михайлович, пожелав мне хорошего отдыха, снова погрузился в работу, низко склонившись над картой. Я в эти минуты наблюдал за его утомленным лицом. Он, пожалуй, и не слышал, как я вышел из кабинета…

Вспоминая наш разговор с Б.М. Шапошниковым, мне бы очень хотелось рассказать о боевом применении самолетов У-2 и особенно о героических действиях чудных пилотов этих машин, о наших советских женщинах. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Следует отметить, что самолеты У-2 в качестве ночных бомбардировщиков действительно сыграли важную роль в разгроме немецко-фашистских войск. Они изматывали врага, не давая отдыха, и наносили ему большие потери в людях и боевой технике.

На другой день после посещения начальника Генерального штаба я был у Сталина и обратился к нему с убедительной просьбой – направить меня в действующую армию.

– Знаю, знаю, чего добиваетесь. Надоело сидеть в тылу? – сказал Верховный.

– Так точно, товарищ Сталин!

Верховный улыбнулся:

– Ничего не поделаешь, придется удовлетворить вашу просьбу.

На запрос Ставки главнокомандующий Юго-Западным направлением Маршал Советского Союза С.К. Тимошенко и член Военного совета Н.С. Хрущев согласились с предложением назначить меня заместителем главнокомандующего Юго-Западного направления.

Штаб Юго-Западного направления находился в Воронеже, а командный пункт в Сватово. Я прибыл и приступил к исполнению своих обязанностей в тот момент, когда войска Юго-Западного и Южного фронтов, входящие в Юго-Западное направление, перешли в наступление и вели ожесточенные бои с немецко-фашистскими оккупантами.

Несмотря на сильные метели и снежные заносы, 18 января наши войска прорвали укрепленный рубеж противника и, преодолевая яростное сопротивление вражеских войск, продвинулись более чем на 100 км и освободили города Барвенково, Лозовая и свыше 400 других населенных пунктов.

Противник понес значительные потери в личном составе, вооружении и боевой технике. Были полностью разгромлены 68, 257, 298-я дивизии, 236-й противотанковый и 179-й пехотный полки 57-й пехотной дивизии, а также потерпели значительное поражение 44, 46, 62, 94 и 295-я пехотные дивизии. Наши войска захватили большие трофеи и несколько сот пленных.

Вот что показал на допросе пленный обер-лейтенант 298-й пехотной дивизии Эрнст Хартунг: «Наступление русских на Южном фронте явилось полной неожиданностью для офицеров. Особенно внезапна была атака танков. До этого наступления потери 298-й дивизии составляли 50 процентов личного состава. Значительная часть кадрового офицерства выбыла из строя…»

А пленный ефрейтор 526-го полка той же дивизии Герберт Гоне рассказал: «Уже в декабре весь личный состав полка был сведен в два батальона. Во время последнего наступления русских на Южном фронте полк потерял 11 орудий полевой артиллерии, 11 орудий противотанковой артиллерии, много пулеметов и минометов».

Пленный 9-й роты 164-го полка 62-й немецкой пехотной дивизии унтер-офицер Георг Дранке показал: «Огромные потери немецких войск приводят солдат в ужас. В нашем 3-м батальоне, насчитывавшем около 1000 человек, 4 сейчас едва ли наберется две сотни солдат. В 12-й роте осталось всего-навсего 18 человек. В последних боях были разгромлены и уничтожены остатки нашего полка».

Солдат 295-й немецкой пехотной дивизии Франц Ляповский на допросе рассказал: «Под Лозовой я видел, как беспорядочно отступали наши части. Усталые, угрюмые и злые солдаты говорили мне, что наша дивизия разбита. Не желая быть похороненным в России, как сотни тысяч наших солдат, я добровольно сдался в плен».

Много можно было бы привести признаний о больших потерях пленными солдатами и офицерами. Нам ясно было и без их признаний и показаний, что войска Юго-Западного направления достигли значительного успеха в барвенковском наступлении.

Однако следует признать, что развить достигнутый успех на этом направлении, в силу отсутствия необходимых резервов, не удалось.

Не успел я как следует ознакомиться с войсками Юго-Западного и Южного фронтов, как получил новое назначение. В директиве Ставки Верховного главнокомандования коротко было указано, что я назначаюсь командующим войсками Закавказского военного округа и должен отправиться туда немедленно самолетом.

Работа в Закавказье предстояла большая и ответственная, но мне очень не хотелось уезжать с передовой линии фронта. Однако делать было нечего, отказаться я не мог. Директива «отправиться немедленно самолетом» обязывала меня незамедлительно выполнять приказ. Войска Закавказского военного округа располагались на территории Армении, Грузии, Азербайджана и Дагестана, а также в северной части Ирана, что представляло некоторую сложность для управления ими, но это не пугало меня, и я немедленно отправился в Тбилиси.

Глава 9

Крах операции «Эдельвейс»

Февраль, 1942 год. Над степными просторами Донбасса стояла ясная погода. Снежные метели укрыли отлогие склоны терриконов, намели рыхлые сугробы в глубоких балках.

На военном аэродроме в Старобельске меня ждал Ли-2, предоставленный в мое распоряжение маршалом С.К. Тимошенко. Мы вылетели утром и в полдень благополучно приземлились в Минеральных Водах. Отсюда маршрут пролегал на Махачкалу, затем – Баку, Тбилиси.

– Сколько летных часов до столицы Грузии? – спросил я у шеф-пилота.

Он уклончиво ответил:

– Все будет зависеть от погоды, товарищ генерал…

– А не махнуть ли нам напрямик, кратчайшим путем через Главный Кавказский хребет?

Летчик оказался человеком смелым – согласился лететь по незнакомой трассе, не имея синоптической карты.

Горы, как и море, располагают человека к размышлениям и воспоминаниям. И вот здесь, в воздухе под мерный рокот моторов, я впервые отчетливо, в деталях восстановил в памяти первые дни войны…

И вот новое назначение. Еще в 1938 году при моем первом назначении на должность командующего войсками Закавказского военного округа И.В. Сталин несколько раз настойчиво подчеркнул:

– Тщательно готовьте войска, товарищ Тюленев. В будущем в этом районе возможен и горный театр военных действий… Горная война – это сложное дело. Она обусловлена рядом существенных факторов: бездорожьем, высокогорьем, плохим снабжением боеприпасами, продовольствием. Как можно лучше в деталях изучайте методы ведения альпийской войны.

Я родился и вырос на Кавказе, – продолжал Верховный, – и знаю, что значит в горах смекалка, твердость духа, трезвый расчет… Эти качества и должны быть у ваших воинов. А главное на Кавказе – это дороги. Горцы правильно говорят: «Когда есть дорога, горы и равнины по соседству живут». Все дороги и перевалы Кавказа у вас должны быть под строгим контролем.

Конечно, для Сталина Кавказ – «колыбель». Но вся его последующая жизнь связана с Россией, с многонациональной страной Советов.

Я лично познакомился со Сталиным еще в годы Гражданской войны. Помню, штаб Первой Конной размещался в селе Великая Михайловка Старо-Оскольского района. К нам прибыло командование Южным фронтом: А.И. Егоров и И.В. Сталин. Они знакомились с состоянием войск, беседовали с командирами и бойцами. Я тогда выполнял обязанности начальника разведки армии.

Знакомясь со мной, Сталин спросил полушутя:

– Что, Тюленев, где лучше, в кавалерии или в разведке?

– Конечно в кавалерии, товарищ член Реввоенсовета, – ответил я.

Ответ, вероятно, понравился Сталину.

После этого мне приходилось еще много раз встречаться и беседовать с И.В. Сталиным: в Кремле, на совещаниях, на заседаниях командующих военными округами, у него на даче. Навсегда врезалась в память одна черта его характера – исключительная простота и скромность.

…Я стал смотреть через иллюминатор на заснеженные горы не как на одно из чудес природы, а так, словно вылетел на рекогносцировку местности.

Через час мы приземлились на тбилисском аэродроме. Среди встречавших здесь были заместитель командующего генерал-лейтенант А.И. Ходеев и начальник штаба А.И. Субботин. Они в тот же день ввели меня в курс дела…

В этот период в Закавказье сложилась своеобразная обстановка. Хотя немецко-фашистские войска в результате контрнаступления Южного фронта (17 ноября – 20 декабря 1941 года) были выбиты из Ростова и отброшены на рубеж рек Миус и Самбек, но угроза Кавказу продолжала существовать. Гитлеровское командование готовилось к дальнейшему наступлению с целью захвата нефтяных источников Кавказа. Одновременно с этим на государственной границе со стороны Турции шло сосредоточение войск и участились случаи вооруженных провокаций. Создалась настоятельная необходимость повышения боевой готовности войск Закавказского военного округа и быстрейшей подготовки театра предстоящих военных действий. Надо было готовиться к боевым действиям на два фронта.

Детально знакомясь в штабе округа с размещением войсковых частей, просматривая свежую почту, газеты и журналы, обратил внимание на один из номеров турецкого журнала «Бозкурт», близкого к правительственным кругам, в котором печаталась красочная карта «Великой Турции», в которую входили также Кавказ и республики Средней Азии.

Много беспокойства вызывал Иран. В соответствии с советско-иранским договором 1921 года туда были введены советские войска. Одновременно в Иран вошли английские войска. Ввод наших войск в Иран и изгнание оттуда германской агентуры разрядили обстановку на южной границе СССР.

Проверка боеготовности войск округа показала, что общее их состояние вполне удовлетворительное, но обеспечение вооружением во многом желает лучшего. В частях недоставало автоматов, минометов, винтовок. Такое положение было нетерпимым. Чтобы восполнить эти недостатки, требовалось организовать на базе местной промышленности производство автоматов, минометов и другого военного имущества. За это дело взялись партийные, советские и профсоюзные организации. В Тбилисском военном арсенале стали выпускать ППШ, а на авиационном заводе, который был эвакуирован в Тбилиси из Таганрога, начали выпускать самолеты ЛаГГ-3 и Ла-5. Бакинцы организовали производство минометов, мин и другого военного имущества. Народы Закавказских республик, как и весь советский народ, справились с этой большой и ответственной работой по обороне страны.

Если вопрос вооружения войск округа за счет централизованного снабжения и местных ресурсов был решен более или менее быстро, то другой, не менее важный вопрос – пополнение войск округа подготовленными людскими резервами – требовал принципиального решения. Нельзя сказать, что в Закавказских республиках не было людских ресурсов, они были, но многие товарищи из призывного контингента не владели русским языком, а это усложняло процесс ускоренного военного обучения. В связи с таким положением перед правительством был поставлен вопрос о формировании национальных частей и дивизий. Командные кадры для этого имелись.

Получив разрешение Государственного Комитета Обороны и соответствующие указания И.В. Сталина, мы сформировали девять национальных стрелковых дивизий. 8 Из них три были укомплектованы армянами, две – азербайджанцами и четыре – грузинами. Это позволило ускорить процесс боевой подготовки и численный рост войск округа.

Находившаяся в то время в составе округа 46-я армия дислоцировалась на территории Грузии и обеспечивала оборону Черноморского побережья и границы с Турцией; 45-я армия, находившаяся в пределах Армении, охраняла государственную границу с Турцией; 15-й кавалерийский корпус, располагавшийся на территории Ирана, обеспечивал оборону нашей государственной границы с ним и охрану коммуникаций Красной армии в Северном Иране.

Такое положение в достаточной степени обеспечивало оборону наших ближневосточных границ и в то же время позволяло в случае необходимости выделить войска для отражения врага при его вторжении с севера.

Исходя из сложившейся обстановки, наличия разведывательных данных о сосредоточении фашистских войск на юго-западном направлении и учитывая необходимость усиления боевого руководства войсками, Военный совет округа поставил вопрос перед Ставкой Верховного Главнокомандования о реорганизации округа в Закавказский фронт, со всеми его органами и правами.

Приведу выдержки из одного документа того времени.

ИЗ ДОКЛАДА КОМВОЙСКАМИ ЗАКАВКАЗСКОГО ФРОНТА НА СБОРЕ ВЫСШЕГО НАЧСОСТАВА

8 мая 1942 г.[19]

Общая обстановка на 1 мая 1942 г.

На всех фронтах Отечественной войны продолжаются ожесточенные бои.

Получив сильный удар на всех фронтах, фашистское командование стянуло за зимний период значительные свои резервы, которые готовило для весеннего наступления, однако это не означает, что немцы отказались и не в состоянии будут вести наступательные операции.

26 апреля Гитлер в рейхстаге объявил о новом наступлении.

Кровавый фашизм делает судорожные попытки сломить сопротивление Красной Армии. Силы, ресурсы, нервы гитлеровской армии напряжены до отказа.

Весной и летом Гитлер будет стремиться во что бы то ни стало добиваться победы.

Затяжка войны для фашистской Германии – безвыходный тупик и гибель. Поэтому фашистская Германия ведет большую пропаганду, применяя свой излюбленный метод запугивания. Фашизм угрозу запугивания применяет против как воюющих, так и нейтральных стран.

В современную войну втянуты почти все страны, остались отдельные колеблющиеся государства, которые еще не охвачены войной. На эти страны (такие, как Болгария и Турция) нажимает фашистская Германия.

Мы твердо знаем, что победа в решающем итоге войны будет за нами, но мы знаем также, что победа никогда не приходит сама, что путь к ней тернист и нелегок.

Ни на минуту не теряя присутствия духа и непоколебимой уверенности в победном для нас исходе войны, мы в то же время не имеем права ни в малейшей степени преуменьшать величину опасности, нависшей над нашей Родиной.

В час грозной опасности, создаваемой новым наступлением немецко-фашистских захватчиков, каждый воин Красной Армии должен полностью и до конца отдать себе отчет в том, что развернувшаяся борьба – это борьба не на жизнь, а на смерть и что дело идет «о жизни и смерти народов Советского Союза».

Приемы в тактике немецко-фашистских войск

Чему нас учит опыт Отечественной войны?

«Вклинение и окружение». Тактика немцев – вклиниться и окружать. Наталкиваясь на отпор при боевых атаках, немцы ищут пути обхода флангов и, если находят их, стремятся в глубь нашей обороны, отрываясь от своих главных сил и баз.

Просачивания механизированных отрядов в тыл, действия мелких десантных групп и диверсионных групп – все способы и приемы врагом используются для того, чтобы посеять панику, парализовать управление, создать иллюзию окружения.

Выдержка, упорство и активность – лучшее противодействие этой известной нам уже тактике. Не бояться окружения, а стойко сражаться на указанных командованием рубежах – вот что требуется сейчас от каждого воина, от каждой роты, каждого батальона, каждого полка и от всех наших частей и соединений.

Опыт десятимесячной войны с немецко-фашистскими армиями учит не бояться окружения, а расстраивать планы и замыслы врага. Главное – не теряться, не рассыпаться, а держаться вместе – боец к бойцу, рота к роте, батальон к батальону, всевозможно увязывая свои действия внутри частей и между родами войск.

В любых условиях надо действовать активно. Не ждать нажима врага, а контратаками нащупывать его слабые места и самому окружать его. Активность, инициатива, боевой порыв – вот что придает железную стойкость и способность к уничтожению прорвавшихся фашистских отрядов и групп.

Но активные действия немыслимы без точной разведки. Отсутствие разведки больше всего и является причиной поспешных выводов об окружении. Постоянно вести разведку перед фронтом и на флангах – одна из верных гарантий успешной борьбы с попыткой немцев применять тактику окружения.

Стойкие части, не теряющие организованности и управления, переходящие в контратаки, несут в окружении гораздо меньше потерь, чем те, которые поддаются панике. Упорство, стойкость всюду и везде – вот наш закон.

«Деморализация». Учитывая опыт нынешней войны, надо иметь в виду, что немецкие войска применяют у нас тактику, сложившуюся в результате двухлетней войны в Западной Европе.

В боях с Красной Армией они стали использовать все приемы, помогавшие им одерживать легкие победы в Польше, во Франции и на Балканах. Несомненно, в этих тактических приемах нашла свое отражение ставка германского командования на успех путем деморализации противника.

Ведущую идею фашистской военной тактики нетрудно было определить. Это, прежде всего, тактика устрашения, рассчитанная на неустойчивость войск противника. Такая тактика при громадном перевесе немцев в живой силе и вооружениях быстро достигла своей цели на Западе. Целые армии гибли в короткий срок, измерявшийся днями, не успев определить существо немецкой тактики и научиться противостоять ей.

К основным приемам тактики «устрашения» в первую очередь следует отнести ложное окружение, которое в начале войны с нами немцы старались создать везде и всюду.

Здесь же надо сказать о так называемых психических атаках, о диверсантах, перебрасываемых в наш тыл, о «кукушках», имеющих задачу расстраивать боевые порядки.

Стремясь посеять панику в рядах противника, немцы порой применяли весьма наивные приемы: так, например, при наступлении специально снимались глушители с мотоциклов, чем имитировалась пулеметная стрельба, с этой же целью применялись трещотки и т. п.

Но тактика «устрашения», имевшая успех на Западе, не оправдала себя на Восточном фронте.

Изучая и усваивая в ходе боев тактические приемы немцев, части Красной Армии применяли против них свою контртактику.

«Изменения в приемах немецкой тактики». Сопротивление Красной Армии заставило немцев внести некоторые изменения в свою тактику.

Чем характерны эти изменения и что мы наблюдаем теперь?

а) Немцы стали действовать с большей осторожностью. Если в первое время они мало уделяли внимания разведке, то сейчас отмечается активизация разведывательных действий, особенно в период подготовки к бою и операции.

б) Усилилась интенсивность боевых действий с переходом к ночным действиям и не только в пехоте, но и в танковых частях.

Раньше немцы обычно заканчивали боевой день в 10 часов вечера, а ночь отводили исключительно для отдыха. Теперь распорядок дня и ночи им пришлось изменить под влиянием активных действий ночью советских войск.

в) Возросшая активность нашей бомбардировочной авиации и ее успешные действия по скоплениям бронетанковых колонн врага привели к тому, что немцы почти совершенно отказались от дневных перебросок танковых колонн, а перешли к ночным маршам танков.

г) Известно, что боевые качества немецкой пехоты – крайне низки. В боях на Западе успеха достигала не пехота, а танковые «тараны», действующие совместно с авиацией. На Восточном фронте немецкой пехоте пришлось впервые непосредственно вступить в бой, и тут обнаружилась ее слабость.

д) Следует обратить внимание на новый вид войсковой разведки, который сейчас стали применять немцы.

В первое время для разведки ближнего тыла наших войск они сбрасывали небольшие парашютные десанты. Но этот вид разведки не оправдал себя. Десанты уничтожались еще до того, как успевали выполнить свою задачу.

Теперь неприятель практикует переброску в наш тыл, на глубину 15–20 км, разведывательных партий, состоящих из нескольких бронемашин с пехотой. Эти партии снабжены радиопередатчиками. Остановившись где-нибудь в глубоком лесу, они расставляют свои щупальцы вдоль важнейших дорог и передают сведения о передвижениях войск.

Чтобы проникнуть в тыл, эти партии используют ночное время и заброшенные дороги в интервалах между очагами обороны.

Следовательно, все дороги и тропинки, все проходы к оборонительному участку обязательно должны контролироваться и находиться под внимательным надзором.

Тактика немецких войск меняется в ходе войны. Эти изменения вызваны громадными трудностями, которые встали на пути врага, и мощным сопротивлением Красной Армии.

Убеждаясь, что многие тактические приемы, применяемые в первые недели войны, не возымели действия на советские войска, враг настойчиво ищет новые способы борьбы.

Наша задача, задача наших войск – внимательно следить за малейшими изменениями во вражеской тактике и противопоставлять приемам врага свои более совершенные приемы ведения боя, свое тактическое искусство.

Наши основные требования в подготовке войск в организации и ведении боя

1. Необходимость четкого взаимодействия в бою всех родов войск. Правильно организовать взаимодействие – значит так организовать боевую работу частей и подразделений, чтобы каждый род войск был использован наиболее целесообразно, выгодно, в полном соответствии со своими характерными свойствами и особенностями.

Нужно добиться, чтобы звенья боевого организма не заменяли, а дополняли и усиливали друг друга.

И пехота, и артиллерия, и танки, действуя четко и согласованно, должны обрушить на врага всю мощь своего огня, всю стремительность движения, всю силу удара.

Эта работа должна быть согласована точно по времени с боевой деятельностью авиации.

Для достижения успеха недостаточно организовать взаимодействие родов войск в масштабе соединения и части, оно должно охватывать все подразделения, участвующие в бою.

Отсутствие увязки действий отдельных подразделений может нарушить план боя и сорвать успех соединения в целом.

Крайне необходима хорошая организация взаимодействия между стрелковой ротой и подразделениями других родов войск, которые ей приданы и поддерживают ее.

Здесь в этом низовом звене происходит важнейший процесс: увязываются действия стрелковых взводов с огнем станковых пулеметов, минометов, батальонных и полковых пушек.

Кроме того, пехота должна умело использовать результаты удара наших танков, авиации и артиллерии.

Еще более серьезную роль играют такие подразделения, как стрелковый батальон, артиллерийский дивизион, танковая рота.

Стрелковый батальон – основное звено взаимодействия. Командир стрелкового батальона непосредственно организует совместные успехи – пехоты, танков и артиллерии. Его обязанность не механически распределять имеющиеся силы и средства, а творчески обеспечивать план боя. Все вопросы взаимодействия командир батальона должен решать на местности.

Невозможно предвидеть заранее, какие препятствия возникнут перед войсками в процессе боя. Поэтому в современной войне с ее стремительными темпами и резкими изменениями обстановки больше, чем когда-либо, требуется непрерывное управление войсками.

Следовательно, дело заключается не только в том, чтобы заблаговременно организовать взаимодействие родов войск. Надо добиться непрерывности его в течение всего боя.

Задача командира и его штаба при любых условиях добиться такой согласованности действий, когда каждое подразделение отдает делу победы все свои возможности, каждый род войск работает на поле боя с полной нагрузкой.

2. Беспощадно истреблять вражеские танки. За последнее время боевые действия на фронте приняли особо ожесточенный характер. В этих боях враг снова, как и во всех предыдущих сражениях, главную свою ставку делает на хваленые «бронированные кулаки».

Но «кулаки» эти выглядят теперь иначе, чем в первые дни войны. Для того чтобы восполнить свои огромные потери, немцы подскребли все, что осталось в оккупированных ими странах.

Задача наша ясна: противопоставить яростному натиску фашистов отвагу, стойкость, умение беспощадно бить врага, уничтожать вражеские танки и живую силу.

Боевой опыт свидетельствует, что мужественному, умелому и стойкому бойцу танки не страшны.

В чем сила танка?

В его броне, пулеметно-пушечном вооружении и большой подвижности. Последнее – на особом счету у фашистов.

Но стоит только противопоставить им выдержку, хладнокровие, твердое управление войсками и умелое использование всех противотанковых средств, как зарвавшиеся танковые группы ломают себе голову.

При всех своих положительных свойствах у танков, особенно у немецких, много уязвимых мест. Танки сильны во взаимодействии с авиацией и мотопехотой.

Нарушить это взаимодействие ударами по вражеской авиации, изолированием танков от пехоты – значит в большой мере поколебать их силу.

Танковая колонна – хорошая мишень для авиации. Гроза немецких танков – наша артиллерия.

Карманная противотанковая артиллерия пехотинца – зажигательные бутылки и связки гранат – выводит из строя сотни вражеских машин.

Могила для фашистских танков – инженерные сооружения, мины, рвы, эскарпы, надолбы, воронки, прикрываемые артиллерийским и пехотным огнем.

С танками врага, наконец, ведут жесточайшую борьбу наши танки.

В борьбе с танками успех решают выдержка и упорство в бою. От танка не убежишь. Самое верное – это встретить танк лицом к лицу и бороться с ним организованно всеми средствами.

Немцы часто избегают лобовых танковых атак. Они ищут обходов для своего прыжка в глубину обороны. В этих случаях все должно быть брошено навстречу врагу, чтобы уничтожить его машины.

3. Уничтожить фашистские минометы. Немцы систематически применяют в бою минометы. Вражеская пехота приучена прикрываться минометным огнем и, как свидетельствует боевой опыт, быстро приходит в расстройство и растерянность, теряя это прикрытие.

Лишить врага минометов – значит сделать его более уязвимым и для нашего огня и для наших штыковых ударов, подорвать его моральное состояние.

Найти огневые позиции минометов и расположение их наблюдательных пунктов – значит решить главную задачу в борьбе с ними.

Минометы, особенно малокалиберные, неприхотливы в выборе позиций и легко маскируются. К тому же вражеские минометы кочуют по фронту, нередко стреляя с машин. Тем не менее при должной настойчивости и организации дела их всегда можно обнаружить.

Для этого необходимо, чтобы все рода войск последовательно, методически искали фашистские минометы, их наблюдателей и корректировщиков.

В первую очередь артиллерийские начальники организуют тщательную разведку вражеских минометов и наблюдательных пунктов. Смело выдвигая вперед свои передовые наблюдательные пункты, создавая сеть таких пунктов в масштабе дивизиона, артиллеристы с разных направлений выявят немецкие минометы, места, по которым те кочуют.

Пехотные начальники, не в меньшей степени чем артиллерийские, обязаны тщательно разведывать минометные позиции.

Вместе с тем от пехотных командиров требуется всеми силами уточнить расположение минометов врага вплоть до разведки боем. Тогда помощь со стороны артиллерии будет более конкретной и существенной.

Уничтожение минометов врага – дело не только артиллерии. Это прямая обязанность каждого стрелкового подразделения. Для подавления минометного огня фашистов надо всемерно использовать свои минометы всех калибров.

За минометами немцев надо охотиться так же упорно, как наши славные соколы-летчики охотятся за фашистскими самолетами.

Фашисты видят в минометах одну из главнейших опор своей пехоты.

4. Борьба зенитной артиллерии с наземным противником. Основная задача зенитной артиллерии – уничтожать воздушные силы врага или парализовать их боевые действия. Но наряду с этим зенитная артиллерия нередко может быть привлечена и для стрельбы по наземным целям, т. е. по вражеским танкам, бронемашинам, пехоте и коннице.

Зенитная артиллерия всех калибров обладает достаточно большой начальной скоростью снаряда и способностью производить в единицу времени большое количество выстрелов. Возможен круговой обстрел, налицо большие угловые скорости наводки, достаточно мощные снаряды. Все это ставит орудия зенитной артиллерии на одно из первых мест среди огневых средств противотанковой обороны.

Успех стрельбы по танкам и бронемашинам будет зависеть в основном от того, насколько хорошо она подготовлена.

Стрельбу по танкам нужно вести до полного уничтожения экипажа или огневых средств. Попадания в гусеницу хотя и останавливают танк, но не лишают его экипажа возможности вести огонь по батарее.

Нередко может потребоваться и стрельба по огневым точкам противника. Немцы часто возят за танками пушки, задача которых подавлять противотанковые средства.

В этом случае часть зенитных орудий будет вести огонь по танкам, а другая часть будет уничтожать сопровождающие их пушки.

Привлекая зенитную артиллерию к стрельбе прямой наводкой по наземным целям, нужно всегда строго учитывать конкретную тактическую обстановку.

Основная задача зенитной артиллерии – уничтожение воздушных целей; забывать об этом не следует никогда.

5. Основа в обучении и закалке войск. Мало учиться тому, что нужно на войне, – надо обязательно учить и так, как делается на войне.

Предельное приближение всех занятий к реальным боевым условиям – первооснова боевой подготовки.

Всю работу строить только на местности.

Война сурова, она неизбежно связана с лишениями и жертвами, и тот, кто заранее подготовлен к ним, знает о них, тот легче их переносит, успешнее сражается.

В учебе люди должны почувствовать всю строгость и суровость военной жизни. Надо неустанно закалять их в трудностях и лишениях. Какая бы ни была снисходительность в этом отношении, скидки, они принесут только вред.

При занятиях в поле научить бойцов окапываться. Хороший окоп – это второе оружие бойца.

Пехота, которая сумела своевременно и искусно окопаться, способна отразить удар любого рода войск.

Большую ошибку допускают командиры, которые недооценивают значения окопов и не заставляют бойцов 8 окапываться так, как надо.

Наш воин должен быть воспитан и обучен в духе величайшей активности, инициативы и настойчивости.

1. Рядовым бойцам – изучить винтовку в совершенстве, стать мастерами своего оружия, бить врага без промаха, как бьют их наши славные снайперы, истребители немецких оккупантов.

2. Пулеметчикам, артиллеристам, минометчикам, танкистам, летчикам – изучить свое боевое оружие в совершенстве, стать мастерами своего дела, бить в упор немецко-фашистских захватчиков до полного их истребления.

3. Общевойсковым командирам – изучить в совершенстве дело взаимодействия родов войск, стать мастерами дела вождения войск, показать всему миру, что Красная Армия способна выполнить свою великую освободительную миссию.

…В результате полуторамесячных боев в районе Харькова и на Керченском полуострове наши войска вынуждены были отойти, а противник, сосредоточив силы, в конце июля перешел в наступление. Создалась реальная угроза для Кубани и Кавказа…

В мае был образован Северо-Кавказский фронт за счет войск, эвакуированных с Керченского полуострова (51-й и 47-й армий).

Перед Закавказским фронтом во всю ширь встала задача организовать оборону Кавказа с севера. Военный совет Закавказского фронта, учитывая важность и всю сложность подготовки оборонительного рубежа в предгорьях Кавказа, немедленно приступил к этой главной на тот момент работе.

Летом 1942 года события на юго-западном направлении развивались с молниеносной быстротой. Немецко-фашистские войска, сосредоточив превосходящие силы танков, авиации и артиллерии, 25 июля 1942 года перешли в наступление, прорвали оборону войск Южного фронта в нижнем течении Дона и устремились в предгорья Кавказа. В связи с этим увеличилось число провокаций на государственной границе со стороны Турции.

Кроме того, с захватом противником Керченского полуострова и военно-морской базы Севастополя создалась реальная угроза вторжения врага на Черноморское побережье Кавказа.

29 июля начальник Генерального штаба генерал-полковник А.М. Василевский передал мне по телеграфу указания Ставки Верховного главнокомандования о подготовке прочной обороны на подступах к Закавказью с севера. Этот вопрос стоял перед командованием Закавказского военного округа еще осенью 1941 года, то есть в тот момент, когда Ростов несколько дней находился в руках противника. Тогда прежнее командование Закавказского военного округа, решая эту задачу, выдвигало одно, причем, казалось бы, обоснованное предложение – оборонять Закавказье на Махачкалинском рубеже и на перевалах Главного Кавказского хребта. Положительным в этом предложении было то, что оборону рубежа можно было организовать и удерживать небольшими силами. Однако такое решение, по моему мнению, было весьма пагубным, оно исходило из ошибочной оценки противника, а также из неверия в собственные силы.

Если бы мы пошли по такому пути, то оказались бы запертыми противником в Закавказье, потеряли бы грозненскую нефть и, отрезанные на суше от центра страны, лишились бы свободы в боевых действиях. Такое решение лишало наши войска плацдарма для необходимого маневра и обрекло бы их на пассивность.

Кроме того, создание обороны на рубеже реки Сулак и перевалах Главного Кавказского хребта означало потерю, кроме грозненских нефтяных промыслов, значительной территории Северной Осетии и Дагестана.

Поэтому данное решение обороны Закавказья мною было отвергнуто. Мы решили оборонительный рубеж вынести значительно вперед и оборудовать его на линии рек Терек и Урух. Но и после принятия такого решения сторонники Сулакского рубежа пытались переубедить меня. Они доказывали, что пределы округа ограничены Дагестаном и что нам, мол, не разрешат организовать оборону за пределами округа. И даже тогда, когда по моей просьбе Закавказскому фронту был подчинен Грозненский район и было разрешено строить оборону на намечаемом нами рубеже, они продолжали упорно отстаивать свою ошибочноную позицию. Старожилы из штаба округа доказывали, что рубеж реки Сулак наилучшим образом отвечает требованиям обороны дальних подступов к Баку и что там якобы уже почти готовы укрепления. При этом они рассуждали так: «А что, если враг сосредоточит численное превосходство и под напором его танков и ударами авиации мы не сумеем удержать плацдарм на реке Терек? Не распахнутся ли тогда Махачкалинские ворота для врага? И не ворвется ли он через них в Баку?»

Знакомясь с подготовкой театра военных действий, я столкнулся с другим, по моему мнению, не совсем благоприятным фактом. Дело в том, что все оборонительные рубежи на побережье Черного моря были построены главным образом фронтом на запад, со стороны Сочи-Адлер. При изучении этих оборонительных рубежей создалось такое впечатление, как будто бы Грузинская республика должна вести оборону одна. Возможность выхода противника с севера и со стороны Турции не учитывалась. Когда я обратил на это внимание, то военные специалисты из прежнего руководства округа не могли ничего вразумительного ответить на этот вопрос. Пришлось внести существенные коррективы в построение обороны Закавказья со стороны Черного моря, с севера и на границах с Турцией.

Исходя из наших решений и учитывая огромную помощь, оказываемую нам в подготовке обороны партийными и советскими органами Закавказских республик, у меня не оставалось никаких сомнений в том, что если развернутся боевые действия в предгорьях Кавказа, то враг будет остановлен и разбит. И когда мне приходилось выступать на партийных собраниях и активах Закавказских республик и информировать о состоянии обороноспособности войск Закфронта, то я без колебаний, со всей убежденностью говорил, что Военным советом фронта приняты достаточные меры, которые должны обеспечить нам полный успех. За эти высказывания я неоднократно подвергался незаслуженным упрекам и нападкам со стороны органов НКВД в лице Б.З. Кобулова. Особенно эти упреки и угрозы проявлялись в трудные моменты, переживаемые нашей страной и армией на юге. В это время я, как командующий фронтом, ждал поддержки, а вместо этого представители НКВД говорили мне, что я преувеличивал силы и возможности Закфронта, что этим самым якобы дезориентировал партийную и советскую общественность и что за это я должен понести суровую ответственность. Но этого я мало боялся, веря в силу моей родной Коммунистической партии, которая воодушевляла всех нас на победу над немецкими оккупантами. Я настойчиво продолжал работу по усилению обороны Закавказья и по укреплению веры нашего народа в неизбежность нашей победы.

Приняв решение оборонять Закавказье с выносом главного оборонительного рубежа на Терек, я наряду с рекогносцировкой данного рубежа, проведенной на местности, тщательно проводил ее с воздуха. В те весенние дни 1942 года можно было часто видеть, как небольшой самолет подолгу кружил над территорией между реками Терек и Сулак. Он то шел низко, то высоко поднимался вверх, то снова опускался вниз и переходил на бреющий полет. Осмотр местности с самолета еще больше убедил меня в правильности принятого нами решения.

Поэтому, когда генерал-полковник А.М. Василевский по указанию Ставки Верховного главнокомандования вызвал меня к прямому проводу и запросил мое мнение по обороне Кавказа, я передал ему наш план, принятый Военным советом Закавказского фронта. Ставка утвердила план.

Сущность этого плана состояла в том, что для обороны Закавказья с севера часть сил Закавказского фронта выводилась на первый (главный) рубеж обороны для наиболее прочного прикрытия Грозненско-Бакинского направления, по рекам Терек и Урух и далее по Главному Кавказскому хребту до Лазаревской с задачей остановить противника на этом рубеже. Остальными силами фронт продолжал совершенствовать оборону Черноморского побережья и укреплять государственную границу с Турцией.

В конце июля, учитывая важность Бакинского направления, Ставка усилила Закавказский фронт, включив в его состав 44-ю армию.

В соответствии с планом, утвержденным Ставкой, группировка войск и рубежи обороны строились следующим образом. На правом фланге главного оборонительного рубежа на участке от Каспийского моря до Червленной оборона возлагалась на 44-ю армию с задачей во взаимодействии с Каспийской военной флотилией не допустить прорыва противника на Баку. Передний край проходил по Тереку с созданием предмостных укреплений на его левом берегу в районе Кизляр, Старо-Щедринская и ст. Червленная.

Кроме того, армия имела задачу подготовить и занять 414-й и 416-й стрелковыми дивизиями второй рубеж обороны по реке Сулак и силами 223-й стрелковой дивизии оборудовать тыловой рубеж по реке Сапур (Дербентские ворота).

На участке от Червленная до Майское и далее по реке Урух оборона возлагалась на армейскую группу, возглавляемую командующим войсками Северо-Кавказского военного округа генерал-лейтенантом В.Н. Курдюмовым.

Передний край обороны проходил по рекам Терек и Урух с созданием предмостных укреплений на левом берегу этих рек в районах Моздок, Молкинский, Пришибская. На эту же группу возлагалась оборона города Орджоникидзе (Владикавказа), Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорог.

На 46-ю армию была возложена задача оборонять Главный Кавказский хребет от Мамисонского перевала до Черного моря и во взаимодействии с Черноморским флотом – Черноморское побережье.

45-я армия имела задачу оборонять государственную границу с Турцией.

15-й кавалерийский корпус по-прежнему обеспечивал наши коммуникации в Северном Иране.

Ставка поставила перед нами задачу закончить подготовку обороны Кавказа с севера к 8 августа 1942 года.

Военный совет Закфронта хорошо представлял себе, что этот вариант обороны хотя и являлся наиболее трудным, но зато сулил огромные преимущества. Занимая позиции за водной преградой – на южном берегу Терека, наши войска могли держать противника на открытой степной местности, легко наблюдая и неизменно контролируя его действия. За нами сохранялся плацдарм с хорошо развитыми железными, шоссейными и грунтовыми дорогами, то есть все необходимое для маневра и постепенного накапливания сил для контрнаступления. Этот план обороны был и политически, и экономически выгодным. Претворением его в жизнь сохранялась безопасность национальных республик Северного Кавказа, нефтяных промыслов и заводов Грозного.

Для обеспечения срочной организации обороны Кавказа с севера нами была произведена перегруппировка войск Закавказского фронта. Надо было занять и подготовить оборону на реках Терек и Урух до подхода к ним противника. Преодолевая трудности, мы сумели к 12 августа полностью подготовить оборону, завершить перегруппировку.

Кроме 44-й армии, дислоцировавшейся в районе Махачкала, Баку, на рубеж обороны на Тереке и Урухе были переброшены с советско-турецкой границы и с Черноморского побережья по железной дороге четыре стрелковые дивизии, одна танковая бригада, пять артиллерийских полков и ряд других частей. В то же время значительная перегруппировка сил произошла и в армиях.

Выдвигаемые для обороны на Тереке и Урухе крупные силы развертывались на фронте более 400 км и были очень удалены от штаба Закавказского фронта, находившегося в Тбилиси. Поэтому в целях улучшения руководства 8 августа была образована Северная группа войск Закавказского фронта. Полевое управление этой группы было сформировано за счет полевого управления Донской группы Северо-Кавказского фронта, отошедшей в это время в Орджоникидзе. Штаб группы дислоцировался в Грозном.

В состав Северной группы войск были включены 44-я и 9-я армии. Командующим войсками группы был генерал-лейтенант И.И. Масленников[20].

Полевое управление 9-й армии к 5 августа прибыло в Орджоникидзе из состава Северо-Кавказского фронта. Решением Ставки командующий 9-й армией генерал-майор В.Н. Марцинкевич вместе со своим штабом принял управление войсками группы генерала Курдюмова.

В это время Северо-Кавказский фронт действовал в полосе шириной около 1000 км. Донская группа в составе 12, 37 и 51-й армий под руководством генерал-лейтенанта Р.Я. Малиновского, прикрывая Ставропольское направление, под ударами сильной танковой группировки отходила в юго-восточном направлении.

Приморская оперативная группа в составе 18, 47 и 56-й армий, 1-го отдельного стрелкового и 17-го кавалерийского корпусов под командованием генерал-полковника Я.Т. Черевиченко[21], отражая атаки противника, прикрывала Краснодарское направление и Таманский полуостров.

План немцев по захвату Кавказа получил условное кодовое название «Эдельвейс». Он был изложен в директиве Гитлера № 45 от 23 июля 1942 года.

Еще до нападения на Советский Союз в типографиях Лейпцига, Берлина, Дрездена выполнялся специальный заказ генерального штаба рейха. На плотной мелованной бумаге печатался с секретным грифом «только для служебного пользования» подробный путеводитель по Кавказу. К нему прилагалось множество красочных карт, фотоснимков, словарей. Путеводитель предназначался для группы армий «А», которая должна была захватить Кавказ.

Ряд страниц альбома посвящался подробному плану и описанию городов. Столица Северной Осетии – Орджоникидзе, – лежащая у подножия Казбека, была окрашена двумя цветами: фиолетовым и красным. На схеме города множество цифр, а внизу краткое и точное объяснение.

Фиолетовый цвет – заводы «Электроцинк», вагоноремонтный, машиностроительный, переходящие в собственность германского государства. Красный цвет – военные учреждения на месте сельскохозяйственного, горно-металлургического и педагогического институтов…

Кавказ привлекал немцев и как ворота на Ближний и Средний Восток, в страны Малой Азии, в Индию. Еще в 1918 году начальник австрийского генерального штаба Арц в своей докладной записке писал, что Германия хочет навсегда закрепить за собой самый безопасный путь на Месопотамию и Аравию через Баку и Персию…

Готовясь к покорению Кавказа, гитлеровцы очень рассчитывали на нелояльность кавказских народов к Советской власти. Английский журналист Александр Верт пишет: «Немцы все же установили контакт с некоторыми мусульманскими элементами на Северном Кавказе» (Верт А. Россия в войне 1941–1945. М., 1967. С. 419).

Немецко-фашистское командование, сосредоточив крупные силы в составе 1-й танковой, 40-го, 48-го танковых корпусов 4-й танковой армии, 17-й армии, 6-го армейского и одного кавалерийского корпусов румын, направило свой удар с целью разгрома войск Северо-Кавказского фронта и быстрого захвата всего Кавказа. Прорвав оборону наших войск на рубеже Дона, противник, используя свое превосходство в танках и авиации, устремился к предгорьям Кавказа. В силу чего создалась тяжелая, напряженная обстановка, в первую очередь на перевалах Главного Кавказского хребта.

В конце июля превосходящим силам танково-моторизованной группировки противника удалось глубоко вклиниться на стыке 51-й и 37-й армий и отрезать 51-ю армию от остальных сил Донской группы, после чего решением Ставки она была переподчинена Сталинградскому фронту.

А через несколько дней при отходе за реку Кубань 12-я армия потеряла связь с Донской группой и была переподчинена Приморской группе войск. Таким образом, на грозненском направлении остались лишь малочисленные силы 37-й армии.

Немцы получили почти беспрепятственную возможность наступления в направлениях Буденновск – Моздок, Буденновск-Георгиевск-Прохладный, Минеральные Воды – Пятигорск – Нальчик, Ставрополь-Черкесск – Сухуми.

В руки захватчиков попали богатейшие районы Северного Кавказа, сотни тысяч советских граждан, не успевших эвакуироваться.

Занимая оборону на Тереке и Урухе, войска Закавказского фронта в связи с тяжелым положением Донской группы вынуждены были направлять в район Минеральные Воды подвижные отряды в помощь этой группе, с тем чтобы сдержать войска противника, выиграть необходимое время для эвакуации материальных ценностей и населения, а также для обеспечения лучшей подготовки обороны Кавказа войсками Закавказского фронта.

К 6 августа войска малочисленной группы генерал-лейтенанта Р.Я. Малиновского отдельными отрядами, оторвавшись от противника, оборонялись у Курсавка, Невинномысска, Ивановское и Казьминское, прикрывая Георгиевское и Черкасское направления. Под прикрытием этих сил спешно заканчивались работы по обороне Кавказа с севера нашими войсками.

В это время обстановка на Кавказе осложнялась еще и тем, что вся железнодорожная линия Минеральные Воды – Баку была забита эшелонами с заводским оборудованием и другими государственными грузами, а также с эвакуируемым населением и была не в состоянии пропустить все эшелоны, которые стояли на запасных путях, дожидаясь своей очереди и затрудняя оперативную работу железнодорожной линии. Особенно опасным было то, что эта огромная пробка образовалась на дороге, которая служила основным и единственным путем подвоза войск, боеприпасов и другого военного снаряжения к линии фронта. Такое положение очень затрудняло перегруппировку сил и мешало маневрировать войсками в сторону фронта.

Даже все самые маленькие полустанки были загромождены эшелонами с беженцами. Изможденные люди были всюду: в товарных вагонах, под вагонами, в кюветах и в придорожных насаждениях. Они ехали, охваченные страхом перед надвигающейся вражеской лавиной, перенося бомбежки и обстрелы авиации и давно израсходовав свои скудные запасы питания, умоляя скорее вывезти их за Каспий.

Каждый день я видел эти длинные скорбные эшелоны с тысячами женщин, детей и стариков. Их вагоны стояли на запасных путях, покрытые густой пылью, побитые и поцарапанные осколками вражеских бомб. На окнах и на стенах теплушек – связки сушеных яблок, детские пеленки, вяленая рыба… Такие эшелоны стояли тогда по всей линии от Нальчика до Грозного и от Гудермеса до Баку. Надо было срочно эвакуировать и пристроить эти огромные массы исстрадавшихся людей.

Трудно описать то, что делалось в августовские дни в каспийских портовых городах, особенно в Махачкале и Баку. Тысячи беженцев собрались в этих портах, и никакая сила не могла заставить их покинуть пристани, временно расселиться по квартирам и ждать организованной эвакуации. Толпа измученных, плачущих женщин требовала немедленной отправки. Боясь пропустить пароход или баржу, ночуя на прибрежных улицах, они за сутки продвигали на несколько метров свои узелки ближе к сходням пристани, стараясь хоть немножко приблизиться к спасательным баржам и пароходам.

Толпы беженцев стали в эти дни грозной опасностью. Все это были советские люди, которых нужно было накормить и спасти во что бы то ни стало, а между тем огромное скопление людей в портах уже вызвало первые страшные признаки эпидемических заболеваний.

Сотни тысяч беженцев скопились в том самом месте, которое было единственной «отдушиной» в почти замкнутом кругу Закавказского фронта. Настоятельно требовалось скорее освободить территорию предстоящих боевых действий для свободного маневрирования войск и нормального вывоза бакинской нефти. Кроме того, эвакуация населения имела и огромное политическое значение. Люди верили, что их спасут, и их надо было спасти.

Такое положение требовало немедленного принятия чрезвычайных мер, выполнение которых почти целиком легло на Бакинскую и Махачкалинскую партийные организации. На протяжении двух с лишним месяцев занимались коммунисты этим исключительно важным делом. >8 Тысячи беженцев были устроены в городах и колхозах Закавказских республик и большое количество – в Среднеазиатских советских республиках.

Железнодорожники Закавказья и каспийские водники работали в это время не покладая рук, один за другим шли на юго-восток железнодорожные эшелоны, и плыли морские караваны судов, нагруженные до отказа эвакуированным имуществом. В то время под вражескими бомбами железнодорожники и водники за короткий срок перевезли на Кавказ свыше ста тысяч солдат, сотни орудий, полевых кухонь, лошадей, повозок, грузовиков, тысячи тонн боеприпасов и продфуража.

Благодаря самоотверженной работе железнодорожников и водников Закавказья фронт вовремя сумел произвести внутрифронтовую перегруппировку войск и своевременно принять и переправить на фронт два стрелковых корпуса и одиннадцать стрелковых бригад, прибывших на усиление войск Закавказского фронта из резерва Ставки. Причем основная масса прибывших их резерва Ставки войск была с большими трудностями своеобразным путем доставлена в район боевых действий в период с 6 августа по сентябрь 1942 года. До Астрахани эти войска следовали по железной дороге, далее морем до Махачкалы, затем снова перегружались на железнодорожные эшелоны и следовали к месту назначения.

Вся эта несметная масса людей и грузов растекалась по дорогам, сосредоточивалась в определенных местах и по ночам скрытно двигалась на северо-запад, к Терскому рубежу обороны в направлениях Баку – Грозный; Тбилиси – Орджоникидзе; Сухуми – Туапсе.

Военное положение нашей страны становилось все более серьезным. Собрав в кулак огромные силы, враг ломился к Волге и в глубь Кавказа. В сражениях принимали участие огромные людские массы, множество танков, самолетов, артиллерии. Войска Красной армии самоотверженно сдерживали натиск врага. Но ценой больших потерь немцам удалось продвинуться к предгорьям Главного Кавказского хребта и к Сталинграду.

Немецко-фашистские войска, наступавшие на Кавказ, были объединены в группу армий «А», которой с октября 1942 года командовал генерал-полковник (с 1943 года – генерал-фельдмаршал) Эвальд фон Клейст. Профессиональный военный, потомок нескольких поколений прусских генералов, закончивший академию генерального штаба, участник Первой мировой войны и похода во Францию, Клейст, с точки зрения Гитлера, действительно был самой подходящей кандидатурой для операции на Кавказе. Старый, умудренный опытом, боевой генерал был твердым и последовательным поклонником «теории Канн», верным учеником Мольтке и Шлиффена, мастером таранного танкового удара. Правда, за Клейстом был на советском фронте грешок, но это, может быть, только еще более подстегивало гордого генерала и подогревало его мысль о реванше.

Дело в том, что за восемь месяцев до операции на Кавказе, в конце ноября 1941 года, генерал-полковник фон Клейст был бит войсками Южного фронта под Ростовом. По единодушным показаниям пленных немецких офицеров неудачная ростовская операция была воспринята Клейстом очень болезненно. Поэтому он тщательно готовился восстановить свой поколебленный под Ростовом престиж.

Начало операции на Кавказе в июле 1942 года оказалось очень удачным для немцев: захват Цимлянской и Константиновской, овладение Ростовом, Новочеркасском, Батайском и быстрое движение на юг окрыляло Клейста. Правда, основные лавры побед присваивал себе фельдмаршал Манштейн, но чем дальше двигался Клейст, тем все более самостоятельным он становился, и, наконец, получив приказ о назначении его главнокомандующим группой армий «А», он был убежден в успехе «кавказской операции».

У Клейста были все основания для таких убеждений: под его командованием шли самые отборные войска, ему подчинялись десятки опытных дивизий, перед ним беспорядочно отступали войска Северо-Кавказского фронта, которые, как ему, видимо, казалось, оставалось только добить…

Больше всего Клейст надеялся на свою танковую армию. Поход на Кавказ он считал «танковым походом» и полагал, что при выходе на Ставропольское плато и Терскую долину его танковую армию уже никто не будет в силах остановить и он мощным ударом прорвется на Баку.

1-я танковая армия Клейста состояла в это время из самых лучших, самых отборных кадровых танковых дивизий. В армии было около тысячи танков, множество орудий, шестиствольных минометов, пулеметов, великолепно натренированные в боях солдаты, решительные офицеры. Клейст сам вел эту танковую армаду до самого Кавказа, а потом передал командование ею лучшему своему генералу фон Макензену.

В подчинении Клейста была и 17-я моторизованная армия генерал-полковника Руоффа. Эта огромная армия, состоящая из двенадцати дивизий, разделялась на корпуса и особые группы, выполняющие специальные приказы Клейста. Превосходно оснащенная, с десятками тысяч автомашин и мотоциклов, 17-я армия тоже была закалена в боях, прекрасно вооружена и не оставляла, с точки зрения немецкого командования, желать ничего лучшего.

Гитлер подчинил кавказской группе Клейста румынскую армию, состоявшую из трех кавалерийских (5, 6 и 9-я), двух горнострелковых (2-я и 3-я) и одной пехотной (19-я) дивизии.

Для ведения боевых операций на высокогорных участках Главного Кавказского хребта в группу армий «А» вошел 49-й горнострелковый корпус генерала пехоты Рудольфа Конрада. Правда, сам Конрад, по всем данным, не отличался ни мужеством, ни талантом, зато в его корпус входили лучшие альпийские дивизии немцев, которыми командовали такие мастера горной войны, как генерал-лейтенант Ланц и генерал-лейтенант Эгельзеер.

49-й горнострелковый корпус состоял из четырех дивизий (1-й и 4-й горнострелковых и 97-й и 101-й горноегерских), предназначенных для боевых действий на разных высотах Кавказского хребта.

1-й горнострелковой дивизией, носящей наименование «Эдельвейс», командовал один из самых энергичных и способных гитлеровских генералов, уже известный по «европейским походам», генерал-лейтенант Ланц. Альпийская дивизия «Эдельвейс» была гордостью германской армии, фотографические снимки ее солдат и офицеров печатались во всех немецких журналах. Клейст, конечно, очень надеялся на то, что «эдельвейсы», как иногда называли солдат этой дивизии, прорвутся через центральную часть Кавказского хребта и пройдут в Грузию, к самому морю.

Не менее известной была и 4-я горнострелковая дивизия. Она уже дралась во Франции и Югославии и была укомплектована из тирольцев, прирожденных спортсменов, для которых горы были родной стихией.

На знаменах этих двух дивизий красовались белые цветы гор, обе они были снабжены самым усовершенствованным горным снаряжением, от легких пушек и мулов до альпенштоков, компасов и спальных мешков.

Что касается 97-й и 101-й горноегерских дивизий, то в начале войны они были обычными пехотными дивизиями. При наступлении на Кавказ обе дивизии, как имеющие некоторый опыт горной войны в Югославии и во Франции, получили соответствующее снаряжение и вошли в 49-й корпус для ведения операций в предгорьях Западного Кавказа и на его перевалах. Кроме четырех названных дивизий, Клейст имел две румынские горно-пехотные дивизии (2-я и 3-я), которые также могли быть использованы в гористой местности.

В резерве группы Клейста под строжайшим секретом, тщательно маскируемая, шла часть, именуемая «зондерштаб F». Нам в то время было известно лишь то, что эта таинственная часть по составу была не меньше корпуса и все время продвигалась за группой Клейста, не вступая ни в какие бои. Говорили также, что в этой части есть рода войск от авиации до кавалерии. Задачи «зондерштаб F» мы разгадали значительно позже, когда наши казаки захватили в плен солдата Курта Мауля. Оказалось, что это был так называемый африканский корпус, предназначаемый с захватом Кавказа для действий через Турцию на соединение с генералом Роммелем, наступавшим в то время в Египте.

Если своим ударным кулаком Клейст считал танковую армию, то не менее серьезные надежды он возлагал на приданную ему авиацию. Дело в том, что прикрытие танковой армии с воздуха, а также «расчистка пути» для нее были поручены генерал-фельдмаршалу Рихтгофену, который был наиболее талантливым генералом немецкой авиации. Летом 1942 года ему присвоили звание генерал-фельдмаршала, он принял командование 4-м воздушным флотом и получил задачу: обеспечить операции Паулюса под Сталинградом и операции Клейста на Кавказе.

В 4-й воздушный флот Рихтгофена входили два авиационных корпуса: 4-й, которым командовал генерал авиации Флюхвайль, и 8-й под командованием генерала авиации Фибиха.

Обладая большой сетью аэродромов на Кубани, фельдмаршал Рихтгофен имел полную возможность осуществлять широкий маневр, бросая всю громаду 4-го флота, в зависимости от хода операций Клейста и Паулюса, то на Кавказ, то на Сталинград. Свыше тысячи самолетов Рихтгофена, подобно чудовищному урагану, налетели на боевые порядки наших войск, на их тылы, на железнодорожные станции, города и селения. Это было время, когда немецкая авиация явно господствовала в воздухе и могла с очень небольшим риском совершать налеты даже в глубинные районы нашей страны.

В первой половине августа фашистским полчищам удалось захватить Дон, Кубань, важнейшие города и железнодорожные узлы Северного Кавказа. Но для успешного продолжения войны фашистской Германии требовалось много горючего, нужна была нефть. Наряду с этим противник стремился с захватом Кавказа приобрести крайне необходимые ему марганец, медь и другие редкие металлы. Поэтому, не считаясь с потерями, противник настойчиво продолжал наступление на Кавказ, нанося удары одновременно на трех направлениях.

Войска Северной группы Закавказского фронта оборонялись в восточном районе, охватывающем пространства от побережья Каспийского моря до высокогорных перевалов Главного Кавказского хребта. Территория этого района допускала действия всех родов войск, поэтому требовалось много усилий для организации обороны и оборудования всевозможных оборонительных сооружений.

На участке от перевала Мамисонский до Лазаревской по Главному Кавказскому хребту оборонительные бои вели войска 46-й армии. Это был так называемый центральный район, являвшийся как бы связующим звеном между восточным и западным районами боевых действий, на которых были сосредоточены основные силы как противника, так и наших войск.

Центральный район допускал действия только хорошо натренированных небольших отрядов альпийских и специально подготовленных горнострелковых войск по отдельным разобщенным направлениям.

В западном районе, в лесистых предгорьях Кавказа от Майкопа до Новороссийска и на Таманском полуострове оборонительные действия вела Черноморская группа войск Закавказского фронта (командующий войсками группы – генерал-полковник Я.Т. Черевиченко).

10 августа 1942 года противник захватил Минеральные Воды и Пятигорск. Многочисленные войска Донской оперативной группы генерал-лейтенанта Р.Я. Малиновского, отражая превосходящие танковые силы врага, отошли 11 августа к реке Малка, где по решению Ставки штаб группы был расформирован, а 37-я армия была передана Закавказскому фронту.

По моему приказу войска 37-й армии заняли оборону на рубеже рек Кура и Малка, отведя часть сил для обороны рубежа реки Баксан с задачей не допустить прорыва противника на Прохладненском и Нальчикском направлениях.

Дивизии 37-й армии, оборонявшиеся на реке Малка, были обессилены предыдущими непрерывными боями и в своем боевом составе имели фактически от 500 до 700 человек. Они вынуждены были с тяжелыми боями отойти от Баксана, где приостановили наступление противника, вынудив его к проведению перегруппировки войск.

Не добившись успеха на Баксане, противник, перегруппировав силы, 23 августа перешел в наступление на моздокском направлении. Снова завязались ожесточенные бои, продолжавшиеся до сентября 1942 года.

Остановить врага, измотать его, а затем разгромить – таков был приказ Родины войскам-защитникам Кавказа. Но для того, чтобы выполнить эту задачу, прежде всего требовалось в огне боев создать глубоко эшелонированную, крепкую оборону. Нужно было в предельно сжатые сроки построить огромное количество окопов, противотанковых препятствий, траншей и ходов сообщений общей протяженностью в несколько тысяч километров, создать десятки тысяч огневых точек, командных и наблюдательных пунктов.

Чтобы занять оборону и отразить атаки врага, требовалось подвезти по железной дороге тысячи людей, орудий, машин, боеприпасов и большое количество другого военного снаряжения и имущества.

Надо отметить, что Кавказский театр военных действий к началу боев не был и не мог быть оборудован в достаточной степени. Кроме устаревших и очень немногочисленных дзотов, на избранном рубеже не было почти никаких оборонительных сооружений.

И вот на тысячекилометровом фронте закипела тяжелая, нечеловеческая, напряженная работа. По зову Коммунистической партии множество людей вышло на строительство оборонительных рубежей. Люди шли отовсюду: студенты, учащиеся и служащие из городов; женщины и старики из колхозов; рабочие, свободные от очередной смены; дворники, сторожа, актеры, инженеры, учителя, садоводы, пастухи – все вышли на строительство оборонительных рубежей.

Работа не прекращалась ни на одну минуту: под адской бомбежкой возводились укрепления севернее Туапсе; строились каменные барьеры на дорогах и тропах высокогорных перевалов; валили вековые деревья, готовя завалы в лесистых предгорьях; буравили гранитные скалы и закладывали тол на Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорогах; по колени в воде рыли окопы на берегах Уруха и Терека; мерзли по ночам на ледниках, долбя пулеметные гнезда, и изнывали от жары, копая противотанковые рвы и траншеи в широких «дербентских воротах».

Огромную армию рабочих нужно было снабдить инструментами, которых не хватало; не было ни транспорта для переброски массы людей с одного участка на другой, ни взрывчатки для подрыва скал, ни колючей проволоки для противопехотных заграждений, ни ежей для противотанковых препятствий. Но слова «нет», «не хватает» положения не спасали, все это надо было достать – добыть хотя бы из-под земли. И добыли. Лопаты собрали у населения; на заводах, машинно-тракторных станциях и в колхозных кузницах днем и ночью выковывали кирки, ломы, кайла; из старых рельс сваривали противотанковые ежи.

Основные инженерно-оборонительные работы на Кавказском театре военных действий были закончены в течение нескольких недель. Люди работали до изнеможения, тряпками обматывали кровавые мозоли на руках, оставались без пищи и сна по нескольку суток, выдерживали бомбежки врага, по ночам работали при луне и при свете костров, которые гасились, как только показывались немецкие самолеты.

Назовем несколько цифр, которые являются показателями поистине титанического труда, доблести и благородного патриотизма всего населения Кавказа.

На Кавказе было построено около 100 000 различных оборонительных сооружений, из них свыше 70 000 огневых точек. Вырыто 660 км противотанковых рвов, более 1600 км ходов сообщений и траншей. Создано 316 противотанковых препятствий.

Для выполнения всей этой работы потребовалось 9 150 000 человеко-дней, около 500 000 кубометров леса, 19 000 т цемента, 14 000 т железа, 830 т колючей проволоки.

Много лет прошло с того дня, но я всегда с чувством большого уважения вспоминаю имена военачальников, работников штаба, политорганов Закавказского фронта, всех боевых друзей, с которыми поровну делились радость победы и горечь промахов и ошибок.

Большим авторитетом пользовался член Военного совета фронта генерал-майор П.И. Ефимов. Высокие организаторские способности в боях за Кавказ проявили многие военачальники: генерал-майор танковых войск А.И. Дементьев, начальник связи фронта генерал-майор И.Ф. Королев, начальник артиллерии генерал-полковник В.И. Пестов, генерал-лейтенант авиации Н.Э. Глушенков, генерал-лейтенант авиации К.А. Вершинин, начальник тыла генерал-лейтенант интендантской службы Н.А. Найденов, полковник В.Г. Воронков, работники оперативного отдела во главе с генерал-майором С.Е. Рождественским.

Много сложных проблем пришлось решать начальнику инженерных войск Закфронта генералу А.В. Бабину.

6 Этот неутомимый человек, крупный специалист инженерного дела, сумел на практике показать свои незаурядные способности. Однажды он обратился в штаб фронта с просьбой – срочно выделить взрывчатку для подрывных работ. Дело, как говорят, «горело», а ожидание означало провал задуманной операции. Совместно с руководством Бакинской партийной организации генерал Бабин организовал производство взрывчатки в Баку.

Меня окружали люди и старше, и моложе по возрасту, сроку службы в рядах Красной армии, разные по складу характера, спокойные и рассудительные, порывистые и темпераментные. Все они составляли четкий слаженный ансамбль, без которого невозможна основанная на глубоком доверии и взаимопонимании работа всех звеньев управления войсками.

К сожалению, с начальником штаба нам не везло. За короткий период на этом посту сменилось четыре человека: А.И. Субботин (май-август 1942 г.), П.И. Бодин (погиб 4 октября во время бомбежки), А.И. Антонов (отозван в Москву в декабре), С.Е. Рождественский (октябрь-ноябрь 1942 г., декабрь 1942 – ноябрь 1943 г.).

…В августе 1942 года в одном степном ауле Дагестана встречаюсь с генерал-лейтенантом И.Е. Петровым, который только что прибыл на Закавказский фронт на должность командующего 58-й армией, которая подготавливала и занимала оборону по реке Терек. Правый фланг армии упирался в районе Кизляра в Каспийское море, левый граничил с 9-й армией у станицы Старощадринской.

Дорога войны впервые свела нас с И.Е. Петровым на Южном фронте, где он находился в Черноморской армии, талантливо руководил боевыми действиями в ходе героической обороны Одессы. Затем он был одним из организаторов и руководителей обороны Севастополя. В этих сражениях генерал Петров зарекомендовал себя талантливым военачальником, бесстрашным воином.

Встретил меня Иван Ефимович в приподнятом настроении и был очень доволен тем, что Ставка Верховного главнокомандования утвердила план обороны по линии Терек – Урух. «Да иначе и не могло быть, именно по этой линии обороны должен проходить передний край. Иначе мы потеряли бы тот плацдарм, который потребуется для контрнаступления. А я уверен, что наши оборонительные боевые действия войск на Кавказе должны будут перерасти в наступление», – горячо доказывал Петров.

Я был весьма доволен этими суждениями Ивана Ефимовича, так как они целиком и полностью совпадали с моими соображениями, которые легли в основу плана обороны в предгорьях Кавказа.

С первых же дней своего вступления в командование войсками 58-й армии Иван Ефимович Петров взялся за работу по подготовке и совершенствованию обороны, вкладывая при этом в ее укрепление свой большой опыт, добытый при обороне Одессы и Севастополя.

Несомненно, деятельность генерала Петрова в должности командующего 58-й армией была исключительно плодотворной. Правый фланг обороны Северной группы войск Закавказского фронта был укреплен, обеспечивал надежное прикрытие Баку.

Через некоторое время Петров был назначен командующим Черноморской группой войск Закфронта. И на этой работе Петров проявил себя прекрасным организатором и талантливым стойким полководцем. Он крепко прикрыл главное операционное направление на подступах к Туапсе и отразил все попытки фашистских войск, наступающих на этот ключевой оборонительный оперативный пункт на Черноморском побережье.

Предшественник И.Е. Петрова генерал-полковник Черевиченко – человек большой личной храбрости – не «нашел себя» на ответственном посту командующего Черноморской группой войск. Его тактика, если можно так выразиться, грешила «лобовыми» решениями. Нередко случалось и так, что прибывавшие в его распоряжение стрелковые дивизии и бригады без острой надобности вводились в бой с ходу, и не компактно, а раздробленно, по частям. Во избежание этого однажды нам даже пришлось применить «хитрость». На усиление Закфронта прибыла свежая дивизия из Средней Азии. Опасаясь, что командующий Черноморской группой бросит ее в бой без подготовки, штаб фронта разработал особый график переброски пополнения из Баку на Туапсе. По этому графику в первом эшелоне следовал командир дивизии полковник Лучинский, его штаб, артиллерия, затем – обозы и материальные средства и, наконец, стрелковые полки.

Это, конечно, являлось нарушением общепринятого порядка перевозок войск. Но в данном случае мы пошли на такое дело сознательно…

С вступлением в командование Черноморской группой И.Е. Петрова положение изменилось. Улучшилось управление войсками, они день за днем стали успешно выполнять поставленные перед ними задачи.

…Итак, перед войсками Закавказского фронта в августе 1942 года стояла трудная и в высшей степени ответственная задача: во что бы то ни стало остановить тридцать отборных дивизий Клейста, его огромную танковую армию, его альпийские войска, устремившиеся через перевалы к Черному морю. И каждый из нас понимал в эти грозные дни, что от решения этой задачи зависит не только судьба Кавказа, но и судьба всей нашей Отчизны.

Уже 9 сентября главная ставка Гитлера вынуждена была сообщить о заминке на Тереке. «У Терека советские войска пытаются остановить продвижение немецкой армии в направлении Грозного, – писали немцы. – Река Терек в районе боевых действий имеет 500 м ширины и 2 м глубины. Быстрота течения этой реки и заболоченные берега делают ее весьма серьезным препятствием, для преодоления которого требуется некоторый промежуток времени».

Но никакой промежуток времени не мог помочь немцам на Тереке. Их танковое наступление, встретив ожесточенный отпор советских войск, захлебнулось и постепенно, теряя силу и темп, стало распадаться на изолированные очаги боевых действий.

В районе Черноморской группы войск бои проходили не менее ожесточенно, чем на Тереке. В первой половине августа немцы захватили Краснодар, Майкоп, а в сентябре, после многодневных боев, – Новороссийск. Таким образом, Черноморская группа войск оказалась прижатой к морю и Кавказским горам. Она заняла оборону в лесистых предгорьях.

Демонстрируя большое наступление на левом фланге Черноморской группы, немецко-фашистские войска начали активные боевые действия в районе станицы Абинской, в то же время готовя основной удар на Туапсе. Это была хитро задуманная операция. Немцы мечтали захватить Сухуми и Туапсе врасплох и отрезать войска Черноморской группы на суше, сбросив их в море. Одновременно немцы лелеяли мечту – парализовать действия Черноморского флота.

В конце сентября советские войска наголову разгромили немецко-румынскую группировку в районе Абинской и начали упорные оборонительные бои по всему фронту, особенно стойко защищая подступы к Туапсе.

Вот что писали сами немецкие солдаты:

«Мы находимся в дремучих лесах Кавказа, – писал обер-фельдфебель Шустер, – селений здесь очень мало. На перевалах и под Туапсе идут тяжелые бои, драться приходится за каждый метр. Солдаты, которые были в России в прошлом году, говорят, что тогда было много легче, чем теперь на Кавказе. Почти постоянно мы находимся в ближнем бою с противником. Вокруг ужасный грохот, со всех концов летят камни, свистят пули. Русские стрелки невидимы. А у нас потери и снова потери, ибо в горах мы лишены танков и тяжелого вооружения и вынуждены действовать винтовкой и пулеметом. Наши летчики хоть и помогают нам, но они ничего не видят в лесистых горах. Нас изнуряет жажда на этой отверженной богом высоте. Внизу, в долине, воды сколько угодно, но – увы! – там сидят русские, озлобленные и упрямые».

Особенно жаркие бои в районе Туапсе разгорелись в октябре 1942 года. Немцы с каждым днем усиливали натиск, стараясь овладеть городом.

Военный совет фронта и Ставка Верховного главнокомандования были обеспокоены создавшимся положением. Ставка приказала мне во что бы то ни стало удержать город Туапсе и порт, а для руководства операциями лично выехать в Черноморскую группу войск. В первых числах октября я со своими заместителями и начальником штаба фронта прибыл в Туапсе.

4 октября немцы особенно ожесточенно вели наступление и непрерывно наносили бомбовые удары по нашим войскам. Но атаки врага отбивались. Местами наши части переходили в контрнаступление, отбрасывая противника на его исходные рубежи. Эти сведения мы получали, находясь на КП «Молодежная». Со всех участков обороны командиры доносили, что попытки противника успеха не имеют. Враг несет большие потери.

Начинало темнеть. Артиллерийская канонада и авиационные налеты постепенно затихали. Я решил лично объехать некоторые участки обороны. Больше всего нас беспокоило главное направление – район селения Шаумян, где проходили шоссейная и железная дороги. Железнодорожный туннель был взорван, шоссейную же дорогу мы надежно прикрывали артиллерией. Со мной на передовую линию обороны выехали мои заместители. Вдруг в воздухе появилась эскадрилья бомбардировщиков. То ли это было случайное совпадение, то ли немецкие шпионы донесли о нашем выезде. В то время это было трудно установить. Выяснилось все спустя несколько лет, когда в Грузии прошел судебный процесс над предателями Родины, в частности над начальником «Смерша» генералом Н. Рухадзе. Это было дело его рук. Характерно то, что вражеская авиация не пошла на цель – порт Туапсе, а повернула на шоссе, где находились мы. Укрытие нас не спасло.

Пикирующие бомбардировщики сбросили на нас серию бомб. От бомбового удара больше всего пострадал член Военного совета фронта адмирал флота И.С. Исаков. Ему большим осколком пробило бедро. Начальника ВВС фронта генерала К.А. Вершинина сильно оглушило. Л.М. Каганович был легко ранен в руку осколком.

Медпомощь Ивану Степановичу оказали незамедлительно. Но рана была очень серьезная, требовалось хирургическое вмешательство. Из Москвы был срочно вызван главный хирург ВМФ профессор Джанелидзе. Но медлить с ампутацией было нельзя. Я поспешил в Сочи, где лежал раненый адмирал флота Исаков. Хирург Петров доложил мне: чем скорее будет сделана операция, тем лучше. Но без личного согласия адмирала мы этого решить не могли. Вместе с врачом Петровым вошли в палату. Иван Степанович был в полном сознании, сам лично заговорил об операции. Я сказал ему, что, возможно, удастся спасти ногу, но он покачал отрицательно головой… Может быть, продолжил я, нам следует подождать приезда профессора Джанелидзе и жены адмирала, Ольги Васильевны, которые должны через день-два приехать в Сочи, посоветоваться с ними, а операцию проведет Джанелидзе. После этого адмирал задал вопрос Петрову, который доложил, что он боится, как бы не началась гангрена. Тогда можно с операцией запоздать… Решили подготовить раненого к операции. Адмирал перенес ее мужественно. Доктор доложил мне, что операция прошла хорошо, состояние больного удовлетворительное. На второй день после операции я был у Ивана Степановича, он жаловался на боль в ноге. Нога ампутирована, а раненому казалось, что она болит… Хирург Петров рассказал мне, что нередко раненых после ампутации долго мучают подобные боли…

В те дни я много думал об Иване Степановиче Исакове, с которым мы были знакомы еще с Гражданской войны, а в мирное время вместе работали в Наркомате обороны. Этот замечательный человек вырос от мичмана до Адмирала флота Советского Союза, от адъюнкта Военноморской академии до ученого-океанографа, члена-корреспондента Академии наук СССР, автора многих научных трудов.

Родился И.С. Исаков 22 августа 1894 года в армянском селе Аджикент под Карсом. В Баку, когда ему было 12–13 лет, он пережил ужасы армяно-турецкой резни. Затем у него умирает, оставив после себя только долги, отец, работавший техником, а затем мелким подрядчиком на бакинских нефтепромыслах. Семья переезжает в Тбилиси. Благодаря помощи дяди, инженера П.А. Лауэра (по материнской линии предки адмирала – выходцы из Швеции, крестьяне-арендаторы из г. Дерпт), Иван Исаков получает среднее образование. Побывав однажды в юношеские годы на Черноморском побережье, он сильно полюбил море и начал мечтать о военно-морской службе.

Окончив реальное училище, решил поступить в Морской корпус. Но в это учебное заведение принимали только тех, кто имел дворянское происхождение. Однако Иван Степанович не терял надежды на поступление во флот. Он остается в Петрограде, поступает в технологический институт и одновременно на работу в мастерской этого института.

Подходит срок призыва на военную службу. Исаков поступает на отдельные гардемаринские курсы, куда принимали без сословных различий. Мечта Ивана Степановича – служить во флоте – сбылась.

Три года он успешно учится, за это время две кампании находится в плавании на военных кораблях на Дальнем Востоке. Накануне Февральской революции 1917 года оканчивает курсы и произведен в мичманы, получает назначение ревизором строящегося в Ревеле эсминца «Изяслав». На этом эсминце 23-летний мичман участвует в боях с германским флотом.

В боевой обстановке Исаков показал себя незаурядным морским офицером. Однако он не был тесно связан с кадровым офицерством царского флота, продолжал испытывать к себе пренебрежительное отношение как к выходцу из крестьян, из нацменьшинства. Но зато его всей душой полюбили революционные матросы, с которыми он часто беседовал не только на служебные, но и на политические темы.

В октябрьские дни 1917-го после бегства с кораблей начдива, командира и других офицеров Иван Степанович был избран командой на должность старшего помощника.

С августа 1937 года И.С. Исаков – командующий Балтийским флотом. В 1939–1946 годах – 1-й заместитель наркома ВМФ, в 1941–1943 годах – начальник Главного Морского штаба.

Осенью 1941 года И.С. Исаков под Шлиссельбургом контужен авиабомбой, теряет слух на левое ухо. В конце октября 1941 года, когда уже немцы перешли к осаде Ленинграда, Исаков отозван в Москву и послан Ставкой в Тбилиси для помощи командованию Черноморского флота и Закавказского военного округа в организации десантной операции на Керченский полуостров. Но в связи с нападением японцев на Пёрл-Харбор 8 декабря 1941 года отозван в Москву и послан на Дальний Восток для проверки боеготовности Тихоокеанского флота и его связи с фронтом. Затем (начало марта 1942 года) Исаков назначен в Краснодар – замкомфронта и членом Военного совета к маршалу Буденному.

Задача заключалась в координации действий Черноморского флота и фронта (включая оборону Севастополя и его питание из Новороссийска и Туапсе) и в руководстве 3 оперативной деятельностью Азовской военной флотилии, которая была подчинена непосредственно Краснодару.

С ликвидацией Северо-Кавказского фронта Исаков назначен в августе 1942 года на ту же должность в составе Закавказского фронта. Здесь прибавилось подчинение Каспийской военной флотилии и наблюдение за коммуникацией на Красноводск, через который шло питание не только фронта, но и Черноморского флота.

Морскую группу штаба Исаков имел в Тбилиси, но находился больше на кавказском побережье, сначала в Геленджике, а затем в Туапсе.

В мае 1943 года раненый адмирал был перевезен из Тбилиси в Москву и опять приступил к исполнению обязанностей 1-го заместителя наркома ВМФ.

…Хуже всего для нас той осенью 1942-го сложилось положение на центральном участке. Альпийские отряды немцев заняли перевалы Клухор, Санчаро, Марухский и кое-где прорвались на их южные скаты. В районе Эльбруса части дивизии «Эдельвейс» захватили Приют Одиннадцати, Чипер-Азау, Хотю-Тау. Создалась угроза прорыва противника к морю через высокогорные перевалы, так как центральный участок был прикрыт очень небольшими силами.

Следует сказать, что в этом была немалая доля вины командования и штаба Закавказского фронта, опрометчиво решивших, что перевалы сами по себе недоступны противнику. Лишь вмешательство Ставки исправило эту ошибку. В течение нескольких недель и здесь был создан решительный перелом. Этому способствовала произведенная перегруппировка. Войска, прикрывающие на важнейших направлениях перевалы, тропы, были усилены специальными высокогорными отрядами. Была налажена прерванная связь между отдельными отрядами, действующими в изолированных районах, налажена работа по снабжению войск боеприпасами, продовольствием и специальным высокогорным обмундированием. Благодаря этим и другим принятым мерам наши отряды отбросили немцев на север, а горные перевалы стали недоступными для врага.

Бои за отдельные тропы, плато и высоты приняли затяжной характер. Враг, везде наталкиваясь на упорное сопротивление, метался из стороны в сторону. Здесь обнаружился грубый просчет немецкого командования. Их попытка одновременно наступать на новороссийском, туапсинском, гудаутском, сухумском и грозненском направлениях, причем каждое, в свою очередь, распадалось на несколько дополнительных, привела к распылению сил немцев на тысячекилометровом фронте.

Здесь хотелось бы сказать о тактических приемах, применявшихся немцами на перевалах Кавказского хребта. Наиболее характерными из них, на мой взгляд, были

– продвижение вперед небольшими отрядами (взвод, рота, редко батальон), действовавшими самостоятельно;

– активная разведка на широком фронте в поисках проходов и обходных путей на фланги;

– наступление стремительное и, как правило, сопровождающееся охватом флангов и заходом в тыл нашим боевым порядкам;

– оборона – многоярусная, подковообразная. Огневые точки располагались на скатах высот, обращенных в нашу сторону, особенно на фланги. На перевальных точках хребтов и на тропах устанавливались станковые и ручные пулеметы, причем станковые – обыкновенно за вершинами высот или на самых вершинах, ручные же пулеметы – по скатам. Как те, так и другие имели укрытия каменной кладки;

– снайперы строили свои огневые позиции на внешних скатах ниже ручных пулеметчиков, а автоматчики – непосредственно у подножия высот, там же располагались дежурные стрелки;

– отдыхающие смены укрывались на обратных скатах;

– огонь открывали по отдельным бойцам только снайперы, редко – автоматчики, по мелким группам – дежурные пулеметы, на наступающие подразделения обрушивалась вся масса огня.

В обороне немцы широко применяли инженерные заграждения, преимущественно минирование.

Выброска воздушных десантов на перевалы широкого применения у них не имела. Из-за туманов самолеты могли летать через хребет очень редко. Кроме того, противник на опыте убедился, что эти десанты ничего реального не давали. Мы их быстро обнаруживали и уничтожали. Так было, например, с парашютным десантом до 40 человек в районе перевала Доу.

На Главном Кавказском хребте немцы использовали авиацию в основном для доставки продовольствия и боеприпасов. Изредка одиночные самолеты бомбили или штурмовали наши боевые порядки.

Попытки немцев применить технику – автомашины и даже танкетки – потерпели неудачу. В качестве главных транспортных средств им пришлось использовать ишаков и мулов.

Опыт действий наших войск на перевалах Главного Кавказского хребта показал, что оборона там должна строиться таким образом, чтобы не дать противнику возможности проникнуть на перевалы и в то же время обеспечить нам на скатах гор плацдармы, необходимые для маневра.

Как ни странно, но военные действия в горах показали, что мы как следует не знали Главного Кавказского хребта. Нам пришлось его изучать по скудным описаниям и устаревшим, весьма неточным картам.

В первый период нами было допущено много тактических ошибок и из-за того, что привлеченные к обороне перевалов соединения и части не были подготовлены к действиям в горах, а горные войска, готовившиеся, как известно, в мирное время, в своем большинстве были переброшены на другие фронты.

Хромала у нас и разведка, часто мы наступали в лоб, а не в обход, что особенно пагубно в горной войне. Допускалась беспечность при расположении войск в обороне. Все это приводило к печальным результатам.

Кроме того, наши войска первое время, занимая лощины или перевалы, оставляли соседние высоты без прикрытия. Это давало противнику возможность безнаказанно занимать их, а затем фланкирующим огнем выбивать нас с выгодных позиций.

В дальнейшем, с приобретением опыта, тактика и методы наступления наших войск изменились.

Войска поняли, что успех наступления зависит от скрытности и внезапности действий, перестали верить в кажущуюся недоступность гор.

Перед началом наступления командиры стали выбирать в малонаселенных и малодоступных районах исходные пункты, которые по существу были базами питания отрядов, а в случае вынужденного отхода под нажимом противника превращались в оборонительные рубежи.

Чаще стали также применяться засады на путях наступления противника и в его тылу.

Эффективным оружием в горах оказались минометы, в особенности 82-мм и 107-мм. Можно сказать, что они вполне заменяли артиллерию, которая там действовала мало.

Инженерные заграждения также нашли широкое применение в борьбе за Главный Кавказский хребет.

Особое значение в этих трудных условиях приобрело снабжение войск. Немалую роль сыграла здесь авиация. Наши У-2 ежедневно доставляли на отдельные базы до 60 тонн продовольствия. В обеспечении войск продовольствием и боеприпасами нужно помянуть добрым словом и ишаков – этот незаменимый местный «транспорт».

Опыт показывает, что в горной войне особое внимание необходимо уделять вопросам эвакуации и оказания помощи раненым. Бывали случаи, когда даже легкораненые не доходили до перевязочных пунктов – замерзали в горах. Квалифицированную медицинскую помощь следует оказывать в непосредственной близости от поля боя. Для эвакуации раненых надо иметь специальных проводников (дополнительных санитаров), должны быть использованы примитивные перевозочные средства (ишаки и лошади с подвесными носилками, сани и пр.), а для перевозки тяжелораненых – авиация.

На пути эвакуации раненых надо обязательно иметь обогревательные пункты; они окажут большую помощь и для частей, совершающих переходы.

…Вспоминая битву за Кавказ, нельзя умолчать о дезорганизаторском поведении Л.П. Берии и его приспешников. За время своего пребывания на Закавказском фронте Берия и его помощник Богдан Кобулов не хотели даже замечать той огромной работы, которая проводилась по обороне Кавказа. Больше того, присутствуя на заседаниях Военного совета фронта и слушая оценку положения и доклады о мероприятиях командования, Берия не счел возможным одобрить что-либо, а бросил упрек в том, что фронт переоценил свои возможности. В то же время Берия и вся большая группа офицеров и генералов, прибывших с ним, ничего конкретного не предложили, кроме приказания о создании оперативной группы по руководству боевыми действиями на перевалах Главного Кавказского хребта. Это мероприятие шло вразрез работе штаба фронта. Последний устранялся от руководства этими серьезными операциями, что, конечно, было ненормальным явлением.

Нередки были случаи, когда Берия, Кобулов и другие работники НКВД отдавали распоряжения через голову командования и других ответственных работников штаба фронта, не ставя даже их в известность.

После отхода войск Донской группы на линию реки Баксан и передачи их в состав Северной группы войск Закавказского фронта командование фронта обратилось к Берии как к представителю Ставки ВГК с просьбой оставить генерала Р.Я. Малиновского в Закавказском фронте. Эту просьбу Берия не только не удовлетворил, а начал возводить на Малиновского всевозможную клевету и намеревался его арестовать.

Другим дезорганизаторским мероприятием Берне следует считать его шумную показную поездку по фронту. Вернее, не по фронту, а в Баку, Махачкалу и по Черноморскому побережью. Эта поездка ничего никому не давала. Однако шумихи было много, и создавалось впечатление, что им мобилизуются массы, тогда как эта мобилизация была проведена еще до его приезда местными партийными организациями Баку, Махачкалы, Северной Осетии и грузинскими партийными органами.

Имея в виду большую оторванность от центра и в целях объединения усилий всех военных и гражданских средств в битве за Кавказ, я лично предложил Берии принять на себя командование, сконцентрировать усилия по использованию всех сил и средств. Особенно в том случае, если Турция выступит с войной против СССР. Берия выслушал это мое предложение, а вечером в Баку сказал мне, что этот вопрос не следует поднимать.

Для обеспечения успешной обороны Кавказа Ставка ВГК наметила перебросить несколько частей и соединений регулярных войск за счет резерва Ставки из центра 8 страны. Однако полностью войска, намеченные Ставкой, переброшены не были. Вместо них в Закавказский фронт были переброшены по указанию Берии войска НКВД. Они состояли на особом учете и находились в личном распоряжении Берии, поэтому не были использованы для активных боевых действий. В тяжелый момент в сентябре 1942 года я предложил Берии, чтобы 15–20 тысяч бойцов из числа войск НКВД были подчинены командованию фронта. На это Берия пригрозил мне «сломать хребет», если я посмею без его ведома распорядиться той или иной частью НКВД.

Будучи в Ставке ВГК 15–18 ноября 1942 года, я вновь поставил перед Верховным главнокомандующим вопрос о передаче в распоряжение командования Закфронта хотя бы части сил войск НКВД, находящихся на территории Закавказья. И.В. Сталин одобрил мое предложение, но присутствующий при этом Берия резко воспротивился этому и допустил грубые выпады в адрес командования фронта. Из 121 тысячи человек войск НКВД, которые в большинстве своем бездействовали, Берия согласился передать в распоряжение Закфронта всего лишь 5–7 тысяч и то лишь по настоянию И.В. Сталина.

В результате командование Закфронта не имело возможности использовать войска НКВД ни для обороны, ни для последующих действий по развитию успеха в наступлении.

Такова была обстановка на Закавказском фронте во время пребывания Берии… К этому следует добавить дерганье начальников родов войск и служб фронта по второстепенным вопросам. Отсюда возникала нервозность и сложность в решении боевых задач.

Обращало на себя особое внимание отношение Берии и его ставленника генерала И.И. Масленникова к национальным соединениям, действовавшим на Закфронте, а таких соединений, как я уже говорил, у нас было девять. Кроме того, была одна кавдивизия, переброшенная к нам из Туркестана. Берия приказал с обороны перевалов снять кавалерийские части, укомплектованные казахами, мотивируя это тем, что они якобы трусы и неустойчивы в бою. Такое отношение было со стороны Берии к другим национальностям, особенно к азербайджанцам. В период наиболее ожесточенных боев под Моздоком и на реке Урух Масленников официально поставил вопрос перед командованием Закфронта о расформировании как якобы небоеспособных пяти национальных стрелковых дивизий (двух азербайджанских и трех армянских). Такая постановка вопроса со стороны Масленникова не имела под собой никаких оснований, так как последующая проверка этих соединений показала здоровое политико-моральное состояние, высокую дисциплину и полную их боевую готовность. Подобное отношение к национальным соединениям не только не укрепляло обороноспособность войск фронта, а, наоборот, ослабляло ее и нарушало дружбу народов.

…К 1 октября перед Закавказским фронтом находилось 26 дивизий противника. Немецко-фашистское командование готовилось к новой отчаянной попытке прорваться к нефтяным районам Грозного и Баку.

Еще в сентябре противник начал готовить наступательную операцию со стороны Нальчика. Командование 37-й армии не обратило на это внимания. Дезориентируя нашу разведку, немецкие войска продолжали вести «бои местного значения» под Малгобеком. Затем скрытно сняли из-под Моздока 13-ю и 23-ю танковые дивизии, пополнили их свежими резервами и сосредоточили все эти силы на новом плацдарме. Всего командование группы армий «А» сконцентрировало на Нальчикском направлении две танковые и одну горнострелковую дивизии, десять батальонов и дивизионов специального назначения. Численность войск на плацдарме протяженностью до 20 километров достигала около 35 тысяч человек.

1 ноября немцы заняли город Алагир. Переправились через реку Ардон, отбросив к селению Нарт нашу 319-ю стрелковую дивизию. В тот же день сильной бомбардировке подвергся город Орджоникидзе. При бомбежке в районе Орджоникидзе погибли начальник штаба Закавказского фронта генерал-лейтенант П.И. Бодин, член Военного совета фронта А.Н. Саджая и нарком внутренних дел Северо-Осетинской республики Зоделава.

Угроза захвата противником Орджоникидзе и выхода его частей в тылы 9-й армии требовали усиления войск Северной группы на этом направлении.

2 ноября специальным военным самолетом из Туапсе я прибыл в расположение Северной группы войск в Орджоникидзе. В столице Северной Осетии мне приходилось бывать и до этого. Я хорошо помнил тенистый липовый сквер на Пролетарском проспекте, великолепный парк, аллеи которого сбегают к Тереку, красивую панораму гор, чистые, уютные улицы старого Владикавказа…

В те дни Орджоникидзе я не узнал. Он стал фронтовым городом. Его улицы превратились в крепкие узлы сопротивления, ощетинились противотанковыми ежами. На углу Тифлисской, у Кировского моста сооружены железобетонные доты и дзоты. На перекрестках патрули с нарукавными повязками проверяли документы.

Мощная бомбардировка с воздуха превратила некоторые жилые дома, школы, общественные здания в груды развалин. У подъездов больших домов на улице Маркуса, в Музейном переулке надписи: «Вход в бомбоубежище».

На передовую линию, которая приблизилась к западной окраине Орджоникидзе, в спешном порядке направлялись все новые и новые войска. На городских магистралях, у предприятий отряды истребительных батальонов и народных ополченцев занимали исходные позиции.

Положение было тревожное. Нужно было принимать чрезвычайные меры. Знакомство с обстановкой в Орджоникидзе началось с осмотра командного пункта Комитета обороны города. Старинный особняк на бывшей Стрелковой улице отвечал всем требованиям военного времени: круговой обзор, сооружения из железобетона. Вокруг пункта – сад, обнесенный толстым каменным забором. Из здания в различные концы города вели подземные ходы сообщения.

Стоило лишь подняться на НП, поднести к глазам мощный полевой бинокль, как перед глазами вставала западная окраина города Орджоникидзе, затянутая дымом пожара. Сквозь белесую пелену можно было разглядеть лесистые горы, ленту старой Алагирской дороги, яркие вспышки артиллерийской канонады.

На командном пункте Комитета обороны города Орджоникидзе у меня состоялся обстоятельный разговор с генералом И.И. Масленниковым. Оказалось, что штаб 3 группы переведен в Грозный, приказ об усилении войск на нальчикском направлении не выполнен…

В течение нескольких часов вместе с командующим Северной группой войск мы тщательно изучали карту боевых действий под Орджоникидзе, рассмотрели несколько вариантов, решений, которые позволили бы стабилизировать обстановку на подступах к столице Северной Осетии.

Прощаясь с И.И. Масленниковым, я сказал:

– Сейчас линия фронта здесь, под Орджоникидзе. До Грозного отсюда свыше ста километров. Враг на подступах к столице Северной Осетии, а штаб группы оказался в Грозном. А там и Махачкала, и Баку не за горами… Это – очевидная ошибка командования группы. Мы все в ответе за дела на данном участке фронта, но пока войска Закфронта находятся в моем подчинении, полную ответственность за их действия перед Ставкой Верховного главнокомандования несу я.

Орджоникидзе – это крепость, это ключи от Кавказа, это ворота на Восток. Сдать город мы не имеем права. Приказ Родины, партии – оборонять его до последнего вздоха.

– Есть, товарищ командующий! – ответил Масленников. – Приказ будет выполнен.

– И еще, – приказал я. – В городе сейчас же объявить осадное положение. Трусов, провокаторов, шпионов, дезорганизаторов немедленно предавать суду военного трибунала. Ввести комендантский час. Срочно созвать Военный совет для обсуждения чрезвычайного положения, создавшегося в городе, и решения конкретных практических задач обороны Орджоникидзе…

Размышляя над планом обороны города, я пришел к выводу, что врагу необходимо быстро противопоставить свой маневр. Я приказал срочно перебросить на орджоникидзевское направление из района Ищерской 10-й гвардейский стрелковый корпус и 63-ю танковую бригаду. Кроме того, был отдан приказ дополнительно подтянуть к городу пять артиллерийских противотанковых полков и три гвардейских минометных. Этими силами предполагалось остановить продвижение врага, а с подходом 10-го гвардейского стрелкового корпуса нанести контрудар и разгромить наступающую группировку противника.

11-му гвардейскому стрелковому корпусу, которым командовал генерал-майор И.П. Рослый, было приказано занять оборону по внешнему обводу Орджоникидзевского оборонительного района. Было также принято решение подтянуть непосредственно к Орджоникидзе 2-ю танковую бригаду 9-й армии и 276-ю дивизию, расположенную во втором эшелоне; выдвинуть на Мамисонский перевал 25-й полк НКВД с целью высвобождения 351-й дивизии, которой надлежало основными силами действовать на Алагир.

2 ноября в Орджоникидзе прибыла группа командиров оперативного отдела штаба Закавказского фронта, которая сразу же приступила к разработке мероприятий по управлению войсками.

Вечером 2 ноября на командном пункте Комитета обороны города Орджоникидзе состоялось заседание Военного совета. План защиты города у меня уже был готов, но мне хотелось послушать руководителей республики, чтобы сообща внести в него необходимые изменения.

Меня порадовал боевой, наступательный дух участников совещания. Особенно запомнилось выступление председателя Орджоникидзевского Комитета обороны, первого секретаря обкома ВКП(б) Николая Петровича Мазина.

– Бойцы народного ополчения, – сказал он, – заняли отведенный им рубеж. На предприятиях города продолжается производство боеприпасов и горючей смеси для истребления танков и мотомехчастей, работают все предприятия пищевой промышленности, действуют электростанция, водопровод, выходят газеты. Население Северной Осетии готово героически сражаться во имя свободы.

На осетинском и русском языках в городской типографии печатаются листовки и экстренные выпуски газет, в которых публикуется обращение Северо-Осетинского обкома партии, Верховного Совета Северо-Осетинской АССР, Совнаркома республики. Трудящиеся горного края выполнят волю Коммунистической партии.

Здесь мне рассказали о том, что в Орджоникидзе побывал американский генерал Хэрли – личный представитель президента США. Он осмотрел укрепленный район, образцы советского оружия, трофейную немецкую технику. Генерал интересовался настроением защитников города, боевым духом воинов, народных ополченцев.

Хэрли побывал в окопах, на передовой линии. Обращаясь к гвардейцам, он сказал:

– Мне хорошо известно, что воины Красной армии сражаются до последнего патрона, до последнего вздоха…

Молодой автоматчик, видимо сибиряк, внимательно посмотрел на генерала и ответил:

– Зачем же сдуру лезть под пули? Сражаться надо тоже умеючи. Биться будем не только до последней капли крови, но и до последнего немца на нашей земле…

…Не считаясь с потерями, вражеские войска продолжали штурмовать подступы к Орджоникидзе. Однако уже 4 ноября в штаб группы армий «А» поступило сообщение о том, что «придется приостановить наступление на Орджоникидзе до тех пор, пока район южнее реки Терек не будет очищен от противника и этим не будет устранена опасность удара во фланг и тыл танковых дивизий».

Непредвиденная заминка противника у стен Орджоникидзе, конечно, объяснялась не какими-то тактическими соображениями, а тем, что немецко-фашистские войска натолкнулись на героическое сопротивление и мужество воинов Красной армии, отрядов народного ополчения, партизан.

5 ноября можно считать переломным днем боев под Орджоникидзе. Противник был остановлен. К этому времени командование 9-й армии и 11-го гвардейского стрелкового корпуса принимает смелое решение: группировку противника, прорвавшуюся к Орджоникидзе, отрезать от главных сил, закрыв ей выход с юга и с севера. Одним словом, предстояло осуществить знаменитый суворовский маневр – «завязать мешок, в который противник сам просунул свою голову».

…Общий план наступления под Орджоникидзе, разработанный штабом Северной группы войск, предусматривал основной удар из района Фиагдона на Орджоникидзе с задачей уничтожить прорвавшуюся группировку врага, не допуская ее отхода в западном направлении, а по выхо-;4 де в район Орджоникидзе – прикрыться с запада и наступать на Гизель. Наступающие части усиливались четырьмя полками гаубичной артиллерии, семью противотанковыми и четырьмя гвардейскими минометными полками, поддерживались 4-й воздушной армией.

Окончательное решение командования Северной группы войск носило половинчатый характер. Был отдан приказ наступать только тремя стрелковыми и четырьмя танковыми бригадами. Основная же масса войск – четыре стрелковые дивизии и пять стрелковых бригад – занимала пассивную оборонительную позицию, по существу не имея перед собой противника.

Переброшенный из 44-й армии свежий боеспособный 10-й гвардейский стрелковый корпус переходил в наступление всего лишь двумя гвардейскими бригадами, а три другие – занимали оборону, причем две из них – в глубоком тылу, северо-восточнее Орджоникидзе.

Пришлось снова вносить соответствующие поправки в план. По указанию штаба фронта для контрнаступления были использованы, кроме ранее действовавших здесь частей и соединений, 10-й гвардейский корпус и 276-я и 351-я стрелковые дивизии. Однако наступление советских войск началось все же не всеми силами; вместо мощного наступательного удара основные силы вводились в бой по частям.

…В ночь на 6 ноября, еще раз выслушав доклады командиров корпусов, дивизий, бригад, я позвонил в Ставку. Был поздний час. Верховный главнокомандующий в это время, как обычно, работал в своем кабинете.

Внимательно выслушав меня, Сталин сказал:

– Почему так медлите с развертыванием наступления? Василевский докладывал, что у вас там, под Гизелью, сложились благоприятные условия для нанесения контрудара. Думаете, что противник будет ждать, пока вы раскачаетесь?..

Я ответил, что разделяю эту точку зрения. 10-й гвардейской и 57-й стрелковым бригадам, 5-й гвардейской и 63-й танковым бригадам дан приказ – нанести удар вдоль восточного берега реки Фиагдон на Дзуарикау.

– Хорошо, – после небольшой паузы сказал Сталин, видимо отыскивая на своей карте населенные пункты и расположение войск Северной группы. – Ответственность за осуществление Гизельской операции несете вы. Если все будет складываться удачно, 15 ноября жду вас с генералом Масленниковым в Москве.

6 ноября погода в предгорьях Северной Осетии была ненастной. С утра шел мелкий дождь, сыпал мокрый снег. Тяжелые свинцовые облака медленно плыли над ущельями, цепляясь за скалистые вершины. Используя непогоду, 10-й гвардейский стрелковый корпус силами 4-й гвардейской стрелковой бригады с 52-й и 2-й танковыми бригадами, как и было условлено, нанес первый удар по Гизели. Вперед продвинулся также 11-й гвардейский стрелковый корпус.

Наши танкисты прорвались в тыл фашистам и в нескольких местах перерезали главную коммуникацию противника. Тогда гитлеровцы для подвоза боеприпасов и продовольствия создали узкий «коридор» шириной 2–2,5 километра в районе селений Майрамадаг и Дзуарикау. По обеим сторонам они соорудили очаги сопротивления каждый из трех-девяти врытых в землю танков, двух-трех противотанковых пушек и двадцати-двадцати пяти автоматчиков. Промежутки прикрывались орудийным и минометным огнем. Тут же, по устланному мелким галечником руслу высохшей речки, беспрерывно курсировали танки. При подходе нашей пехоты очаги эти себя не обнаруживали, в бой вступали только танки. Но как только появлялись наши танковые подразделения, в действие приходили все без исключения огневые средства.

Тогда наши гвардейцы и танкисты прибегли тоже к более тонкому маневру. Для штурма немецких узлов обороны вперед высылались два-три легких разведывательных танка. Немцы не выдерживали, открывали огонь, и тогда наша пехота обходила очаги сопротивления с флангов, создавая угрозу окружения. А за пехотой следовала основная масса танков и самоходной артиллерии, расстреливая прямой наводкой вражеские огневые точки. Части 13-й немецкой танковой дивизии из Альтмарка делали отчаянные попытки удержать «коридор», расширить его, вырваться из ловушки. Гитлеровцы почувствовали непреодолимое желание бежать, но бежать было некуда.

Вот несколько строк из трофейных писем того време-;6 ни… Лейтенант Карл Гойшильд сообщил в Берлин: «То, что сейчас происходит на подступах к Орджоникидзе, – это настоящий ужас. Как только человек может выдержать это безумие. Мы находимся в районе Майрамадага и уже три раза были отрезаны».

Ему вторил унтер-офицер Вильд Герхард из 98-го моторизованного полка 13-й танковой дивизии: «Солдаты, которые подвозили в последний раз боеприпасы и продукты питания, говорили, что дивизия, очевидно, окружена, ибо они еле проскочили. Подвоз прекратился, и артиллерия не могла больше действовать, так как кончились боеприпасы. Машины или разбиты, или брошены на поле боя. Командование сообщило, что дивизия потеряла почти всю свою технику».

Представители разных национальностей, но сыновья одной Советской Родины бились с врагом в предгорьях Кавказа, не жалея сил и своей жизни… В бою возле селения Нижняя Саниба братья-бронебойщики Остапенко подбили 21 фашистский танк. Дмитрий поразил 13, на счету Ивана – 8. Указом Президиума Верховного Совета СССР Дмитрию Остапенко за боевой подвиг и мужество было присвоено звание Героя Советского Союза, а Иван награжден орденом Ленина.

…11 ноября войска левого крыла 9-й армии овладели селением Гизель. Первым ворвался в Гизель рядовой гвардейской стрелковой бригады Я. Шапошников. В единоборстве с шестью танками врага он подбил два из них, а затем заменил выбывшего из строя командира роты и умело руководил боем. За этот подвиг Я. Шапошников был удостоен звания Героя Советского Союза. В этот же день от гитлеровцев была очищена и Нижняя Саниба, а части 10-го гвардейского стрелкового корпуса вышли на рубеж Майрамадаг – Фиагдон. Советское Информбюро, подводя итог сражению под Гизелью, сообщило: «Многодневные бои на подступах к Орджоникидзе закончились поражением немцев».

В этих боях нашими войсками были разгромлены 13-я немецкая танковая дивизия, полк «Бранденбург», 45-й велобатальон, 7-й саперный батальон, 525-й дивизион противотанковой обороны, батальон 1-й немецкой горнострелковой дивизии и 336-й отдельный батальон. Нанесены серьезные потери 23-й немецкой танковой дивизии, 2-й румынской горнострелковой дивизии и другим частям противника.

Наши войска захватили при этом 140 немецких танков, 7 бронемашин, 70 орудий разных калибров, в том числе 36 дальнобойных, 95 минометов, из них 4 шестиствольных, 84 пулемета, 2350 автомашин, 183 мотоцикла, свыше миллиона патронов, два склада боеприпасов, склад продовольствия и другие трофеи. На поле боя немцы оставили свыше пяти тысяч трупов солдат и офицеров. Количество раненых немцев в несколько раз превышало число убитых.

Так столица Северной Осетии, раскинувшаяся по берегам Терека, была избавлена от угрозы фашистского порабощения.

Об этих боях заговорила даже английская газета «Таймс». В ней сообщалось, что советская мощная контратака, проведенная на прошлой неделе в районе Орджоникидзе, уже предвещала в дальнейшем более крупное событие. И в действительности за этим незамедлительно последовал новый, более сильный удар. Англичане явно поскромничали – это был мощный удар, ставший предвестником поражения немецко-фашистских полчищ на Кавказе.

Гизельский контрудар Северной группы войск Закавказского фронта пресек последнюю попытку врага прорваться к грозненскому и бакинскому нефтяным районам, он показал крепнущую мощь Красной армии, горячий советский патриотизм и нерушимую дружбу народов нашей страны.

…Из Ставки Верховного главнокомандования в тот день мне сообщили, что в ближайшие дни я должен вылететь в Москву, имея при себе план дальнейших боевых наступательных действий на Кавказе.

Анализируя итоги боев под Орджоникидзе, я пришел к выводу, что они могли бы завершиться с еще большим эффектом, если бы контрудар по врагу был нанесен всеми частями Северной группы, которые находились в зоне боевых действий. В целом же вся гитлеровская операция по захвату столицы Северной Осетии в своей основе, конечно, была авантюрой. Имея истощенные резервы, худшее соотношение сил, немецкое командование группы армий «А» не имело оснований на успех. Поэтому-то оно и пошло, как в азартной карточной игре, «ва-банк»…

Готовясь к докладу в Ставке, я беседовал с командирами частей, которые отличились при защите столицы Северной Осетии, с бойцами, встречался с руководителями этой автономной республики, с партизанами.

Осадное положение в городе еще не было снято, повсюду видны следы недавних бомбардировок, артобстрелов. Но руки горожан, истосковавшиеся по работе, уже приводили в порядок улицы и площади. С проезжей части убирались противотанковые ежи, с трамвайных путей исчезли горы булыжника, продавались газеты, открывались магазины, аптеки, учреждения. На площадь возле здания Русского драматического театра наши тягачи доставляли из Гизели подбитые немецкие танки, автомашины, зенитки, исковерканные фюзеляжи «Мессершмиттов». Здесь должна была открыться выставка фашистской трофейной техники.

В один из дней я проехал по Военно-Грузинской дороге к Крестовому перевалу, чтобы проверить состояние этой важной магистрали. Извилистая трасса, прорезавшая Главный Кавказский хребет, превратилась в неприступную полосу. По обочинам дороги – контрольные посты часовых, которые проверяли документы, в глубоких горных нишах – видны стволы противотанковых пушек. За «Чертовым мостом» в скалах пробиты щели дотов.

Нашей машине то и дело приходилось останавливаться, ждать, пока по дороге не пройдут отряды бойцов, автомашины, груженные боеприпасами, продовольствием, повозки, запряженные волами.

В стороне – полуразваленные зубчатые бастионы «замка царицы Тамары»…

15 ноября 1942 года меня и командующего Северной группой войск генерала И.И. Масленникова вызвали в Москву, в Ставку Верховного главнокомандования. Прежде чем попасть в столицу, нашему самолету пришлось сделать солидный крюк. Летели мы через Баку, Астрахань, Куйбышев, садились на временные полевые аэродромы, затерянные среди равнинных полей России. Наконец, под крылом мелькнули тусклые посадочные огни подмосковного Центрального военного аэродрома…

И вот я снова в Москве, в Кремле, в приемной Верховного главнокомандующего. Ждать пришлось недолго. И.В. Сталин принял меня сразу.

Был поздний час. В просторном рабочем кабинете Верховного никого не было. Сталин сидел за большим столом, на котором была развернута карта, и он что-то отмечал на ней карандашом. Рядом стоял стакан остывшего чая, на пепельнице лежала забытая трубка, струившая ароматный сизый дымок.

Сталин приветливо поздоровался и попросил как можно подробнее проинформировать о положении на Кавказе. Я доложил Верховному главнокомандующему о контрударе по гизельской группировке врага, о мужестве войск, народных ополченцев, партизан, жителей столицы Северной Осетии – города Орджоникидзе.

Сталин внимательно выслушал меня, скупо улыбнулся в усы и сказал:

– Хорошо! Зайдите потом к товарищу Щербакову, чтобы о победе под Гизелью сообщили в сводке Совинформбюро. А осетин я знаю хорошо. Это народ гордый, умеет постоять за Родину в любой обстановке и с большим достоинством.

Сталин поинтересовался: каково настроение войск и местных жителей, много ли разрушений в городах и селениях, каково состояние Военно-Грузинской дороги? Во время нашей беседы он изредка присаживался за стол, словно скатертью накрытый большой картой, синим, остро отточенным карандашом делал на ней аккуратные пометки.

– Мы в Москве немного понервничали за ваш фронт, – сказал Верховный главнокомандующий. – Но «кавказцы» молодцы, не подвели нас.

Кавказ Сталин знал хорошо. Называл не только мелкие города, но и отдельные населенные пункты, горные перевалы, реки на территории Северной Осетии, Грузии, Кабардино-Балкарии, в районе Черкесска и Туапсе.

Помню, я никак не мог точно произнести название горного осетинского селения Дзуарикау. Я говорил: «Дзаурикау». Сталин улыбнулся:

О – Дзуарикау – это значит «Селение святых».

Затем в общих чертах он проинформировал меня о предстоящей Сталинградской операции и приказал готовиться к наступлению на Кавказе.

– Закавказскому фронту скоро будет легче. Мы намерены разгромить врага на Волге.

Уезжал я из Москвы в хорошем, радостном настроении. Предстояло широкое, планомерное наступление на Кавказе.

Глава 10

«Горы» и «море»

На основании общей обстановки на фронтах Великой Отечественной войны и, главным образом, после успешных наших боевых наступательных действий под Сталинградом и на реке Терек, а также исходя из боевого состояния Черноморской группы войск, мною в конце декабря 1942 года был направлен в Ставку Верховного главнокомандования план наступления Черноморской группы войск.

Этот план наметил начать наступление с 3 января 1943 года частями 46-й армии на майкопском направлении с задачей освободить г. Майкоп, выйти в долину северных отрогов Кавказского хребта, где соединиться с наступающими войсками группы генерала И.И. Масленникова.

Планом предусматривалось также нанести вспомогательные удары частями 18-й и 47-й армий с целью обеспечения основного удара на Майкоп, сковать противника на всем фронте и замаскировать наши основные боевые действия.

Возможности для выполнения этой операции у Черноморской группы войск (командующий генерал И.Е. Петров) имелись.

29 декабря из Ставки Верховного главнокомандования на посланный мною план наступления Черноморской группы я получил ответ следующего содержания:

«Наступление Черноморской группы на майкопском направлении Ставка временно отменяет.

Вам надо срочно подготовить и провести наступление на краснодарском направлении с тем, чтобы прорвать фронт обороны немцев и, наступая через Краснодар, перерезать железную дорогу в районе Тихорецкая, тем самым отрезать пути отхода кавказской группировки противника.

Одновременно Вам нужно нанести вспомогательный удар в обход Новороссийска и при благоприятной обстановке занять Новороссийск, а в дальнейшем иметь в виду захват Таманского полуострова.

Для проведения такой операции Черноморской группе сил и средств в настоящее время недостаточно. Ставка предлагает перебросить из состава Северной группы 10-й гвардейский стрелковый корпус, две стрелковые дивизии из 58-й армии и одну стрелковую дивизию из 46-й армии. Всего – стрелковый корпус, три стрелковых дивизии и три танковых полка из резерва Ставки.

План проведения Краснодарской операции представить шифром в Ставку 30.12.42 г.».

После получения такого ответа из Ставки Верховного главнокомандования за подписью Г.К. Жукова я позвонил по ВЧ И.В. Сталину и доложил ему о том, что намечаемая Ставкой задача для Черноморской группы войск Закфронта ясна, но она сопряжена с большими трудностями и длительной предварительной подготовкой для ее осуществления. В горно-лесистом районе предстоящих боевых действий снежный покров доходит до полутора-двух метров. Там нет ни одной приличной дороги, по которой можно было бы в короткий срок сосредоточить необходимые силы и технику для прорыва обороны немцев. Для усиления группы требуется переброска одного стрелкового корпуса и трех стрелковых дивизий из района Грозного в Туапсе. Эта переброска потребует много времени, и провести ее очень трудно, ибо у Черноморского флота нет для этого необходимого тоннажа. Оборона в направлении Краснодара у немцев весьма крепкая. Все это, вместе взятое, вызывает опасение за быстрый и успешный исход наступления на краснодарском направлении.

В конце разговора я просил разрешения утвердить ранее разработанный нами план наступления на майкопском направлении, для осуществления которого было больше реальных возможностей. Сталин не стал меня слушать по 2 этому плану, а приказал срочно подработать план наступления на краснодарском направлении и передать его шифром в Ставку.

Получив такой приказ, мы с Иваном Ефимовичем крепко призадумались. Но время не терпит, сидеть сложа руки нельзя, и началось то, что мы с Петровым называли «вариантной лихорадкой». Вариант за вариантом выдвигался то мной, то Иваном Ефимовичем и после горячего обсуждения браковался. Все они и с военно-теоретической и с практической точки зрения оказывались нереальными.

И в самом деле, Ставка поставила нам невероятно трудную, если не сказать невыполнимую задачу.

Цель, выраженная в директиве Ставки, была заманчивой: с выходом на Батайск мы ставили противника в безвыходное положение.

Однако, всесторонне рассматривая этот план, тщательно анализируя сложившуюся обстановку, мы наталкивались на непреодолимые препятствия.

Труднейшим из них был сам район предстоящих боевых действий – отроги Главного Кавказского хребта. Нам предстояло пройти их в самое неблагоприятное на юге время года, когда температура на побережье плюсовая, а в горах доходит до минус 15–20 градусов. В этот период и без того почти непроходимые отроги хребта покрыты глубоким снежным покровом.

А отсутствие дорог для подвоза боепитания и продовольствия? Строительство их требовало большого количества дорожных и инженерных батальонов, которых на нашем фронте были считаные единицы.

Трудность вторая – переброска войск из района Владикавказа. На это требовалось много времени. Такая переброска могла быть осуществлена только комбинированным путем: до порта Поти по железной дороге, а затем – морем.

Иван Ефимович Петров, повидавший и преодолевший немало трудностей при героической обороне Одессы и Севастополя, недоуменно разводил руками:

– Трудновато приходилось мне в Крыму, но то, что нам предстоит ныне, куда сложнее. Крепкий орешек!.. – И откровенно признался мне: – Нет у меня уверенности в успешном осуществлении плана, предложенного Ставкой. И рад бы в рай, да грехи не пускают.

Но директива Верховного главнокомандования – не предмет дискуссии, и я, озадаченный не менее Петрова, все же счел нужным успокоить его:

– Не так уж страшен черт, как его малюют! Выдюжим, Иван Ефимович. Давай еще раз обмозгуем план операции, прикинем, какую помощь нам сможет оказать Черноморский флот.

– Да ведь сколько дней уже обмозговываем, Иван Владимирович, а что толку? Трудности можно поубавить на бумаге, а в действительности?.. Ведь нет у нас волшебного платочка, чтобы махнул им – и горы, будь они неладны, стали равниной. И у пехоты нет крыльев, чтобы птицей перелететь через отроги…

Обсуждения в штабе заканчивались тем, что мы садились в вездеход и выезжали на рекогносцировку местности. Уж на что вынослив вездеход, но и он с трудом преодолевал лишний десяток метров до перевала Хохуч: подъемы и спуски обледенели, снежный покров – в два метра. И по этой дьявольской дороге надо пропустить колонну пехоты, артиллерию.

А на следующий день мы уже разведывали дорогу на другом направлении – горяче-ключевском.

Но и она оказалась непригодной для продвижения большой массы войск. Недаром ее называли арбной дорогой, да и не всякая арба пройдет по узкой, обледенелой, вьющейся змейкой в горах полоске. Для прохода автомашин ее необходимо было значительно расширить.

– Вот и наступай тут крупными силами, – досадливо морщился Петров. – Сколько же дней потребуется на расширение этой и прокладку новых дорог?

– Ни одного лишнего, – сказал я Петрову. – Торопись, Иван Ефимович. Дай задание своим дорожникам, пусть проявят чудеса расторопности и смекалки. Без дороги, проходимой для артиллерии и автотранспорта, нам нечего и думать о наступлении. Организуем перевалочные станции, наладим диспетчерскую службу…

Вернувшись в штаб, я позвонил Сталину, доложил о том, что дала рекогносцировка на лазаревско-майкопском и горяче-ключевском направлениях, высказал свои опасения насчет успешного исхода наступления.

Моя попытка в разговоре со Сталиным отстоять ранее разработанный нами «майкопский план» успеха не имела.

Краснодарский вариант, предложенный Ставкой, остался в силе.

Штаб Черноморской группы войск и штаб Закавказского фронта в соответствии с указанием Ставки срочно разработали план наступления на краснодарском направлении, который состоял из двух частей (операций) и именовался: «Горы» – «Море».

Да простит мне читатель, если я заставлю его выслушать полностью план операций «Горы» и «Море», разработанный нашим штабом. Дислокация частей и соединений, название населенных пунктов, определение боевой задачи, направление главных ударов… На первый взгляд – сухая, деловая проза, доступная пониманию одних лишь военных специалистов.

Но за этим планом, за стрелами, прочерченными на карте, мы, авторы этих наступательных операций, видели напряженные бои, в которые будут втянуты как с нашей, так и со стороны противника огромные людские массы, множество боевой техники, пыльные большаки и проселки, по которым сквозь огонь, под разрывами бомб, снарядов и мин наши доблестные бойцы понесут освобождение томившимся в фашистской неволе жителям кубанских станиц и городов, алое зарево победы над ненавистным врагом.

Итак, операция «Горы».

Она предусматривала прорыв обороны противника на участке Горячий Ключ, Крепостная, выход на рубеж реки Кубань и овладение г. Краснодар.

В последующем главная цель: отрезая пути отхода кавказской группировке противника на Ростов, Ейск, овладеть железнодорожной станцией Тихорецкая. Нанести удар в сторону Батайска и овладеть последним.

Силы и средства определялись: девять стрелковых дивизий, одиннадцать стрелковых бригад, две танковые бригады, один танковый батальон, четыре артиллерийских полка, три минометных полка, группа гвардейских минометных частей и двести боевых самолетов 5-й воздушной армии.

В первый этап операции с 14 по 18 января 1943 года войскам группы иметь задачу: выйти на реку Кубань и овладеть г. Краснодар. Для ее выполнения боевые порядки 56-й армии строить в два эшелона.

Первый эшелон: 55-я, 32-я гвардейские стрелковые дивизии с одним минометным полком из района западнее Горячий Ключ наносят удар в направлении Пензенская, Шенджий, имея дальнейшей задачей выход в район Пашковская.

20-я, 83-я горнострелковые дивизии, 9-я гвардейская, 7-я и 16-я стрелковые бригады, усиленные двумя артиллерийскими и двумя минометными полками из района Ставропольская, Крепостная наносят удар между Ставропольская, Смоленская в общем направлении на Георгие-Афинская и далее Краснодар, захватывая переправы через Кубань.

216-я стрелковая дивизия, усиленная 151-й танковой бригадой и частью сил 339-й стрелковой дивизии, взаимодействуя с ударной группой 56-й армии, переходит в наступление в направлении Ахтырская и далее на Елизаветинская, имея задачей захватить переправы на Кубани в районе Елизаветинская.

Второй эшелон: 111-я стрелковая бригада в районе Горячий Ключ, 61-я стрелковая дивизия и 10-й гвардейский стрелковый корпус в составе трех стрелковых бригад в районе Ставропольская, Крепостная. Части второго эшелона остаются в резерве командарма-56 и имеют задачу развить наступление первого эшелона.

Остальные силы, предназначенные для Краснодарской операции, в составе 3-го стрелкового корпуса (три стрелковые бригады), 242, 394, 337-й стрелковых дивизий, 92-й танковой бригады, 257-го танкового полка ввиду крайне ограниченной дорожной сети в направлении Джубга, Дефановка, Ставропольская сосредоточиваются в районе Шапсугская, Эриванская (на участке 47-й армии) для дальнейшего удара в направлении Холмская, Марьинская.

Во втором этапе операции войска группы должны захватить (блокировать) Краснодар, овладеть железнодорожной станцией Тихорецкая и занять исходное положение для наступления на Батайск.

Для освобождения Краснодара выделялись следующие силы и средства: две стрелковые дивизии и одна стрелковая бригада – из главной группировки 56-й армии.

Остальные силы 56-й армии – усиленные 61-я стрелковая дивизия, 10-й гвардейский стрелковый корпус, 216-я стрелковая дивизия и 151-я танковая бригада – имели задачу: с рубежа Пашковская, Елизаветинская наступать в направлении Кореновская, Тихорецкая.

Часть сил для обеспечения ударной группировки армии с востока должна наступать по северному берегу реки Кубань в направлении Усть-Лабинская на северо-восток.

Одновременно группа, выходившая в район пос. Эриванская, Ахтырская, Холмская в составе 3-го стрелкового корпуса (трех стрелковых бригад), 242, 394, 37-й стрелковых дивизий и 257-го танкового полка имела задачу выйти в район Марьинская, откуда нанести удар в направлении Тимошевская и далее на ст. Сосыка с выходом на рубеж реки Челбас, определив этот рубеж как исходное положение для удара на Батайск.

С выходом частей 56-й армии на реку Кубань передовые отряды, усиленные танками, выдвигаются в направлении Тихорецкая, 339-я стрелковая дивизия (на автомашинах), усиленная 257-м танковым и истребительно-противотанковым артиллерийским полками, составляла левую колонну, которая будет наступать в направлении Тимошевская, Каневская, Уманская, Кущевская.

Овладением станцией Тихорецкая, выходом войск на реку Челбас и левой мотоколонны в район Каневская заканчивался второй этап операции. Выполнение его оперативной директивой определялось закончить к 30 января 1943 года.

Действия 56-й армии в соответствии с обстановкой увязывались с наступательными действиями Северной группы войск Закавказского фронта.

Остальные силы Черноморской группы – 46-й и 18-й армий – наступают в своих полосах с целью выхода на реку Кубань.

В третьем этапе операции войска группы имели задачу – прочно удерживать рубеж Тихорецкая, Каневская, обеспечивая себя с направления Армавир – Кропоткин, главными силами с рубежа реки Челбас в составе четырех стрелковых дивизий, трех стрелковых бригад, со средствами усиления, нанести удар в направлении Кущевская, Батайск и овладеть последним.

Операция «Море». Планировалось прорвать оборону противника в районе Абинская и, уничтожив противостоящего противника, овладеть Крымской.

Последующей задачей 47-й армии ставилось – совместно с группой Гордеева и Черноморским флотом – овладеть городом Новороссийск и в дальнейшем очистить от противника Таманский полуостров.

Силы и средства определялись: четыре стрелковые дивизии, пять стрелковых бригад, три танковых батальона, три артполка, один истребительно-противотанковый артиллерийский полк, восемь гвардейских минометных дивизионов. Поддерживали: авиагруппа т. Кваде в составе 90 боевых самолетов, 5-я воздушная армия и ВВС Черноморского флота.

Операция «Море» соответственно разбивалась на три этапа.

Первый этап. Войска 47-й армии прорывают оборону противника в районе Абинская. Захватив Абинскую, Крымскую, создают предпосылки для дальнейших действий по освобождению г. Новороссийск и выхода на Таманский полуостров.

На втором этапе частям ставились следующие задачи: 103-я и 8-я гвардейская стрелковые бригады, усиленная 176-я стрелковая дивизия развивают наступление в общем направлении на Верх. Баканский с выходом на рубеж Молдаванская и Верхне-Баканский.

81-я стрелковая бригада, наступая на участке Неберджаевская, г. Долгая, занимает выс. 433, 2, перевал Неберджаевский, совместно с морским десантом должна овладеть портом и городом Новороссийск и выйти на перевал Волчьи ворота.

Группа Гордеева (83-я и 255-я мотострелковые бригады с отдельным пулеметным батальоном, батальоном морской пехоты и танковым батальоном) по высадке в район Южная Озерейка наступает в северо-восточном 8 направлении и совместно с 81-й стрелковой бригадой ведет бои за освобождение от немецко-фашистских оккупантов города Новороссийск.

Чтобы дезориентировать врага в отношении места высадки десанта, морские патрули получили задачу демонстрировать высадку в районе Анапы.

Руководство десантом возлагалось на вице-адмирала Ф.С. Октябрьского. Он приобрел немалый опыт по взаимодействию флота с сухопутными частями при обороне Севастополя.

Но одного флотоводческого таланта недостаточно, если у тебя под рукой минимум плавучих средств для обеспечения десанта. Пришлось скрепя сердце идти на высадку в два захода, понимая, что от этого теряется стремительность, внезапность удара.

В случае неудачи с десантом в районе Южная Озерейка мы с Октябрьским наметили второй, засекреченный, пункт высадки – Станичку.

На третьем этапе в задачу 47-й армии входило полностью овладеть Таманским полуостровом, обеспечить Новороссийск и Таманский полуостров со стороны Черного и Азовского морей.

Так выглядела наступательная операция Черноморской группы войск Закавказского фронта на краснодарском направлении. Были уточнены ранее отданные директивы армиям Черноморской группы, и войска готовились к наступлению. Одновременно была проделана огромная работа по обеспечению частей и соединений.

Для перегруппировки войск был привлечен Черноморский флот, железнодорожный и автотранспорт, которые непрерывно перевозили войска, вооружение, подавали боеприпасы и продовольствие на групповые и армейские базы.

Было издано специальное постановление Военного совета Черноморской группы войск об улучшении дорожной сети инженерными войсками в районах Лазаревское, Тубы, Гожет, Фанагорийское, Ставропольская, Дефановка, Геленджик, Шапсугская, Кабардинка.

В этих районах создавались базы для питания войск группы боеприпасами, продовольствием и горючим.

Для большей оперативности руководства перегруппировкой войск и наступательными действиями была создана оперативная группа из штаба Черноморской группы войск в районе Джугба – Бжидский, которая в последующем, образуя первый эшелон штаба Черноморской группы, перешла в Марьину Рощу.

На этот план из Ставки были получены два документа. Верховный главнокомандующий, ознакомившись с представленным планом наступательной операции Черноморской группы войск Закавказского фронта на краснодарском направлении, 4 января 1943 года в директиве № 300 03 писал:

«Противник отходит с Северного Кавказа, сжигая склады и взрывая дороги. Группа Масленникова – Северная группа войск Закавказского фронта, – наступавшая с рубежа Моздок, Алагир на Армавир, Тихорецкая, превращается в резервную группу, имеющую задачу легкого преследования противника.

Нам невыгодно выталкивать противника с Северного Кавказа. Нам выгодно задержать его с тем, чтобы ударом со стороны Черноморской группы войск осуществить его окружение. В силу этого центр тяжести операций Закавказского фронта перемещается в район действий Черноморской группы, чего не понимают ни Масленников, ни Петров.

Первая задача Черноморской группы войск – выйти в район Тихорецкая и помешать, таким образом, противнику вывести свою технику на запад. Эта же задача была поставлена 51-й армии левого крыла Южного фронта».

Вторая главная задача, говорится далее в директиве Верховного главнокомандующего, состоит в том, чтобы выделить мощную колонну войск из состава Черноморской группы, занять Батайск, Азов, войти в Ростов с востока и закупорить, таким образом, северо-кавказскую группировку противника с целью взять ее в плен или уничтожить.

Для выполнения этой задачи левый фланг Южного фронта должен был наносить удар севернее Ростова в западном направлении.

Верховный главнокомандующий отдал распоряжение командующему фронтом:

«Прикажите Петрову, чтобы он начал свое выступление в срок, не оттягивая это дело ни на час, не дожидаясь подхода резервов».

Здесь же указывалось, что Черноморская группа все время обороняется, не имеет опыта в проведении крупных наступательных операций, необходимо перестроиться на наступательный лад, так как этого требовала обстановка.

«Вы немедленно выезжайте в Черноморскую группу войск и обеспечьте выполнение настоящих указаний».

В соответствии с этой директивой и был разработан план наступления Черноморской группы войск, состоящий из двух тесно взаимодействующих операций «Горы» и «Море».

9 января 1943 года начальник Генерального штаба Красной армии Маршал Советского Союза Василевский сообщил мне:

«Ваш план операции получен. Он отражает только два этапа операции. Первый – выход на рубеж Краснодар, второй на линию Тихорецкая, но в Вашем плане не отражен третий этап операции, предусмотренный моим указанием о выходе на Батайск.

Учтите, что в связи с наступлением Южного и Юго-Западного фронтов может создаться благоприятная обстановка выхода Черноморской группы войск в район Батайска.

Ваш план операции по первому и второму этапам утверждается».

Противник на всем фронте Черноморской группы войск с декабря 1942 года по 14 января 1943 года продолжал укрепляться, с 5 января 1943 года стал оставлять перевалы Главного Кавказского хребта и отводить к Краснодару свои части.

Войска Северной группы, развивая наступление по всему фронту, к 10 января овладели Воронцово-Александровское, Солдатско-Александровское и вышли на рубеж р. Куба, р. Золка, р. Малка.

В 9.00 11 января 1943 года с рубежа Церковный, выс. 509, 9, в общем направлении на Самурская, 46-я армия перешла в наступление двумя полками 31-й стрелковой дивизии. Одновременно отдельные отряды 75 и 121-го стрелковых полков перешли в наступление на г. Оплепен, выс. 759, 6, Маратуки, выс. 567, 5. К 18.00 11 января два батальона 248-го стрелкового полка 31-й стрелковой дивизии, преодолевая упорное сопротивление противника, овладели выс. 509, 9, а другой полк дивизии вел упорные бои за Черниговский.

Наступление 31-й стрелковой дивизии поддерживали шесть горно-вьючных и три 107-мм батарей, имея по два орудия в батарее. Остальная часть артиллерии левого фланга 46-й армии: пять батарей 9-й горнострелковой дивизии, 193-й гвардейский минометный полк и гвардейский минометный дивизион в бою участия не принимали, так как по условиям погоды, местности и истощения конского состава не могли занять огневых позиций.

Погода крайне не благоприятствовала начавшимся наступательным действиям, так в течение 10, 11 и 12 января непрерывно шли дожди с мелким снегом, дороги стали совершенно непроходимыми для всех видов транспорта, большая часть артиллерии не могла занять огневых позиций, а стоявшая на позициях артиллерия имела недостаточное количество снарядов. Части армии испытывали недостаток в боеприпасах и продовольствии.

Слабая артиллерийская обработка объектов атаки, а впоследствии слабая огневая поддержка пехоты артиллерией и авиацией способствовали тому, что наступление быстро захлебнулось. А на следующий день противник, сосредоточив до двух батальонов пехоты в районе Черниговский, Измайловский, перешел в контрнаступление и к 16.45 снова занял выс. 509, 9.

13 января части левого фланга 46-й армии на самурском направлении наступательных действий не предпринимали, а подвозили боеприпасы, продовольствие и производили частичную перегруппировку.

14 января в 14.00 31-я стрелковая дивизия атаковала в направлении выс. 509, 9, г. Оплепен, однако противник оказал сильное огневое сопротивление, переходя на отдельных участках в контратаку, и наступление успеха не имело.

Предпринятое наступление на самурско-апшеронском направлении частями 46-й армии с 11 по 15 января имело своей целью ввести в заблуждение и отвлечь внимание противника от готовившегося наступления на Краснодарском направлении, прорвать его оборону на рубеже Ар-2 мянское, Черниговский, г. Оплепен, выйти в долину р.

Пшеха для развития в последующем наступления на Апшеронский, Майкоп.

В силу исключительно неблагоприятных метеорологических условий, сложности рельефа местности, отсутствия должной организации взаимодействия и огневой поддержки артиллерией и авиацией перешедших в наступление частей 46-й армии противнику удалось незначительными силами сорвать наше наступление.

47-я армия с целью скрыть от противника готовившийся удар на краснодарском направлении 12 января 1943 года в 12.25 перешла в наступление в направлении Ахтырская, Абинская.

Встретив упорное сопротивление, части армии на отдельных участках продвинулись на 300–500 метров, а на ряде участков подразделения вели бой за передний край.

Таким образом, и на абинском направлении противник, опираясь на заранее подготовленную систему огня и заграждений, сорвал первое наступление 47-й армии. Части понесли значительные потери (103-я стрелковая бригада в течение трех дней потеряла до 50 процентов личного состава) и вынуждены были приостановить наступление.

14 января части 18-й армии перешли в наступление и вели бои на рубеже выс. 601, 8, выс. 503, 0.

Наступление шло крайне медленно из-за непрерывно выпадавших осадков и значительного снежного покрова, который в горах доходил от 0,5 до 1,5 метра, наличия лесных завалов и минных полей.

Лишь два дня спустя части армии овладели г. Шаумян, пер. Елисавет-Польский, а 17 января вышли на рубеж г. Гунай, г. Гейман, балка Оренбурга, выс. 725, 4 и вели бой за Навагинская.

24 января войскам 18-й армии было приказано к исходу 27 января овладеть Хадыженский и в дальнейшем наступать на Тверская.

Одновременно части 46-й армии, наступая на майкопском направлении, овладели Самурская, Нов. План, Черниговский. К исходу 26 января они вошли в Нижегородскую, Апшеронский, Папоротный, Нефтегорск.

На главном направлении войска 56-й армии прорвали оборону в течение трех дней, преодолевая огневое сопротивление и отражая контратаки противника, продвинулись до 20 километров.

Однако сильная краснодарская группировка противника оказывала наступавшим яростное сопротивление, выводя свои части и базы из Краснодара на Таманский полуостров. Непрерывные дожди и снегопады совершенно нарушили подвоз продовольствия и боеприпасов частям 56-й армии. Артиллерия отстала. Наступление на этом направлении дальнейшего успеха не имело.

Выходом частей 46-й и 18-й армий в район Апшеронский, Хадыженский на равнину, собственно, и закончился первый этап наступательной операции основных сил Черноморской группы войск Закавказского фронта.

Если войска правого фланга Черноморской группы и вышли на равнину, то главная ударная группировка группы на краснодарском направлении встретила сильное сопротивление противника и ей не удалось выйти на реку Кубань и захватить Краснодар.

Основные базы питания войск боеприпасами, продовольствием и горючим отстали и находились в горах или на Черноморском побережье. Железная дорога Туапсе—Майкоп на многих участках была выведена из строя (подорван туннель, взорван железнодорожный мост у Хадыженская) и могла подавать грузы только до станции Индюк. Транспортная авиация (У-2) в основном питала левое крыло 56-й армии. Гужевого и вьючного транспорта было недостаточно, а автотранспорт шел только по основным дорогам.

Войска правого фланга и центра группы испытывали острый недостаток в боеприпасах и горючем. Артиллерия, тяжелые минометы и их тылы отстали. Авиация из-за неблагоприятных метеорологических условий не поддерживала наступавшие части, поэтому войска группы вынуждены были вести наступление без авиации и достаточной артиллерийской поддержки, что крайне отрицательно влияло на ход наступления.

И все же, несмотря на это, войска правого фланга и центра Черноморской группы, преодолев огромные трудности, блокируя гарнизоны противника, продолжали сбрасывать его в северном направлении, идя на соединение с 4 Северной группой войск Закавказского фронта.

К 15 января войска Северной группы овладели городами Пятигорск, Железноводск, Ессентуки, Минеральные Воды, неделю спустя – г. Армавир, а к 24 января 1943 года вышли на рубеж Сальск, Буденовский, Богородицкое, Песчанокопская, Ново-Александровское, Ново-Кубанское, Отрадное, Упорная.

Одновременно войска правого крыла Черноморской группы овладели Апшеронский, Хадыженский, вышли на равнину и продолжали развивать наступление в направлении Майкоп, Белореченская, Рязанская, идя на соединение с войсками 37-й армии.

24 января 1943 года Ставка Верховного главнокомандования из Северной группы войск Закавказского фронта образовала Северо-Кавказский фронт с непосредственным подчинением Ставке Верховного главнокомандования.

В составе Закавказского фронта осталась Черноморская группа войск и войска, прикрывавшие Черноморское побережье, турецкую и ирано-советскую границы.

Черноморская группа войск продолжала наступать.

Противник перед фронтом группы с ожесточенными боями отходил в северном и северо-западном направлениях, применяя заграждения на путях отхода. На краснодарском направлении враг сильными контратаками стремился восстановить утраченное положение, а на новороссийском – укреплял оборону. Одновременно он производил общую перегруппировку сил по фронту и подтягивал новые части в район Георгие-Афинская.

И все же войска Черноморской группы, преодолевая упорное сопротивление противника, к концу января на р. Кубань в районе Ладожская своим правым флангом сомкнулись с левым флангом 37-й армии Северо-Кавказского фронта.

В наступательных боевых действиях с 14 января по 1 февраля 1943 года Черноморская группа войск нанесла значительное поражение противнику. По неполным данным, за указанный срок было захвачено и уничтожено 25 тысяч солдат и офицеров, 200 орудий, до 400 минометов, 300 пулеметов, 500 автомашин, 64 самолета и много другой техники.

По плану операции «Море» главная задача возлагалась на 47-ю армию, которая во взаимодействии с Черноморским флотом должна была прорвать оборонительную полосу противника на участке выс. 424, 5, г. Сахарная Головка и, нанося главный удар через перевал Неберджаевский на п. Мефодиевский, Кирилловна с последующим вводом в бой группы Гордеева (морской десант 83-й и 255-й мотострелковых бригад, отдельный пулеметный батальон и отдельный танковый батальон), овладеть городом Новороссийск. Таким образом создавались условия для дальнейших действий армии по захвату Таманского полуострова.

Начало наступления планировалось на 1 февраля. К исходу 7 февраля мы должны были овладеть Новороссийском.

1 февраля части левого крыла 47-й армии (группа войск генерал-майора Гречкина) после пятичасовой артиллерийской подготовки в 13.00 перешли в наступление и, преодолевая упорное огневое сопротивление, отражая контратаки противника, на отдельных направлениях продвинулись на 200–500 метров от переднего края.

На следующий день в шесть часов утра ударная группа возобновила наступление. Однако из-за плохой видимости артиллерия не могла поддержать огнем наступавших, поэтому общее наступление пришлось приостановить. Но отдельные штурмовые группы в течение короткого февральского дня продолжали блокировать огневые точки и разрушать проволочные заграждения противника.

3 февраля войска группы Гречкина вели ожесточенные рукопашные бои с переходившим в контратаку противником на новороссийском направлении.

А тем временем группа Гордеева производила посадку на боевые и транспортные суда в порту Геленджик, одновременно 83-я мотострелковая бригада – в Туапсе.

Ночью 4 февраля первый эшелон морского десанта (части 255-й мотострелковой бригады, отдельный пулеметный батальон, отдельный танковый батальон), вышедший из порта Геленджик, подошел к Южной Озерейке и после 20—30-минутного огневого налета крейсера, двух эсминцев и канонерских лодок Черноморского флота по району высадки балиндеры и канонерские лодки устремились к берегу на высадку.

Когда огонь корабельной артиллерии прекратился и 6 беззащитные балиндеры и канонерские лодки стали приближаться к берегу, а передовые из них начали высадку, противник открыл мощный артиллерийско-минометный и ружейно-пулеметный огонь по плавсредствам десанта. В результате прямых попаданий некоторые балиндеры были выведены из строя, часть канонерских лодок получила повреждение.

Командиру высадки контр-адмиралу Н.Е. Басистому стали поступать панические донесения командиров канонерских лодок о больших потерях и невозможности дальнейшей высадки десанта.

Басистый, высадив до батальона пехоты с ротой танков, вместо сосредоточения огня всей корабельной артиллерии на подавление огневой системы противника и поддержки уже высадившейся части десанта, поддавшись этим паническим донесениям, через представителя оперативного отдела штаба Черноморского флота капитана 3-го ранга Урагана подал команду кораблям – «задний ход» и ушел в море, оставив на берегу до батальона пехоты с ротой танков.

Таким образом, противнику организованным огнем удалось отбросить плавсредства Черноморского флота от берега и тем самым сорвать высадку десанта в районе Южная Озерейка.

Высадившийся десант – до батальона пехоты 255-й мотострелковой бригады с ротой танков 563-го отдельного танкового батальона – к исходу дня занял и в течение трех дней оборонял Глебовку, однако из-за отсутствия помощи десантникам противнику удалось расчленить их на отдельные группы и овладеть Глебовной. Часть личного состава десанта прорвалась к высадившимся в районе Станичка, а часть ушла в горы.

Одновременно вторая десантная группа в составе батальона автоматчиков (700 человек) произвела успешную высадку в районе Станичка. Десантники внезапно овладели огневыми позициями на берегу Цемесской бухты и уже к утру отражали контратаки противника, занимая его же укрепления.

К половине дня 4 февраля подул сильный норд-ост, как это бывает в зимние месяцы в районе Новороссийска, поднялись крутые волны, и в течение трех дней был настолько большой накат, что даже катера не могли подходить к берегу. Все это крайне затрудняло боевые действия высадившегося десанта.

Его подразделения имели трехдневный запас продовольствия, 1,5–2 боекомплекта патронов, по 10–12 гранат, из вооружения – автоматы, легкие пулеметы и несколько противотанковых ружей. Артиллерия и минометы были оставлены в районе Кабардинка.

Бои десантной группы поддерживала дальнобойная артиллерия из района Шесхарик и авиагруппа Кваде с аэродрома Геленджик. Следует заметить, что командир десантной группы майор Ц.Л. Куников умело использовал работавшую на него штурмовую авиацию, что часто компенсировало даже огонь артиллерии. Как только в Станичке или на ее окраинах противник сосредоточивал живую силу для перехода в контратаки, на этот район наводилась штурмовая авиация и рассеивала его подразделения.

4 февраля после возвращения кораблей десанта в Геленджик, а 83-й мотострелковой бригады в Туапсе и выяснения обстоятельств боев в районе Южная Озерейка, я приказал вице-адмиралу Ф.С. Октябрьскому: 255-ю мотострелковую бригаду, отдельный пулеметный батальон, а за ними и 83-ю мотострелковую бригаду высадить в районе Станичка, развить успех уже высадившихся частей и во взаимодействии с левым крылом 47-й армии овладеть Новороссийском.

Основными недостатками операции по овладению Новороссийском, как мне кажется, были:

– Недостаточная разведка противника в районах высадки десанта. Участок побережья от Новороссийска до Мысхако, Анапу, по имевшимся в группе данным, обороняла 19-я пехотная дивизия румын; в действительности же наиболее ответственные участки побережья были усилены немецкими гарнизонами с большой насыщенностью обороны минометами и артиллерией различных калибров.

– Немцы знали о готовящейся высадке морского десанта в районе Южная Озерейка, об этом командование Черноморской группы войск предупреждала Москва, однако это не было учтено при проведении операции. Не был предусмотрен и запасный район высадки десанта.

Последние две-три ночи перед высадкой десанта прожектора Геленджикской зоны ПВО не вводились в действие при ночных налетах авиации противника, чего не было раньше. Это также наводило противника на мысль о готовящейся высадке десанта.

– Штаб высадки вместо руководства операцией, подавлением корабельной артиллерией огневой системы противника на берегу, растерявшись, потерял управление боевыми судами; поддавшись влиянию панических докладов части командиров канонерских лодок, попавших под огонь противника, подал команду кораблям десанта «задний ход» и ушел в море.

Командир десантной группы полковник Гордеев со своим штабом также не проявили должной оперативности и умения по руководству войсками десанта.

Десант в районе Станичка действовал исключительно успешно. За ночь на катерах было высажено до 700 человек автоматчиков, которые внезапно захватили окопы противника и в них утром встретили переходившего в контратаки противника. Здесь решающую роль сыграл элемент внезапности.

Высадившиеся в районе Станичка продолжали успешные бои, отражая вражеские контратаки. После усиления группа вышла на рубеж: южная окраина Новороссийск, Мысхако. Все попытки противника опрокинуть десант в море успеха не имели. Более того, на указанном плацдарме развернулись части левого крыла 18-й армии.

В итоге Черноморская группа, как мы и предвидели, не справилась с поставленной перед ней задачей. Впоследствии войскам Северо-Кавказского фронта потребовалось семь месяцев, чтобы в конце концов преодолеть здесь оборону противника.

4 февраля 1943 года директивой № 30037 Ставка Верховного главнокомандования приказала Черноморскую группу войск с 24.00 5 февраля 1943 года передать из состава Закавказского в Северо-Кавказский фронт, сохранив ее в существующем виде.

За нашим фронтом оставалась его первоначальная задача: обеспечивать безопасность ближневосточных границ…

Битва за Кавказ закончилась поражением немецко-фашистских войск. Все попытки врага захватить грозненскую и бакинскую нефть потерпели крах.

Сталинградское сражение предрешило судьбу гитлеровских захватчиков. Оборона Кавказа помогла этому. Советские войска и народ отстояли Сталинград. Не пропустили они врага и в Закавказье.

Героическая борьба защитников Кавказа против гитлеровских оккупантов была высоко оценена партией и правительством. Президиум Верховного Совета Союза ССР Указом от 1 мая 1944 года учредил медаль «За оборону Кавказа».

В дни этой славной обороны на нашем фронте была сложена песня:

Пусть дети и внуки взволнованно внемлют,

Пускай же об этом расскажут не раз,

Как мы защищали советскую землю,

Как мы защищали Советский Кавказ.

Мы шли по горам, сквозь пургу и метели,

Морили нас холод и зной,

И те, кто орлятами в горы летели,

Орлами Кавказа вернулись домой,

Орлами вернулись домой.

Мы знали, что ждать нам придется недолго,

И Терека вновь зацветут берега,

Гвардейцы отгонят фашистов от Волги,

А мы от Кавказа отбросим врага.

Так оно и получилось: враг был разбит и отброшен от Кавказа.

* * *

Закончилась Великая Отечественная война – третья война, пережитая мною.

Свыше пятидесяти лет службы в рядах Советской армии… Многое позабылось за эти долгие годы, но никогда не сотрутся в памяти имена товарищей по оружию, с которыми мне довелось плечом к плечу сражаться против врагов любимой Родины, имена тех, кто погиб, защищая наше правое дело.

Приложения

Приложение 1

Из личного дела И.В. Тюленева. Прохождение действительной службы в Советской армии

Зам. начальника ОК ТШ

начальник Лебедев

15 августа 1978 г.

Приложение 2

Н.И. Тюленева.[22] Полный Георгиевский кавалер

Огромный воинский путь прошел отец, начиная со службы в Российской армии с 1913 года и заканчивая пребыванием в Группе Генеральных инспекторов в Советской армии. Шестьдесят пять календарных лет в армии!!!

5-й драгунский Каргопольский полк… Когда стал драгуном мой отец, Иван Тюленев, полк имел уже более чем 200-летнюю историю – сформирован был в Москве из монастырских разночинцев, которых посадили на лошадей в мае 1707 года. В 1914 году полк продолжил свою боевую биографию, несколько строк в нее вписал и мой отец…

20 июля 1914 года полк был отправлен в Варшаву, куда прибыл 28 июля (ЦГВИА. Ф. 3554. Оп. 1. Д. 37). Полк участвовал в разведке в направлении Варшава– Ново-Място – Тарнав.

В конце августа – начале сентября в составе 9-й армии полк участвовал в Галицийской битве, где особенно отличился при взятии г. Сандомира. В октябре полк в ходе Варшавско-Ивангородской операции участвовал в боях за г. Ловач, а в ноябре в составе 2-й армии в Лодзинской операции. В декабре полк в составе 19-го армейского корпуса 5-й армии участвовал в арьергардных боях на р. Пилипе.

В феврале-апреле 1915 года в составе 5-го Сибирского армейского корпуса и 2-й армии занимал позиции на левом берегу р. Бзуры в Русской Польше. В апреле – мае с боями отходил в район г. Шавли и закрепился на позициях у деревни Дубиясы в районе Эйнорапы-Кляришки. С июня по сентябрь полк вел оборонительные бои, отходя вместе с отступающей армией в направлении Эйнорапы – Двинск, а с середины октября после стабилизации фронта занял позиции на р. Западная Двина в районе деревни Лаврецкая.

С осени 1915 года по июнь 1916 года полк занимал позиции на правом берегу Западной Двины в районе д. Лаврецкая – о. Царьград.

С начала июля 1916 года полк входил в состав 6-го Сибирского корпуса 12-й армии. С ноября полк находился в составе сводного отряда 5-й армии, занимая позиции на правом берегу Западной Двины в районе ст. Штокмангоф, а с февраля по июнь 1917 года в районе деревень Капостня – Надзин. В августе-сентябре 1917 года полк принимал участие в Рижской операции на Северном фронте.

…Я листаю страницы архивных документов, и выстраиваются передо мной военные будни, виден тяжелый воинский труд сотен людей, солдат и офицеров 5-го Каргопольского.

Вот документ, датированный 20 ноября 1915 года:

«Начальнику 5-й кавалерийской дивизии

Драгун 1-го эскадрона вверенного мне полка Иван Тюленев в течение всей войны был представлен за боевые отличия к Георгиевским Крестам всех степеней, но ни одной из представленных наград не получил.

С целью поддержать дух и энергию драгуна Тюленева я представляю его к награждению Георгиевским Крестом в числе тех пяти нижних чинов, коим Высочайше были пожалованы кресты в память годовщины войны, и драгун Тюленев получил Георгиевский Крест 3 ст. за № 91405.

Впоследствии был получен приказ по 5-му Сибирскому корпусу № 370 и № 377, где драгун Тюленев награжден Георгиевским Крестом 3 ст. № 55125 за лихую разведку на р. Бзуре 15 марта с.г.

Таким образом у драгуна Тюленева два Георгиевских Креста 3 ст.

Ходатайствую о вручении Георгиевского Креста в память годовщины войны другому нижнему чину, тоже достойному унтер-офицеру Ивану Прокофьеву.

В случае согласия Вашего Превосходительства прошу распоряжений о прохождении этого награждения по дивизии.

Полковник Петерс, полковой адъютант Суханов» (ЦГВИА. Ф. 3557. Оп. 1. Д. 116. Л. 24 об).

Я просмотрела сотни страниц полкового архива и узнала, что неоднократно драгун Иван Тюленев представлялся к награждению и награждался Георгиевскими крестами.

Вот одна из архивных выписок. Георгиевский крест 1 ст. № 13690 приказ по полку от 5 февраля 1917 года («Младший унт. – оф. 1-го эск-на Иван Тюленев приказом по 1-му гвардейскому корпусу от 14-го января с/г № 5 награжден Георгиевским Крестом 1 ст. за № 13690 вместо имевшегося Креста 2 ст. за № 29620». ЦГВИА. Ф. 3557. Оп. 1. Д. 214. Л. 54 об.).

В 1950-х годах отец заинтересовался своими награждениями в годы Первой мировой войны, на его запрос поступил такой ответ из Центрального государственного военного исторического архива:

«1 декабря 1954 г.

Гр-ну Тюленеву Ивану Владимировичу

Москва, Большой Ржевский пер., д. 11, кв. 16

АРХИВНАЯ СПРАВКА

В приказах по 5-му драгунскому Каргопольскому полку от 3 августа 1915 г. за № 118 + § 1 в списке нижних чинов, награжденных Георгиевскими медалями 4 ст., значится драгун 1 эск. Тюленев Иван, срок службы 1914, награжденный георг. медалью за № 37071;

от 10 ноября 1915 г. за № 156 § 3, значится драгун 1 эск. Тюленев Иван, награжденный Георгиевским крестом 3 ст. за № 55125;

от 26 июня 1916 г. за № 119 § 6, значится младший унтер-офицер 1 эск. Тюленев Иван, награжденный георгиевским крестом 2 ст. за № 618;

от 9 июля 1916 г. за № 126 § 6, значится драгун 1 эск. Тюленев Иван Владимирович, срока службы 1914 г., награжденный Георгиевским крестом 4 ст.;

от 5 февраля 1917 г. за № 20 § 6, значится младший унтер-офицер 1 эск. Тюленев Иван, награжденный Георгиевским крестом 1 ст. за № 13690.

Основание: фонд 3557, оп. 1, д. 36, 124, 120.

Начальник ЦГВИА Шляпников».

Эта справка хранится в Государственном историческом музее. Она была передана туда моим отцом в середине 1960-х годов вместе с золотой шашкой и другими ценными вещами, документами и фотографиями в безвозмездное пользование. Акт подписан заведующим отделом оружия ГИМа Георгием Антоновичем Коломийцем.

Всего три строчки нашла я об одном из подвигов, за который мой отец был представлен к Георгиевскому кресту 4 ст. № 67271:

«14 июля 1915 года у р. Руделя, отделившись от своего разъезда, бросились в атаку на немецкий разъезд, изрубили 11 человек и 3-х взяли в плен (см. 67, п.5 Георг. Статута)

у. о. (унтер-офицер. – Ред.) Иван Командинъ

др. Тариф Шайдулла

др. Иван Тюленев

Крест 4 ст.».

В одной и той же объемной папке (Оп. 1. Д. 116) нашла я копию приказа о замене младшему унтер-офицеру Ивану Тюленеву Георгиевского креста 3 ст. № 55125 на Георгиевский крест 2 ст. № 618 и драгуну ефрейтору Константину Рокоссовскому, состоявшему в «партизанском отряде 5 кавалерийской дивизии», одной Георгиевской медали на другую, более высокой степени. Вот выдержка из последнего документа:

«22 июля 1916 г.

№ 2764

д. армия

Приказом конному отряду генерала Казнакова от 7 окт. 1915 г. Др. Константин Рокоссовский за подвиг, оказанный им 20 июля 1916 г., награжден Георгиевской медалью 4 ст. № 848400 и… вторично награжден Георгиевской медалью 4 ст. № 168310 за подвиг, оказанный 6 мая 1916 г. Прошу ходатайствовать о замене Георгиевской медалью 3 ст.

Приложение – медаль № 168310. Полковник Петерс».

Константин Константинович, как и мой отец, не любил рассказывать о своих подвигах. Но и спустя десять лет Рокоссовский охотно вспоминал эпизоды прошедшей мировой войны, в которых участвовал И. Тюленев. Это было в середине 1920-х годов на кавалерийских курсах в Ленинграде, в кругу красных командиров – будущих маршалов. Тогда, возможно, впервые из уст Рокоссовского узнали Иван Христофорович Баграмян, Георгий Константинович Жуков, Андрей Иванович Еременко и другие о подвигах моего отца в годы Первой мировой.

Не ведали друзья, Иван Тюленев и Константин Рокоссовский, в те первые в их жизни военные будни, что не пройдет и четверти века, как новая мировая эпопея втянет их в круговорот сражений. Но в этой войне они будут военачальниками, от опыта, мастерства и предвидения которых зависели жизни сотен тысяч людей, солдат и командиров. Испытав на себе все солдатские тяготы, советские полководцы Тюленев и Рокоссовский думали – даже в самых, казалось бы, неразрешимых ситуациях – о сохранении жизни солдат, о том, чтобы дошли они до Победы, до встречи с родными и близкими.

Нет и доли случайности в том, что в январе 1943-го командующий войсками Закавказского фронта генерал армии И.В. Тюленев получил орден Кутузова 1-й степени (№ 17). А сколько солдатских жизней спас своими мудрыми, неожиданными для всех решениями маршал К.К. Рокоссовский под Сталинградом, на Курской дуге, в Белоруссии?..

…Подшивались документы в полковом архиве о замене одного Георгиевского креста на другой, отставали награды от приказов, потом догоняли солдат, ставших уже ефрейторами и унтер-офицерами. Хранила судьба тех, кто дожил до перемен весны 1917-го… В фонд Февральской революции сдал унтер-офицер Иван Тюленев все знаки отличия ордена Св. Георгия в апреле 1917 года. Отец пишет в своих мемуарах, что это был первый отклик на революцию.

Трудно было солдатам разобраться в происходивших событиях. А с какими словами к ним обращались командующий и главнокомандующий!

«Товарищи! С вами мысль и сердце революционной России. Пусть это сознание вдохнет новую решимость в ваше сердце. Братья, от имени великой Российской революции я приветствую вас, от имени свободного русского народа низко кланяюсь вам.

Вр. командующий армией генерал от инфантерии

Слюсаренко».

Велика сила слова! Это о слове сказал В. Даль, что в нем «не менее жизни, как и в самом человеке». Эту силу хранят слова спустя десятилетия. Я не могу без волнения читать приказ Верховного главнокомандующего, который услышали драгуны-каргопольцы в мае 1917-го.

«Великая Русская революция повелительно требует от нас великих ратных подвигов, чтобы закрепить ими нашу свободу, чтобы земля и воля действительно достались русскому народу и чтобы Великая свободная Россия, поборов вместе с нашими союзниками германский милитаризм, могла свободно, спокойно и устойчиво развивать все свои силы и средства не на вооружение и борьбу с соседями, а на долгую, мирную, счастливую жизнь».

Когда зачитывался в полку этот приказ, мой отец уже вернулся из Петрограда, куда был направлен солдатами в составе делегации, в которую вошли от офицеров – полковник князь Абхази и ротмистр Гутиев, от солдат – Давыдов и Тюленев.

Думаю, в те далекие майские дни о многом переговорили друзья, Иван Тюленев и Константин Рокоссовский. Они не знали, что скоро разойдутся их пути: в августе отец будет откомандирован в Казань, а затем в школу прапорщиков.

Только в последние годы жизни К.К. Рокоссовский и И.В. Тюленев вновь служили вместе – в Группе Генеральных инспекторов. Уже были напечатаны воспоминания моего отца: первое издание книги «Через три войны» вышло в свет в 1960 году. Несколько раньше в журнале «Огонек» (№ 35, 1957) были опубликованы отрывки из мемуаров (литературная запись О. Шмелева), которые готовились к печати. Вскоре Олег Шмелев получил письмо из Средней Азии – отклик на публикацию в «Огоньке». Писал сын одного из офицеров 5-го Каргопольского. Были присланы и две фотографии: на одной – делегация, побывавшая в Петрограде в апреле 1917-го, на другой – драгун Тюленев на коне. Кстати, фотографии были небольшого размера и в драгуне-всаднике мы не очень угадывали отца. Но его мнение было неопровержимым: «Конечно, это я. Ведь конь-то мой. Никаких сомнений!»

В «Огоньке» была также помещена фотография моего отца вместе с Рокоссовским, сделанная в 1949 году в сочинском санатории им. Я. Фабрициуса. Здесь в августе отдыхали мой отец, мама, я и семья Константина Константиновича. О скромности Рокоссовского красноречиво говорит одна запомнившаяся мне его черта. Когда он приходил на площадку поиграть в волейбол, многие предлагали ему сразу включиться в игру вместо себя, но Константин Константинович неизменно говорил: «Нет, я подожду». И ждал очереди, когда проигравшую команду сменяла новая.

Те, кто отдыхал в то время в санатории, рассказывали о беседе двух друзей по Первой мировой войне, их оценках первых месяцев Великой Отечественной. В те первые 70 дней войны отец командовал Южным фронтом и мог рассказать о многом. О том, например, что, обращаясь к наркому обороны, не получал быстрого ответа, потому и стал писать прямо Сталину, что прибывали к нему неукомплектованные части с полураздетыми красноармейцами, хотя в документации был полный порядок. Думаю, многое о 1941 годе и до нашего времени осталось документально невыявленным или просто засекреченным. Да и более поздние события великой войны, в том числе и битва за Кавказ, несли и несут на себе некое «табу»…

Я задала Ивану Христофоровичу Баграмяну на его даче в Баковке 8 ноября 1978 года такой вопрос: «Почему сводный полк Закавказского фронта не участвовал в Параде Победы в 1945-м?» Лишь на секунду задумался Иван Христофорович, и был готов ответ: «Закавказский фронт к тому времени не был действующим!»

А в середине 1980-х годов мне задали вопрос слушатели Военно-политической академии им. Ленина: «Почему генерал армии Тюленев не получил звание маршала, когда многие командующие фронтами в Великую Отечественную войну были представлены к этому высокому званию?..» Тогда ответа у меня не было.

Сейчас я бы ответила так: не ради маршальской звезды и почестей нес воинскую службу мой отец. Он начинал ее, присягнув честно выполнять долг перед Отечеством. Этому он был верен и будучи командующим двумя фронтами, Южным и Закавказским.

Уже после кончины отца от многих, кто встречался с ним в различных жизненных ситуациях, я узнавала о том, как быстро исчезали напряженность в беседе и некоторый страх перед высоким званием и широкой уже известностью генерала армии.

Разговаривая в редакции «Огонька» с Олегом Шмелевым в середине 1980-х годов, я спросила: «Что удивило вас при встрече с моим отцом?» Вот что он мне рассказал:

«Я впервые был рядом с человеком, о котором так много слышал. Я знал, что совершил он в прошлом – народный герой с ореолом легендарности… Дело было летом. Я пришел к генералу армии в служебный кабинет на Фрунзенскую набережную в летней рубашке, сидел перед ним, несколько робея. Иван Владимирович вдруг встал из-за стола, подошел ко мне, потрогал рукав моей рубашки (тогда только появилась мода на рубашки с поясом и с погонами) и сказал:

– Скоро и у нас будет такая летняя форма, а то вот маемся летом в мундирах.

Удивительно, – продолжал свой рассказ Олег Михайлович, – но я сразу почувствовал себя на равных с хозяином кабинета, увидел перед собой простого, внимательного собеседника. Появилось чувство, что я давно его знаю. Исчезла моя скованность».

Олег Шмелев рассказал мне, что полученные им из Средней Азии фотографии заинтересовали не только моего отца, но и Рокоссовского. Особенно та, на которой заснята делегация Каргопольского полка (копия этой фотографии хранится и у внука Константина Константиновича – Константина Вильевича Рокоссовского. При встрече он мне ее показывал).

В ту летнюю встречу отец повел Олега Михайловича в кабинет Рокоссовского, где их беседа продолжилась с экскурсами в годы Первой мировой войны. Константин Константинович, работая над своими воспоминаниями, собирал, как и мой отец, сведения о 5-м Каргопольском.

К сожалению, второе издание книги «Через три войны», вышедшее в 1972 году и хранящееся у многих любителей мемуарной литературы, не пополнилось сведениями о Первой мировой войне: отец уже был в преклонном возрасте, не спорил и во всем соглашался с редакторами Воениздата. Хотя это издание и обозначалось как «дополненное», оно даже по объему было сокращено.

Знакомство мое с архивными документами 5-го Каргопольского драгунского полка чередовалось с чтением воспоминаний отца. В книге я находила фамилии, которые упоминались в приказах по полку. Однако книга была существенно урезана, поэтому я перечитывала черновой, рукописный вариант воспоминаний отца.

Это общая тетрадь в черной обложке, где рукой автора пронумеровано 214 страниц и еще подшито 27 страниц, которые охватывают события Гражданской войны 1918–1921 годов. На первой странице дано название: «Заметки о пройденном жизненном пути» (эта тетрадь полностью публикуется в данной книге).

Читать рукопись трудно – много исправлений, не везде четкий почерк. Особенно в описании событий Первой мировой войны и весны 1917 года. Отец старался точнее вспомнить то тревожное время, избегал выдумок и домыслов.

Я листала объемные архивные папки и видела сделанные рукой полкового штабиста или разведчика схемы расположения немцев, зарисовки местности. Самым необычным из сохранившихся документов той далекой войны была для меня стандартная книжка наблюдателя, где остались и записи, сделанные рукой отца. Например:

«Поручику Кульчицкому. 1917 г. 13 марта. 8 час… 14 часов 15 минут. По фронту пролетел немецкий аэроплан и был обстрелян нашей батареей. Наша батарея выпустила по нему 8 снарядов. 17 часов 5 минут было 5 ружейных выстрелов с немецкой стороны по нашему наблюдательному посту. С 20 часов и до 3 часов немцы производили какие-то работы в окопах… по-видимому, немцы обживали окопы. Ветер южный, умеренный. Дежурный м. ун. Тюленев» (ЦГВИА. Ф. 3557. Оп. 1. Д. 205. Л. 10 об).

День за днем я вчитываюсь в приказы и рапорты, объединенные в огромную папку «Дело № 116». Многие написаны от руки и второпях: бои сменяются недолгим затишьем, отходом полка на временный отдых. Я нахожу еще одно подтверждение замены боевой награды Ивана Тюленева: приказом по гвардейскому кавалерийскому корпусу от 17 сентября 1916 года за № 59 драгуну Тюленеву взамен Георгиевского креста 3 ст. № 104389 выдать Георгиевский крест 2 ст. № 29620. 5 октября 1916 года отец получил этот крест, став уже младшим унтер-офицером.

Задерживались на многие месяцы приказы о награждении не только нижних чинов. Уже наступил январь 1916 года, а все еще не получил награду князь Абхази. Об этом свидетельствует рапорт начальнику 5-й кавалерийской дивизии от дежурного генерала штаба 5-й армии (подпись – и. д. дежурного генерала полковник Горбатов):

«Вторично представляет ротмистра (ныне полковника 5-го драгунского Каргопольского полка) князя Абхази к награждению его за отличия в сентябре 1914 года орденом Св. Георгия 4 ст. Будет внесено на рассмотрение в кавалерийскую Думу при штабе 5 дивизии…»

Задерживались награды почти на год и другим каргопольцам. Только в январе 1916 года получил корнет Александр Жаховицкий орденский знак Св. Анны 4 ст. с надписью «За храбрость». А представлен был корнет к награде в феврале 1915-го!

Я не собираюсь идеализировать повседневную жизнь солдат в полку. Как пишет отец в своих воспоминаниях, не все там было ладно, особенно в первый год войны. Он вспоминает случай жестокого обращения с солдатом во время одного из занятий, когда отставшего от цепи солдата поручик Жилиговский ударил клинком по спине, а затем заколол насмерть. «В полку поднялся ропот, солдаты потребовали наказания убийцы. Однако дело замяли, а Жилиговского лишь перевели в другой полк».

Отец служил в полку до июня 1917 года, когда он был откомандирован в Казань. Полк продолжал существовать до апреля 1918 года. Вот последний документ полкового архива:

«ПРОЩАЛЬНОЕ ЗАСЕДАНИЕ ПОЛКОВОГО АРХИВА

7 апреля 1918 г. № 9.

Полковой Комитет перед расформированием полка приносит свою искреннюю и глубокую благодарность от лица Службы и Революции оставшимся в полку до последнего дня его существования и принявшим деятельное участие в ликвидации имущества и денег полка: командующему полком А.И. Комаровскому, казначею полка Э.А. Гронику, делопроиз. М.И. Пикареву, Колмыкову, полковым писарям и др. […]

Итак, Каргопольский полк, просуществовавший около 211 лет, выйдя от грани абсолютизма и дойдя до грани социализма в эпоху полной хозяйственной разрухи и народного бедствия, умер.

СЛАВА И ЧЕСТЬ УШЕДШЕМУ В ВЕЧНОСТЬ СЛАВНОМУ КАРГОПОЛЬСКОМУ ПОЛКУ!»

Р. S. Среди реликвий, сданных моим отцом еще при жизни безвозмездно в Государственный исторический музей в Москве (1965 год), есть Георгиевские кресты с номерами, которые были подтверждены опубликованной в этой статье архивной справкой 1954 года. Эти кресты мой муж, Валентин Кузьмич Саблин, приобрел у коллекционеров. Гравер сделал соответствующие номера. Мы подарили их отцу на день рождения в январе 1964 года.

Приложение 3

Награды генерала армии И.В. Тюленева

Ордена СССР

Медали СССР

Ордена иностранных государств

Медали иностранных государств

Генерал армии И. Тюленев

Приложение 4

Из переписки И.В. Тюленева

А.М. Тюленевой и детям

Винница, 20 ч., 2 июля 1941 г.

Здравствуйте, мои дорогие Шура, Кадик[23] и Наташа!

Прежде всего шлю Вам привет и желаю здоровья и сил. Сообщаю, что мое здоровье хорошее, чувствую себя хорошо, работаю очень много и горжусь этой большевистской работой, которую вверил мне мой народ, моя партия и тов. Сталин. Дела идут неплохо, с каждым днем мы все больше крепнем физически и морально. Источник героизма все больше растет.

Вчера беседовал с двумя летчиками-истребителями, которые летали на вражескую землю. Один из них уничтожил два самолета, другой уничтожил-разогнал штаб противника и сжег военный объект. В простых рассказах этих летчиков я чувствовал, видел огромную силу. А таких людей наша Красная Армия имеет миллионы. Это гарантирует нам победу. Победа будет за нами.

Привет вам, мои милые любимые.

Кадюля и ты, дочка Наташа, слушайте маму и любите ее так же, как она любит вас.

Привет Насте, Михаилу Налетову. Целую всех крепко.

Ваш И.В. Тюленев

Наташе Тюленевой

Москва, Центральный военный госпиталь,

15 сентября 1941 г.

Дорогой дочке Наташе!

Здравствуй, моя любимая доченька!

Как ты живешь и как твое здоровье? Я чувствую себя ничего – хорошо. Должен сказать тебе, что подлые немцы меня ранили, но рана несерьезная, скоро заживет. Я тебе раньше хотел написать об этом, но боюсь, что ты будешь смеяться надо мной – скажешь: «Ну, теперь, мол, у меня папа старенький и хроменький». Нет, хромать я не буду. Пусть старый волк хромает.

Итак, дорогая дочка, я скоро выйду из госпиталя и поеду вновь бить проклятых фашистов. Ты пишешь мне в своем письме, что ты по мне соскучилась. Верю, что ты скучаешь по мне, но и я скучаю по тебе не меньше твоего. Дочка, я доволен тем, что у тебя в Куйбышеве много хороших товарищей – подруг, передай им всем от меня привет. Особо передай привет Костику Т. Дорогая дочка, будь прилежна, слушай маму и всех старших. Целую тебя много, много раз. Твой папа.

Наташе Тюленевой

Москва, Центральный военный госпиталь,

13 октября 1941 г.

Здравствуй, дорогая Наташа!

Спасибо тебе за твое письмо. Мы все здоровы и шлем тебе привет. Молодец, что учишься хорошо. Мама скоро приедет, думаю, что, так, числу к 20/10. Кадику скажу, чтобы написал тебе письмо. Он учится хорошо, несмотря на то, что учеба для него трудная[24]. Привет всем твоим подругам, товарищам тете Тимошенко и Жуковой и др. от всех нас. Я сегодня выхожу из госпиталя. Моя ножка поправилась. Будьте здоровы. Целую тебя крепко. Папа.

А.М. Тюленевой и дочери[25]

Здравствуйте, мои родные Шура и Наташа!

Шлю Вам свой привет, крепко целую и желаю здоровья. Здоровье мое становится все лучше. Рана заживает и ходить становится лучше.

В конце ноября три дня жил в Москве, ночевал у себя в квартире, где все в порядке, даже рыбки в аквариуме живут и здравствуют. Должен был 1-го декабря поехать на фронт, но отставили. Пришлось послать несколько дивизий под Москву, которые приняли участие в разгроме под Москвой злейшего нашего врага. Я доволен, что моя работа на Урале и под Ярославлем по сколачиванию дивизий не пропала даром. Все эти дивизии дерутся очень хорошо.

На днях послал Кадику письмо. Очень рад, что он учится, а также рад за Вас, что Вы здоровы. Прошу не скучать, а работать и учиться на благо нашей родины. Привет Тимошенко, Жуковой, Насте. Будьте здоровы. Целую крепко. И.В. Тюленев.

Письмо генерала Ф.И. Толбухина Тюленеву И.В

Крым, март 1942 г.

Уважаемый Иван Владимирович!

Сегодня получена телеграмма Ставки. Я освобожден от должности начальника штаба Крымского фронта и назначен в распоряжение НКО.

Не знаю своего предназначения, но я очень бы хотел служить с Вами. Это сейчас зависит исключительно от Вас, думаю, достаточно будет Вашего звонка т. Шапошникову. Кавказский театр вряд ли кто знает лучше Вас и меня. Я не претендую обязательно на должность нач. штаба (она, видимо, уже занята), а на любую по Вашему усмотрению соответствующую. Из Керчи, видимо, выеду 13-14-111 и в Москве буду числа 19-III.

С приветом. Желаю здоровья. Ф. Толбухин.

ЦАМО. Ф. 209. Оп. 989. Д. 24. Л. 52

Письма Адмирала флота И.С. Исакова И.В. Тюленеву

Москва, 4 ноября 1943 г.

Дорогой Иван Владимирович!

Сегодня исполнился ровно год со дня моего ранения, когда я выпал из тележки. Конечно, я предпочел бы быть на двух ногах и работать с тобой или на другом фронте, но даже то, что я сейчас могу работать в Москве и как-то приносить пользу общему делу разгрома врага, – и то хорошо. Могло бы это кончиться небольшим памятником в Сочи или Тбилиси. Поэтому я доволен и признателен тем, кто отодвинул немного устройство памятника, и хорошо понимаю, что кроме Петрова и Джанелидзе[26] много обязан тебе за поддержку, помощь и внимание.

Думаю, что не ошибусь, подозревая, что ты не вполне доволен своей работой. Активные операции идут вне твоей епархии. Но, как и раньше, считаю, что твоя работа в Тбилиси не менее (а в некотором отношении более) трудна и нужна государству, чем в другом месте.

Первое время я сам очень тосковал без ответственной работы. Быть на положении почетного зама тяжело, а в военное время особенно. Но я, к моему удовлетворению, неожиданно получил назначение в правительственную комиссию, где и работаю сейчас (по совместительству). Работа исключительно интересная и ответственная. Будет свободная минута, напишу пару строк. Сейчас под моим водительством печатают (впервые) и будут выходить сборники по опыту войны (морские). Зная твой интерес к флоту, буду посылать тебе. Будь здоров. Желаю успеха в работе.

Твой Исаков.

Обращение Католикоса-Патриарха всея Грузии Каллистрата

1944 марта 8 дня

Главнокомандующему Закавказского фронта

генералу армии Тюленеву

Священник Тбилисского Сионского Собора Наум Григорьевич Шавианидзе, рождения 1889 г., состоящий в священном сане с 1916 г., больной туберкулезом, доселе не призывавшийся на военную службу, в феврале 1944 г. приглашен в военный комиссариат района Орджоникидзе г. Тбилиси, признан временно обязанным запаса и зачислен в рядовые ВУС, с выдачей справки от 14 февраля 1944 г. за № 203. Принимая во внимание, что Шавианидзе никогда не служил на военной службе и как туберкулезный едва ли годен для таковой, тогда как церкви он нужен, почтительнейше прошу распоряжения Вашего об освобождении его, священника Шавианидзе, от военной службы.

Католикос-Патриарх всея Грузии Каллистрат[27].

Письмо священника И. Кобаидзе

Тбилиси, 23 июня 1944 г.

Верховному Главнокомандующему Маршалу Советского Союза Иосифу Виссарионовичу Сталину.

Копия: Главнокомандующему Закавказского фронта генералу армии Тюленеву.

Мир Вам!

Я состоял главным священником всех казачьих войск в России во время войны 1914–1918 гг. За время своей службы я награжден был боевыми орденами: Св. Анны III и II степени с мечами и бантом, Св. Владимира IV и III степени и Св. Анны I степени с мечами и бантом и золотым наперсным крестом на Георгиевской ленте. Все эти награды мною получены за боевые отличия, когда я был полковым священником и дивизионным благочинным и, как раненый и контуженный, из бывшего Александровского комитета получал даже пенсию 220 рублей в месяц по ставке.

Об изложенном докладывая, прошу Вашего распоряжения дать мне письменное разъяснение о том, что я, как бывший военный священник и отличившийся в боях с немцами и турками, имею право ношения полученных мною в то время боевых упомянутых орденов и наперсного креста на Георгиевской ленте. Результат прошу направить мне в Тбилиси, приход Давиташвили № 1 Сололаки.

Бывший Главный священник всех Казачьих войск в России прот. И. Кобаидзе[28].

Приложение 5

Доклад И.В. Тюленева И.В. Сталину о положении в Иране

28 июня 1944 г.

Верховному Главнокомандующему Маршалу Советского Союза тов. Сталину Иосифу Виссарионовичу

Дорогой товарищ Сталин! На основании личной проверки войск, расположенных в Иране, докладываю:

ПЕРВОЕ. Боевая подготовка, боеготовность, материальное обеспечение всех частей 4-й армии хорошие.

Задачу, возложенную Вами, части выполняют надежно и также хорошо.

Приняты все необходимые меры по изучению театра и экономики Ирана. Особо обращают на себя внимание в смысле природных богатств все районы Каспийского побережья и районы, прилегающие к Турции. На территории этих районов засевается до 200 тысяч га риса, свыше шести тысяч га чая и огромное количество произрастает цитрусов, ячменя и пшеницы. Возможность расширения технических культур, особенно чая и цитрусов, большая. Удерживая в руках эти районы, мы имеем возможность регулировать всю экономику Ирана. Плотность населения даже и в этих районах небольшая, отношение к нам в целом хорошее.

ВТОРОЕ. Через Иран и по территории Закавказского фронта переброшено с апреля 1943 г. по июнь 1944 г. автомашин свыше девяноста тысяч. На этих машинах перевезено сто восемьдесят тысяч семьсот тонн разного груза.

Танков перевезено свыше двух тысяч, экипажей для отправки на фронт подготовлено офицеров 2224, сержантов 9815 человек.

Самолетов разного типа перегнано с Персидского залива пять тысяч тридцать пять, с подготовленными экипажами отправлено на фронт четыре тысячи пятьсот двадцать два самолета. Имеется на базах пятьсот тринадцать.

ТРЕТЬЕ. Боевая подготовка, материальная обеспеченность и боевая готовность войск фронта, расположенных на территории республик Закавказья, точно также обеспечивают поставленные перед ними задачи.

ЧЕТВЕРТОЕ. Прошу Вашего решения отметить правительственными наградами более отличавшихся в своей боевой работе красноармейцев, сержантов, офицеров и генералов.

Командующий войсками Закфронта генерал армии

И.В. Тюленев

Приложение 6

И.В. Тюленев. Авантюризм и разумный риск в военном деле[29]

Марксистско-ленинское учение, являющееся основой деятельности нашей партии и государства во всех сферах, несовместимо с проявлением авантюризма в любой из областей общественной жизни, будь то экономика, политика, военное дело и т. п.

Вместе с тем реальная действительность в своем непрерывном развитии столь многообразна и сложна, что было бы проявлением догматизма и ограниченности утверждение, что теоретическое знание основ марксизма-ленинизма полностью гарантирует от ошибок и недостатков при решении того или иного конкретного вопроса.

Авантюризм чужд марксизму-ленинизму как учению пролетариата – класса, которому принадлежит будущее в силу закономерного развития человеческого общества. Авантюризм является атрибутом уходящих классов и тех общественных групп и слоев, которые в той или иной степени связаны с ними, хотя бы они субъективно и стремились встать над классами или между ними.

Авантюристическая практика связана с философским идеализмом либо с эклектизмом.

Недавняя история нашей страны особенно убедительно показывает, что авантюризм как своеобразная общественная практика был свойственен, с одной стороны, феодально-буржуазной реакции, пытавшейся остановить или хотя бы замедлить необходимый ход развития общества, а с другой стороны, тем «ультрареволюционным» группам, которые В.И. Ленин метко назвал «революционными авантюристами».

К последним, прежде всего, следует отнести эсеров, анархистов и представителей так называемых левых фракций, возникавших внутри нашей партии при наиболее крутых поворотах общественного развития. Авантюризм этих группировок состоял в игнорировании общественного развития, в безыдейности, беспринципности, неумении правильно и глубоко анализировать обстановку.

Из указаний Ленина, помещенных в ряде его работ, можно сделать вывод, что так называемый революционный авантюризм имеет два проявления. Первое – стремление уцепиться за старые, уже отмененные жизнью принципы и требования. Так, например, эсеры и отзовисты игнорировали парламентские, легальные формы борьбы в момент, когда революционная активность масс пошла на убыль (период революции 1905–1907 гг.).

С другой стороны, авантюризмом является стремление забежать вперед, призывать к действиям, условия для которых не созрели. Так, авантюристами проявили себя так называемые левые коммунисты в период борьбы за заключение Брестского мира. Они, как известно, призывали к революционной войне с германским империализмом, хотя объективных возможностей для этого не было, прежде всего из-за отсутствия армии. В.И. Ленин писал по этому поводу: «Отказ от подписи похабнейшего мира, раз не имеешь армии, есть авантюра, за которую народ вправе будет винить власть, пошедшую на такой отказ» («Странное и чудовищное»).

Наиболее ярким и полным проявлением авантюризма господствующих реакционных классов явился фашизм. На последней стадии своего развития, когда капитализм прогнил и начал изживать себя, класс капиталистов лишился возможности сохранить за собой господствующие позиции, используя прежние методы. Продолжение империалистической внутренней и внешней политики в таких 8 странах, как Германия и Италия в Европе, Япония в Азии, возможно было лишь с помощью самого оголтелого политического авантюризма. Фашизм в разных его видах и проявлениях явился одной из форм, с помощью которой империалисты стремились остановить колесо истории.

К чему это привело – общеизвестно, однако империализм не оставил и теперь поисков «новых» методов управления, он находит их в клерикализме, неофашизме, реваншизме и т. д. Каждая из этих форм является не менее авантюристической, чем прежние, поскольку они противоречат требованиям закономерного развития общества.

Война, как известно, есть продолжение политики иными средствами. Поэтому, как правило, авантюризм в политике порождает авантюристские военные доктрины. Все войны, большие и малые, развязанные германскими и итальянскими фашистами и японскими империалистами, были, несомненно, авантюристическими, но было бы неоправданным упрощенчеством, основываясь на этом, считать, что все оперативные планы, решения, тактические приемы немецкого командования сплошь авантюристичны. Напротив, следует признать, что многие из них с чисто военной точки зрения имели рациональную основу.

В частности, решение германского командования об обходе линии Мажино при ударе на Францию, окружение наших войск, сосредоточенных в так называемом Белостокском выступе, поворот группы армий «Центр» на юг в сентябре 1941 г. вместо попыток немедленного овладения Москвой и другие.

А было ли командование наших войск полностью избавлено от опасности стать жертвой авантюризма в минувшей войне? Нам кажется, нет. Это могло иметь место в силу недостаточной теоретической зрелости и практической опытности наших командных кадров в период Гражданской войны и в начальный период Великой Отечественной.

Душком авантюризма, например, отдавало безоглядное наступление против Польши в 1920 г. без достаточного закрепления занятой территории. Оказались на поверку беспочвенными, авантюристскими и попытки вести наступление против гитлеровцев в начальный период Великой Отечественной войны. Многие наши попытки организовать контрнаступление приводили лишь к неоправданным потерям. Авантюризм здесь, по нашему мнению, состоял в том, что, несмотря на явное отсутствие условий для наступления, все же считалось, что мы должны всюду придерживаться наступательной тактики, следуя известному дилетантскому софизму: «Наступление – лучший вид обороны».

Обратимся к вопросу о риске. Механистическая, упрощенческая линия в этом вопросе еще подчас проскальзывает в нашей литературе, а одно время она была весьма широко распространена. Все сводилось к следующей схеме. «Наше командование глубоко проанализировало обстановку, составило всесторонне продуманный и обоснованный план, и события стали развиваться в строжайшем соответствии с этим планом. Места для риска нет. Налицо строго научный расчет, предвидение всех возможных поворотов в развитии событий» и т. д. В период культа личности подобного рода формулировки были обычными, имеют они хождение кое-где и по сей день, в частности, в тех случаях, когда некоторые наши историки пишут о том, что «было принято единственно правильное решение, точно учитывающее все моменты обстановки». Такое примитивное толкование этого вопроса столь же вредно, сколь далеко от действительности, от творческого марксизма.

В этой связи нелишне будет привести следующее высказывание В.И. Ленина из его работы «О левом ребячестве и мелкобуржуазности»:

«С одной стороны, непоправимой ошибкой было бы объявить, что раз признано несоответствие наших экономических «сил» и силы политической, то, «следовательно», не надо было брать власть. Так рассуждают «человеки в футлярах», забывающие, что соответствия не будет никогда, что его не может быть в развитии природы, как и в развитии общества, что только путем ряда попыток, из которых каждая, отдельно взятая, будет односторонняя, будет страдать известным несоответствием, – создастся цельный социализм из революционного сотрудничества пролетариев всех стран.

С другой стороны, явной ошибкой было бы дать волю крикунам и фразерам, которые позволяют себя увлечь «яркой» революционностью, но на выдержанную, продуманную, взвешенную, учитывающую и труднейшие переходы революционную работу не способны».

Этому тезису В.И. Ленин, несомненно, придавал принципиальное значение, поскольку он буквально повторен в брошюре «О продналоге». На наш взгляд, это указание Ленина может лечь в основу рассмотрения вопроса о разумном риске и авантюризме.

В самом деле, В.И. Ленин указывает, что в реальной действительности не может быть полных соответствий в развитии экономических, политических, социальных и других условий в таком виде, чтобы можно было бы действовать наверняка, в строжайшем соответствии с какими-то заранее данными теоретическими положениями. В том именно и состоит одна из характернейших черт марксизма-ленинизма, что он дает простор творчеству, а всякий творческий процесс несет в себе элементы определенного риска, поскольку речь идет о свершении того, что ранее еще никогда не имело и не могло иметь места, поскольку в истории не может быть буквального повторения условий, а значит, и вызываемых ими событий.

Если в полной мере понять это гениальное ленинское умозаключение, которое только на первый взгляд касается частного вопроса об ошибках левых коммунистов, а в действительности имеет основополагающее принципиальное значение, мы сможем приблизиться к решению проблемы о разумном риске и авантюризме и в военном деле.

Следует иметь в виду, прежде всего, два момента. Это, во-первых, то, что наша военная наука основывается на твердом фундаменте марксистско-ленинского учения, а во-вторых – что воплощение этой науки на практике является военным искусством.

Эти положения не новы, но лишь вдумавшись в них, можно понять, что, по существу, военная, командная и штабная деятельность, планирование операций и их осуществление предполагают неразрывное, глубокое сочетание здравого, научного, реалистического анализа и расчета с искусством, интуицией, если хотите, фантазией.

Военачальник и его штаб, составляя оперативный план, естественно, стремятся взвесить, оценить, учесть, принять во внимание все факторы, способные оказать то или иное влияние на выполнение поставленной задачи: противник, 3 собственные возможности, местность, климатические условия, моральный фактор. Но очевидно и то, что это стремление взвесить всё в известной степени остается лишь возможностью. И прежде всего потому, что противник – объект «нашего» воздействия, в свою очередь, не останется пассивным, он может разгадать наши замыслы до их осуществления, может принять такое решение, которого мы не ожидали.

Уже только поэтому почти всякое оперативное решение заключает в себе элемент риска. Исполнителями оперативных планов являются люди – командиры и солдаты, их роль является решающей; выполняя оперативные предначертания полководца, они зачастую идут на смерть. Могут ли быть точно учтены и взвешены такие категории морального порядка, как героизм, самоотверженность, инициатива и, в противовес им, малодушие, слабость, нераспорядительность. Мы говорим об этом лишь для того, чтобы показать сложность того, что принято называть военным искусством. Кроме того, следует иметь в виду, что сам ход сражений бывает неожиданно скоротечен в силу многих факторов, учет которых крайне затруднен.

Если обратиться к современному этапу развития военного искусства, имея в виду использование оружия массового поражения и большую насыщенность войск техникой, то можно прямо сказать, что при принятии решения и особенно при проведении его в жизнь вероятность учета всех возможных изменений обстановки будет значительно меньшей, чем в прошлую войну, несмотря на значительный прогресс военной науки, совершенствование разведки на основе новейших технических достижений. Следует, правда, оговориться, что этим мы ни в коем случае не намерены умалить здоровое, правильное, необходимое стремление предусмотреть в наибольшем объеме всевозможные изменения обстановки.

Когда мы говорили о разумном риске, нужно иметь в виду также, что сами виды боевых действий, по своей сущности, в большей или меньшей степени связаны с риском. Так, например, в наступательных операциях, всегда, естественно, бывает больше неожиданностей и моментов, которые трудно учесть и предусмотреть, чем в оборонительных.

Сейчас мы касались вопроса о риске, который, так сказать, объективно присутствует в каждом решении и практически выявляется лишь при воплощении этого решения в действительность, но в военном искусстве имеет место и риск, если можно так выразиться, «заведомый», т. е. такой, на который военачальник идет сознательно. Вот об этом и стоит поговорить более основательно.

В период битвы за Кавказ, длившейся в течение пятнадцати месяцев (с конца июля 1942 г. до октября 1943 г.) и охватившей огромные территории юга нашей страны, советское командование не раз вынуждено было принимать решения, сопряженные с известным риском. Так, в конце сентября 1942 г. противник сосредоточил свои усилия на том, чтобы прорваться через Эльхотовскую долину в район Орджоникидзе и тем самым разобщить две наши армии, оборонявшиеся на этом участке, захватить северные части Военно-Грузинской и Военно-Осетинской дорог, выйти на южный берег реки Терек, а затем развивать наступление главными силами вдоль долины АлханЧурт и р. Сунжа в направлении Грозный, Махачкала, а частью сил в Закавказье.

Обнаружив этот замысел противника, наше командование пошло на отказ от намеченных и уже подготовленных контрударов на соседних участках, подтянуло резервы и организовало жесткую оборону. В результате этого противник, стремившийся ударами сильных танковых групп захватить Грозный и Орджоникидзе, был вынужден отказаться от дальнейших атак. Несмотря на то что гитлеровское командование бросило в наступление крупные силы пехоты и несколько сот танков, ему не удалось осуществить свои коварные замыслы по овладению важнейшими городами Северного Кавказа и, прежде всего, нефтеносными районами Грозного.

Был ли в этом решении преднамеренный риск? Конечно, был. Ведь контрудары были уже подготовлены, для их осуществления сосредоточены определенные силы, а о замысле противника у нас были лишь ориентировочные данные, достоверность которых можно было подвергать сомнению. Отказываясь от одних, уже подготовленных мероприятий и намечая осуществление других, мы шли на известный риск срыва наших собственных замыслов. 3 Но нужно прямо сказать, что осуществление их в случае, если бы наши предположения о замыслах противника подтвердились, было связано с бо́льшим риском потери важных районов и нарушения всей системы нашей обороны. На этом примере и хотелось бы подчеркнуть, что сам по себе риск на войне должен опираться на возможно более глубокий анализ обстановки.

Идти на риск приходится и в случае объективных, не зависящих от воли военачальника обстоятельств. Например, при недостатке резервов в обороне приходится снимать силы с неатакованных участков, с тем чтобы укрепить наиболее угрожаемые. Есть ли в этом риск? Конечно есть, и весьма большой. Ведь противник может обнаружить это и изменить направление своего удара, нацеливая его туда, откуда мы взяли силы. В этом случае риск должен быть оправдан надежным расчетом, определяющим, для какого из участков наименее вероятна угроза со стороны противника, при учете соответствующих контрмер, если расчет не оправдается.

С немалым риском связаны и сосредоточения войск для наступательных действий. С одной стороны, наибольшее приближение района сосредоточения к противнику сулит наибольший успех, с другой – близость к противнику сопряжена с риском уничтожения сосредоточиваемой группировки. То же можно сказать и о плотности войск при сосредоточении, особенно в связи с применением новых средств борьбы. В этом случае трезвый расчет должен сочетаться с разумным риском.

Вернемся, однако, к вопросу об авантюризме. Можно ли провести резкую границу между разумным риском и риском огульным, неоправданным, т. е. авантюризмом?

Нам кажется, что можно. Наша советская военная доктрина поощряет храбрость, героизм, инициативу и даже дерзость, особенно в наступательных действиях, но все это должно быть оправдано обстановкой, а не совершаться очертя голову.

Здесь стоило бы назвать условия, когда необходимо идти на риск. Это, прежде всего, тогда, когда иного выхода нет, когда проявление излишней расчетливости чревато еще более опасными последствиями. (Это, так сказать, крайний случай.)

Или если проведение рискованного решения при удаче сулит такой успех, который приведет к изменению всей обстановки на большом участке фронта в нашу пользу, а неуспех не окажет на нее существенного влияния. Здесь мы приближаемся к принципиальному моменту в наших рассуждениях. Возьмем такой абстрактный пример. На определенном участке фронта армии мы наносим удар в связи с поступившими данными о том, что противник снимает оттуда войска. Удар наносится силами одной дивизии. Успех удара выводит нас на тылы всей противостоящей группировки. При этом будет в короткий срок решена задача армии в целом. При неуспехе армия рискует дивизией, которую она может заменить другими соединениями из резерва. Это разумный риск.

Продолжим наше рассуждение. Представим себе, что, как только обозначился первый успех дивизии, командарм бросил в едва обозначившийся прорыв еще две дивизии, а враг нанес мощный контрудар и все три дивизии оказались разбитыми. Это уже безрассудный риск, граничащий с авантюризмом.

Из этого напрашивается вывод, что риск оправдан тогда, когда наихудшие последствия при неудаче не влекут за собой катастрофы, оставляют возможность для того, чтобы выправить положение.

Авантюрой же в военном деле следует считать такой риск, при котором на карту ставится все, так сказать, «пан или пропал», короче, такой риск, когда рискующий представляет себе лишь результаты своих действий в случае успеха, закрывая глаза на последствия возможного неуспеха. Поэтому, когда принимается решение, связанное с риском, военачальник должен взвешивать и анализировать не только и, пожалуй даже, не столько выгоду, которую сулит ему удача, сколько ущерб в случае неудачи и, если такой ущерб имеет катастрофическое значение для всего замысла, то принимающий подобное решение впадает в авантюризм.

При принятии решения, связанного с риском, военачальник должен осмыслить всю глубину ответственности и полагаться лишь на имеющиеся в его распоряжении силы, а не надеяться на то, что высшее командование выручит, не даст поражению разрастись в катастрофу. Это безответственность, которая граничит с авантюризмом, поскольку такой военачальник строит свои расчеты на нереальной базе, на силах, которые, возможно, в соответствии с неизвестными ему планами предназначены или даже используются совершенно для иных целей.

В качестве примеров авантюристических решений можно привести многие оперативные и стратегические планы германского генштаба в минувшую войну. Причем мы приведем лишь те, которые авантюристичны главным образом с военной точки зрения.

Безусловно, авантюристичным в плане «Барбаросса» было то, что в нем предусматривалось в весьма краткие сроки решить одновременно три задачи на разных операционных направлениях, а именно: овладеть в центре – Москвой, на юге – Украиной, на северо-западе – Ленинградом. Такой план распылял силы, заставлял действовать эти три группировки, по существу, в расходящихся направлениях, лишал их возможности успешного взаимодействия. Уже в силу этих причин вполне объяснимо, почему гитлеровцам в начальный период не удалось полностью решить ни одной из поставленных задач.

Авантюристическим с военной точки зрения был и план летней кампании 1942 года. На этот раз германский генштаб поставил перед собой задачу овладения югом нашей страны – Северным Кавказом, Донбассом, Закавказьем, нижней Волгой, при этом немецкие стратеги считали, что в районе между Волгой и Доном находятся главные силы нашей армии, других же резервов у нас нет. Поэтому фашистам казалось, что для обеспечения фланга им нужно лишь выйти в район Сталинграда, что можно будет сделать без особого труда.

В действительности же резервы у нас были, а задуманный как вспомогательный удар на Сталинград, в силу героического сопротивления наших войск, приобрел решающее значение. В результате немецко-фашистские войска были вынуждены действовать на двух операционных направлениях решающего значения, а достаточных сил для этого не имели и не выполнили поставленных перед ними задач.

Авантюристическим был и план наступления на Кур-'6 ской дуге, надежда на успех здесь связывалась с массовым применением новой техники, в частности самоходной артиллерии. Провал этого плана еще раз подтвердил ту истину, что техника сама по себе не может иметь решающего значения для реализации оперативно-стратегических замыслов.

Наступление в Арденнах зимой 1944 г. также имело очевидный авантюристический характер. В то время, как на Восточном фронте гитлеровской армии грозила явная катастрофа, Гитлер и его военные советники вознамерились добиться крупного успеха на Западном фронте, полагая, что на советско-германском фронте не будет активных действий.

Как мы видим, во всех этих случаях хваленые гитлеровские стратеги огульно полагались на успех и совершенно не задумывались над тем, к каким последствиям приведет провал их планов.

Надо сказать, что и в современных условиях стратеги империалистических армий не отказались от многих авантюристических идей. Так, например, широкое применение техники и новых средств борьбы приводит наших вероятных противников к так называемому атомному и техническому авантюризму. Мы имеем в виду теорию, которая утверждает, что новые средства борьбы сами по себе уже способны гарантировать успех, полный разгром противника и т. п.

Характерно, что бывшие гитлеровские генералы признаны сейчас в так называемом западном мире в качестве авторитетных теоретиков и практиков войны […].

Иллюстрации

Георгиевские кавалеры Иван Владимирович Тюленев и Иван Васильевич Григорьев. 1916 г.

Драгун Иван Тюленев. 1916 г.

Спешенный взвод 1-го эскадрона 5-го драгунского полка перед занятием окопов под Ригой. 1915 г. Стоит (четвертый слева) И. Тюленев

Делегация от солдатского комитета. Сидят (слева направо): И. Тюленей, подполковник князь Абхази. Апрель 1917 г. «В апреле в нашем полку и его подразделениях были созданы солдатские комитеты… На одном из собраний постановили послать в столицу делегацию… Делегацию избрали в составе четырех человек: от офицеров – подполковника князя Абхази и ротмистра Гутиева, от солдат – Давидова и меня» (Тюленев И. Через три войны)

Из документов 5-го Каргонольского драгунского полка. Запись о награждении младшего унтер-офицера И.Тюленева Георгиевским крестом 1-й степени

Комбриг Иван Тюленев. 1921 г.

Командиры Первой Конной армии. Сидят (слева направо): С.К. Тимошенко, С.М. Буденный, К.Е. Ворошилов, О.И. Городовиков. Стоят: И.В. Тюленев, Т.Т. Шанкин. Н.И. Щелоков

Делегаты X съезда РКП(б) перед Кронштадтом. И.В. Тюленев – крайний справа в четвертом ряду. Во Егором ряду в центре: К.Е. Ворошилов, С.М. Буденный, С .А. Зотов. Март 1921 г.

И.В. Тюленев. 1925 г.

Иван Владимирович и Александра Матвеевна Тюленевы. 1923 г.

Сидят (справа налево): В.С. Голубовский, И.В. Тюленев, Н. Бажанов, Д.И. Рябышев. Тамбов, 1924 г.

Надежда Ивановна Буденная и Александра Матвеевна Тюленева с сыном Аркадием. Иван Владимирович с сестрой Агриппиной. Сочи, Старая Ривьера, осень 1925 т.

С.М. Буденный и И.В. Тюленев. Кремль. 7 ноября 1940 г.

Иван Владимирович со своим другом Василием Григорьевичем Воронковым. Тифлис, 1930 г.

И.В. Тюленев – командующий Закавказским военным округом, А.Я. Доронин – дивизионный комиссар, член Военного совета округа, Ф.И. Толбухин – начальник штаба. Тбилиси. 1940 г.

Командующий принимает рапорт от командира команды курсантов, едущих в Тегеран. Слева от И.В.Тюленева – командующий Каспийской военной флотилией А. Г. Головко. Апрель 1939 г.

И.В. Тюленев в группе краснофлотцев. Слева сидит А.Г. Головко. Справа военком КВФ Гаврилов

И.В. Тюленев на канонерской лодке «Красный Азербайджан» в порту Пехлеви. Слева командир канонерской лодки Непомнящий

Командарм 1-го ранга И.В. Тюленев – командующий 12-й армией среди командиров. Западная Украина, г. Станислав, осень 1938 г.

Слева на право: К.Н. Чарквиани, И.В. Тюленев, М.И. Калинин после вручения орденов в Доме Красной Армии (ДК ЗакВО). Тбилиси, апрель—май 1940 г.

Слева направо: К.Н. Чарквиани, И.В. Тюленев, В.М. Бакрадзе, М.Г. Ефремов, Ф.И. Толбухин. Тбилиси, июль 1940 г.

Сидят (слева направо): А.И. Запорожец, С.М. Буденный, И.В. Тюленев. Стоит (в центре): В.Д. Соколовский. Москва, август 1940 г.

Москва. Красная площадь. 7 ноября 1940 г. Слева на право: Н.Г. Кузнецов, Г.И. Кулик, С.М. Буденный, И.В. Тюленев, С.К. Тимошенко

Ноябрьский парад на Красной площади. 1940 г.

А.С. Щербаков и И.В. Тюленев на Московской комсомольской конференции. Октябрь 1940 г.

Командующий Московским военным округом генерал армии И.В. Тюленев в своем рабочем кабинете. Москва, 1940 г.

Передача трофейных (1848 г.) венгерских знамен. Генерал армии И.В. Тюленев, венгерский посланник Криштоффи, венгерский военный атташе генерал-майор Фараго. Москва, Краснознаменный зал Дома Красной Армии. Март 1941 г.

Московский военный округ. Командующий МВО генерал армии И.В. Тюленев на войсковых маневрах. Осень 1940 г.

В феврале 1941 г. прошел всеармейский кросс. Командующий МВО генерал армии И.В. Тюленев принимает рапорт командира части Д.Д. Лелюшенко

Командующий Южным фронтом И.В. Тюленев и член Военного совета А.И. Запорожец на переправе через Южный Буг под Первомайском. Июль 1941 г.

Мандат И.В. Тюленева – уполномоченного Государственного Комитета Обороны

Командующий Закавказским фронтом И.В. Тюленев в штабе фронта. Тбилиси, январь 1943 г.

План советского командования и действия войск Закавказского фронта по разгрому группировки немецко-фашистских войск на Северном Кавказе

Командующий Закфронтом И. В. Т юленев в районе Орджоникидзе, ноябрь 1942 г.

Адмирал флота Советского Сокхза М.С. Исаков

Военно-Грузинская дорога

Командующий Закавказским фронтом И.В. Тюленей и член Военного совета Закавказского фронта Л.М. Каганович осматривают трофейный шестиствольный миномет. Осень 1942 г.

После вручения медалей и орденов группе альпинистов за снятие немецких штандартов с Эльбруса. Слева направо: А.М. Гусев. Абрамов, К.Л. Сорокин. П.И. Кфимов, И.В. Тюленев. Штаб фронта. Тбилиси, март 1943 г.

А.М. Гусев. И.В.Тюленев, К.Л. Вершинин. Штаб Закфронта. Март 1943 г.

Слева направо: А.В. Бабии – начальник инженерных войск Закфронта, С.П. Иванов – начальник штаба Закфронта, И.В. Тюленев – командующий Закфронтом. Тбилиси, 6 ноября 1944 г.

Дарственная надпись автора на книге Героя Советского Союза М.П.Чечневой

Дарственная надпись Маршала Советского Союза Л.А. Гречко на книге «Битва за Кавказ» (М„ 1967)

И.В.Тюленев с избирателями Купянского избирательного округа. Феврапь 1946 г.

На сессии Верховного Совета СССР. Слева направо: Чураев – первый секретарь Харьковского обкома, И.В.Тюленев, академик Е.О. Патон

Иван Владимирович с дочерью Наташей. Тбилиси. 1942 г. Фото М.С. Наппельбаума

В ложе ипподрома. Слева направо: А.С. Жадов, И.В. Тюленев, К.Е. Ворошилов. Н.С. Осликовскнй, С.М. Буденный. Москва. 1947 г.

И.В. Тюленев и К.К. Рокоссовский на отдыхе в Сочи. Август 1949 г.

После разбора учений. Слева направо: генерал-лейтенант Железняков, начальник штаба генерал-лейтенант Котов, генерал-лейтенант Русских, командующий Северной группой войск Маршал Советского Союза К.К. Рокоссовский, инспектор Министерства оборони генерал армии И.В. Тюленев,заместитель руководителя корпусных учений генерал-лейтенант Окороков. Польша, весна 1946 г.

Визит генерала армии И.В. Тюленева в Эфиопию на серебряный юбилей военного училища им. императора Хайле Селассие I. Слева – император Эфиопии Хайле Селассие I. Аддис-Абеба, 1960 г.

В центре – Главный маршал артиллерии Н.Н. Воронов, генералы армии И.В. Тюленев и А.В. Хрулев

С представителями духовенства. Москва, февраль 1960 г.

Советский комитет ветеранов войны. Чествование скульптора Е.В. Вучетича. Слева направо: М.П. Чечнева. Е.В. Вучетич. И.В. Тюленев. Крайний справа А. П. Маресьев. Декабрь 1968 г.

Слева направо: генерал армии И.В. Тюленев, Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, Главный маршал авиации А.Е. Голованов, Маршал Советского Союза И.С. Конев. Начало 1970-х гг.

80-летие И.В. Тюленева. Краснознаменный зал Дома Советской Армии. Слева направо: маршалы И.Т. Пересыпкин. К.А. Вершинин. М.Х. Баграмян, К.Н. Казаков. 28 января 1972 г.

80-летие И.В. Тюленева. Слева направо: Наталья и Людмила Тюленевы – внучки, Наталья Ивановна Тюленева, А.И. Родимцев, И.В. Тюленев, генерал армии М.Н. Казаков, А.И. Соколов (порученец Тюленева во время войны). Мая Николаевна Тюленева, Аркадий Иванович Тюленев. 28 января 1972 г.

С сыном Аркадием и внуком Иваном. Москва, 1973 г.

Вручение Золотой Звезды Героя Советского Союза. Слева направо: полковник Новожилов, генерал армии А.А. Лучинскнй. генерал-полковник П.И. Ефимов, А.И. Тюленев, И.В. Тюленев, М П. Георгадзе. Март 1978 г.

Поздравление А.М. Василевского. Начало 1970-х гг.

Стенд И.В. Тюленева в Музее Закавказского военного округа. Тбилиси, 1984 г.

Центральный музей Вооруженных Сил. Пистолет. Нож. 1980-е гг. Пистолет подарил И.В. Тюленеву С.П. Иванов. Нож подарили рабочие завода № 1 г. Рыбинска

Генерал армии Д.Д. Лелюшенко выступает на открытии мемориальной доски И.В. Тюленеву в Москве. Большой Ржевский. 11. Август 1981 г.

У мемориальной доски в день открытия. Август 1981 г. Н.И. Тюленева, А.И. Сидоренко, Л.Т. Родина (племянница И.В. Тюленева)

И.В. Тюленев. На обороте фото надпись: «Милая внучка Шура! Я очень люблю тебя. 15/VI 75 г. И. Тюленев»

Примечания

1

Цит. по: Теплов Б.М. Ум полководца. М., 1990. С. 82.

2

Теплое Б.М. Указ. соч. С. 145–146.

3

Бобылев И.Ф. Всадники с Красной площади. М., 2000. С. 29, 34.

4

Цит. по: А. Анохин. В труде и боях закаленное. М., 1998. С. 80.

5

Модин Ю.И. Судьбы разведчиков. М., 1997. С. 54.

6

Цит. по: Страницы большой жизни. М., 1981. С. 7.

7

Там же. С. 23.

8

В настоящем издании цит. по: Гальдер Ф. Военный дневник. М., О 2004. С. 179.

9

Лукин Михаил Федорович (1892–1970). Генерал-лейтенант (1940). В Гражданскую войну командовал полком и бригадой. В Великую Отечественную войну командующий 16, 20 и 19-й армиями, в октябре 1941 г. – окруженной группировкой в районе Вязьмы. Был тяжело ранен и попал в плен. В мае 1945 г. освобожден из плена.

10

Судьба 6-й и 12-й армий во многом стала причиной появления приказа Ставки Верховного главнокомандования Красной армии № 270 от 16 августа 1941 г. Это один из самых суровых приказов времен войны, предусматривавший жесткие, а подчас жестокие меры по отношению к тем, кто оказался в плену, и их семьям. Текст приказа был опубликован лишь спустя многие годы.

В приказе № 270 указывалось: «Генерал-лейтенант (в действительности – генерал-майор. – Ред.) Понеделин, командовавший 12-й армией, попав в окружение противника, имел полную возможность пробиться к своим, как это сделало подавляющее большинство частей его армии. Но Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу…»

Освобожденный из плена в 1945 г. П.Г. Понеделин был арестован и после «государственной проверки» в 1950 г. расстрелян. Главным обвинением стала записка, которую Понеделин составил в первые дни плена и где указал положение и численность своих войск на 4–5 августа 1941 г.

В феврале 1956 г. П.Г. Понеделин был реабилитирован посмертно. По мнению современного военного историка Н.М. Раманичева, вырваться из окружения у группы Понеделина практически не было шансов, командование не знало, что 2 августа вокруг 6-й и 12-й армий противник создал второе кольцо. Вместе с этим историк также пишет о пагубности решения о передаче этих двух армий Южному фронту (Великая Отечественная война. Военно-исторические очерки. М., 1998. Книга 1. С. 187). Говорится также о том, что «имеющаяся в настоящее время в распоряжении историков информация весьма противоречива», из-за отсутствия документов трудно установить даже истинные масштабы потерь советских войск (там же. С. 188–189).

Командование Юго-Западным направлением получило тогда следующую телеграмму из Москвы:

«…Главкому Буденному, членам Военного совета Хрущеву и Покровскому

12 августа 1941 г. 5 ч. 50 м.

Комфронта Тюленев оказался несостоятельным. Он не умеет наступать, он не умеет также отводить войска. Он потерял две армии таким способом, каким не теряют даже и полки. Предлагаю Вам выехать немедля к Тюленеву разобраться лично в обстановке и доложить незамедлительно о плане обороны. Николаева сдавать нельзя. Нужно принять все меры к эвакуации Николаева и в случае необходимости организовать взрыв верфей и заводов. Ни авиацией, ни стрелковыми дивизиями Ставка в настоящий момент помочь не может. Если обяжет обстановка, можете взять сами на себя дело отвода частей и организации обороны. Обязательно координируйте действия фронта с действиями Черноморского флота и держите связь с Октябрьским. Мне кажется, что Тюленев деморализован и не способен руководить фронтом.

Сталин

Продиктовано по телефону в 5 ч. 50 м. 12.8.41 г.

Б. Шапошников»

(ЦАМО. Ф. 132. Оп. 2642. Д. 41. Л. 32).

Однако после ранения 29 августа 1941 г. и лечения в госпитале И.В. Тюленев был 13 октября вызван в Ставку, где для И.В. Сталина и других членов ГКО объяснил то, что произошло летом на Южном фронте. После чего Тюленев получил приказ ГКО – формировать с учетом боевого опыта стратегические резервы для контрнаступления под Москвой.

11

Чибисов Никандр Евлампиевич (1892–1959). Генерал-полковник (1943). Герой Советского Союза (1943). В Гражданскую войну командовал полком. В 1941 г. командовал войсками Одесского военного округа, Приморской группой войск, резервной армией Южного фронта. В 1942–1944 гг. зам. командующего Брянским фронтом, 38-й, 3-й Ударной и 1-й Ударной армиями.

12

Тет-депон – предмостная оборонительная позиция, создаваемая для удержания мостовой переправы и обеспечения войскам благоприятных условий для действий на обоих берегах водной преграды.

13

Василевский Александр Михайлович (1895–1977). Маршал Советского Союза (1943). Дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). Участник Первой мировой войны. В Гражданскую войну пом. командира полка. В Великую Отечественную войну зам. начальника, с июня 1942 г. – начальник Генштаба. В 1945 г. командующий 3-м Белорусским фронтом, затем главнокомандующий войсками на Дальнем Востоке при разгроме японской Квантунской армии. С 1946 г. – начальник Генштаба. В 1949–1953 гг. министр Вооруженных Сил (военный министр) СССР, в 1953–1957 гг. 1-й зам. и зам. министра обороны. Автор книги «Дело всей жизни» (М., 1983).

14

Смирнов Андрей Кириллович (1895–1941). Генерал-лейтенант (1940). В Гражданскую войну командовал бригадой. В июне-октябре 1941 г. командовал 18-й армией. Погиб в бою 8 октября.

15

Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967). Маршал Советского Союза (1944). Дважды Герой Советского Союза (1945, 1958). В Великую Отечественную войну командовал корпусом, армиями, Южным, Юго-Западным, 3-м и 2-м Украинским, Забайкальским фронтами. После войны главнокомандующий войсками на Дальнем Востоке. В 1957–1967 гг. министр обороны СССР.

16

Белов Павел Алексеевич (1897–1962). Генерал-полковник (1944). Герой Советского Союза (1944). Участник Гражданской войны. В 1941–1942 гг. командир 2-го (затем 1-го гвардейского) кавалерийского корпуса. С июня 1942 г. командующий 61-й армией. Автор книги «За нами Москва» (М., 1963).

17

Рыбалко Павел Семенович (1894–1948). Маршал бронетанковых войск (1945). Дважды Герой Советского Союза (1943, 1945). В 1942–1945 гг. командующий 5-й и 3-й гвардейскими танковыми армиями.

18

Кузнецов Федор Исидорович (1898–1961). Генерал-полковник (1941). Участник Гражданской войны. В 1941–1942 гг. командующий, зам. командующего, начальник штаба ряда фронтов и армий.

19

На титульном листе доклада пометка: «Для служебного пользования».

20

Масленников Иван Иванович (1900–1954). Генерал армии (1944). Герой Советского Союза (1945). В Гражданскую войну командир кавалерийского полка и бригады. С 1928 г. служил в пограничных и внутренних войсках, затем на руководящей работе в органах ОГПУ и НКВД. В ходе Великой Отечественной войны командовал 29-й, 39-й армиями, Северной группой войск Закавказского фронта и войсками Северо-Кавказского фронта (до мая 1943 г.). Затем зам. командующего рядом фронтов, командующий 42-й армией. С апреля 1944 г. – командующий войсками 3-го Прибалтийского фронта.

21

Черевиченко Яков Тимофеевич (1894–1976). Генерал-полковник (1941). В Гражданскую войну командир кавалерийского полка. В 1941 г. командующий 9-й армией (июнь-сентябрь 1941 г.), Южным и Брянским (декабрь 1941 – апрель 1942 г.) фронтами. Затем зам. командующего Крымским и Северо-Кавказским фронтами, командующий Черноморской группой войск Закавказского фронта и 5-й армией (октябрь 1942 – февраль 1943 г.), зам. командующего Северо-Западным фронтом, командующий войсками Харьковского военного округа. С апреля 1945 г. командир 7-го стрелкового корпуса

22

Тюленева Наталья Ивановна. Дочь И.В. Тюленева. В 1953 г. окончила филологический факультет МГУ. Работала преподавателем немецкого языка (более 20 лет в Военно-воздушной инженерной академии им. Н.Е. Жуковского).

23

Тюленев Аркадий Иванович (1924–1996). Сын И.В. Тюленева. Окончил Военно-воздушную инженерную академию им. Н.Е. Жуковского. Полковник. Доктор технических наук.

24

Аркадий Тюленев в сентябре 1941 г. поступил в Московский авиационный институт.

25

Письмо без даты. Вероятно, из Ярославля, декабрь 1941 г.

26

Военные врачи – хирурги.

27

На письмо наложена резолюция: «Прикажите освободить Шавианидзе. И. Тюленев. 13/3-44».

28

На письме резолюция: «Против ношения орденов и наперсного креста за служение в войнах против немцев и турок не возражаю. И. Тюленев, 9/7—44».

29

Статья была подготовлена автором для публикации в «Военноисторическом журнале». Однако публикация не состоялась. Часть рукописи не сохранилась.

Content

Иван Владимирович
Через три войны. Воспоминания командующего Южным и Закавказским фронтами. 1941 – 1945

«Он выиграл дуэль с Гитлером»

Часть первая Начало пути

Глава 1 Крестьянское восстание в селе Шатрашаны

Глава 2 Рыбак на Каспии

Глава 3 «За веру, царя и Отечество»

Часть вторая От гражданской до Второй мировой

Глава 4 В первой конной армии

Глава 5 Мятежи в Кронштадте и Тамбовской губернии

Глава 6 «Жаль, что вас не посадили! А надо бы!»

Часть третья Великая отечественная

Глава 7 Командующий Южным фронтом

Глава 8 На Урале и под Москвой

Глава 9 Крах операции «Эдельвейс»

Глава 10 «Горы» и «море»

Приложения

Приложение 1 Из личного дела И.В. Тюленева. Прохождение действительной службы в Советской армии

Приложение 2 Н.И. Тюленева. Полный Георгиевский кавалер

Приложение 3 Награды генерала армии И.В. Тюленева

Приложение 4 Из переписки И.В. Тюленева

А.М. Тюленевой и детям

Наташе Тюленевой

Наташе Тюленевой

А.М. Тюленевой и дочери

Письмо генерала Ф.И. Толбухина Тюленеву И.В

Письма Адмирала флота И.С. Исакова И.В. Тюленеву

Обращение Католикоса-Патриарха всея Грузии Каллистрата

Письмо священника И. Кобаидзе

Приложение 5 Доклад И.В. Тюленева И.В. Сталину о положении в Иране

Приложение 6 И.В. Тюленев. Авантюризм и разумный риск в военном деле

Иллюстрации

Примечания