Мартин Ида

Ру Тори

Звезды сделаны из нас

Ида Мартин, Тори Ру

Звезды сделаны из нас

© Ида Мартин, текст, 2023

© Тори Ру, текст, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Кто в себе не носит хаоса,

тот никогда не породит звезды.

Ф. Ницше

Глава 1. Глеб

Первая истина буддизма гласит, что все проявления жизни от рождения до самой смерти – это череда бесконечных страданий.

Вторая истина раскрывает причину страданий – это ожидания, надежды, мечты…

Третья истина утверждает, что избавиться от страданий возможно лишь посредством избавления от желаний.

А вот уже путь преодоления этих желаний – это четвертая истина.

Было бы здорово, если бы придумали еще и путь преодоления нежеланий. Потому что их у меня всегда намного больше. На первый взгляд может показаться, что нежелание есть желание чего-то другого, но на самом деле это не так.

Ведь, если я не хочу в одиннадцатый раз тащиться в школу на первое сентября, делая вид, будто безумно рад снова впрячься в каждодневную тягомотину, это вовсе не значит, что у меня есть желание подольше поспать или побездельничать. Я просто не желаю идти в школу, и это, между прочим, доставляет не меньше страданий, чем нереализованные желания.

Все та же мажорная нота ликования и праздника. Все те же лица.

Лето пронеслось, словно его и не было.

В длинный список нежеланий можно было бы добавить и обязанность нести смешливую конопатую первоклашку с колокольчиком. Меня особо никто не спрашивал – Жанна Ильинична просто позвонила и поставила перед фактом. Типа: я высокий и ответственный. Последнее означало, что я буду ходить на все репетиции, сколько бы их ни было. И я действительно ходил, потому что я и правда ответственный. А еще сговорчивый и безотказный.

Мама сказала, я должен гордиться, что меня выбрали для столь важной миссии, и мне приятно, что она этому рада, но на этом всё. Потому что я прекрасно знаю, как будет дальше. Пройтись перед всеми с первоклассницей на плече – идеальное начало учебного года. Лучшего повода глума для всей параллели и не придумаешь.

Не нужно обладать третьим глазом, чтобы представить десятки последующих за этим мемов: «Явление чудотворного колокольца», «Посвящение в святые неугодники», «Преображение Святоши перед лицом народа», – но большинство из них будут, конечно, не столь затейливыми и ироничными, а откровенно похабными и тупыми.

Ничего, разумеется, нового, и все же не сильно заманчивая перспектива.

– Ой, Святоша, привет! А ты чего с букетом, а не с венком?

Оборачиваться смысла нет. У Румянцевой такой тягучий и прокуренный голос, что ошибиться невозможно.

– Че за игнор, Филатов?

Она резко дергает сзади за рюкзак, от чего, оступившись, я делаю шаг в лужу, и фонтан крошечных брызг оседает на идеально выглаженных штанинах черных брюк. Засохнут – останутся пятна. Мама расстроится.

Но с Румянцевой лучше вообще не связываться: чем больше ей отвечаешь, тем сильнее она липнет. Поэтому я просто смотрю вперед и считаю оставшиеся до конца дорожки фонари.

Ночью прошел дождь, но ясное утреннее солнце уже вовсю сверкает на влажной листве деревьев и обещает хороший, все еще по-летнему теплый день.

– Ты чего там, молишься? – Румянцева пристраивается рядом и хватает меня под руку.

Из яркой длинноволосой блондинки за лето она превратилась в короткостриженую брюнетку. С волосами ей было лучше, а черный цвет придал симпатичному, но жесткому личику остроты, и она стала похожа на встрепенувшуюся галку.

– Новый образ? – Я делаю вид, будто мне нравятся произошедшие с ней перемены, и одобрительно киваю.

– Постриг приняла, – хихикает она. – Одобряешь?

– Постриг предполагает целомудрие, так что у тебя просто стрижка.

И кто меня только тянет за язык?

– Целомудрие? – хохочет она на всю улицу. – А это как? Научишь?

Теперь уж точно лучше промолчать. Я сам дал ей повод и приготовился расплачиваться по полной.

– Это та болезнь, которая у тебя? А, нет, твоя вроде называется импотенция.

На мое счастье, в боковой аллее появляются две ее подружки и активно машут руками. Румянцева притормаживает, чтобы их подождать, а я прибавляю шаг.

Бледно-голубое небо дышит свободой, а мне все не удается понять: как можно избавиться от страданий, лишившись надежд?

Кстати, моя мама, напротив, считает, что страдать хорошо и даже полезно и что через страдание человек очищает душу и освобождается от грехов.

Но мне совсем не хочется страдать. Никак. Ни по-христиански, ни по-буддистски.

Раньше, пока не заварилась вся эта каша с Мишкой, никто у нас в семье не страдал и все было в порядке, но в девятом классе он связался с нариками и пошло-поехало.

Мне тогда было восемь. И вначале я и понимать-то не понимал, что происходит.

Мишка просто вдруг стал пропадать из дома, ссориться с мамой, а когда ее не было, приводил домой странных людей и запрещал рассказывать ей об этом.

Мама много плакала из-за Мишки, особенно когда его в первый раз арестовали за магазинную кражу. Но тогда ему просто выписали штраф и возмещение убытков. Деньгами помог папа, и все на какое-то время замялось. А через полгода брат исчез. Не так как раньше – поболтаться у друзей пару дней, – а по-настоящему: проходили неделя за неделей, но его не было. В полиции приняли мамино заявление, однако поскольку Миша частенько тусовался с наркоманами, то и искать его никто не искал.

Мама то хоронила брата, то вдруг видела среди толпы прохожих, то получала таинственные знаки, что он вот-вот вернется.

В те времена у меня и в мыслях не было поставить слова матери под сомнение. Раз она утверждала, что Мишка являлся ей во сне, значит, так оно и было.

Потом соседка Зина отвела маму в церковь, и там ей рассказали, как нужно правильно молиться, чтобы сын нашелся. Мама молилась, молилась, и через год нам позвонили из липецкого отделения полиции и сообщили, что нашли Мишку в каком-то притоне. К тому времени ему уже исполнилось восемнадцать и он был конченым наркоманом. Так что маме опять пришлось привлечь отца, чтобы поместить Мишку в реабилитационный центр. Брат вышел оттуда, пожил немного с нами и снова сорвался. Украл у матери золотой браслет и свалил. Вот так с того времени и пошло.

Мишка пропадал, его искали, находили, лечили, возвращали домой, а через некоторое время он опять пускался в бега. Только после второго раза отец объявил, что он не обязан давать деньги на Мишкино лечение, раз тот уже совершеннолетний. А мама работает в детском садике, и зарплата у нее совсем небольшая. Поэтому вся наша жизнь свелась к откладыванию денег на больницу для Миши.

Постепенно мама ушла с головой в церковь и стала очень религиозной. Она считала, что, кроме ее христианского бога, Мише никто не поможет, молилась без устали и приучала к этому меня. Ведь, если молиться вдвоем, вдвое увеличивается вероятность того, что Бог нас услышит, а значит, быстрее поможет Мишке.

В пятом классе я впервые понял, что одноклассники считают маму сумасшедшей. Об этом прямым текстом заявил Гоша Титов, когда нам на истории рассказывали про фанатиков старообрядцев, которые так сильно верили в бога, что сжигали себя. Было очень сложно представить, что человек может захотеть добровольно себя поджечь. Поднялось шумное обсуждение, и учительница, чтобы прекратить бедлам, коротко пояснила:

– Считайте, что они были сумасшедшими.

– Как мама Филатова? – выкрикнул Гоша, и все засмеялись.

Учительница сделала ему замечание, а я так растерялся, что не сразу сообразил, о чем это он. Но потом понял и подрался с ним на перемене, потому что он отказывался брать свои слова назад.

Однако Гошина старшая сестра училась в восьмом, и на следующий день парни из ее класса заловили меня и пригрозили утопить в унитазе, если я еще раз посмею тронуть Гошу. А после наперебой стали твердить, что моя мама сумасшедшая и я просто должен это признать. Они дразнили, но я повелся и, не выдержав, сам набросился на них с кулаками.

Быть может, не случись этого тогда, в дальнейшем все сложилось бы совершенно иначе.

Репутацию чудака заработать очень легко, особенно в школе, – достаточно кому-то сильному и влиятельному объявить, что ты со странностями. Парни из класса Гошиной сестры не преминули это сделать, наградив меня ярлыком «мамкиного сына», чуть позже сменившегося на прозвище Святоша, но уже немного по другим причинам.

Линейка на стадионе перед школой вопреки ожиданиям проходит на удивление спокойно. Девчонка с колокольчиком у меня на плече такая хорошенькая и улыбчивая, что все смотрят только на нее, и я прикрываюсь ею, как щитом. Даже когда она заканчивает оглушительно звонить прямо над ухом, я не опускаю ее на землю перед школой, как это делал на репетициях, а несу до самого крыльца.

После отправляюсь прямиком в класс русского языка и литературы, занимаю свое коронное место на последней парте возле окна и достаю телефон. Я свою миссию выполнил, теперь имею полное право восстановить нервные клетки парой новых треков, чьи релизы слили в Сеть двадцать минут назад.

У беспроводных наушников есть одно очевидное преимущество: если сидеть, подперев голову ладонью, то наушник в одном ухе заметить невозможно. А поскольку первый урок первого сентября – это бессмысленная болтовня классной о каких-то общих воспитательных вещах, нет никакой необходимости прислушиваться и можно спокойно добить рерайт статьи о пешем туризме, за который, вместе с двумя другими статьями, мне должны заплатить две с половиной штуки.

Вообще, учусь я хорошо. И сижу на последней парте просто в качестве протеста против стереотипов, ну еще и потому, что терпеть не могу, когда что-то происходит у меня за спиной.

Класс быстро заполняется. Я мельком оглядываю входящих одного за другим. Каждый немного изменился. Кто-то стал выше, кто-то постригся, кто-то оброс, Ляпин покрылся прыщами, тот самый Гоша Титов отпустил бороду, а его бессменный кореш, дуболом Журкин, еще сильнее раскачался.

Такие же как раньше, но немного не те.

Я с ужасом ловлю себя на мысли, что как будто даже немного рад их всех видеть. Нелепая, малодушная мысль. Отгоняю ее побыстрей: в очередной раз наступать на те же грабли я не намерен. Всякий раз, когда мне начинает казаться, будто между мной и всеми этими людьми нет никакой пропасти отчуждения и взаимного неприятия, обязательно происходит что-нибудь нехорошее.

– Здоров! – Больно шлепнув по спине, Гальский по-наглому занимает место рядом.

Мне без разницы, с кем сидеть. Гальского в классе тоже не любят, но это вовсе не повод дружить с ним. Я не из тех, кто сбивается в стаи. Я сам по себе. Да и Гальский мне нравится не больше прочих. Но в прошлом году я как-то по глупости помог ему с контрольной по физике, и с тех пор он возомнил, будто мы друзья.

– Слышь, Глеб, – он наклоняется к моему уху, и меня обдает запахом банановой жвачки, – а ты уже знаешь, что Макаров умер?

– Как умер?

Информация плохо укладывается в голове, потому что совсем недавно я видел Макарова живым и здоровым.

– Жанна, наверное, сейчас про это объявит, – Гальский очень доволен тем, что принес мне новость первым.

– Что же с ним случилось?

Макаров был моим самым заклятым врагом. Я его ненавидел, но сейчас все равно встревожился. В нашем возрасте люди не умирают просто так.

– На мотике расфигачился, – охотно выкладывает Гальский. – Он и Алиска. Укурились и на встречку выехали.

Лицо Гальского широкое и жирное, а нос, рот и глаза маленькие. Он вечно напоминает мне рожицу эмодзи. В этот раз ту, что с многозначительным взглядом.

– Оба насмерть.

– Ясно.

Радоваться чьему-то горю, а тем более смерти – грешно. И хотя я неверующий, мне немного стыдно за чувство облегчения, накатившее потому, что отныне я избавлен от ежедневного террора и измывательств Макарова. Но Алиску по-настоящему жалко. Алиска была «ашкой» и начала встречаться с Макаровым в конце десятого класса. Макаров считался у нас в школе крутым, и Алиска явно на это повелась, потому что раньше была вполне адекватной и с ней иногда можно было даже нормально поболтать.

– Бог все видит, да?

Гальский не подкалывает, а смотрит заискивающе. Ему хочется наладить контакт, вот он и несет этот бред в надежде на одобрение.

Я неопределенно пожимаю плечами. Пусть думает, что хочет.

Я уже давно научился избегать подобных разговоров и не произносить вслух то, что думаю на самом деле. С Румянцевой, правда, утром вышел прокол, но это потому, что за лето я немного расслабился.

Приходит Жанна Ильинична, наша классная, и, как и предполагал Гальский, начинает урок с известия о Макарове и Стрельниковой. Все охают, ахают, ужасаются. Жанна сообщает, что похороны уже состоялись, но, если мы соберемся всем классом съездить к ним на могилы, будет очень здорово. И что нужно обязательно организовать вечер их памяти. Начинаются обсуждения, где и как это устроить. Класс гудит, известие ошеломило всех.

Потом, кое-как справившись со всеобщим возбуждением, Жанна читает короткую лекцию о вреде наркотиков. Но ее никто не слушает. Все вспоминают, когда видели Макарова в последний раз и что он им говорил.

Рерайт статьи не идет, я никак не могу сосредоточиться.

Макаров был ужасным человеком, стоит честно признать это, но мне было бы гораздо проще принять его смерть, если бы я убил его собственными руками.

Конечно, опираться на понятие кармы проще, это почти как признать, что «Бог все видит». Плохие поступки влекут за собой соответствующие последствия. Но выходило так, будто в этом вопросе я перевесил решение своих проблем на карму или на бога, а мне это не нравилось. Именно на такое уповала моя мама, а я был с ней в корне не согласен.

Весь день все только и обсуждают случившееся с Макаровым, так что к концу занятий от этой темы меня уже порядком тошнит. Но это все же лучше, чем если бы они прикалывались по поводу моего выхода на линейке.

На первом этаже в школе поставили два портрета в траурной рамке. Саши Макарова и Алисы Стрельниковой. И все цветы, которые учащиеся принесли на первое сентября, перекочевали на стол, где были выставлены эти фотографии.

Перед тем как уйти из школы, я задерживаюсь возле них.

«Пути Господни неисповедимы», – сказала бы мама. А я считаю, что Макаров просто дебил и сам во всем виноват, так же как и Мишка, только брат, если захочет, еще может спастись, а Макаров уже не спасется.

Глава 2. Нелли

Яркое, почти летнее солнце заглядывает в окно, скользит по зеркалу и настойчиво светит в глаза, вызывая слезы и желание чихнуть. В воздухе витают ароматы духов и ванильной выпечки, за стенкой в сто двадцать пятый раз звучит тупая песенка из старого мультфильма и раздаются вопли мелкого племянника.

Мама фальшиво подпевает навязчивой мелодии, размахивает расческой, как микрофоном, забавно пританцовывает и громко хохочет, изображая веселье, а я предпочитаю на нее не смотреть. Начало учебного года. Так себе праздник.

Волнение дрожью проходится по телу, клубком сворачивается где-то в районе желудка и давит. Мне не хочется в школу, но от нее не спастись, даже если вцепиться в полу маминого халата и умолять.

– Вот так. А теперь финальный штрих!

В отражении возникает пышный капроновый бант, усеянный стразами. Обреченно наблюдаю, как мамины пальцы, украшенные кричащим маникюром и дешевыми кольцами, проворно вплетают его в тонкую светлую косичку.

– Готово. Полюбуйся, какая красивая, правильная девочка!..

Хоть я и решила последовать маминому совету и измениться, но разделить ее энтузиазм все равно не могу: блузка, форменная юбка, минимум косметики любого вгонят в депрессию. Скучная среднестатистическая серость в полный рост. Эту свою ипостась в обычных обстоятельствах я тщательно скрываю и оберегаю.

Мама ловит мой скептический взгляд и, мечтательно закатив глаза, опережает любые возражения:

– Не волнуйся! Вот увидишь: ребята тоже стали другими. В вашем возрасте время течет по-иному! За лето появились новые интересы, да и ты начинаешь учебный год с чистого листа. Старые обиды покажутся вам сущей глупостью, о них никто и вспоминать не захочет…

– Ну, допустим… – бурчу под нос, сдирая с ногтя черный лак.

Вдруг она права, кто знает? И нежный блонд, отсутствие макияжа и доброжелательная улыбка чудесным образом превратят меня в красу и гордость школы. Конечно, одноклассники не захотят бросаться бумажками в такую девушку и всячески доставать ее. В конце концов, удалась же подобная метаморфоза Людочке Орловой, в пятом классе внезапно превратившейся из тихой простушки в самую красивую девчонку в параллели.

Дверь бесцеремонно распахивается, в проеме показывается взлохмаченная голова старшей сестрицы, ее идеальные нарисованные брови ползут вверх:

– Мам, ты просто волшебница. Нелька, отлично выглядишь! Похожа на человека.

– Спасибо, Алиночка! – сияет мама, собирая в футляр расчески, ножницы и средства для укладки.

– Всего лишь похожа?..

Я не успеваю разнести сомнительный комплимент в пух и прах: с жалобным стуком на пол летят коллекционные Барби, восстановленные мною и готовые к отправке покупателям. Вездесущий племянник Борис – порождение хаоса десяти месяцев от роду – давно облюбовал мои стеллажи в качестве объекта вандализма и при любой возможности со скоростью молнии прорывается к ним.

Мама и Алина виновато переглядываются и бросаются устранять беспорядок – отбирают у орущего Бореньки растерзанную куклу Киру, кое-как усаживают ее обратно на полку и пытаются привести в божеский вид.

– Выйдите. Все! – прошу я как можно мягче, но получается все равно грозно.

Я содержу свой восьмиметровый мирок в идеальном порядке и вторжений в него не переношу.

Убеждена: все наши беды от бардака. Стоит хоть раз пропустить уборку, и он полезет из всех углов и щелей, накроет с головой и окончательно поглотит, лишив способности ясно мыслить.

Изо дня в день методично сметаю несуществующую пыль, полирую поверхности, протираю зеркало. Только этот ритуал помогает выжить в тесной квартире, заполненной разноцветными шмотками, китайскими сувенирами, бижутерией, детскими игрушками, запахами сладкого фруктового парфюма, подгоревшего молока, выкуренных тайком сигарет, воплями Бореньки и нескончаемой болтовней моих дражайших родственниц.

Мама и Алина похожи как две капли воды, наступают на одни и те же грабли и понимают друг друга без слов: в девятнадцать мама родила Алину, в том же возрасте у Алины появился Борис, обе принципиально не привязывали к себе отцов своих детей и, в отличие от меня, нисколько не переживают из-за слухов, курсирующих по городу.

А вот я была бы совсем не против знакомства с папашей: есть подозрение, что инопланетная странная внешность и тараканы, населяющие мою голову, достались мне по наследству именно от него.

Чертыхаясь, оцениваю повреждения Киры – платье придется шить заново. Займусь этим сразу после школы. Если останусь жива.

Я глубоко вдыхаю и не могу надышаться, смотрю на часы, потом на свое подозрительно бледное отражение в зеркале, вешаю на плечо рюкзак и, плотно прикрыв дверь – границу зоны комфорта, – ковыляю в прихожую.

В успех маминой затеи верится слабо: я с пятого класса слыву отбитым фриком и за одиннадцать лет так и не стала в школе мало-мальски уважаемой личностью. С легкой руки Орловой моя жизнь превратилась в ад, а я – в его исчадие. Она постоянно вопила, что я уродина, приклеивала мне на спину прокладки, обзывалась и подставляла подножки, а я подбрасывала в ее сумку дохлых пауков, демонстративно поправляла неправильные ответы, давала сдачи в драках.

Но на ее стороне был численный перевес: никто из тупого стада, именуемого классом, не пожелал перейти на мою сторону.

И вряд ли бантики с оборочками заставят одноклассников отринуть неприязнь, раскрыть радушные объятия и принять меня как свою.

Плевать: маскарад затеян не для них. И даже не для успокоения мамы, неоднократно посещавшей директора по причине моего внешнего вида и стычек с некоторыми вконец оборзевшими личностями.

Да, счастливой школьную пору не назовешь. Радует только, что наступил последний год моего одиночества и бессильной злобы.

* * *

Грохот развеселой музыки разносится над близлежащими дворами – торжественная линейка вот-вот начнется. С трудом переставляю ноги в тяжеленных ботинках: будь мамина воля, она навязала бы мне туфли на изящном каблучке, но, к счастью, в нашем сумасшедшем доме не нашлось пары подходящего размера.

Я сворачиваю за угол, встаю у погнутого, наспех выкрашенного школьного забора и бесстрастно наблюдаю за великовозрастными детишками – они сбиваются в стаи согласно буквам, начерченным мелом на асфальте, по чьей-то странной прихоти разделяются на своих и чужих и даже не задумываются, что можно поступить иначе.

Судя по ужимкам и нарочито громкому гоготу, никто из них за лето не поумнел и не повзрослел.

Прищурившись, вглядываюсь в черно-белую толпу, разбавленную яркими пятнами роз, хризантем и подарочных пакетов, и наконец вижу высокую стройную фигуру Артёма Клименко. Он белозубо улыбается нашей классной Татьяне Ивановне, и весь его вид – прямая спина, идеально сидящий на широких плечах пиджак, манера держаться – безошибочно указывает на наличие в венах голубой крови.

Торжественный марш вязнет в ушах, басы отдаются болью в желудке. Поморщившись, прохожу в ржавую калитку и скрепя сердце плетусь к 11 «Б», хотя всеми фибрами души не желаю быть частью этой общности.

Я встаю за могучими спинами одноклассников, отрешившись от вдохновенных речей директора, рассматриваю Артёма и представляю, как он оглядывается, радостно приветствует меня, и факт нашего знакомства производит в этих нестройных рядах настоящий фурор.

Яркое солнце сияет медью в темных густых волосах, длиннющие ресницы обрамляют отливающие золотом глаза – он определенно хорош… Хорош настолько, что я обнаруживаю себя с открытым ртом и бьющимся через раз сердцем.

Я дергаюсь и чертыхаюсь, хотя мне не стыдно: так бы и простояла, любуясь этим совершенством, до скончания дней.

Мне никогда не нравились парни.

Нет, как и все девчонки, я вздыхала по героям книг, сериалов и аниме, – восхищаясь их умом, чувством юмора, бесстрашием или отмороженностью, но реальные представители мужского пола не вызывали у меня никаких эмоций: ни поговорить, ни спросить совета, ни обсудить новости. Мы словно упали с разных планет.

Алина, однажды бесстыдно прочитавшая мой дневник, поставила диагноз «позднее зажигание» и, отсмеявшись, заверила, что когда-нибудь я обязательно влюблюсь и пойму, насколько была глупа в своей категоричности. С тех пор я не веду дневников.

Но в середине августа у нашего дома остановился пыхтящий фургон, здоровенные грузчики, матерясь, перенесли мебель и многочисленные коробки в соседний подъезд, и представительный дядя, руководивший процессом, рассчитался с ними наличкой.

У Бори как раз закончились пюрешки, но мама и Алина прилипли носами к окну и явно не собирались в магазин. И ни одна из них не отреагировала на просьбу закрыть за мной дверь.

Сжав в кулаке пятисотку и размахивая пустым пакетом, я сбежала по ступенькам вниз и замерла: у скамеек стоял еще один новый жилец – примерно мой ровесник – и задумчиво смотрел куда-то вверх, на кроны тополей, небо и солнце.

Парень как парень, разве что очень красивый.

Он перевел на меня взгляд, оценил мои шмотки, улыбнулся и одними губами прошептал: «Привет!»

Промычав в ответ что-то нечленораздельное, я позорно слиняла, но в душе поселился зудящий и ноющий интерес – он не отпускал, нарастал и в какой-то момент начал неслабо пугать.

Днями напролет сидеть на подоконнике и ждать внезапно стало жизненной необходимостью. А когда новый сосед показывался на улице и легкой походочкой спешил по своим неведомым, но явно волшебным делам, я превращалась в беспомощную муху, увязшую в сиропе.

Мы сталкивались во дворе еще трижды: каждый раз он одаривал меня широченной улыбкой, замедлял шаг, намереваясь что-то сказать, но так и не решился. Не решилась и я…

Алина, обладающая ведьминским даром считывать эмоции, расспросила молодых мамочек на детской площадке и, вернувшись с прогулки, как бы невзначай обронила, что в соседний подъезд заселилась семья из трех человек: Артём Клименко, его младший брат и мать. Что его родители развелись, и первого сентября он пойдет в мой класс.

Всю сегодняшнюю ночь, пялясь в темный потолок с отсветами фонарей, я ломала голову над этой информацией, но не определилась, что с ней делать.

Правда в том, что я изгой: в мире нет ни одной живой души, которой были бы интересны мои дела, мысли, мечты, планы.

Я не верю в любовь, дружбу и искренность и успешно отпугиваю от себя сочувствующих броским мейкапом и черными шмотками, поддерживая образ фрика и психопатки.

Однако мамины увещевания, что пора наконец превратиться в нормальную, положительную девочку, вдруг возымели действие: мне больше не хочется выглядеть отбитой. И выбывать из борьбы за внимание новенького, не поборовшись, я не собираюсь.

Раздаются жидкие аплодисменты, мелюзга высыпает к микрофонам и наперебой читает стихи. Артём совершенно расслабленно и чересчур мило общается с Миланой – той самой Людочкой Орловой, вместе с имиджем сменившей имя и без всякого труда убедившей всех, что теперь она другая личность, – что-то коротко шепчет ей на ухо, и она заливается обворожительным смехом.

Иголка болезненной досады вонзается в бок.

«У меня для тебя плохие новости… Она явно не понимает твои шутки, а смеется, потому что ты такой… такой…»

Я едва сдерживаюсь, чтобы не дернуть его за рукав, но отказываюсь от этой дурацкой идеи. Прошлый учебный год закончился эпичной дракой с Миланой, и я не знаю, что она выкинет, обнаружив мое присутствие.

Татьяна Ивановна по-матерински похлопывает Артёма по спине, кивает, и тот, кивнув в ответ, скрывается в толпе. А потом раздается нежный звон колокольчика, и мой новоиспеченный одноклассник появляется на площадке с нарядной первоклашкой на плече.

– Вот, мальчишки, берите пример с Артёма. Только перешел к нам, а уже удостоился такой чести… Еще бы: активист и спортсмен! Одерживал победы и занимал призовые места в областных и общероссийских соревнованиях!

Татьяна благоговейно улыбается и дрогнувшим пальцем поправляет оправу очков, умолчав, однако, что отец новенького, оставшийся в другом городе, занимает высокий пост, а его имя частенько мелькает в газетных статьях.

Если бы девчонку нес на плече кто-то типа меня или Авдеева, страдающего паническими атаками, его бы затроллили и сделали героем мемов, но сейчас даже юморист Бобров захлопнул варежку и следит за каждым шагом Артёма с нескрываемым восхищением.

Солнце прячется за тучей, ледяной ветер насквозь пронизывает тонкую ткань блузки. Не хватает верной косухи, ее надежности и тепла, а полустертые воспоминания вспыхивают особенно ярко.

Когда-то давно, еще в детском саду, я побывала на школьной линейке Алины и была сражена этим действом – прямым как струна старшеклассником, маленькой феей у него на руках и вниманием, обращенным на них со всех сторон. Именно тогда у меня единственный раз в жизни появилась заветная мечта: вознесясь над толпой, позвонить в медный украшенный ленточкой колокольчик.

Мама сказала, что такую привилегию нужно заслужить, и я усердно училась в нулевке – читала на время, тянула руку, рвалась к доске. Но что-то пошло не так, и в свой первый День знаний я, запрокинув голову, с тоской и обидой наблюдала за другой, более достойной счастливицей – Людочкой Орловой…

Примерно тогда я и заподозрила, что мир несправедлив, и с такими вот сияющими субъектами меня разделяет пропасть.

Доставшее всех мероприятие подходит к концу, Артём под бурные овации возвращается к классу, и всех нас строем ведут в храм науки. Плетусь в хвосте колонны и осматриваюсь: стены в коридоре приобрели тоскливый серый оттенок, резкий запах краски застревает в носу и, пожалуй, больше здесь ничего не изменилось.

Одноклассники с грохотом отодвигают стулья и рассаживаются, выбирая соседа по уровню интеллекта или месту в пищевой цепочке. Галерка свободна, и я стремлюсь поскорее ее занять – отсюда открывается отличный обзор на затылки и спины, и нет необходимости отвечать на докучливые расспросы или едкие замечания.

Но тут, на беду, меня обнаруживает классная, вместе с ней прозревает и остальная «общность»:

– Кузьмина… Здравствуй!

– И вам не хворать…

Слишком поздно понимаю, что проявила неуважение, но вздох Татьяны Ивановны тонет в искрометном (нет) юморе Вовочки Боброва и Паши Савкина:

– О, Кузя. А где твоя штукатурка? Не выдержала веса и осыпалась?

– Аккуратнее, братан: она бьет с левой. Как бы тебе в глаз не прописала.

– Да не, она смирная, когда пьет таблетки. Кузя, ты же не забыла их принять?..

Два идиота, считающих себя великими стендаперами, стукаются кулаками, и к потолку возносится их похожий на блеяние смех. Я скриплю зубами, но мило улыбаюсь, изображая, что шутка зашла. С сегодняшнего дня я другой человек: положительный, рассудительный и спокойный – под стать блузке и банту.

Артём вертит головой, пару секунд оценивает обстановку, и до меня вдруг долетает его до мурашек приятный, бархатный голос:

– А с тобой мы еще не знакомы. Как тебя зовут?

Он обращается ко мне, но не узнает. Или делает вид, что впервые видит. Снисходительно ждет ответа, но горло словно залили оловом. В повисшей тишине раздается противный мышиный писк, источником которого являюсь именно я:

– Не… Нелли…

– Как? – прищуривается он, и Милана, сделав невинные глаза, переводит:

– Нельма.

Все снова противно хихикают и в ожидания шоу поджимают губы.

Это прозвище намертво приклеилось к моей персоне в том же злополучном пятом классе, когда учительница, не подумав о последствиях, поручила мне доклад по окружающему миру на тему морских рыб. Потом нельма трансформировалась в щуку, в селедку, в рыбу-ведьму и наконец просто в ведьму, и я бы все отдала, лишь бы Артём этого не узнал.

– Очень приятно, Нельма… – кивает он, приняв слова Миланы за чистую монету, и дружный хохот едва не выламывает оконные стекла.

Новенький недоуменно таращится на ребят, а я умираю от досады и невыносимого, сжигающего все внутри стыда.

А что, если выкрикнуть ругательство – своим нормальным, громким и низким голосом, схватить с соседнего стула рюкзак, отвесить стерве оплеуху и, не оглядываясь на ор классной, опрометью выбежать из кабинета? Ведь я же могу. Могла.

– Не обращай внимания, она слегка не в себе!

Милана манерно поправляет прическу и, оставив в одиночестве верную фрейлину Анечку Кислову, пересаживается к Артёму. Утратив интерес к происходящему, мой краш переключается на общение с ней, а я беспомощно ковыряю лак, заусенцы, свою покрытую ранами душу…

Он что, правда меня не узнал? Или… понял, как тут ко мне относятся, и слился?

Участь фрика, странной девахи с устаревшим макияжем смоки айс, пятерками по всем предметам и тараканами в голове не изменит дурацкий белый бант. Но я верю: кошмар обязательно закончится, мне повезет, и все они сильно пожалеют.

Кто в себе не носит хаоса, тот никогда не породит звезды…

Накрапывает дождь, промозглый ветер забирается за шиворот, рюкзак, нагруженный учебниками, тянет к земле, усиливая ощущение усталости и безнадеги. Смачно харкаю под ноги, сдуваю с лица выбившиеся из косы патлы и спешу к родной пятиэтажной панельке.

Сбрасываю в прихожей ботинки и рюкзак, пролетев мимо притихших мамы, Алины и Бореньки, на поворот замка запираюсь в комнате и падаю лицом в подушку.

Этот ужасный день я еще миллионы раз буду вспоминать перед сном.

– Черт бы меня побрал! – рычу я. – Что со мной не так? Почему Милана снова так легко обошла меня и завладела моей мечтой?..

Рывком поворачиваюсь на спину, подношу к глазам телефон и безучастно листаю ленту новостей, но взгляд застревает на фотографии с чужой школьной линейки. Какой-то… сияющий, до изжоги идеальный парень, похожий сразу на всех книжных любимчиков, несет на плече девочку в белом фартуке, и что-то екает в груди. Но издевательская подпись: «Кто из нас не мечтал оказаться на их месте?» отрезвляет почище попавшего за шиворот льда и вызывает горькую усмешку.

Интернет стерпит все, и я не могу удержаться от комментария.

Глава 3. Глеб

Мама уже дома. У них в детском саду тоже отмечают первое сентября, и она главный человек на этом празднике, потому что работает музыкальным руководителем.

– Картошка остывает! – кричит мама в четвертый раз.

Ей хочется расспросить про линейку и «как все прошло», но об этом рассказывать нечего, а вот про Макарова придется сказать. И все начнется по новой, только дома: ахи-охи, причитания и слезы. Мама у меня вечно всех жалеет. Даже тех, кто этого совершенно не заслуживает. Таких уродов, как Макаров, или опустившихся типов вроде Мишки. Называет их заблудшими и сбившимися с пути. Молится за их души и ставит свечки. Но еще сильнее она жалеет их родителей и теперь наверняка всю ночь проплачет.

Поэтому я тяну как могу, в надежде, что, дожидаясь меня на кухне, она потеряет терпение и уйдет заниматься делами. От разговора все равно не отвертеться, но потом можно будет сказать, что я очень расстроен, и пораньше лечь спать.

– Милый, ты разве не слышишь, что я тебя зову? – Она тихонько заглядывает в комнату. – Почему ты не идешь обедать?

Мама у меня маленькая, щуплая, в обычной одежде похожая на девчонку-подростка. Но ужасные бесформенные юбки и платки, которые она постоянно носит, как это подобает верующим, превращают ее в старушку.

– Извини, – я поднимаю голову от телефона. – Тут дело одно важное. Ты не жди. Я сам все потом погрею.

– Что-то случилось? – В ее светло-серых глазах проскальзывает беспокойство.

– У меня все хорошо.

Я смотрю на нее прямо, пусть убедится, что не «лукавлю». Так она обычно называет мое нежелание о чем-либо рассказывать.

Но сейчас я точно не лукавлю, потому что лично у меня на самом деле все в порядке.

– Как прошла линейка? Как ты справился? Я так жалею, что не смогла пойти.

– Отлично прошла. Всем всё понравилось. Особенно я.

Она улыбается, понимая, что я шучу, но ответ ее устраивает.

– А фотографий нет? Может, кто-то снимал?

В глубине души надеюсь, что подобная глупость никому в голову не пришла, но на такое рассчитывать не приходится, ведь фотка одиннадцатиклассника с первоклашкой на плече – это самый топ. Да я и сам видел десятки направленных в нашу сторону телефонов и камер.

– Снимали, наверное. На школьном сайте потом вывесят.

– Как жалко, – мама тяжело вздыхает. – Мне так хотелось посмотреть. Может, у кого из ребят твоих есть?

Она так говорит «твоих ребят», будто я душа компании и у меня полно закадычных друзей.

– Ребята не могли снимать. Они же были в общем строю. С первоклашками и цветами.

– А их родители?

– Мам, ну какие родители в одиннадцатом классе?

По правде говоря, родителей было полно – и наших, и ашкиных, – но обращаться к ним за фотографиями я точно не стану.

– Ладно, пойду полежу немного. У нас такая суматоха сегодня была – потом тебе расскажу. Только еду, пожалуйста, погрей. Не ленись.

– Обязательно.

Немного выждав, я отправляюсь на кухню.

Под полотенцем на столе обнаруживаются котлеты, пюре и пиала с винегретом. Я тут же ощущаю, что невыносимо проголодался, и, стараясь не шуметь, накидываюсь на еду.

Мама готовит хорошо. Немного однообразно, но я не привереда. Спасибо и на том. Несколько лет назад, когда у Мишки случился передоз, она дневала и ночевала у него в больнице и просто наказывала мне поесть что-нибудь самому. Но тратить деньги на еду было жалко, я же знал, что нам нужно копить, вот и помогал ей. Откладывал и по-настоящему голодал. Сейчас уже понимаю, что был идиотом и моя голодная смерть Мишку не спасла бы, но тогда я казался себе истинным мучеником.

Однако моих жертв мама не оценила и, увидев накопленные деньги, рыдала два дня, обвиняя себя в том, что она плохая мать. Я даже хотел из-за этого утопиться в нашем местном пруду, но подумал, что тогда она будет рыдать еще сильнее, и передумал.

В соцсетях я сижу, как и все. Свои посты не пишу и о себе ничего не рассказываю. Но фотографировать мне нравится. Не себя, а то, что меня окружает дома или на улице. Природу, предметы, людей. Есть в этом некое волшебство: отыскать ракурс, с которого мир выглядит прекрасным. Многие люди живут и не знают, что на все вокруг можно смотреть совершенно по-разному: слева, справа, напрямую, немного присев или, наоборот, приподнявшись, взять объект съемки крупнее или отойти подальше. Главное, найти тот мир, который приятен именно тебе.

В друзьях в ВК у меня числятся двадцать семь человек. Десять из них боты, половина которых стали собачками. Четверо ребят и девчонок с дачи. Трое старинных сетевых друзей со странными никами – с ними мы иногда переписываемся ни о чем. И десять из школы, включая нашу англичанку Марию Николаевну, которая просит всех учеников на нее подписываться.

Поэтому, обнаружив уведомление, что меня отметили на фото, я сильно удивляюсь и немного торможу, прежде чем перейти по ссылке.

Впрочем, загадка раскрывается быстро. Как я и предполагал, моя сиюминутная слава не заставила себя ждать.

На фото я и девочка с колокольчиком у меня на плече.

Я редко выхожу удачно на фото, но здесь, хотя часть моего лица и оттенена кружевами белого фартука первоклашки, выгляжу как модный актер или блогер на красной ковровой дорожке. Такое фото и маме показать не стыдно.

К тому же пост, к которому прикреплена фотография, вопреки ожиданиям, обходится без глума и приколов. Он состоит всего из одной фразы: «Кто из нас не мечтал оказаться на их месте?»

Этот паблик называется «Времена, нравы и мы» и посвящен отдельным эпизодам из жизни обычных людей, городским пейзажам и уличным животным.

Как туда попала наша фотка, неясно, но в паблике семьдесят тысяч подписчиков, так что прислать ее мог кто угодно. Я почти уверен, что автор – один из многочисленных родственников Аси, первоклассницы, которую я нес.

На фотографии мы оба получились здорово, и я рад, почти счастлив, а читая комментарии, испытываю нечто похожее на гордость – до тех пор, пока не натыкаюсь на замечание некой Nelli:

«Клоунада для ботанов».

Обычно я на подобное не реагирую, но злость Nelli непонятна, и становится немного обидно. Где это она углядела клоунаду?

«Спорим, ты мечтала потрясти колокольчик, а тебя забраковали?» – пишу я первое, что приходит на ум, и получаю дерзкий, провоцирующий ответ:

«Спорим, ты понятия не имеешь, о чем я мечтала?»

Раскрываю ее профиль. На аве пара здоровенных ботинок, а в фотоальбомах всякая всячина. Почти как у меня. Житейские красивости сквозь призму личностных заморочек. Как знакомо!

«Отсутствие собственных фоток – явный признак социофобии, – со знанием дела ставлю я диагноз. – Ты мечтала о популярности. Но не сложилось». Последнее, конечно, не очевидно, но как вариант – вполне прокатит. Я пишу это просто так, от нечего делать, и жду, что она ответит нечто в том же духе, потому что у меня страница закрытая и этим тоже можно попрекнуть. А акк моей собеседницы скорей всего фейковый.

Я развлекаюсь, но она вспыхивает неожиданно резко:

«Школьная популярность – показуха и фарс для баранов вроде тебя».

Я, конечно, первый перешел на личности, но оскорблений себе не позволял и вообще уже не уверен, что Nelli – особа женского пола. Шутников, переписывающихся от девчачьего имени, в Сети хоть отбавляй.

«Спорим, ты завидуешь этой девчонке и потому такая злая?» – я нарочно делаю акцент на «злости» и смеюсь в ожидании реакции. Ведь когда разозлившемуся человеку говорят, что он злится, то это выводит его еще сильнее.

«Чему завидовать? Тому, что ее лапает озабоченный ботан?» Точно. Уловка сработала. Сначала я радуюсь, что зацепил оппонетку, и только потом до меня начинает доходить, о чем она вообще пишет.

Снова разглядываю нашу фотографию. Ну да, одна моя рука придерживает Асю за попу, вторая крепко сжимает бедро с другой стороны, но иначе я бы ее не удержал. Мы на репетиции пробовали.

Комментарий тупой, в духе Румянцевой, так что теперь возмущен уже я. Но это не злость, а скорее негодование:

«Что за дичь? Озабоченная ты, раз увидела такое».

«Нужно быть слепой, чтобы не видеть, как этот парень пытается засунуть голову девочке под юбку».

Кровь приливает к затылку. Бред, да и только. Чокнутая девица, или не девица. Но по-любому она очень зря это написала. Если эти комменты прочтет кто-то из нашей школы, то, с учетом моей репутации, эта тема раздуется до грандиозных масштабов.

«Он прикрывается ею от солнца», – не придумав ничего лучше, поясняю я.

Но Nelli, похоже, не дура и сразу соображает, что к чему.

«Вот прикол! Значит, это ты на фотке? Все ясно».

«Что тебе ясно?»

«Что ты не только озабоченный ботан и баран, но и лузер. Ведь только лузеры оправдываются в интернете».

Больше мне не забавно. Собрав волю в кулак, я взываю к собственным выдержке и благоразумию.

«Можешь считать меня кем угодно, но я, по крайней мере, не хожу по пабликам и не хейчу людей из-за собственных комплексов».

«Комплексы? А что это?»

Чувствуется, что она пребывает в боевом настроении и собирается продолжать препираться. Что-то в моих словах задело ее, и я, возвратившись в начало, перечитываю нашу переписку, а потом отвечаю:

«Комплексы – это когда трусливо поливаешь грязью реального человека с фейкового акка и радуешься, что он о тебе ничего не знает, потому что в офлайне ты никому не нужна и ничего собой не представляешь».

Получается жестко, я не то чтобы хотел именно так, но не раскаиваюсь. Таким, как она, полезно призадуматься.

«Я не фейк, и у меня все хорошо», – на этот раз оправдывается она. Значит, я угадал.

«Если ты не фейк, то мне жаль тебя. У тебя нет настоящей жизни. Друзей или родных. У тебя даже котиков в ленте нет. Спорим, ты лежишь в больнице, тебе плохо и ты ненавидишь весь мир?»

«Что за чушь?»

«Ты сидишь в тюрьме?»

«Открой свой профиль! Посмотрим, чем ты сможешь похвастаться».

«Ради тебя? Ну уж нет».

«Испугался? А так красиво болтал про комплексы. Я тебе по одним аудио диагноз поставлю».

«Скинь свою фотку, и я подумаю».

«А вот сейчас ты уже оборзел».

«Нет, ну а что? Как по мне – справедливо. Ты знаешь, как я выгляжу, и поэтому прицепилась, а я тебя не видел и не понимаю, стоит ли тратить на тебя свое время».

Вот тут-то она и взрывается. Пишет какие-то гадости, посылает меня, обзывает, но потом вдруг удаляет все свои комментарии в ветке и исчезает из Сети.

Пюре остыло, а котлеты я не заметил, как съел. Даже обидно, будто их и не было. Доскребаю винегрет и, помыв посуду, возвращаюсь к себе в комнату. Рерайт занимает около часа, после отправляю статьи заказчикам. Встает мама, зовет пить чай, но я вспоминаю про Макарова и отказываюсь. Чем позже она о нем узнает, тем лучше.

После перепалки с Nelli во мне бродит непонятный нерв, а потом вдруг накатывают угрызения совести. А вдруг она инвалид или калека? Может, у нее на самом деле одинокая и несчастная жизнь? Я ничего не знаю о ней, а значит, нечего навешивать ярлыки и говорить то, что я выдал в запале. А что, если у нее случилось несчастье? Или период реабилитации? Мишка в подобные моменты тоже очень злой. Просто так, на всех. И ему нужна поддержка, а не критика.

Мне становится вконец стыдно – до такой степени, что перехожу на все еще раскрытую вкладку с ее страницей и пишу сообщение:

«Извини, если обидел. Ничего личного. Если хочешь, добавляйся в друзья. Посмотришь профиль. Своих фоток у меня тоже нет, но ты и так знаешь, как я выгляжу».

Спустя полчаса Nelli возвращается в Сеть, читает мое послание, однако отвечает не сразу. После все же снисходит:

«На идиотов я не обижаюсь, а в друзьях ты мне не сдался. Я тебя знать не знаю, и на профиль твой плевать».

Она снова лезет в бутылку, а я ругаю себя за то, что каждый раз попадаю в дурацкое положение, пытаясь оправдать поступки людей. И решаю ничего больше не отвечать. Закрываю страницу с ботинками и с обреченным видом плетусь на кухню рассказывать маме о Макарове и Алисе.

Вечер предстоит не из легких.

Глава 4. Нелли

– Придурок! Да твое самомнение не влезет в грузовик!

Я в сердцах швыряю телефон на тумбочку и закрываю глаза. Злость все еще пощипывает кончики пальцев, но способность мыслить здраво потихоньку возвращается: я нагородила невесть что незнакомому человеку. Мама права: у меня огромные проблемы с контролем гнева.

Ума не приложу, как этот ботаник сумел задеть меня за живое, – неужели пара десятков фото с небом, серыми многоэтажками и моими видавшими виды ботинками могут настолько сильно рассекретить личность?

«Спорим, ты мечтала, а тебя забраковали…»

«У тебя даже друзей нет…»

– Ну конечно же. Зато у тебя, выскочки, наверняка целая куча прихлебателей!

Поднимаюсь с дивана, тщательно разглаживаю складки на пушистом пледе и бесцельно прогуливаюсь от окна к двери и обратно. Ну и пусть у меня нет реальной жизни. Да и откуда ей взяться? Все, кого я знаю, находят компашки по интересам либо в школе, либо во дворе. В нашем дворе живут одни бабки. Появился Артём, да и тот…

Снова хватаюсь за телефон, но тут же его откладываю. Такие придурки, как этот тип из интернета – с внешностью хорошего парня и приторной улыбочкой, – вращаются в высших сферах, и проблемы простых смертных им неведомы. В реале он бы состряпал брезгливую физиономию и демонстративно прошел мимо.

Но он хотя бы извинился, так что… пускай живет.

К тому же спор с ним отвлек меня от ужасающего школьного провала: я так увлеклась состязанием в остроумии, что позабыла о медовых глазах и длиннющих ресницах Артёма, однако теперь наваждение возвращается, давит на горло и мешает нормально дышать.

Как ни крути, опозориться не входило в мои планы, но когда это жизнь шла по плану?..

Снимаю ненавистные блузку с юбкой и прячу подальше – в глубины платяного шкафа, влезаю в растянутую футболку и, плюхнувшись на крутящийся стул, выдвигаю верхний ящик видавшего виды стола. В нем сотнями пошлых кричащих оттенков переливаются лоскуты ткани, мотки ниток, клубки и тесемки, стеклярус и бисер.

Вооружившись тяжелыми портновскими ножницами, вырезаю из лилового атласа детали нового платья для несчастной куклы и старательно сметываю. Тревоги и проблемы отлетают на десятый план.

Реставрацией игрушек я занялась в раннем детстве – уже и не помню, по какой причине. Мне нравилось склеивать сломанные детали из пластика, приглаживать всклокоченные искусственные волосы, чинить одежду. Позже я начала менять куклам макияж, стиль и прически, создавая новые личности. Возможно, это происходило потому, что безучастные красотки с глупыми глазами казались похожими на маму, и мне отчаянно хотелось наставить их на истинный путь и вразумить.

Если быть до конца откровенной, своего увлечения я стыжусь – слишком уж оно выбивается из моего темного образа. Однако в прошлом году обнаружилось, что реставрация может приносить неплохие деньги: если купить по объявлениям редкую старую Барби и привести в божеский вид, коллекционеры ее с руками оторвут. Теперь я могу позволить себе по-настоящему крутые шмотки, косметику и походы в кафе, а еще – незаметно подкладывать деньги в мамин кошелек (хотя она определенно догадывается о природе их возникновения и, обнаружив пару лишних тысяч, становится сентиментальной).

Я нанизываю на иголку сложенную вдвое ткань, но успокоиться все равно не получается: обидные слова придурка из Сети и полный недоумения взгляд Артёма всплывают в памяти, и я чертыхаюсь, уколов палец.

Мое взаимодействие с парнями из школы всегда сводилось к ожиданию подвоха и ожесточенным перепалкам, с ними я умею лишь краснеть или огрызаться. Впрочем, сегодня общения хватило с лихвой, но оба собеседника оказались ничуть не лучше какого-нибудь Боброва: сразу же раскусили меня и слились. Только один деликатно промолчал, а второй…

Телефон разражается противным жужжанием. Можно не проверять: ожил классный чат – не тот, где «сливки общества» сплетничают и дружат против кого-то (и где меня нет), а официальный, созданный, когда мы были еще первоклашками. Большую часть времени он позабыт-позаброшен и покрыт пылью и паутиной, но по праздникам пополняется дурацкими картинками, стихами и роликами.

Короткие оповещения не прекращаются, и любопытство берет верх. Я тянусь к своему верному чуду техники в чехле с белыми черепушками и обнаруживаю на экране новый диалог.

Как ни странно, начала его Милана:

«Ребята, родители до завтрашнего вечера в отъезде. Предлагаю собраться у меня. Выпивка, вписка, культурная программа – как всегда, на уровне. Кто за?»

Далее следуют многочисленные восторги и единодушная поддержка начинания: кто-то уточняет адрес, кто-то обещает принести спиртное и кальян или привести друзей.

Странно, что мои однокласснички обсуждают предстоящую тусовку именно здесь, но, вообще-то, мне наплевать. Не хожу на их посиделки, потому что опасаюсь умереть от скуки или сломать зубы, сжимая челюсти от лютого испанского стыда за этих идиотов.

С тоской листаю все прибывающий поток сообщений и вдруг натыкаюсь на короткое: «Я в деле». С фотографии контакта широко улыбается Артём, и к щекам приливает жар.

Так вот на кого рассчитан спектакль. Он будет там.

Мысли опять теряют стройность и разбредаются, как глупое стадо:

«…Шансы не равны нулю, пока его не переманили в один из закрытых чатов и окончательно не промыли мозги. На пустое место не пялятся так, как он пялился на меня во дворе…»

Сжимаю и разжимаю кулаки, прогоняя нарастающее оцепенение. Я не муха в сиропе, не рыба-ведьма – я человек, и уж точно не самый последний.

Приглашение Миланы распространяется на всех, так почему бы не заявиться на их праздник жизни и самую малость его не подпортить?

Я откладываю иголку, задвигаю ящик и решительно выбираюсь наружу – в хаос заваленной хламом и детскими игрушками квартиры.

Алина, облаченная в атласный цветастый халатик, делает селфи на фоне безвкусных обоев в восточном стиле, но тут же поспешно прячет телефон в карман.

– Как прошло? – Она хватает меня за локоть: – Скажи, что Артём на тебя запал! Запал же?

Признаться в том, что не запал, я не могу, поэтому изображаю сильную и независимую женщину:

– Я миллионы раз говорила тебе: он мне не нравится! – С садистским удовольствием наблюдаю за разочарованным лицом сестрицы и освобождаю руку. – Есть жизнь и за пределами твоего понимания мира. Может, стоит раскрыть глаза?

– Пф-ф… – Алина обиженно надувает губы и демонстративно отворачивается.

Меньше всего на свете мне хочется обижать маму или сестру, но я постоянно задеваю их чувства. Хотя, справедливости ради, холодный душ здравой критики им не повредит.

Тут же вспоминаю о причинах, побудивших меня выйти из комнаты, но сестра уже включила режим обиженного ребенка и не реагирует на просьбы. Приходится умолять:

– Ладно. Почти сработало: я иду на вечеринку к Людке Орловой. Он будет там, нужна твоя помощь. Систер, ну хватит дуться…

Из гостиной выглядывает мама, явно подслушавшая наш разговор:

– Вечеринка, говоришь? Значит, получилось и они все-таки тебя пригласили? Мама плохого не посоветует, не зря же она – стилист-парикмахер!

Разубеждать еще и маму никакого желания нет, и, видя гордость в ее серых глазах, я второй раз за день добровольно становлюсь подопытным кроликом: падаю в кресло перед огромным зеркалом и сдаюсь на милость профессионала.

Вообще-то, я и сама неплохо справляюсь: обожаю мрачные тона и черный цвет, шнуровки, чокеры, заклепки и оборочки. Где-то в глубинах памяти телефона хранится целая папка с фотографиями моих экспериментов над собственной внешностью.

Иногда, разглядывая их, я впадаю в ничем не мотивированную эйфорию и почти решаюсь выложить фото в Сеть для миллионов будущих подписчиков. Но потом, присмотревшись к губам странной формы, широко расставленным глазам, чересчур большому носу и веснушкам, признаю, что Милана права. Таких чучел еще поискать…

Спустя час экзекуция заканчивается: дражайшие родственницы откладывают расчески и, глядя на меня, стонут от восторга, цокая языками. Даже Борис перестает грызть резинового Спанч Боба и подозрительно разглядывает незнакомую тетку. Я не разделяю их воодушевления – платье из Алининого гардероба чересчур короткое, явно жмет в груди и вот-вот треснет на бедрах, аккуратные стрелки наверняка размажутся, а французская коса превратится в крысиный хвост: я из тех неудачниц, что не умеют себя нести.

«…Ты никому не нужна и ничего собой не представляешь…» – нудеж ботаника опять прорывается из памяти, и я трясу головой:

– Без тебя знаю…

Натягиваю любимую косуху и тяжеленные ботинки – они нарушают образ расфуфыренной идиотки, зато напоминают о моей истинной сущности и надежно удерживают на земле.

Мама увязывается следом и наконец применяет ко мне коронную фразу всех родителей:

– Неля, не болтайся одна по улицам. Возвращайся не позже десяти. Иначе…

– Карета превратится в тыкву… – бурчу я себе под нос и отваливаю.

Думаю, я буду дома гораздо раньше.

* * *

Особняк родителей Миланы расположен неподалеку – двадцать минут прогулочным шагом, и старый рабочий район сменяется аккуратно подстриженными лужайками и глухими заборами элитного пригородного поселка. Контрасты провинции: гимназий и частных школ в городе нет, поэтому здешние мажоры учатся вместе с простыми смертными.

Наша «звезда» Милана живет не в самом богатом, но вполне милом коттедже, о котором такие, как я, не могут даже мечтать. Сейчас уже не верится, что в начальных классах, когда мы еще не обзавелись социальными ролями изгоев, фриков, омежек, альфачей и королев, я часто захаживала к ней в гости, – мы играли в куклы, смотрели мультфильмы на огромном плоском экране, менялись карандашами и ластиками и, в общем… на самом деле, до пятого класса мы были лучшими подругами.

На красные черепичные крыши опускаются сумерки, где-то захлебывается лаем цепной пес. Со двора доносится уханье басов ультрамодного бэнгера, хохот и гул голосов.

Уняв глубоким вдохом мандраж, нажимаю на холодную кнопку звонка – за коваными воротами раздается мелодичная трель. Одна из створок распахивается, в проеме возникает Милана, ее и без того огромные, как блюдца, глаза лезут на лоб:

– Ведьма? Какого лешего? А что это ты так вырядилась?

За плечом хозяйки вечера нарисовывается Артём, и та спешно меняет гнев на милость:

– Прошу к нашему шалашу…

Медовый взгляд парня чересчур надолго задерживается в районе моего бюста, и я не нахожусь с ответом: мозги свело.

– Ого, Кузя! У тебя, оказывается, сиськи есть!

Юморист номер два Паша Савкин нетвердой походкой ковыляет к дорожке и изображает округлость в районе груди, а его закадычный дружок Бобров, присвистнув, скалится:

– А почему в школу не надеваешь?

– Чтобы вы не перевозбудились, сопляки.

Артём, явно оценивший мою отповедь, снова пялится – то ли удивленно, то ли оценивающе, и из-под тяжеленных ботинок уезжает вымощенная булыжником дорожка. Я ускоряю шаг и прохожу мимо. Отчаянно прислушиваюсь, но красавчик за мной не идет.

Вообще-то, заявившись сюда, я сильно рискую. Милана запросто может вцепиться мне в волосы или треснуть кулаком под дых, а одноклассники достанут телефоны, чтобы снять очередную эпичную драку, поделиться ею в чатиках и поугорать.

Замечаю пустую скамейку, окруженную огромными камнями и молоденькими туями, и быстренько ее занимаю – отсюда открывается прекрасный вид на происходящее, зато меня не видит никто.

С заходом солнца зверски похолодало и навалилась тоска по прошлому. В этом ухоженном, чистеньком дворе мы играли в прятки, перевязывали лапу бродячему псу, бегали наперегонки по узким дорожкам, смотрели на звезды, и маме стоило огромных трудов дозваться меня домой.

Но однажды Люда перестала отвечать на звонки и сообщения, пропала на пару недель, воспылала ко мне чистейшей, разъедающей ненавистью и превратилась в Милану.

Под навесом громадной террасы сияют желтыми огоньками гирлянды, длинный стол заставлен бутылками, банками, коробками от пиццы и пластиковыми стаканами, у изгороди дымится мангал и толпятся ребята – знакомые и не очень. Кто-то в сотый раз включил навязчивый рэп, перебравшие пива Вовочка и Паша, сграбастав в охапку пьяных девиц, устроили на газоне грязные танцы.

А ведь этот газон наверняка подстригал садовник… И людям из клининговой службы утром придется собирать с участка мусор.

Скучно. Нет, грустно.

Грустно до слез.

Потому что детство прошло, а стать сияющей феей с волшебным колокольчиком не получилось. Потому что школьная пора заканчивается, а у меня вообще ни черта не вышло.

Артём куда-то запропастился, ему нечего мне сказать, и все сильнее одолевает вопрос: какого лешего я тут делаю?

Кутаюсь в косуху, нашариваю в кармане телефон и некстати вспоминаю ботаника: наверняка уже спит и видит десятый сон. Долго выискиваю в списке сообщество «Времена, нравы и мы» и зачем-то рассматриваю ту самую фотографию – через нее пробиваются несбывшиеся мечты, а издевательская подпись под ней окончательно убеждает: мир ко мне несправедлив. И парень, сияющий на переднем плане, тоже.

Отвожу руку подальше и делаю фото: мангал, люди с бутылками, красное платье, ботинки… но лица не свечу. Вдруг он на самом деле извращенец и любитель всяких непотребств?

Рэп сменяется на медляк. Из ниоткуда появляется Артём – изящно поправляет волосы, болтает с восторженными девчонками, и свет далекого фонаря образует над его головой золотистый нимб.

Застегиваюсь под горло и покидаю скамейку. Нет у него никакого интереса. Было глупо сюда приходить и на что-то рассчитывать.

Лавируя среди разгоряченных парочек, пробираюсь к воротам, но теплая ладонь ложится на поясницу и вынуждает задержаться. Медовые глаза заглядывают в мои, и у меня на миг останавливается сердце.

– Все, я понял, кто ты… – Бархатный шепот Артёма щекочет ухо, и неведомая сила увлекает в параллельную реальность. – Прости, что не сразу узнал. Обычно ты… немного по-другому выглядишь. Раз уж мы соседи, будем друзьями?

Растерянно моргаю и еле слышно пищу:

– Давай…

– Потанцуем?

– Хорошо…

Огоньки гирлянд расплываются мутными пятнами, звуки музыки сливаются в фоновый шум. Настойчивая рука задает направление: то подталкивает, то отпускает, норовит опуститься ниже, но этого не происходит. Под ногами исчезает опора, мы парим в ночном воздухе.

Я всегда презирала рассказы Алины о многочисленных влюбленностях, а теперь сама вляпалась – и установки быть осторожнее не помогли.

– Что за парфюм? – шелестят у уха его слова, дыхание обжигает шею, но в следующий миг за шиворот заливается что-то ледяное и мерзкое.

Ахнув, прихожу в себя, и реальность распадается на пересвеченные кадры: мангал под крышей, зеленые туи, офигевших одноклассников, пристально наблюдающих за инцидентом, наполовину опустевший стакан с пивом в руках идиотки Миланы…

Судя по всему, его остатки прямо сейчас стекают по моей спине.

Артём отшатывается, с плохо скрываемой брезгливостью оглядывает ладони и озирается в поисках полотенца или салфетки. Мне холодно, противно и стыдно настолько, что хочется заорать.

– Споткнулась… – Губы Миланы растягиваются в поганой ухмылочке. – Но парфюм с нотками пива подходит тебе больше, нельма!

Эта тупица бесит до изжоги, ярость выжигает все внутри.

– А ты меняешь парфюм, когда вместо забитой Людки Орловой становишься Миланой?

Артём поднимает голову и прищуривается, и уязвленная «звезда» переходит на ультразвук:

– Вали отсюда, дочка шлюхи! Не приставай к гостям! Не видишь: с тобой никто не желает общаться!

Если бы взглядом можно было испепелить, я бы не задумываясь сделала это, но проснувшийся здравый смысл быстро приводит меня в чувство. Нужно остановиться, иначе соревнование за внимание самца доведет нас обеих до скотского состояния. Только мне, в отличие от Орловой, оно выйдет боком.

Разворачиваюсь на тяжеленных подошвах и, от души грохнув калиткой, ухожу. Лязг железа и смех одноклассников еще пару минут звенят в ушах, а потом наступает тишина.

Фонари с переменным успехом отгоняют от дороги непроглядный мрак, но он все равно норовит выползти, настигнуть и наброситься со спины. От страха сосет под ложечкой.

В отражении ослепшей витрины давно закрытого универмага вижу себя – жалкую, потрепанную, но не сломленную. Хотя кого я обманываю?.. Сломленную. Настолько, что иногда кажется: избавление от страданий принесет только смерть.

Смачно харкаю под ноги и рычу, отводя душу:

– Ненавижу! Как же я вас ненавижу, придурки!

Окна в пятиэтажках давно погасли, на улицах безлюдно, лишь моя длинная тень извивается далеко впереди. По ней медленно проезжает красная спортивная тачка и, дребезжа и громыхая басами, тормозит у гаражей, а я охаю: неужто трусливый урод Серега – бывший парень моей сестры – вернулся в город?.. Надо бы позвонить Алине и огорошить ее сенсационной новостью, но я не даю идее хода. Хватит с нее переживаний из-за этого недоумка с раздутым эго.

Прячусь в темноте подворотни и, прижавшись спиной к стене, пережидаю опасность.

Ох, напрасно мама безоговорочно мне доверяет: домой я не приду ни в десять, ни в одиннадцать, ни в двенадцать. Потому что не смогу создать видимость радости и счастья.

Тысячи тонн черного космоса давят на голову: я одна. Совершенно одна… Одиночкам противопоказаны мечты и надежды.

«…Если ты не фейк, то мне тебя жаль. У тебя нет жизни…»

«Надо же, какие мы проницательные!.. Хорошо хоть, ты не обделен обожанием и любовью ближних!» – Залезаю в злосчастный диалог и перехожу к профилю «Глеб Филатов».

Ботаник в Сети.

Шмыгаю носом, заправляю за уши волосы, выбившиеся из прически, и, выбрав самый удачный ракурс, делаю пару крупных планов. Как водится, макияж размазался, и нос распух от слез и холода, но я из принципа не буду накладывать фильтры и приукрашивать действительность.

Отправляю запрос дружбы и готовлюсь к мучительному ожиданию. Меня колотит, как перед выступлением на идиотском конкурсе чтецов, но занудный придурок практически сразу одобряет заявку, и я едва не роняю телефон в траву.

Опускаюсь на корточки и, закусив губу, пишу в личку:

«Я не фейк. Не в тюрьме и не больная. У меня есть жизнь. Прямо сейчас я развлекаюсь и гуляю по улицам. И не прячусь от мира за закрытым профилем».

Проставляю галочки возле сегодняшних фотографий, создающих видимость движа и моих модельных форм, и со странным злорадством нажимаю на значок «поделиться».

Глава 5. Глеб

Я люблю лето за то, что в нем есть дача. Чудесное место, где я – это совсем другой я.

Не такой, как в Москве – молчаливый чудак-одиночка, – а тот я, каким чувствую себя на самом деле: независимый, сильный и смелый.

На даче о Святоше никто не знает, там все зовут меня только Глебом и уважают.

Мама дачу не любит и уже много лет туда не ездит, поэтому я живу там один. Не совсем-совсем один, конечно, поскольку в большом доме, который мама сдает на лето, всегда кто-нибудь есть, но я обитаю на том же участке, только в бытовке, и при желании могу по несколько дней не видеть съемщиков. Могу гулять сколько влезет, ходить куда захочу и делать что вздумается. Для местных ребят я крутой и взрослый. В отличие от них, я много читаю и умею выдавать прочитанное за собственное глубокомыслие, а также частенько поддерживаю всякие их авантюры вроде ночного похода в заброшенный монастырь или вылазки в коровники.

Поэтому, когда мне становится совсем тошно, я просто открываю дачные фотки и бездумно листаю их, пытаясь представить, будто я и сейчас там.

Сегодня вечером тошно. Как я и ожидал, из-за Макарова и Алисы маму накрывает истерика. Услышав новость, она сначала впадает в прострацию, переспрашивает по сто раз, пытается выяснить подробности, которых я не знаю, потом мечется, решив, что нужно позвонить их родителям, чтобы выразить соболезнования (из-за того, что мама работает в детском саду, она знает почти всех в округе), и уже после разговора с ними накручивается по полной. Достает мои школьные фотки с первого класса, выискивает на них Макарова и, заливаясь слезами, громко молится за его упокоение.

Обстановка не для слабонервных. Видеть маму такой невыносимо, а уйти к себе я не могу, потому что, если это вовремя не прекратить, у нее начнется паническая атака и все растянется на несколько дней. Она не сможет ходить на работу и будет названивать в реабилитационный центр, надумав, что Мишка находится при смерти. Мы уже такое проходили.

Приходится отпаивать ее травяным сбором и валокордином, хотя они на нее слабо действуют. Только притупляют сознание. Эффективнее всего подсунуть таблетку феназепама, но мама боится любых препаратов, считая, что они могут вызвать привыкание, поэтому соглашается лишь в особых случаях, когда сама понимает, что по-другому никак.

– Премилосердный Господи, услышь молитву мою за рабов Твоих Александра и Елизавету, по неисповедимым судьбам Твоим внезапно похищенным от нас смертью; пощади и помилуй претрепетные их души, призванные на беспристрастный Твой суд. Да не обличи их яростью Твоей и не накажи гневом Своим, но пощади и помилуй ради крестных страданий Твоих…

– Ладно, мам, хватит уже. Завтра сходишь в церковь, свечку поставишь и все будет норм.

– Что значит норм? – Ее бесцветные губы негодующе дрожат. – Как так норм? Я не понимаю ни этого слова, ни твоего равнодушного тона.

– Просто от того, что ты плачешь, ничего не изменится, и от этих молитв никто не воскреснет.

– Зачем ты ёрничаешь? – смотрит с укором мама. – Ты прекрасно знаешь, что я молюсь о душах.

– Батюшка говорил, что скорбь не должна переходить в отчаяние, потому что этим ты ввергаешь их души в смятение.

– Это правда, – она шумно сморкается, откладывает фотографии и немного приходит в себя. – Но давай-ка и ты помолись.

– Мам, они нам никто. Ни друзья, ни родственники – просто какие-то типы из школы.

– Как ты так можешь? Это же дети!

Слово «дети» в маминых устах обладает особой святостью, и тут уж любые аргументы бессильны.

Вот только «дети» и Макаров – понятия друг с другом не совместимые.

Макаров был жестоким, циничным и равнодушным гадом, унижающим и использующим людей. Такие, как он, никогда не бывают детьми в полном смысле.

Их души, о которых так молится мама, испорчены с рождения.

Перед глазами встает его перекошенное злобой лицо, когда он бьет меня за гаражами. Я послал его при всем классе и не собирался извиняться. Мне очень больно, но, сцепив зубы, я вижу помутившиеся от остервенения глаза и наслаждаюсь его бессилием. Бьет он, а побеждаю все равно я. Так я всегда себе говорю, когда приходится терпеть.

– Погоди-ка, – мама настораживается. – Я вспомнила. У тебя, кажется, был с Сашей конфликт.

Ну слава богу, «вспомнила» она! А я и не надеялся. Пять лет макаровского террора и буллинга были для нее лишь «особенностями переходного возраста», причем моего. Так она объясняла причины моих прогулов директрисе.

Понятное дело, в детали так называемого «конфликта» я ее не посвящал, но, прекрасно зная, что я ненавижу Макарова всем сердцем, она все равно пытается взывать к моей человечности:

– Ты должен простить его, Глеб. Какие бы разногласия между вами ни стояли. Сейчас это особенно важно. Простить и самому попросить прощения. Скажи: я прощаю все, что нанесло мне обиду. Я прощаю все, что причинило мне боль, страдание и ожесточение…

– Пожалуйста, перестань. Я не собираюсь прощать Макарова!

– Очень тебя прошу, ради меня. Избавляясь от всякого рода злобы, мы очищаемся сами.

– Давай вместе посмотрим какое-нибудь кино? – предлагаю я. – Хочешь «Собаку на сене» или «Шербурские зонтики»?

Мама молча встает, наливает чайник и ставит его кипятиться. Отворачиваясь, она продолжает тихонько плакать, и я иду за новой порцией бумажных платков, а когда возвращаюсь, застаю ее с Мишкиным альбомом в руках.

Началось. Теперь она будет всю ночь его рассматривать и ругать себя за то, что «недоглядела» и «упустила».

– Ложись, пожалуйста, спать. – Я осторожно забираю у нее альбом. – Тебе сейчас это не нужно. Сегодня вообще праздник. Забыла?

И тут меня осеняет.

Быстро лезу в телефон, открываю фотографию с Асей на плече и сую ей под нос.

Трясущимися руками мама осторожно берет телефон, подносит к глазам и с тяжелым вздохом возвращает:

– А ведь Миша тоже мог бы стать таким.

– Но за меня-то ты хоть немного рада? – Тема Миши у нас всегда на первом плане, чего бы это не касалось.

– Конечно рада. – Но ее голос звучит бесцветно и равнодушно. – Ты красивый и счастливый. Не всем так повезло, как тебе. Кто-то и вовсе не дожил.

Она снова всхлипывает, и я чувствую, как начинаю закипать.

– Давай ты выпьешь феназепам?

– Ой, нет, что ты? Я с него потом несколько дней сама не своя.

– Давай-давай, – я открываю шкафчик с лекарствами и роюсь в пластиковой корзинке. – Тебе нужно успокоиться. Завтра дети в сад придут, а ты вся заплаканная и несчастная. Вот они обрадуются…

Это единственный аргумент, который всегда срабатывает. Для садовских детей мама самый веселый и позитивный человек на свете. Она с ними дурачится, поет песни, танцует и говорит смешным голосом. Для них она мультяшный персонаж, а мультяшные персонажи плачут и грустят понарошку.

Дачные фотки помогают немного отвлечься и напоминают о том, что жизнь – это не только страдания и скорбь, но еще и лето. Которое, увы, только-только закончилось и до которого нужно пережить осень, зиму и весну.

Сообщение Nelli приходит настолько неожиданно, что не сразу вспоминаю, кто это.

Фотографии с какой-то вечеринки. Просто тусовка. Танцующие люди, шашлыки, нечто без фокуса и цели, лишь попавшие в кадр ботинки – те же самые, что и на ее аватарке, намекают на то, что эти снимки были сделаны осознанно, а не сработала автоматическая камера.

Что она пытается этим сказать, не совсем понятно. Должно быть, нечто в продолжение нашего с ней бодания.

Вроде бы и нужно что-то ответить, но настроение безвозвратно потеряно. Теперь мне самому стыдно за приторно-жизнерадостную фотку с линейки. И чего я так ей обрадовался? Даже мама посчитала, что некрасиво выглядеть столь благополучным.

Некоторое время размышляю о том, не написать ли админу паблика с требованием удалить снимок. «Показуха и фарс». Nelli права, на фото не я, а какой-то другой парень. Красивый и, как сказала мама, счастливый, а еще ботан, баран и лузер.

Что ж, пожалуй, сетевая тролльша разглядела меня получше родной матери.

Красным колокольчиком загорается уведомление о подтверждении запроса на дружбу.

Я не против. Пусть полазит по странице. Время позднее, а небольшой сетевой срач – неплохое средство, чтобы сбросить дневной негатив перед сном.

Но сейчас я не в форме и не готов отбиваться. Станет наезжать, уныло приму все как есть, и дело с концом.

Однако неожиданно она пишет странное:

«Я не фейк. Не в тюрьме и не больная. У меня есть жизнь. Прямо сейчас я развлекаюсь и гуляю по улицам. И не прячусь от мира за закрытым профилем». Следом подгружается фотка с селфи. Яркая симпатичная блондинка с тонким носом и белой кожей. Волосы чуть растрепались и рассыпались по плечам, ресницы опущены, взгляд устремлен в телефон. Лицо у нее нежное, гладкое, шея тонкая, пухлые губы чуть приоткрыты. Девушка слишком красивая, чтобы я поверил в то, что это Nelli.

Но для выяснений не время. Я закрываю экран ноута, и меня обступает серая, угрюмая темнота. В квартире тихо, слышно только, как наверху кто-то смотрит телевизор. Мама, к счастью, спит, и я тоже уговариваю себя заснуть, но вместо этого долго лежу, уставившись в потолок, и думаю о том, как сложилась бы моя жизнь, не стань Мишка наркоманом.

* * *

Утро второго сентября такое же теплое и ясное, как накануне. На улице царит оживленная суета. Взрослые разъезжаются по работам, дети бегут в школу, малышей ведут в садик. Дворники скребут асфальт метлами, голуби греются на солнце, под ногами на дорожке замечаю первый желтый лист.

– Святоша, стой!

Снова угораздило пересечься с Румянцевой. Немного замедляюсь, поджидая ее.

– Ты чего, обалдел? – Она оглядывает меня с ног до головы и хмурится: – В школе же траур! А на тебе белая рубашка.

– Ничего не знаю. – На самом деле я совершенно забыл, что Жанна Ильинична предупреждала насчет одежды.

– Не знаешь о трауре? – Она зло прищуривается. – Или, может, для тебя смерть Макарова – праздник?

– Восхищаюсь твоей проницательностью.

– Нет, правда, Филатов, признайся, ты же счастлив?

Еще одна. Похоже, летние каникулы придали моему лицу непозволительно расслабленное выражение.

– Счастье, Румянцева, – это деятельность души в полноте добродетели. Ты знаешь, что такое добродетель?

– Блин! Хватит выносить мозг своей церковной мутотенью.

– Добродетель придумали еще древние греки-философы.

– Тебя в белом в школу не пустят. Лучше вернись и переоденься.

– И не подумаю.

Бесит, что Макаров вроде бы умер, а все равно из-за него кипиш.

Однако Румянцева оказывается права – завучиха на входе в школу, завидев мою белую рубашку, набрасывается с упреками, после чего, не дав опомниться, хватает под локоть и тащит к директору.

Не ожидал, что до этого дойдет. Директриса у нас молодая, но крикливая и взбалмошная. Захочет – раздует такой скандал, мама не горюй.

Внутренне я приготовился к худшему, однако, как только мы входим в кабинет и директриса вскидывает голову, завучиха тут же объявляет:

– Елена Львовна, я нашла, кто съездит на кладбище. Явился в белой рубашке. Совсем уже!

Директриса морщится, будто припоминает, как меня зовут. Глаза у нее воспаленные, красные. Похоже, тоже переживает.

– А, Филатов, хорошо. Поезжай тогда. Только сделай, пожалуйста, качественные фотографии – такие, чтобы не стыдно было на школьном сайте разместить. И обязательно с нашими венками. Понял? Там их много разных. Найди наши!

Через десять минут я, с трудом понимая, как меня угораздило, уже сижу в автобусе, направляющемся в сторону кладбища, где похоронили Макарова. Вот уж и правда, чем сильнее от чего-то бежишь, тем настойчивее оно преследует.

Дорога до кладбища занимает сорок минут, а нахожусь я там не дольше десяти.

Покупаю у бабушек две пластиковые гвоздики и оставляю их на могиле Алисы, а на холмик Макарова стараюсь смотреть только через камеру телефона, пока фотографирую. Не хочу ни думать о нем, ни вспоминать.

Но все равно, когда еду обратно и пересматриваю снимки, удаляя неудачные, невольно задерживаюсь на фотографии с большим школьным венком на фоне серой могильной плиты. А потом вдруг беру и, не преминув подписать: «У меня тоже есть жизнь», отправляю эту фотку Nelli, пускай полюбуется.

Глава 6. Нелли

Я продрогла до костей – пальцы не слушаются, а зубы стучат.

Тихонько поворачиваю в замке ключ, аккуратно составляю ботинки на обувной полке, вешаю косуху на золоченый крючок и на цыпочках пробираюсь в ванную.

В ней тепло и сыро, по зеркалу стекают струйки воды: видно, мама ждала меня и долго не ложилась спать, однако сейчас квартира погружена в благословенную тишину. Избавляюсь от тесного платья – оно воняет пивом, и я без сожалений забрасываю его в стиральную машину. Теперь понятно, почему такая одежда в почете у всяких извращенцев: носить ее – настоящая пытка.

Дрожа всем телом, встаю под горячий душ и наконец заново обретаю руки и ноги.

Согласна: просидеть полночи на пожарной лестнице, привинченной к стене заброшенного универмага, глупо. Но явиться в таком состоянии домой и наорать на маму тоже стало бы не лучшим решением.

Пусть думает, что я зависла в компании и потеряла счет времени. В самом деле, не признаваться же ей, что пялилась в темноту с россыпями холодных огней, шмыгала носом, с мазохистским удовольствием прокручивала в голове момент очередного эпичного позора и все сильнее погружалась на дно, с которого можно не всплыть.

Черт возьми, все складывалось так удачно!.. И сегодняшний танец – первый после неуклюжей попытки столетней давности, когда очарованный ботаник из седьмого «В» отдавил мне все ноги, – был похож на сон.

Я бы все отдала, лишь бы Артём не слышал фразы этой разукрашенной стервы про мою мать, но беда в том, что Милана отчасти права: мама живет легко. А в небольшом городе оправдания вроде «я молода и свободна» не прокатывают и работают против тебя же.

Я кутаюсь в огромное махровое полотенце с изображением желтой уточки, крадусь в комнату и, плотно притворив дверь, натягиваю любимую безразмерную футболку.

Небо за окном светлеет с востока, предметы мебели в утренних сумерках кажутся ожившими великанами – мрачными, молчаливыми, скрывающими страшные тайны.

Заторможенные мысли похожи на обрывки снов, ноги становятся ватными.

Заползаю под плед, ощущаю блаженство и проваливаюсь в темный глубокий колодец.

* * *

Трель будильника раздается так скоро, что это кажется каким-то недоразумением, но, открыв опухшие глаза, я с прискорбием убеждаюсь: прошло три часа. Второе сентября, пора собираться в школу.

Воспоминания о вчерашнем вечере тут же обрушиваются валуном и придавливают: заявиться в класс и посмотреть в медовые глаза главному свидетелю безобразной сцены я не могу. Он наверняка начнет расспрашивать, как я докатилась до такой жизни. Или, что намного ужаснее, совсем не вспомнит обо мне и медленном танце – это тоже вполне возможно, потому что накануне от него несло, как от пивной бочки.

Милана наверняка успела рассказать ему о моей скромной персоне в таких ярких красках, что бедный парень, проходя мимо, будет напяливать медицинскую маску, перчатки и костюм химзащиты.

Какая там дружба! Теперь я даже не понимаю, где набралась такой самоуверенности, что посмела на него посмотреть.

Я всерьез подумываю повернуться на другой бок и умереть, но мама бесшумно вырастает у кровати, и ее грозный вид не сулит ничего хорошего:

– Нелли! – Такое обращение она употребляет, только когда крайне возмущена. – Где ты пропадала всю ночь?

Ответить на этот вопрос честно я не в состоянии – слишком странным и жалким покажется объяснение.

– Ты хоть понимаешь, как я переживала?

Я смотрю на нее, понимая, что вот-вот разревусь.

Мама уже готова к трудовым подвигам: на стройной фигуре худи и джинсы, волосы собраны в небрежный пучок, но круги под глазами не скрыл даже недешевый консилер.

Стыд и сочувствие давят на горло, но, вместо того чтобы поджать хвост и повиниться, я сажусь на край матраса и старательно игнорирую ее присутствие – надеваю носки, потягиваюсь, зеваю.

– Что-то случилось?

– Вообще-то, с этого и следовало начинать…

– Неля, с тобой все нормально?! Говори!

«… Будто ты не знаешь, что все ненормально, и твой план с переодеванием не может сработать…»

Очевидный ответ на ее вопрос горчит на языке, но так с него и не срывается. Что я скажу? Что ей стоило быть осторожней в связях, и тогда бы меня никто не доставал?

Я сдуваюсь:

– Да шучу я, мам. Все хорошо. Просто гуляла с ребятами. А телефон… сдох.

Убедившись, что я цела и невредима и виной всему мои обычные закидоны, мама шумно вздыхает:

– Так, л-ладно. Я убегаю. Яичница на сковороде!.. Не опоздай!

Снова падаю на подушку и накрываюсь пледом. Солнце светит во всю мощь, но бодрости нет и в помине.

Я веду себя как глупый эгоистичный ребенок, но душа болит и никак не может успокоиться.

«Мама, мама… Знала бы ты, какой козырь вручила в руки моему главному врагу…»

Проверяю оповещения в телефоне, но ничего, кроме пропущенных звонков от встревоженной родительницы, не нахожу.

От Глеба Филатова тоже нет никаких сообщений и комментариев, и его игнор отчего-то… бесит, а сам он бесит еще сильнее. Не стоило показывать ему свою не слишком симпатичную физиономию.

Зато электронный кошелек пополнился десяткой, и настроение тут же улучшается: покупатель многострадальной куклы Киры перевел деньги, а у меня появилось дело поважнее какой-то там школы.

Выбираюсь из комнаты только для того, чтобы умыться, разжиться галетой и кружкой с горячим кофе, и, закрывшись на замок, продолжаю работу, прерванную вчера. Спустя час кукла готова – при полном параде и, кажется, даже улыбается шире. Обматываю ее пупырчатым целлофаном и прячу в рюкзак.

* * *

Выйдя из душного офиса службы доставки, я засовываю руки в карманы и долго гуляю по солнечным улицам. Дышится легко: на мне комфортная одежда с сотнями заклепок, тонна макияжа и черная помада. Пусть прохожие расступаются и сворачивают головы – на то и расчет.

Все же важно не изменять себе: что бы ни случилось, в любых обстоятельствах. Неудачные попытки не быть, а казаться, ни к чему не привели, и слава богу. Ведь, если бы Артём повелся на блузки и платья, мне пришлось бы постоянно в них ходить!..

Я сажусь на спинку парковой скамейки, наблюдаю за орущими ребятишками на детской площадке и зачем-то снова проверяю аккаунт – не дает покоя возможная реакция незнакомого парня на мои селфи.

Ничего… Еще один повод для досады и стыда.

– Ну и пошел ты… Придурок! – фыркаю и нервно постукиваю ногтями по покрытой лаком деревяшке.

Настроение все равно не портится, а предчувствия перемен и чего-то нового легким, по-летнему теплым ветерком пробирается за пазуху.

Тени на асфальте сплетаются в причудливые кружева и узоры: чуть повернешь голову – возникает заяц, посмотришь под другим углом – он превращается в грозного дракона.

Навожу на оптическую иллюзию камеру и делаю снимки с разных ракурсов.

Только идиот мог принять меня за фейк и не понять очевидного: я выкладываю на своей страничке не просто фотки, а самые яркие впечатления. Именно они остаются в памяти и называются жизнью.

Пополняю альбом новыми кадрами и нахожу страницу «Глеба Филатова».

Наверняка в его друзьях только избранные из избранных и есть девчонка, с которой он позирует для романтических фотосессий в парных свитерах.

Не то чтобы мне не плевать, но попасть по нужному значку с первого раза не получается – я будто совершаю вылазку в стан врага, и от волнения, природа которого мне непонятна, дрожат пальцы.

И тут меня поджидает настоящее открытие: список его друзей похож на мой – несколько явных ботаников, какие-то расфуфыренные чики, добавляющие всех подряд, пара странных личностей с непроизносимыми никами и вереница заблокированных аккаунтов, которые давно стоило бы удалить.

Никакой девушки нет в помине, на фотографиях вообще нет его самого: только дома, оживленные улицы, куда-то спешащие люди… Ничего особенного, но его снимки притягивают взгляд, и ассоциации вдруг являют новые, скрытые смыслы.

Завороженно рассматриваю каждую деталь, и она складывается в ту самую жизнь. Грустное, одинокое созерцание.

В груди разгорается жгучий интерес, переходящий в испуг, и я хлопаю себя по щеке:

– Стоп. Нел, ты впадаешь в маразм.

Алина говорит, что людей с тараканами, подобными моим, на всей земле не сыскать – возможно, я вообще единственная в своем роде. И парни с такой внешностью и задранным до небес самомнением, как у этого Глеба, уж точно ничем подобным не страдают.

И все же, не получив от него сообщения, я испытываю разочарование – словно то, на что ты возлагал большие надежды, закончилось, так толком и не начавшись.

Нет, никаких планов относительно этого чистоплюя я не строила. Но сейчас понимаю, что, возможно… чисто гипотетически… у меня впервые мог бы появиться настоящий друг.

Домой не хочется: воплей Бореньки и расспросов сестры с лихвой хватит и вечером, наличие на счете денег согревает сердце, и я тащусь в салон – не тот, где работает мама и куда ходят богатые дамочки за тридцать, а в тот, где набивают татуировки, плетут афрокосички и прислушиваются к самым эксцентричным пожеланиям клиентов.

Мою просьбу тоже исполняют в лучшем виде: светлые, немного отросшие у корней патлы становятся нежно-розовыми – пора возрождать оставленные в прошлом традиции. Завтра непременно нанесу визит в школу и доведу Татьяну Ивановну до икоты.

Развалившись на лавочке в тени обвитой плющом беседки, объедаюсь мороженым, выискиваю в траве первые желтые листья, снова зеваю и буквально подпрыгиваю от внезапной короткой вибрации в кармане. Выругавшись, достаю телефон и едва не роняю: несостоявшийся друг соизволил прислать сообщение!

Тщательно облизав палочку, метко бросаю ее в урну и, вытерев ладонь о джинсы, раскрываю диалог:

«У меня тоже есть жизнь»

Дальше выплывает фото траурного венка «От одноклассников и учителей» и серая могильная плита, а я, оценив всю глубину и мрачность шутки, усмехаюсь:

«Серьезно?..»

Глава 7. Нелли

«Это тебе за активное участие в жизни школы? Идейным ботанам даже памятник полагается?» – отсмеявшись, спрашиваю я.

– Увы, не мне.

– «Макаров Александр» – это твой друг? Ты скорбишь? И нужно принести тебе соболезнования?

– Это один конченый урод. Можешь выпить на своей светской тусе за то, что в мире одним козлом стало меньше.

Выходит, моя «светская туса» его все же задела, и я, захмелев от азарта и радости, включаюсь в болтовню:

– Значит, это ты его так?

– Хотелось бы. Но это лишь меч божественного правосудия.

– Что ж, тогда твоя жизнь не настолько печальна, как выглядит на данной фотке.

– Подумала, что я жалуюсь? Наивная. Это я хвастаюсь, как и ты своей пьянкой.

– Ничего подобного. Ты обвинил меня в асоциальности. Я тебе прислала доказательства, что это не так.

– Тоже мне доказательство. Может, это культурная программа вашего дома престарелых?

– Ты совсем дебил?

– Ладно. Ок. Поклянись, что это ты на фотках.

– Еще чего. Дело твое. Хочешь верь, хочешь не верь. Мне плевать.

– Просто, когда мы переписывались в паблике, я тебя не так представлял.

– Думал, я восьмидесятилетняя горбатая женщина с бородой?

– Думал, что ты двенадцатилетняя серая мышь на пике гормональной активности.

– Ты шутишь, как мои одноклассники. Еще немного – и я с тобой попрощаюсь.

– Ну, слава богу, все встает на свои места. А то я никак не мог понять, с чего это такой гламурной девочке, как ты, интересоваться моей унылой ботанской жизнью.

– Во-первых, мне глубоко фиолетово, что там с твой жизнью. Ты сейчас сам прислал фотку. А во-вторых, кто верит только в то, что видит, – идиот.

– То есть ты признаешь, что ошибалась, называя меня ботаном и клоуном?

– Ты, вообще, откуда?

– Из Москвы, а что?

– А, ну тогда понятно. Вы там все такие.

– Какие?

– Пафосные.

– Зашибись! Теперь я еще и пафосный. Пафосный ботан? Или пафосный лузер? Даже не знаю, что лучше звучит.

– Ах-ах, смешно. Все, давай, мне некогда.

– Ты учишься?

– Угу.

– В школе?

– Угу.

– Сделай и пришли фотку.

– Обойдешься.

– Значит, ты не в школе.

– Сейчас нет.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

– Что ты типа в школе, но на самом деле не в школе.

– На чем ты пытаешься меня подловить? – Я взвиваюсь. – Сам-то ты где?

– Я в автобусе. Прислать подтверждение?

– А какого черта ты делаешь в автобусе, если сейчас четвертый урок?

– Еду с кладбища. Меня, как самого главного и пафосного ботана школы, отправили помолиться за Макарова.

– Ты же сказал, что он конченый урод.

– Прикинь, за уродов тоже молятся.

– А че, ботаны умеют молиться о чем-то, кроме оценок?

– Я тот самый ботан, который умеет.

– А ты правда ботан?

– А ты правда гламурная?

– Ты опять?

– Ладно. Ок. А какой ты сама себя считаешь?

Вопрос задевает за живое. Может, ему и впрямь интересно, что у меня за душой, но, скорее всего, это лишь мои надежды.

– Не гламурной.

– Ну это я понял. Может, что-то еще?

Он не отстает, и я отделываюсь шуткой, в которой, по правде, нет и намека на шутку:

– Я думала, что я независимая, сильная и смелая, но на самом деле, как показывает практика, – слабачка и типичная неудачница.

– О, класс! Это прям про меня.

– Ты еще и дебил, ботан. Я с тобой личным поделилась, а ты такой же придурок, как все. Не пиши мне больше.

– Эй, погоди, я серьезно. Я тоже неудачник. Честно. Взять хотя бы этого Макарова. Он меня вообще ни во что не ставил, всю школу на меня натравил. Не подумай, что жалуюсь, но, что есть, то есть.

От этого признания екает в груди. Еще слово – и я разревусь. Часто моргаю, снова и снова перечитываю последнее сообщение и все больше убеждаюсь: придурок прикалывается. С его внешкой и приторной улыбочкой впору записывать дебильные ролики для «Тик Тока» и пудрить девчонкам мозги – последнее он в данный момент и проделывает.

Вздыхаю и констатирую:

– Ага. Нестареющая классика. Ты ботан, и тебя буллят. Извини, но у нас с тобой разные проблемы. И говорить больше не о чем.

– Типа, куда нам, столичным ботанам, до проблем подкрученных провинциальных девчонок? А еще меня обвиняла в пафосе.

– Глеб? Ты же Глеб? Тебя правда так зовут в жизни?

– Угу.

– Так вот, Глеб, иди к черту.

– Хорошо. Ушел.

– И не пиши мне.

– Хорошо.

– Дебил.

– У тебя новый приход?

– У меня новый уход.

– Понял. Тогда, когда закончится, пиши сама.

– Еще чего?!

– Я просто предложил.

– Отвали уже!

– Отваливаю. Как раз моя остановка. Спасибо, было классно скоротать с тобой дорогу. И удачи в гламурных похождениях!

– Придурок!

Я в сердцах сворачиваю диалог и в отражении черного зеркала вижу свои ненормальные, горящие злобой глаза.

А вдруг он не врет?.. Содержимое его аккаунта никак не вяжется с успешностью. Может, придурок, не умеющий вести нормальный диалог, это не он, а я?..

Снова заношу палец над экраном:

– Тебя правда буллят?

– Думаешь, я такими слезливыми историями к девушкам подкатываю?

– Ладно. Прости, что наехала. У меня есть повод.

– Наезжать на незнакомых людей из-за своих проблем – это не повод, а диагноз.

Он уязвлен – отвечает не сразу и старается посильнее задеть, но я бы тоже на его месте злилась. Не ведусь на бубнеж и строчу полный трагизма рассказ: ну, просто чтобы он знал, кому рассказывает про буллинг.

Конечно, проще было записать голосовое, но Милана вечно прикалывается над моим «прокуренным» тембром и манерой растягивать слова.

– Ага. Диагноз. Не иначе. Каких только «диагнозов» на меня не вешали в школе! Психичка, анорексичка, хикки. Ведьма. Это ролевая модель, и я не могу на нее повлиять: то, что обычно легко удается, при этих уродах оборачивается настоящим кошмаром. Если пою – фальшивлю, как мартовский кот, если говорю – скатываюсь в никому не интересное занудство и дарю им новые шикарные поводы для глума. Чувствую себя куклой, которой уготовили участь вечного изгоя и объекта насмешек. В общем, в один из дней я решила повернуть их оружие на сто восемьдесят градусов: я ведьма, да будет так. Прикол в том, что теперь они сами верят, будто я способна навести порчу, и побаиваются. К чему это я? Резкость – моя вторая натура. Не принимай на свой счет, окей?

Выдохнув, отправляю Глебу свое нытье, и облегчение, смешанное с ожиданием, мурашками проступает на коже. В ответ прилетает три смеющихся смайлика.

– Эй, по-твоему, я тут что, анекдоты травлю?

– Нет. Меня повеселило другое. Похоже, меня тебе Бог послал. Ни за что не догадаешься, как меня называют в школе.

– Я попробую. Солнышко? Зая? Киса?

– Хочешь, чтобы меня прямо сейчас стошнило?

– Всего лишь, чтобы ты почувствовал то же, что я, увидев ту фотку с первого сентября. Тебе там только нимба не хватает. Такой правильный и сладенький, аж скулы сводит.

– Да чего ты прицепилась к фотографии?

– Потому что меня она бесит. Терпеть не могу вот таких ванильных мальчиков, которых создают не иначе как в киберлаборатории послушания и занудства.

– А почему только мальчиков?

– Потому что мы сейчас говорим о тебе.

– Но ты же меня совсем не знаешь. Я, может, отпетый подонок и негодяй с ангельским лицом?

– Подонок и негодяй, которого буллят? Рассказывай!

– А что же ты, типичная неудачница, делала в экстремальном мини на ночной тусовке?

– Считай это своеобразным социальным экспериментом. Иногда так хочется залезть в голову другим людям и понять, каким с их позиций видится мир. Собственно, этим я вчера и занималась.

– И как тебе их мир?

– А никак. Смертная скука.

– То есть твоя собственная жизнь веселей?

– Нет. Блин. Да что ты прицепился?!

– Кажется, я начинаю понимать твои школьные диагнозы. Ты ведешь себя крайне недружелюбно. И нервничаешь по пустякам.

Я снова закипаю. За годы вынужденного отшельничества пришлось нарастить броню, чтобы никто не совался и не делал больно. Подспудно я ищу сопереживания, но, когда нахожу, принимаю его за жалость. А жалость и так сквозит из осторожного тона учителей, серых мышек и тихих ботаников, которые тоже недалеко от меня ушли. Но этот… тип даже не пытается быть корректным и нарочно лезет на рожон!

– Ты что, не прочел ни слова из того, что я тебе написала? Ты меня тоже не знаешь! Я тебе сказала только про фотографию, а ты меня упрекаешь, воспользовавшись моей же откровенностью.

Он что-то пишет и стирает, снова пишет и стирает и наконец выдает:

– Ладно. Давай начнем заново.

– Что начнем?

– Наше знакомство. Привет, меня зовут Глеб Филатов, мне восемнадцать, и я ботан, аутсайдер и Святоша.

– В плане Святоша?

– То самое мое прозвище, о котором я тебя спрашивал.

– Почему? Ты верующий?

– Не совсем. Точнее, нет. Но все думают, что да. И я их не разубеждаю.

– Вот это ты меня удивил.

– То ли еще будет. Говорю же, что ты меня не знаешь.

В рот едва не залетает назойливая мошка – отплевываюсь и обнаруживаю, что он открыт, да еще и растянут в блаженной улыбке. На душе так легко, что есть риск вознестись над скамейкой, тополями и набережной и, словно наполненный гелием шарик, затеряться в облаках.

Он прикольный. Правда прикольный. И теперь уже я пишу, стираю и пишу, взвешивая каждое слово:

– Ладно. Хорошо. Меня зовут Нелли Кузьмина, мне восемнадцать, и я отличница, неформалка и ведьма.

– Так, стоп. Отличница?

– Да, но не ботан. Ясно?

– Ах, ну да, конечно. Все кругом ботаны, кроме тебя…

– Ты опять?

– Ну а что с ведьмой? Как это тебя так угораздило?

– Тупая история, под стать звездам моего класса. В рабочей тетрадке по окружающему миру была картинка с видами рыб: нельма, селедка, рыба-ведьма – может, помнишь? Так вот: наша самая главная стерва не придумала ничего умнее, чем высмеять мое имя. Так я и стала ведьмой. Не ищи логику, она вышла из чата. Однажды, по указке все той же зазнавшейся стервы, дуболом Вовочка Бобров запер меня в темном кабинете. Я просидела там до позднего вечера, – к счастью, охранник решил пройтись по этажу и услышал крики и стук. Утром я вышла к доске и во всеуслышание объявила, что Вова повел себя как скотина, и в наказание его настигнет моя магия: проберет понос. Веришь или нет, но так и случилось. Он слег в больницу с кишечной инфекцией и вернулся только через две недели – бледный и худой. Так что Ведьма – это не просто прозвище. Это призвание. Ну как, страшно?

– Нет. С ведьмами у меня разговор простой – инквизиторский. Двухлитровая клизма со святой водой и розги.

– Это, пожалуй, лишнее.

Хохочу и жду, что еще выдаст Глеб, но он пропадает из Сети. Экран гаснет, в нем возникает бледное небо и черные ветки, а я с ужасом обнаруживаю, что слишком много о себе нагородила.

Звонит Алина, просит купить творожок для Бори, и я вру, что не могу говорить, потому что начался урок.

Прогуливаюсь по парковым аллеям, долго стою на пешеходном мостике, вглядываюсь в мутную воду главной городской речки и любуюсь доживающими свой век фонтанами. Несмотря на тепло, в воздухе явственно ощущается осень, и в душу проникает грусть с нотками уныния.

Кажется, он тоже слился. Совсем как Артём, когда узнал неудобные подробности.

Прибавляю шаг, спешу к остановке и ныряю в подошедший троллейбус. Плюхаюсь на сиденье, протягиваю кондуктору ученическую карту, и телефон в ладони снова оживает:

– Прости, пришлось забежать в школу. Отдать им фотки. На чем мы там остановились?

Нестерпимо хочется плакать, и в носу щиплет, но я улыбаюсь:

– Ты собирался рассказать, почему ты аутсайдер.

– Это долго, и писать сейчас сложно.

– Запиши голосовое.

– У меня дурацкий голос.

– Да ладно. Не верю.

– И правильно делаешь. Он у меня обычный.

– А у меня нет. Поэтому я не общаюсь голосовыми.

– Ого! Теперь мне ужасно любопытно его услышать.

– Нет уж. Лучше без этого.

– Ты что, меня стесняешься? Я же вообще фиг знает где и даже не знаю, свое ли фото ты мне прислала.

– Я никого не стесняюсь! Просто не хочу!

– А знаешь, что я в начале подумал, когда ты комменты стала писать? Что ты парень, прикидывающийся девчонкой. По правде говоря, я до сих пор не уверен, что это не так.

– Эй! Ты совсем, что ли? Какой я парень?

– Ну, тогда просто запиши хотя бы два слова, чтобы я понимал, что ты та, за кого себя выдаешь.

Он опять попал в точку: я стесняюсь до одури, но показаться совсем забитой – тоже не вариант. Откашливаюсь, хриплю в микрофон: «Привет, Глеб. Я не парень» и быстро отправляю ему.

– Достаточно?

Тут же прилетает ответ: «Привет, Нелли. У тебя классный голос».

Подношу динамик к уху и под гневным взором сидящей рядом бабушки несколько раз прослушиваю шесть простых слов. Вот уж у кого действительно классный голос: приятный, веселый и уверенный. И паранойя тут же услужливо поднимает голову.

– Ты не ответил, почему ты аутсайдер.

– Потому что у меня с вот тем придурком, чью могилу я тебе показал, была вражда. Но он звезда школы, а я не звезда. Поэтому все были за него и против меня.

– Как знакомо. И почему же ты не звезда?

– Не знаю. Наверное, нет данных.

– Как это нет данных? Я же тебя видела. Ты похож на блогера.

– Ты говорила, на ботана.

– Хорошо, на ботана-блогера.

– Мне, конечно, приятно, что ты все-таки сказала что-то хорошее обо мне, но для того, чтобы быть школьной звездой, нужны другие данные.

– Это какие же? – Тема настолько животрепещущая, что я дергаюсь, и бабушка слева грозно цыкает. – Есть соображения на этот счет?

– Ну, я не знаю… Наглость? Самомнение? Эгоизм? Так запросто не скажу, но явно не то, чем я могу похвастаться. А похвастаться я могу только тем, что за все эти годы так и не прогнулся под них. Тебе, может, будет смешно, но я считаю это, наверное, своим самым большим достижением.

– Мне не смешно. Потому что я отлично понимаю, о чем ты говоришь.

– Правда?

– Ага.

Автоинформатор бодро объявляет название остановки и вынуждает прервать увлекательную переписку. Спешно прощаюсь с Глебом, прячу телефон в карман рюкзака, вытираю о джинсы вспотевшие ладони и, растолкав локтями попутчиков, выпрыгиваю из средней двери.

Глава 8. Глеб

Интересно, а есть ли у меня на самом деле, как выразилась Нелли, «данные», чтобы стать звездой школы? Чисто гипотетически. Предположим, все сложилось бы не так, как сложилось? Если бы я не ввязался в тот конфликт с одноклассниками Гошиной сестры? Если бы подружился с Сашей Макаровым? Нет, понятное дело, что я не мог не заступиться за маму и с Макаровым никогда в жизни не подружился бы, но меня, главным образом, интересует собственный потенциал. Ведь, как ни крути, нужно признать, что Макаров – личность. С его мнением считались, его боялись, каким-то непонятным образом он вынуждал людей делать то, что он хочет. А еще Макаров был яркий – с внешностью ему повезло, но это даже не основное. Он всегда держался так, словно весь мир был создан именно для него, поэтому всё и все вокруг должны соответствовать его ожиданиям. А если не соответствовали, то немедленно выбраковывались. Вот как я, например.

Учился Макаров средне, на трояки, но это никого не смущало, словно ему достаточно было быть просто Макаровым. Учителя относились к нему с осторожным уважением, не цепляя лишний раз и не заваливая, словно безоговорочно принимали его неприкосновенность и исключительность. У Макарова была, конечно, богатенькая семья, но вряд ли дело заключалось только в этом. Кулыгин вон тоже сынок какого-то дипломата, но тихий, скромный и безобидный. А, раз безобидный, значит, и считаться с ним необязательно. Тогда как Макаров, чуть что не так, немедленно лез в бутылку, качал права и выставлял своих обидчиков в самом неприглядном свете.

А еще Макаров любил и умел командовать. Часто ему достаточно было одного взгляда, чтобы отдать приказ своей шобле, а без его одобрения те и шагу не могли ступить.

Поэтому я не кривил душой и не хвастался, говоря Нелли, что горжусь тем, что не прогнулся под всю эту систему. Но мне действительно было гораздо легче жить со статусом изгоя, нежели стать шавкой Макарова. Сама мысль о том, чтобы угождать против собственной воли, казалась настолько омерзительной, что ради самоуважения я был готов терпеть стычки и насмешки. Ведь, пойдя на попятную, я превратился бы либо в такого же шакала, как и его дружки, либо в дрожащую мышь, что в обоих случаях полностью противоречило моим взглядам на то, каким должен быть человек.

Да, мои знания о мире черпались из кино и книг, но там везде было о том, что даже если на долю героя выпадали страдания, то он никогда не должен был «опускаться на колени» и «целовать сапоги». Как-то раз по малолетству я даже с мамой спорить стал, доказывая, что стоять на коленях унизительно. И тогда она, яростный противник телесных наказаний, хорошенько отхлестала меня косынкой, как только мы вышли из церкви, – ведь мне приспичило заявить о своей героической позиции именно там. Но потом успокоилась и, выслушав, объяснила, что вставать на колени можно и нужно только перед теми, кого любишь и уважаешь. Потому что это жест не только покорности, но и доверия.

А вообще, мой любимый герой – Максимус из «Гладиатора»: сильный, смелый, гордый. Сколько раз, попав в очередную передрягу, я вспоминал, как его держали в клетке и в цепях, как он был вынужден сражаться за свою жизнь и как независимо и гордо разговаривал с цезарем. В такие моменты я воображал, будто я – это он, и мне становилось намного проще давать отпор Макарову. Максимус был рабом по обстоятельствам, но не по духу. Вот и я отстаивал свободу своего духа, как только мог.

– Ты чего сидишь в темноте? – Мама заходит в комнату, и свет резко вспыхивает.

Я зажмуриваюсь. Пока размышлял обо всем этом, не заметил, как монитор ноута погас.

– Доклад делаю.

– В темноте?

– Угу. Пытаюсь представить, как было, когда еще ничего не было.

– До Сотворения мира?

– Тут пишут, что до момента Большого взрыва ничего не существовало, а пространство и время начали формироваться одновременно.

– Глеб, – она смотрит с укором, – я не собираюсь вступать в полемику со школой и мешать тебе делать уроки, но, просто чтобы ты знал, Бог был всегда и всегда будет. Он является первопричиной всего на свете. И времени, и того, что ты называешь пространством, и всего живого на свете, и нас с тобой. Во всем, что нас окружает, присутствует частица Бога.

– А тут пишут, что «в рамках эксперимента по галактической эволюции с помощью спектроскопии был проанализирован состав ста пятидесяти тысяч звезд, и исследование показало, что люди и звезды Млечного Пути на девяносто семь процентов состоят из одних и тех же атомов».

Мама поджимает губы – у нас уже были подобные разговоры и каждый раз тупиковые.

– Хочешь знать мое мнение? – Она снимает со стула белую рубашку и мнет ее в руках. – Ты слишком много думаешь, вместо того чтобы прислушиваться к своему сердцу и чувствам.

– Серьезно? Ты так считаешь?

Я немало удивлен.

– Разумеется. Нет, то, что ты рассудительный и разумный, хорошо, но иногда стоит отпустить себя и довериться сердцу.

– Лучше такого не говори, – смеюсь я. – Если я себя отпущу, то очередного Большого взрыва нам не избежать. Нет, ладно, может, не такого большого, но образования сверхновой точно.

– Не нужно ерничать. Ты меня понял.

Я киваю. Я ее понял. Она пытается сказать, что я должен открыть свое сердце для Бога, как это сделала она. Вот только мама понятия не имеет, какая чернота в этом моем сердце скопилась. Лучше даже не трогать.

– Отнесу рубашку в грязное? – интересуется она, собираясь выйти из комнаты.

– Нет! – Я вскакиваю из-за стола и забираю рубашку у нее из рук. – Еще в ней похожу.

Мама с подозрением косится:

– Ты же белое ненавидишь.

– Да, но сейчас надо для школы.

– Странно, – она пожимает плечами. – Разве у вас не траур?

– Траур. Но мне так надо.

– Хорошо. Только постирать ее все же стоит. Воротник грязный и по́том пахнет.

– Нормально. Один день доходить можно.

Когда она закрывает за собой дверь, я возвращаюсь к докладу о происхождении Вселенной. Только вместо того, чтобы читать научные статьи, снова думаю совсем о другом.

Все-таки эта Нелли странная. Резкая, вспыльчивая, но не злая. Хочет казаться злой, однако я чувствую, что это наносное – уж слишком она прямолинейна. По-настоящему злые люди никогда не признают этого за собой, а она извинилась, что наехала, и, хотя потом наговорила еще всякого про ванильного мальчика и кибервоспитание, поделилась со мной своими личными бедами. Пускай мимолетно и вскользь, но получилось довольно любопытно. Выходит, что она тоже своего рода изгой. А это даже прикольно. Интересно, как она с этим справляется? Есть ли у нее кто-то вроде Максимуса? И кто в ее мире главный злодей? Такой же Макаров или, может, свора бешеных стерв? Скорее последнее. Я точно не знаю, но, как по мне, буллить девчонок могут только конченые слабаки, а Макаров слабаком не был. Впрочем, версия быдла тоже имеет право на жизнь.

Открываю фотографию Нелли и снова разглядываю высветленные белые пряди, рассыпавшиеся по нежному, будто фарфоровому лицу, тонкий изящный нос, густо накрашенные приопущенные ресницы. Смотрю долго и внимательно, пытаясь избавиться от пелены первого впечатления. И разглядеть за всей этой косметикой и позированием ее саму. Зачем? Понятия не имею. Но ее внезапное появление привносит в бессобытийное однообразие каждодневной жизни капельку интриги. А еще мне определенно льстит, что она посчитала меня симпатичным и похожим на блогера. Пусть даже и сказала, что ее от такого тошнит, все равно это немного смахивает на комплимент.

Зеркало в моей комнате есть только на внутренней стороне дверцы шкафа. Открываю его и около минуты критически разглядываю себя, свое лицо и тело, пытаясь представить, как все это вместе выглядит для других. У меня к себе претензий нет. Я просто знаю, что не урод, и раньше этого было достаточно. Но теперь, когда человек составил свое первое впечатление обо мне только по моей внешности, стоило задуматься.

Захлопнув шкаф, быстро возвращаюсь к ноуту и пишу ей в ВК:

– Привет. Ну как ты там?

Нелли не в Сети, но, пока я, пялясь на свое сообщение, думаю, что нужно было написать что-нибудь поинтереснее, на аве с ботинками загорается зеленый кружок и невидимая собеседница сразу же открывает мое послание.

– Спасибо, все норм. Как сам?

– Тоже норм.

Я немного нервничаю, потому что нужно было сначала придумать тему для разговора, ведь мы не какие-то там закадычные приятели, чтобы тут же начать обмениваться новостями или болтать ни о чем.

– Расскажи, кто главный в твоем мире злодей? – на ходу придумываю я. – Кто отравляет тебе жизнь и с кем приходится бороться?

– Бороться, – она присылает гогочущий смайл. – Скажешь тоже.

– Значит, ты смирилась?

– Считай, что так.

– Ну а как же: «Чтобы жить, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость»?

В шутку выдаю цитату Толстого, которую в прошлом году учил для сочинения. Но потом вдруг спохватываюсь, что она может не понять иронию, и кидаю вдогонку веселую рожицу.

– С таким бороться невозможно, – серьезно отвечает она.

– С каким таким?

– С тупостью и лицемерием.

– И как же ты с этим живешь?

– Вот так и живу. Или не живу. Не знаю.

– Сильно достается?

– Ты не понимаешь! Если вдруг ты подумал, что меня бьют или как-то шпыняют, то очень ошибаешься. То, что я тебе рассказывала, это о другом.

– Хм. Ты нарочно разговариваешь загадками?

– Нет. Но знаешь, есть такая вещь, как чувство собственного достоинства. И бывает так, что унижение намного оскорбительнее побоев.

– Допустим. Хотя побои, честно признаюсь, тоже не сильно приятная штука.

– Тебя бьют?

– Я их тоже иногда бью.

Снова прилетает смеющийся смайл.

– Моего злодея зовут Люда Орлова, но Люда – это же не круто. Поэтому она называет себя Миланой. Чуешь уровень проблемы?

– И чем же ты ей не угодила?

– Фактом своего существования.

– Вот просто так? Мой злодей Макаров добивался моего подчинения и никак не мог успокоиться, что кто-то рядом с ним не поклоняется ему, хотя дышит тем же воздухом. А твоя Милана? Чего ей нужно?

– Говорю же, она ненавидит меня за то, что я вообще дышу. Не ее воздухом, а в принципе!

– Но почему ты ей не противостоишь?

– А почему ты не противостоял своему Макарову?

– Я пытался. Но он же не один. Так себе аргумент, но уж какой есть. Я ведь не Максимус, чтобы одним взмахом меча отсечь всем разом головы.

– Кто такой Максимус?

– Гладиатор.

– Шикарно. Так вот, я тоже не гладиатор.

– А знаешь, что я тут подумал, после нашего с тобой разговора?

– Извини, мысли читать пока не умею.

– Когда ты сказала, что у меня данные, я подумал, что, если бы очень сильно захотел, то, наверное, мог бы сместить Макарова с его звездного пьедестала, только раньше мне такое в голову не приходило, а теперь уже поздно.

– Почему это поздно?

– Потому что Макаров умер. Забыла?

– И что с того? Король умер, да здравствует король! Что тебе мешает занять его место?

– Ты сейчас шутишь?

– Ничуть.

Я зависаю с ответом и хочу сначала написать, что я не полководец и мне пьедестал Макарова никаким боком не сдался, но я сам завел разговор и теперь, если соскочу, буду выглядеть болтуном.

– Ты сейчас это так сказала, как будто пытаешься взять меня на слабо.

– Так и есть.

Жду, что добавит хотя бы скобочку – улыбку, но не дожидаюсь. И снова пару секунд торможу.

– Ну хорошо. Ты меня подловила. Только знаешь что? Предлагаю пари. Я занимаю пьедестал Макарова, а ты – трон своей Миланы. Кто справится первым, тот и победил.

– Пф! Это нечестный спор и неравнозначный. Твой Макаров мертв, и воевать потому ни с кем не придется, а Милана вполне себе жива. И корона к ее голове, похоже, прибита гвоздями.

– Между прочим, все наоборот. У тебя ситуация намного интереснее. Я Макарову уже в любом случае ничего не докажу, а у тебя есть возможность увидеть, как твой враг встает на колени.

– Ты что, детских книжек начитался?

– Не без этого.

– Хватит, Глеб, отстань. Как есть, так и есть. Чего ты мне голову морочишь?

– Это ты мне морочишь. Подкинула дровишек в топку, теперь полыхает.

Внезапно она присылает голосовое. Смеется. Смех у нее тихий, немного хрипловатый.

– Ты совсем дурак? Каких еще дровишек? Нет, правда, давай без вот этого детского сада? Нам обоим не пятнадцать, чтобы считать, что добро побеждает.

– Ладно, хорошо, – пишу я. – Ты как хочешь, а я вызов принял.

Звук ее голоса странным образом воодушевляет, я действительно весь загораюсь и готов пообещать сейчас что угодно, просто потому, что от ее смеха мне тоже становится весело.

– Ну-ну, – отзывается она. – Если не возражаешь, спрашивать, как ты собираешься это делать, я не стану, но с нетерпением буду ждать отчета. Можно даже фото или видео.

Я собираюсь ответить, что обязательно позабочусь обо всех доказательствах, подтверждающих мои успехи, но в комнату снова входит мама. У нее сбились настройки телевизора, и нужно срочно все вернуть «как было», поэтому приходится торопливо попрощаться. Но все время, пока я вожусь с пультом и программами, я не перестаю мысленно прокручивать нашу забавную переписку, прикидывая глобальность проблемы и осмысливая, во что же я в результате влез.

Глава 9. Глеб

Моя первая серьезная стычка с Макаровым пришлась на конец шестого класса. Стояла середина апреля, первые солнечные деньки. Все мальчишки и девчонки, как по команде, поскидывали теплую одежду и нацепили совсем легкие курточки и ветровки, а старшеклассники и вовсе красовались, приходя в школу в одних пиджаках.

Я же пока свой зимний гардероб не сменил и даже носил шапку. Мама очень боялась, что я заболею и ей придется сидеть со мной на больничном, тратиться на лекарства и водить по врачам, поэтому взяла с меня обещание носить шапку до первого мая. Ей, конечно, было не понять, что тем самым я осознанно подписал себе приговор, поэтому и постичь величину моего подвига она не могла. Это я уже потом понял, что люди всегда оценивают поступки других только по себе. Тот, кто не любит сладкое, никогда не увидит в отказе от торта ничего героического, а тому, у кого дома есть собака, не понять того, кто нашел в себе мужество погладить бездомного пса. Люди вообще редко ставят себя на место других.

Мама, например, носила платки круглый год, так что мой подвиг с шапкой для нее подвигом не был.

Мы шли из школы. Я и еще двое мальчишек, которые на следующий же год свалили из школы как раз из-за Макарова. Они, в общем-то, были в порядке и ничем особенным перед ним не провинились, кроме того, что общались со мной.

Так вот, Макаров и его шобла пристроились за нами на пути домой. Просто тащились рядом, обзывались и старались посильнее обрызгать из каждой попадавшейся лужи, а мы молчали, чтобы не «обострять». Их было человек пять, все наглые и задиристые: Ляпин, Титов, Журкин, кто-то еще.

Однако Макаров был хуже всех. В лужи, в отличие от остальных, он не лез, предпочитая не пачкать свои белые кроссы и предоставив всю грязную работу своим прихлебателям, но говорил самые обидные и унизительные вещи, о которых мне и думать было неприятно, не то что пересказывать. После того раза, когда я набросился на одноклассников сестры Титова, я сделал выводы и понял, что иногда лучше промолчать и перетерпеть. Знал, что даже если не стерплю, на что Макаров и рассчитывал, и попробую дать ему отпор, то смеяться надо мной станут еще больше. Но то, что я злюсь, Макаров отлично видел. Наверное, именно это и провоцировало его каждый раз доставать именно меня. Он ждал, когда же моему самообладанию придет конец. И все-таки дождался.

Это случилось, когда, подкравшись сзади, Макаров сдернул с меня шапку и запульнул прямиком в лужу.

– Ой, сдуло, – прогнусавил он дурашливым голосом. – Какая неприятность.

Все, включая мальчишек, с которыми я шел, засмеялись. Я остановился, но поднимать шапку не торопился – было ясно, что стоит мне за ней наклониться, как кто-нибудь обязательно отвесит пинка.

– Не плачь, бедненький, мамочка тебе ее постирает. Вместе с трусиками. Она же стирает тебе трусики? И платочки твои сопливые с козявками. Придешь домой и пожалуешься на ветер, скажешь, подул, гад, и шапочку уронил, – мерзко сюсюкая, Макаров подобрал на обочине палку и, подцепив ею шапку, поднял. В лужу потекли струи темной талой воды.

– Фу-у-у, бее-е, гадость, сифа, – подхватила шобла вразнобой. – Поносная жижа.

– Отдай, – наконец сказал я Макарову, протягивая руку.

– Да-да, конечно, обязательно отдам, Журкин тебе ее даже надеть поможет, – Макаров протянул конец палки с шапкой Журкину.

Гадостливо скривившись и изобразив рвотные позывы, тот взял шапку двумя пальцами и двинулся на меня.

Что он собирается сделать, я догадывался.

– Только попробуй.

– А то что? – обрадовался Макаров. – Что ты ему сделаешь?

– Не ему, а тебе сделаю.

– Ой-ой, как страшно, – голос Макарова снова зазвучал омерзительно. – Мамкин сын рассердился. Сейчас что-то будет.

Мой приятель потянул меня за рукав, предлагая уйти.

– У него зубы скрипят, – заржал Гоша Титов. – Кулаки сжал, сейчас пернет от натуги.

Журкин помахал перед моим носом шапкой:

– У-тю-тю.

Но только я дернулся, как он попытался надеть мокрую шапку мне на голову. Я увернулся, однако, вместо того чтобы защищаться от Журкина, бросился на довольно ухмыляющегося Макарова. Крепко обхватил и, не думая, рухнул вместе с ним в ту лужу, где недавно плавала шапка.

Это произошло настолько неожиданно, что все растерялись. На что я, собственно, и рассчитывал. Прихвостни Макарова оторопели, мои спутники обалдели, сам Макаров, искупавшись в луже с головой, лишился дара речи.

Я ударил его всего два раза, и то несильно, потом встал, выхватил у Журкина шапку и быстрым шагом рванул домой. Но до подъезда дойти не успел. Они все же догнали меня и отпинали так, что сломали кусок переднего зуба и разодрали куртку. Кто-то из прохожих вызвал полицию, и нас всех под конвоем доставили прямиком к директрисе.

А вечером мне вдогонку как следует влетело от мамы, доходчиво объяснившей, что денег на такую роскошь, как драки, у нас нет. И если я и дальше собираюсь купаться в лужах, рвать одежду и лишаться зубов, то для начала мне стоит подыскать себе работу.

После того случая мои отношения с Макаровом существенно обострились. Теперь я был не просто чмошником, которого можно шпынять, – я стал настоящим объектом травли. Напрямую со мной связываться никто не решался, потому что я считался «чикане», а вот буллить толпой нравилось всем.

И все же именно тот эпизод раскрыл мне тайную суть настоящей крутизны и власти над людьми, которой обладал Макаров. Когда они заловили меня и стали бить, Макаров снес моей спиной сначала зеркало одной машины, а после приложил головой о капот другой. Остальные пацаны перепугались и стали кричать ему про зеркало и вмятины на капоте, что нас кто-то видел из окна и сейчас приедет полиция, уговаривали смотаться и разобраться со мной после, однако на все, что ему говорили, Макаров отвечал лишь «пофиг». И ему действительно было пофиг. Но не из-за влиятельных или богатеньких родителей, которые у него имелись. Макарову было «пофиг», потому что он не боялся ни наказаний, ни общественного осуждения, ни прочих последствий. Наверное, это можно было бы назвать смелостью, если бы не тот факт, что повреждение машин он свалил на Журкина с Титовым, а мою порванную куртку – на Ляпина. И никто из них ему потом слова не сказал, потому что знали, что в любой момент на моем месте могут оказаться они.

Именно в этом и заключается главная проблема всей моей бестолковой аутсайдерской жизни. Мне никогда не бывает ни на что по-настоящему «пофиг», я постоянно думаю о том, что делаю, и как это отразится на других. Я патологически боюсь стать таким человеком, как Мишка, из-за которого страдает столько людей, и меня слишком часто посещают совесть и раскаяние – даже тогда, когда моя вина или проступок не очевидны.

Я переживаю, что слишком долго вожусь на кассе в магазине и задерживаю людей, что, переходя по «зебре» без светофора, вынуждаю водителей останавливаться лишь из-за меня одного, что, забирая последнюю булочку в столовой, обделяю того, кому она, возможно, нужнее.

С другой стороны, самое сложное – это поставить диагноз. И раз уж я знаю, чем болен, что мешает мне вылечиться? Стать таким же равнодушным типом, которому будет на все пофиг? Пофиг на домашку, на прогулы и обещания, пофиг на мемы, на правила приличия и всех остальных.

Наверняка Макаров думал, что ему пофиг, когда укуренный сажал Алису на мотик. Но ведь именно поэтому она и поехала с ним, что приняла этот пофигизм за надежность.

Я захожу в первый попавшийся магазин. К счастью, там нет покупателей. Подхожу к молодой узбечке на кассе:

– Мне, пожалуйста, сигареты.

– Какие?

– Все равно. Нормальные какие-нибудь. И зажигалку.

– «Винстон»? – предлагает она, роясь на полочке с пачками.

– Отлично.

– Двести тридцать рублей и паспорт.

Паспорт у меня оказывается с собой, но отдать двести рублей за какую-то отраву я не готов.

– А что-то подешевле есть?

Курить я не умею и даже не пробовал, но решаю, что пофиг. С чего-то же нужно начинать.

Буду курить возле школы, за гаражами, где все обычно курят. Заявлюсь и стану дымить им в лицо с наглым видом, как Макаров. Без него они меня и пальцем не тронут. Побоятся, что призову высшие силы.

Прошлой весной, когда они собирались меня в мусорку скинуть, я устроил показательный молебен с взыванием к Всевышнему и проклятиями. Нес, по правде говоря, откровенную пургу, просто пародируя манеру батюшки, благо насмотрелся. А им много не надо, поверили, как нечего делать, сдали назад, один только Макаров сказал, что ему пофиг, и закинул меня в контейнер для пищевых отходов.

Но теперь у меня есть козырь. Галицкий подбросил отличную идею. Припомню им тот случай и скажу, что Макаров умер из-за того моего проклятия.

Это действительно суперидея. Она мне так нравится, что начинает казаться: выполнить обещание, данное Нелли, вполне реально.

Пусть все узнают, что я опасен. Пусть остерегаются и уважают. Брать на себя ответственность за смерть Макарова не особо приятно. Но никто не обещал, что будет легко. К тому же я не должен расслабляться и забывать, что мне пофиг.

Тренируюсь курить за хозяйственным магазином – там такой закуток, где бомжи в туалет ходят. Мерзко, но зато никто из маминых знакомых не увидит. Мне, конечно, пофиг, но на маму это не распространяется.

Вкус у сигарет омерзительный. В горле першит, язык щиплет, голова становится чугунная. Не понимаю, что приятного люди в этом находят, но делать нечего.

Кое-как приноравливаюсь затягиваться так, чтобы проглатывать дым и потом выдыхать его из себя, а не тупо выпускать изо рта. Однако больше одной сигареты выкурить не могу – такое ощущение, что уши заложило, и подташнивает, будто укачало.

Но я все равно очень доволен собой и весь вечер репетирую перед большим зеркалом крутые позы с сигаретой. Знаю, что выгляжу глупо и по-киношному нелепо, однако знаю и то, что репетиция выступления перед зеркалом приносит отличные результаты. По крайней мере, при подготовке докладов я всегда тренируюсь, глядя на свое отражение.

На следующий день я так вдохновлен своим новым образом, что совсем забываю прикрыть белую рубашку, и на входе в школу снова попадаюсь завучихе на глаза. Она останавливает меня и так долго кричит, ругаясь, что мозг начинает взрываться.

– Это в последний раз! – напоследок предупреждает она. – Если еще раз подобное повторится, позвоню твоей маме, пусть приходит и переодевает тебя.

На первых двух переменах из школы обычно никто не выходит, мало времени, да и охранник не выпускает – все начинается на третьей. Кто-то бежит в столовую, а кто-то за гаражи.

Я выхожу и как ни в чем не бывало шагаю за Титовым, он мельком оглядывается, но торопится догнать ушедших вперед. И я просто иду следом. Немного не доходя гаражей, он оборачивается.

– Святоша? – В глазах вспыхивает удивление. – Тебе чего?

– То же, что и тебе. – Я делаю вид, что его внимание меня напрягает.

Это дается без труда, потому что обычно их общее внимание к моей персоне действительно напрягает.

– Пацаны, глядите, кто приперся, – тут же оповещает собравшихся за гаражами Титов.

Здесь не только наши, но и ашки, и десятый класс, девчонки тоже, включая Румянцеву. Всего человек двенадцать. Стоят группками, а кто-то и сам по себе.

– Че надо? – тут же набычивается Журкин.

Окинув его равнодушным взглядом, я отхожу чуть в сторону. Типа я не с ними. Вытягиваю из пачки сигарету, вставляю в зубы и, глубоко затянувшись, прикуриваю. Пока все идет хорошо, я не кашляю и дым из ушей не валит. Во рту по-прежнему мерзко, но перетерпеть можно. Достаю телефон и утыкаюсь в него, будто читаю. Реакция не заставляет себя ждать.

– Совсем попутал? – Журкин, кажется, теперь у них за главного. Подходит ко мне и сверлит бычьим взглядом: – Пошел вон отсюда.

– Не мешай, – отмахиваюсь я от него. – Дай параграф дочитать.

– Какой, к черту, параграф? – обалдевает он. – Ты сюда дорогу забудь.

– Фигасе! Святоша курит, – подваливает Румянцева.

Она настроена более доброжелательно, чем парни, за что я ей очень благодарен.

Ляпин принюхивается:

– По ходу, ладан.

– Ты правда ладан куришь? – хрипло смеется Румянцева.

– Я курю фимиам.

– А это что такое?

– Типа ладана, только круче.

– Дрянь какую-то курит, – морщится Титов. – Табачище дешевый. Небось отечественный.

– Погодите, – останавливает их Журкин. – Я, кажется, доходчиво сказал ему отваливать. Или он нарочно нарывается?

– Послушай, – тороплюсь сказать я, потому что сигарета от глубоких затяжек почти истлела, а перемена скоро закончится, – я хожу, куда хочу. Ясно? И ты или кто-то еще мне не указ.

– Это он без Макарова борзеть начал, – подтявкивает Титов.

– Именно! – Журкин бьет мне по руке с телефоном. – Ты нарочно пришел, да? Позлорадствовать насчет Сашки?

Я убираю телефон в карман, достаю еще одну сигарету, снова картинно прикуриваю и ухмыляюсь.

Мне уже совсем дурно, в голове плывет, а желудок сопротивляется интоксикации.

– Я пришел нарочно, – признаю я. – И теперь буду приходить всегда. Чтобы каждый раз, глядя на меня, вы вспоминали Макарова. И то, как он оступился. И как был наказан. Чтобы смотрели и помнили, что за все в жизни нужно расплачиваться. Быть может, не сию секунду и не громом среди ясного неба, а всего лишь мокрым асфальтом или фонарным столбом. Бог все видит, пацаны, и вы у него уже не на хорошем счету.

Лицо Журкина вытягивается, Титов бледнеет, на губах Румянцевой блуждает недоверчивая, но испуганная улыбочка.

– Хочешь, чтобы мы связали его смерть с тобой? – Она косится на мальчишек.

– От вас я ничего не хочу. Просто сказал, и все. Дальше решайте сами.

В школе звенит звонок, ашки и десятиклассники сваливают, а наши замирают в непонятках.

Судя по всему, их пробрало. Они вроде и наехать хотят, но теперь уже не знают, стоит ли.

На этой фееричной ноте я горделиво вскидываю подбородок, разворачиваюсь с одной лишь мыслью – поскорее добежать до туалета, но после первого же шага организм, придя в движение, больше не в состоянии сдерживаться. Ноги подгибаются, и меня позорно тошнит прямо на глазах у всей макаровской шоблы.

Глава 10. Нелли

«Ну-ну. Если не возражаешь, спрашивать, как ты собираешься это делать, я не стану, но с нетерпением буду ждать отчета. Можно даже фото или видео».

Сообщение улетает, однако остается непрочитанным. Облокотившись на стол, гипнотизирую взглядом телефон и жду ответа, но Глеб вдруг выходит из Сети. Экран гаснет. Становится тоскливо и холодно.

Разговор с ним настолько увлек, что день пролетел незаметно: я смеялась, удивлялась, сочувствовала и спорила, хотя, по всем раскладам, должна была плакать в подушку, проклинать Орлову и мучиться в компании собственных тараканов. Этот парень – полный псих, но мне его уже не хватает.

Друзей в реале у меня давно нет, а на расстоянии – не было никогда. Я считала знакомства в Сети мутной темой, попусту отнимающей время, но сегодня поняла, что это не так. Где-то в астрале открылась дверца, и мы, находясь в разных городах и в сотнях километров, прошли через нее и посидели рядом, смеясь и похлопывая друг друга по плечу.

Тишину нарушают бормотание соседского телевизора и визг Бориной инерционной машинки, в свете настольной лампы поблескивают стеклянные стеллажи и серебристые ручки шкафов. Но мир больше не ограничивается пределами восьмиметровой комнаты, не кажется пустым и враждебным, потому что нашелся Глеб – еще одна обитаемая планета посреди мертвого космоса.

Выпрямляю затекшую спину, раскрываю электронный дневник и принимаюсь за домашку, но увещевания Глеба не дают сосредоточиться.

Разве не весело спихнуть королеву школы и занять ее место на пьедестале?

В глубине души я знаю: не будь стервы Миланы, лавры «красы и гордости» по праву достались бы мне. Жаль, не всем везет так же сильно, как этому странному парню, и враги сами собой не устраняются. И, каким бы заманчивым ни был предмет спора, я заведомо знаю, что не потяну: у Глеба хотя бы имеются чертовы «данные» – внешка и подвязанный язык, у меня же нет абсолютно ничего.

Вообще-то, я боролась. И за долгие годы борьбы предприняла сотни попыток приблизиться хотя бы к уровню фрейлин Орловой: спорила, отстаивала мнение, даже один раз дралась, но все бесполезно. Естественно, я не стала докладывать Глебу о своих скорбных делах.

До «чудесного преображения» Люда была прикольной: не шарила в школьных предметах, зато знала все о корейских айдолах и знаменитых видеоблогерах, выдумывала игры и развлечения и понимала меня с полуслова. Я помогала ей с уроками, делилась последней жвачкой и обожала бывать у нее в гостях. Она запросто дарила мне игрушки, карандаши и ластики и говорила, что мечтает быть похожей на мою маму.

Но шесть лет назад Люда Орлова явилась на линейку в честь Дня знаний и, задрав нос, демонстративно встала подальше, а мою попытку обняться пресекла писклявым возгласом:

– Отойди, Кузьмина, от тебя воняет!

От меня не воняло: блузка и юбка были идеально выглажены и благоухали чистотой, но именно тогда аморфные персонажи нашего класса впервые обратили на Людку внимание. Дальше – больше. Она провозгласила себя Миланой и превратилась в агрессивную тупую особь с дерьмом вместо мозгов.

– А вы знали, что она до сих пор в куклы играет?

– У них с сестрой разные отцы. Оба сбежали, но мать не расстроилась: регулярно приводит в дом своих мужиков, а этих убогих отправляет гулять на улицу. А они даже не понимают, чем мамаша там занимается…

Каждый день начинался с офигительных историй обо мне, зачастую выдуманных, но иногда – вполне правдивых. Люда вываливала на публику все мои сокровенные секреты и с хищным интересом наблюдала за реакцией собравшихся. Придумывала обидные клички. Цеплялась, бесила, доводила. Но ребят тянуло к ней, как магнитом.

Можно сказать, она и возвысилась за мой счет.

Сначала я плакала. Потом пыталась игнорить. Но, даже если я давала достойный отпор, у нее всегда имелся туз в рукаве: она начинала оскорблять маму.

* * *

Задача по геометрии никак не дается: со мной такое впервые. Я откладываю карандаш, выключаю настольную лампу и, раскрыв окно, высовываю разгоряченную голову в прохладу осеннего вечера.

Над черной громадиной соседнего дома раскинулось небо с точками звезд. Интересно, видит ли их Глеб?

Сколько себя помню, мне не давали покоя звезды. Непостижимо, что я – существо, ненадолго и непонятно зачем пришедшее в мир, – и эти вечные, холодные небесные тела принадлежим одной Вселенной. И каждый раз, глядя вверх, я искала с ними хоть какую-то связь. Но недавно услышала, что все люди состоят из остатков сверхновых – по сути, из одних и тех же древних атомов.

И теперь ощущаю волшебную связь между нами всем сердцем.

В прихожей щелкает замок – с работы возвращается мама. Выползаю ее поприветствовать и тут же удостаиваюсь тяжелого взгляда:

– Неля, опять за старое? Кто ты на этот раз: попугай или фламинго?

Алина растерянно хлопает глазами: вернувшись с прогулки, я не показалась ей во всей красе – быстро составила творожки в холодильник и, проскочив мимо приоткрытой двери гостиной, заперлась у себя в ожидании новых сообщений. Зато Борис, кажется, впечатлен цветом тетушкиной шевелюры.

Вручаю ему маленького ослика с пищалкой внутри, купленного на кассе в супермаркете, и в груди разливается тепло: беззубая искренняя улыбка племянника дорогого стоит.

– Я – розовое облако, мам. Спокойное и безмятежное.

– То есть драться с Людой больше не планируешь?

Неопределенно пожимаю плечами: врать матери нехорошо, а заведомо невыполнимые обещания приравниваются ко лжи.

– Значит, не помирились… Ну вот что мне с тобой делать?.. – На ее лице проступает боль от возможности очередного похода к директору. – Слушай, как стилист я признаю: это смело и красиво, но как мать не могу одобрить подобные эксперименты!

– Подростковый возраст – период эмоционального отделения от родителей. И чем жестче родитель выстраивает рамки и навязывает свое мнение, тем сложнее он проходит, мам.

– Подозреваю, что рамок как раз и недостаточно… – вздыхает мама и уходит на кухню, а я быстро засовываю в ее сумку пару тысяч.

Алина, в силу жизненных обстоятельств сидящая на родительской шее, одобрительно кивает и подмигивает:

– А если все же отстранят?

– Не отстранят. Кто тогда будет в олимпиаде по химии участвовать?

– Молодец. И новый образ крутой. Кое-кто обязательно оценит.

Мы ужинаем картофельным гратеном в исполнении мамы – любит она простейшей привычной еде давать пафосные названия – и допоздна болтаем ни о чем.

Безрадостные воспоминания улеглись, тусовка у Миланы кажется далеким кошмарным сном, историей из чужой жизни. Как бы там ни было, я люблю свою неправильную, далекую от образцовой семью. За такие вечера.

А еще в солнечном сплетении поселилось ноющее, но приятное тепло, похожее одновременно на ожидание, тоску и осторожную радость. Оно разгорается сильнее и ярче, стоит подумать про Глеба.

Вымыв тарелку, я прячусь в комнате и первым делом проверяю телефон. Сообщений нет.

На сей раз мне удается быстро разделаться с задачей: первоначальное решение увело меня в дебри, за которыми неизменно возникал все тот же Глеб.

«Чтобы жить, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать, и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие – душевная подлость».

Ага. Не поленился и ради того, чтобы меня мотивировать, даже загуглил цитату Толстого…

Мама тихонько стучится, заглядывает в дверной проем и желает приятных снов, вскоре смолкают колыбельная песенка в исполнении Алины и сонное бормотание Бори.

Я выключаю настольную лампу, отваливаюсь на подушку и кутаюсь в плед. Из-за незадернутой шторы выползает ночь и мгновенно заполняет комнату. Тревога накрывает с новой силой, но я всматриваюсь в темные углы и стараюсь мыслить связно.

Что ж, Глеб ведь прав: я если уделаю эту стерву, то разом решу все проблемы. Больше не будет оскорблений, никто не встанет между мной и Артёмом, и, возможно, школа навсегда реабилитируется в моих глазах.

Перспектива кажется настолько заманчивой, что по телу проходит легкая дрожь. Потягиваюсь до разноцветных звездочек, но эйфория не отступает.

Глеб решил бороться.

Все же приятно знать, что на земле существует еще один неудачник вроде меня, и завтра ему предстоит нелегкий денек.

Интересно, как он справится?..

Тянусь к сиротливо лежащему на тумбочке телефону и, прищурившись от яркого света, долго изучаю фотографию с московской школьной линейки.

По-моему, парень в полном порядке. Даже больше: он настоящий красавчик. Подозрение, что кто-то просто меня разводит, снова растет и крепнет: ну не может же, в самом деле, человек с такой внешностью быть одиноким лузером!

Я отгоняю плохие мысли и уговариваю себя:

– Кто знает, какие у них там, в Москве, запросы…

В конце концов, содержимое его страницы не подтверждает версии с розыгрышем. Да и сам он… ее не подтверждает.

Начинание обречено на успех, если Глеб собственноручно ничего не испортит, но я бы не хотела, чтобы он боролся один. Может, я бы согласилась на предложенную авантюру и тем самым морально его поддержала, но трезво оцениваю свои «данные», и они неутешительны. Я худая и бледная, голос хриплый, лицо инопланетное. Да и Милана жива-здорова и не собирается освобождать трон.

Сейчас мы с ней одного роста, одной комплекции, и… на этом сходство заканчивается. Зато различий хоть отбавляй: у нее есть статус звезды, деньги, просторный дом, полная семья. А мне, кроме пятерок по всем предметам да едкого сарказма, и похвастаться нечем.

Даже ее очевидный изъян – жестокость – вызывает у окружающих уважение. Она бьет наотмашь по чужим слабостям и выходит победительницей из любой ситуации.

Я живу в ее тени, терплю насмешки и издевательства, а когда срываюсь – остаюсь виноватой и лишь подкрепляю статус психованной одиночки. Орловой же все сходит с рук: ее и к директору после прошлогодней драки не вызывали.

Наверное, с ней могла бы посоперничать Алина – та органична и в мини, и в спортивных легинсах, и мужики пялятся на нее даже на детской площадке, но Милана и ей даст сто очков вперед – именно потому, что не имеет тормозов. Почему все эти хрестоматийные звезды не имеют тормозов и им на все наплевать?!

Вздыхаю, поудобнее укладываю подушку, и тут меня оглушает прозрение – настолько неожиданное, что я роняю телефон на переносицу, шиплю и чертыхаюсь.

Надо не подражать ей. Надо позаимствовать другой стиль – мощнее и круче.

Снова лезу на страничку Глеба: мне позарез нужно найти хоть одну из рафинированных столичных особ и узнать, что в них такого особенного.

Поразительно, но пара именно таких подружек у него находится – их аккаунты открыты, и я со странной смесью любопытства и досады изучаю фото, истории и публикации. Ничего необычного: школьные мероприятия, олимпиады, прогулки по городу, толпы друзей и виды моря. Подписки на группы, посвященные артхаусному кино и философским изречениям. Ничего из того, чем не интересовалась бы я. Только я не бываю за границей и не свечу снисходительными улыбками на коллективных фото.

Они просто выглядят круто. Я не знаю, в чем их секрет.

Однако кое-что общее все же прослеживается: у обеих юбки чуть короче, чем у других девчонок, а блузки расстегнуты на несколько верхних пуговиц.

И под каждой фотографией обнаруживается лайк от Глеба.

Настроение падает до нуля.

– Предатель чертов! А как доказывал, что не один из них и терпеть таких не может!..

Но я собираю волю в кулак и решаю ему подыграть. Потому что он по-хорошему отбитый, веселый и умный.

Глава 11. Нелли

Всю я ночь борюсь с тревожными навязчивыми мыслями, забываюсь только под утро, но все равно просыпаюсь раньше будильника – с больной головой и – наверняка – с опухшими глазами.

Мама уже ушла, Алина пытается самостоятельно справиться с Борисом, хотя раннее материнство дается ей нелегко: силиконовая ложечка оказывается где угодно, только не во рту ребенка, каша летит на пол, и тишину пронзают крики недовольного мальчишки и его раздосадованной мамаши.

У меня зудят кулаки: выцепить бы в гаражах придурка на красной тачке и напомнить, что у него, вообще-то, подрастает сын!.. Только вот едва ли это сработает, и у Сереги появится совесть.

– Ослика Боре дай, – хриплю я, выходя из ванной, и вопли действительно стихают.

– Спасибо, Нель! – искренне благодарит сестра.

У меня тут же созревает коварный план:

– Алин… Не одолжишь мне свои туфли, те самые, на «каблуках-убийцах»?

«Самолетик» с кашей прилетает прямо в рот удивленному Борису, сестра поднимает на меня полные ужаса глаза:

– У тебя тридцать девятый. Ты метра в них не пройдешь, а если пройдешь, сама их убьешь!

– Вопрос жизни и смерти, систер!

– Постой-ка… Артём?

– Угу. – Я бессовестно играю на ее любопытстве, но мне ни капли не стыдно. – Предложил подружиться, раз уж мы соседи.

– Ох, отлично придумано! Если не сможешь идти, до подъезда донесет на руках!.. Романтика!

Алина выдает мне туфли – реплику известного и дорогущего бренда, снабжает лифчиком пуш-ап и миллионом ценных наставлений, но я делаю вид, будто тороплюсь, и спасаюсь в комнате. Иногда мне кажется, что своими навязчивыми советами она пытается компенсировать свою рано и внезапно закончившуюся юность, ведь я, по ее мнению, так уныло и бездарно трачу золотое времечко, сидя по вечерам в одиночестве за уроками или реставрацией кукол.

Однако отражение в зеркале мне определенно нравится: если расправить плечи, смотреть чуть надменно, но при этом тепло улыбаться, вполне возможно сойти за одну из знакомых Глеба, излучающих превосходство и уверенность в себе.

* * *

В школу иду с тяжелым сердцем.

Мне плевать на Милану и шуточки ее прихвостней, но перспектива встречи с Артёмом после нашего медленного танца и выходки с пивом будоражит и пугает до чертиков. Он или снова подарит надежду, или окончательно уничтожит мою самооценку – одно из двух…

Форменная юбка, дважды подвернутая на поясе, задирается под порывами ветра, косточки лифчика врезаются в ребра, пальцы ног, стиснутые узкими туфлями, ноют и горят.

Прохожу в пустой класс, разваливаюсь за последней партой, с наслаждением сбрасываю туфли, достаю учебник и тетрадь, но Татьяна Ивановна, вошедшая следом, приклеивается, словно репей:

– Кузьмина, на кого ты похожа? Что за клоунада? Напомнить тебе про устав школы?

– Да я его наизусть знаю… А что за притеснения, Татьяна Ивановна? Разве цвет волос когда-нибудь влиял на мою успеваемость?

Она на миг подвисает, но все равно не отстает:

– Кстати, об успеваемости. Поведай причину вчерашнего пропуска.

– Болел живот. Как женщина, вы должны понимать такие вещи…

За дверью раздаются шаги и голоса, в кабинет вплывает Клименко в окружении восторженных, раскрасневшихся, счастливых девчонок. Он демонстративно опускает глаза и не смотрит в мою сторону – плюхается на стул, с улыбкой приветствует Татьяну, а у меня внутри будто что-то надламывается. Натурально не могу дышать: худший сценарий воплотился в жизнь. Он либо ни черта не помнит, либо… не хочет помнить.

На автомате корябаю формулы, вполуха слушаю учителей и пристально вглядываюсь в его загадочный затылок, но никакой новой информации считать не удается.

На большой перемене техничка раскрывает настежь окна и выгоняет всех в коридор. Напяливаю туфли – орудие пыток, – иду вслед за остальными и тут же нарываюсь на сомнительный комплимент Савкина:

– Вау, вот это да! Кузя, ты меня поражаешь: сиськи, ножки, да еще какие зачетные!

Оглядываюсь, чтобы вылить на него всю скопившуюся на душе горечь, но обнаруживаю, что он совершенно серьезен. Осознавать это приятно, особенно когда Артём, в числе прочих, обращает наконец на меня внимание и провожает задумчивым взглядом.

Я сжимаю кулаки и стараюсь идти легко и ровно: всего-то нужно свернуть за угол, добраться до подоконника в рекреации, сесть на него, разуться и выдохнуть.

Терпеть уже невмоготу: почти бегом скрываюсь от внезапно обрушившегося внимания, а потом, спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, ковыляю к спасительным окнам.

Но за спиной слышится писклявый, вызывающий изжогу голос Орловой:

– Гляньте, какое явление. Ведьма на каблуках. Нет. Скорее, корова. Корова на каблуках! Миленько…

В ее изящных пальчиках обнаруживается направленный на меня телефон. Каблук цепляется за шов драного линолеума, коленки подкашиваются, и я с громоподобным грохотом оказываюсь на полу, а задранная юбка являет всему миру мои трусы в мелкий розовый цветочек.

Звонок на урок отзывается дребезжанием в мозгах, щеки пульсируют от залившей их краски.

К счастью, моего эпичного падения никто из наших не видел: мне удалось встать, отряхнуться и, не опустившись до уровня этой ненормальной, с достоинством удалиться. А в классе случилось чудо: Артём отвлекся от общения с девочками, расщедрился на улыбочку, и жизнь вдруг стала не такой уж невыносимой.

* * *

Быстренько разделываюсь с решением задачи и периодически поглядываю на телефон: не терпится написать Глебу, не без гордости доложить о своих достижениях и официально принять вызов. Мысленно желаю ему успеха, но, кажется, предпочла бы, чтобы у него ничего не вышло. Вернее, не так. Я просто боюсь, что в случае удачного исхода он зазнается и перестанет мне писать.

Телефон коротко жужжит на парте – такое же жужжание то тут, то там раздается в классе. Игнорируя возмущение химички, все тянутся к рюкзакам и сумкам, я тоже нажимаю на конвертик входящего сообщения и обнаруживаю, что в тот самый обычно мертвый чат Милана сбросила ролик…

Ужас бьет под дых: даже не открывая, я знаю, что в нем.

Но «звезда» постаралась на славу и, пожалуй, превзошла саму себя: наложила на видеоряд музыку из фильма «Красотка», снабдила его глумливыми подписями и дурацкими спецэффектами.

И выгляжу я на видео настолько нелепо, что вот-вот вместе со стулом, партой и учебниками рухну через первый этаж прямо в преисподнюю.

Весь класс мерзко хихикает. Артём смотрит на экран и тоже смеется…

* * *

С порога вручаю сестре туфли, выставляю вперед ладони, мотаю головой:

– Ни о чем не спрашивай! – и шаркаю к себе.

Бросаю рюкзак на пол и, упав на диван, набираю сообщение Глебу:

– У меня все погано.

Мною движет желание поплакаться в жилетку, а он кажется идеальной кандидатурой на роль психотерапевта и исповедника.

В качестве подтверждения отправляю ему развеселый ролик и утираю едкие черные слезы. Голова рискует взорваться, и это бы стало самым лучшим исходом дурацкой истории.

Он в Сети и почти сразу отвечает:

– От души посмеялся. Это так мило. А что ты пыталась изобразить?

– Да подружек твоих, одноклассниц, ну или кто они там? Которые у тебя в друзьях. Лиза и Полина. Так, кажется?

– Погоди, схожу проверю, кто это. А, так это не Лиза и Полина, а Гаева и Шестакова. Мажорки с зашкаливающим ЧСВ. Мы весной вместе общешкольный проект делали: «Наше будущее в наших руках».

– Потрясающая информация. Какое вообще отношение ваш проект имеет к тому, что они стильные красотки с кучей подписчиков и поклонников?

– Не хочу, чтобы ты опять подумала про меня не то, что есть на самом деле.

– Да, блин, при чем тут ты? Речь вообще сейчас не про тебя. Не понимаешь, что ли?

– Ладно, ок. Теперь поясни без нервов, какое отношение имеют Гаева и Шестакова к твоему школьному фиаско?

– У тебя амнезия? Ты же сам брал меня на слабо и настаивал на споре!

– А… То есть ты принимаешь вызов?

– Уже приняла!

– И?..

– И рассудила: для того чтобы стать крутой, нужно выглядеть как эти «крутые».

– А почему у тебя розовые волосы?

– Они случились раньше. Решила оставить в образе что-то от себя.

– Это правильно. Пожалуйста, не становись, как Гаева и Шестакова. То, что с ними все носятся, вовсе не означает, что они нормальные.

– Мне достаточно того, что с ними носятся. А твое ботанское мнение в этом вопросе не котируется.

– Хорошо. Я понял. Ты решила выглядеть, как они, и поэтому случилось вот это все?

– Да. Поначалу все шло хорошо, но потом я расслабилась и… В общем, теперь положение еще хуже, чем было. Так что, видимо, ничего из нашей идеи не выйдет. Считай, я слилась.

– Ой, да брось! Знаешь, что сделали бы Гаева и Шестакова, произойди с ними такое? Они бы повернули все в свою пользу.

– Пользу? Издеваешься? Как, интересно, ты представляешь выставленную напоказ всей школе задницу обернуть в свою пользу?

– Я в этом не разбираюсь, но думал, все девчонки нарочно попы демонстрируют, чтобы привлечь внимание.

– Ты совсем дурак?

– Хочешь правду? Да, ты упала, но это фигня. Главное, что на этом видео ты отлично смотришься. Честно. Не веришь мне, просто хоть разок прокрути ролик, разглядывая не себя любимую, а реакцию окружающих. Там у двоих пацанов такие морды, как если бы Зендая свалилась на ковровой дорожке и у нее задралась юбка. А девчонки скисли. И это тоже хороший знак.

– Что ты хочешь сказать?

– Что Гаева в комментах к видео написала бы нечто вроде: «Красиво падать – особое искусство», а Шестакова что-нибудь типа: «Осторожно, не обожгитесь». Они бы не стали нервничать или комплексовать из-за такой ерунды. Подумаешь, грохнулась! Зато красиво.

– Честно? Ты правда так считаешь?

– Если мнение ботаника и лузера тебя устраивает, то сто процентов.

– Звучит обнадеживающе, но я все равно ничего писать не буду.

– Не пиши. Просто не парься и не нервничай. Не думай об этом вообще. А станут подкалывать, скажи, что своего тела ты не стесняешься. Это переключит их внимание с факта падения на визуал. А с ним у тебя топ. У тебя есть все данные для того, чтобы ни под кого не косить и уделать их на своем поле!

Пару секунд пялюсь на его сообщение и почему-то густо краснею.

– Лол. Спасибо. Я подумаю. Беру свои слова про ботаника и лузера обратно.

– А вот это зря. Свое лузерство я сегодня оправдал по полной. Видео, увы, нет, но мой позор куда эпичнее твоего.

– Расскажешь?

– Погоди. Сейчас пришлю голосовое. Хочу, чтобы ты прочувствовала эту боль.

Глава 12. Глеб

Нелли, конечно же, права. Курение – это вообще ни о чем. Не кури Макаров, он не перестал бы быть Макаровым. И выверни его вот так при всех наизнанку, вся шобла перепугалась бы за его здоровье. А он бы еще и крайнего нашел, а потом заставил отвечать. Да так, чтобы выглядело как показательная порка. Правило крутости Макарова номер два: в любой непонятной ситуации – нападай. Не важно на кого. Обвини, выкати предъяву, заставь просить прощения, унизь. Только так можно замаскировать собственную несостоятельность и провал.

Теория мне ясна, однако, как воспользоваться этой методикой, если ты совсем другой человек? Если тебе не нравится унижать людей, давить на них, и вообще, что делать, если не любишь конфликты?

Нелли сказала, моя главная проблема в том, что я все спускаю на тормозах, и поэтому окружающие считают меня слабым и безответным. Я могу сколько угодно воображать, будто выше их, но они этого ни за что не поймут, ибо существуют в иной плоскости, где каждому действию должно соответствовать противодействие, а если оно отсутствует, то и звать тебя никак.

По правде говоря, до разговора с ней я и сам собирался слиться. Клоунада за гаражами произвела, разумеется, эффект, вот только совсем не тот, на который я рассчитывал. И теперь я пребывал в полной растерянности, не понимая, как вести себя дальше. Отыграть назад было проще всего, однако после просмотра присланного Нелли видео и собственных умозаключений по этому поводу до меня вдруг дошло, что быть и казаться – это далеко не одно и то же.

Нелли красивая, даже очень. Я не то чтобы сильно разбираюсь в женской внешности, как она могла подумать, но не заметить такую красоту может только слепой. А облажалась она лишь потому, что пыталась казаться кем-то другим. По той же причине облажался и я.

А что, если я попробую не изображать Макарова, а просто воспользуюсь его методикой? Просто возьму и наеду на кого-нибудь из всей этой компании? Надавлю, но не как Макаров – с угрозами и оскорблениями, а по-своему. Как это умею я. А ведь я умею давить, и очень неплохо. Как было, например, с русичкой, которая пыталась снизить мне оценку за неразборчивый почерк, или как тогда, когда мама собиралась продать дачу, или как в магазине, где мне подсунули неработающие наушники и не хотели возвращать деньги. Если потребуется, я могу очень твердо стоять на своем. Это мой скилл, которым я владею весьма неплохо.

Итак, пусть Журкин будет тем крайним, кто станет отдуваться за всех. Журкин глупый и примитивный, к тому же пытается стать лидером, поэтому, если выбить почву у него из-под ног, всех остальных тоже начнет штормить. Главное, выбрать удачный момент, и так, чтобы зрителей было достаточно.

Удачный момент подворачивается на физре. Очень удачный, можно сказать – идеальный.

Пока тепло, занятия проходят на стадионе перед школой.

С физрой у меня проблем нет. И это, кстати, доказывает, что я не классический ботан, как про меня думает Нелли. Бегу так, что вот-вот приду первым, но внезапно падаю на колени прямо на дорожке, почти как вчера за гаражами, и, согнувшись, терпеливо жду, пока все соберутся.

– Филатов, до финиша еще четыреста метров, – противным голосом кричит физручка.

Она думает, я прикалываюсь, и я, понятное дело, прикалываюсь, но совсем не так, как она предполагает.

Мимо меня пробегают несколько пар ног. Те самые ботаны, которых так не любит Нелли, для них, хоть помри я прям так, важнее хорошей оценки ничего нет. А тут они еще и меня обогнали. Ликуют, наверное.

Наконец остановился кто-то адекватный.

– Филатов, ты че?

А, нет, с адекватностью я поспешил. Это Моргунова. Она просто не хочет бежать и в моем падении нашла предлог откосить. Но для начала и ее достаточно.

Согнувшись пополам, немного охрипшим от бега голосом, я произношу: «Журкин».

– Что «Журкин»? – не понимает она.

– Журкин, Журкин, Журкин…

Моргунова растеряна, останавливается кто-то еще, в том числе Титов и Гальский.

– Святоша, Глеб, что с тобой? – беспокоится Гальский.

– Журкин, Журкин, Журкин, – я продолжаю нудить, словно читаю мамину молитву.

Глаза у меня прикрыты, чтобы не отвлекаться, к разговорам я тоже стараюсь не прислушиваться. Кто-то трясет за руку, но я «не здесь».

– Че такое? – появляется сам Журкин. – Что за фигня, Святоша?

Он толкает меня в плечо, и я податливо опрокидываюсь на бок, но бормотать не перестаю.

– Совсем больной? – злится Журкин.

Он хочет меня пнуть, но не может, потому что спешит физручка. Опускается рядом, щупает пульс, трогает лоб, отправляет Моргунову за медсестрой.

Дожидаться медсестры желания нет, и я, эффектно дернувшись пару раз, «прихожу в себя». Открываю глаза и с недоумением пялюсь на окруживший меня класс.

– Что это было, Филатов? – вопрошает физручка.

– Сам ничего не понимаю, Галина Анатольевна, помню только, как бежал, а потом – раз! – и вы все здесь.

– У тебя случился обморок?

– Я не знаю.

– Ладно, как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Хорошо. Могу дальше бежать.

– Нет, ты на сегодня больше никуда не побежишь. Садись на лавочку, отдохни. Остальным закончить круг и на волейбольную площадку.

– Что за несправедливость? – затягивает Ляпин. – Я, может, сейчас тоже упаду.

– Если упадешь, придется отжаться пятьдесят раз, – одергивает его физручка.

– Сколько?

– Тогда беги!

Едва переставляя ноги, я плетусь к лавочке, ликуя в душе, но продолжая делать странноватый вид. На меня же до сих пор смотрят. И обсуждают случившееся.

Все получилось как надо. И хотя это только первый этап, я очень доволен собой. Главное, на смех не пробило. А ведь, когда увидел перекошенную физиономию Журкина, еле сдержался.

Но только я устроился на солнышке, ловя его последнее настоящее тепло и уходящую до следующего года радость, ко мне подваливает красный как помидор Гальский.

Плюхается рядом, дышит жаром, пыхтит, шмыгает носом:

– Слышь, ты это нарочно, да?

– Уйди от меня, – смотрю я на него ледяным немигающим взглядом. – Я с кулацкими подпевалами не общаюсь.

– С кем не общаешься?

– Иди к своим.

– Каким это своим? – Гальский по-настоящему удивлен.

– Если ты слушаешь, что они болтают, значит, мне говорить с тобой не о чем.

– Я ничего не слушаю, просто спросил. Подумал, это розыгрыш.

– Сам ты розыгрыш.

– Нет, ну скажи.

Сейчас такой момент… Вроде бы это всего лишь Гальский. Ему можно ничего не объяснять, другом мне он никогда не был, только набивается в друзья и моего доверия не заслужил, но если поверит он, то и все остальные тоже поверят. Потому что у слухов огромная сила, а Гальский умеет ими управлять.

– Мне сказать нечего. Тупо отключился.

– Но почему ты звал Журкина?

– Я звал Журкина? – Я изображаю на лице недоумение. – Зачем?

Гальский разводит руками.

– Блин, – я сплевываю на землю и задумчиво растираю плевок кроссовкой. – Это фигово. Боюсь, Журкин следующий.

– В каком смысле? – Гальский все еще ловит воздух ртом, от чего у него вид, как у выброшенной на берег рыбы.

– Неважно. Лучше не лезь в это. Меньше знаешь – крепче спишь. Слышал такое?

– Это имеет отношение к тому, что вчера случилось за гаражами?

– А что случилось за гаражами?

– Говорят, тебя стошнило.

– От их рож кого хочешь стошнит. – Я глубокомысленно смотрю на зависшие над соседней многоэтажкой облака. – Я пришел с миром. Предупредить. Но они не поняли. И теперь будет так, как будет.

Возвожу глаза еще выше:

– Благослови врагов моих, Господи. Ибо я их благословляю и не кляну. Да освобожусь я навсегда от самообольщения, запутавшего меня в страшную сеть жизни призрачной. Враги открыли мне то, что не многим ведомо: нет у человека врагов, кроме него самого. Тот лишь ненавидит врагов, кто не познал, что враги – не враги, но друзья взыскательные.

Гальский растерян, маленькие глазки бегают. Он пытается сообразить, как реагировать, и я с глухим стоном закрываюсь ладонями: пусть прочувствует всю глубину моих терзаний.

– Только не рассказывай Журкину, – говорю я, поднимаясь. – Не нужно его пугать.

– Что не рассказывать? Чем пугать?

– Ты задаешь очень много вопросов о том, что тебя не касается. Но, поверь, они это заслужили. В особенности Журкин. С Макаровым он, конечно, не сравнится, но зло способно принимать любые обличья.

Медленно поворачиваюсь и шагаю в сторону школы, взгляд Гальского прожигает мне спину. Очень хорошо. Теперь он точно побежит «пугать» Журкина. Можно переходить ко второму этапу.

После географии я снова иду за гаражи. Я же упертый. Пусть смотрят и говорят. И чем больше разговоров, тем лучше. Они привыкли, что Святоша вроде и есть, но как будто его нет, а теперь им приходится второй день подряд меня обсуждать. Особенно этому способствует непонимание. А раздобытая Гальским информация подпустит в их непонятки еще больше тумана.

Встаю поодаль от шоблы. Достаю телефон и ненавистные сигареты, от одного взгляда на которые заранее начинает тошнить, но, напомнив себе про страдания, через которые нужно пройти, чтобы очиститься, все же делаю затяжку.

Я не смотрю на одноклассников, но они не на шутку встревожены. Разговаривают тихо и то и дело косятся на меня. Я жду, что Журкин сам подойдет ко мне или станет, как вчера, громко возмущаться, однако я его переоценил. В качестве переговорщика шобла выбирает Румянцеву.

Она молча подходит, берет меня под руку, заглядывает в телефон:

– Что за дичь, Святоша? Ты реально всех нас проклял? Или только Журкина?

– Проклятий не существует. Все происходящее с нами есть действие Божьего промысла. А испытания, выпадающие на долю человека, Господь посылает, чтобы помочь ему очиститься от грехов и покаяться.

Я очень хорошо умею копировать церковную манеру речи: мама раньше меня вечно таскала на проповеди, а я – способный ученик.

– Какой петух тебя клюнул? – негодует Румянцева. – Ты же сам нарываешься на неприятности. Я пришла тебя предупредить. Кончай свои штучки. Это уже не смешно. Тебя после лета никто не трогал. Саши Макарова больше нет. Живи себе спокойно, ты никому не нужен. А то знаешь, это и правда выглядит не очень. Пока он был жив, ты щемился по углам. А как его не стало – начал борзеть. Ребята уже хотят тебя наказать.

Ее слова, особенно вот это «щемился», попадают в цель и причиняют боль. Вот, значит, как это видели они. Как это подавал Макаров. Или так все и было, а мое представление о себе, как о суровом одиноком волке, не имеет к реальности никакого отношения?

Ну да ладно. Значит, настало время для нападения.

– Спасибо, что предупредила. – Я с облегчением выкидываю сигарету и направляюсь к парням.

Они замолкают и во все глаза таращатся на меня.

– Румянцева сказала, что вы хотите драться. Давайте прямо сейчас. На биологию можно опоздать. Кто будет драться? – Я поворачиваюсь к Журкину: – Ты?

– Да блин! – взрывается тот. – Че ты ко мне прицепился?

– Никто не говорил о драке, – съезжает Титов.

Вообще-то, их можно понять. Я на полголовы выше каждого из них и вполне в неплохой физической форме. Макаров на это плевал, потому что он был злобный и знал, что в случае чего по его команде шобла общими усилиями меня запинает. А Журкин, хоть и самый здоровый из них, командовать не способен.

– Значит, я буду драться один. – Я резко разворачиваюсь и со всей дури бью Журкина в лицо.

Это происходит настолько неожиданно, что парни рассыпаются в стороны, а Журкин, схватившись за нос, сгибается и стоит, тряся головой.

– Обалдел! – взвизгивает Румянцева и влезает между мной и Журкиным. – Ты чего, Филатов, взбесился? Ничего я тебе про драку не говорила. Отвали от нас!

Она толкает меня в грудь и показывает кулак.

Я ухожу, пока остальные не очухались от потрясения. Все равно объяснить я им ничего не смогу и не готов ни к каким заявлениям. Пускай ломают голову, строят планы отмщения, верят в мой обморок или не верят, ищут причины. Главное – посеять смуту. И мне это удалось.

Что делать дальше, я еще не решил. Может, продолжу играть в Святошу, или использую смерть Макарова в своих интересах, или пойду по пути запугивания, или попробую с ними подружиться. Теперь вариантов много. По крайней мере мне удалось выйти из тени и бросить им вызов.

А еще будет чем удивить Нелли.

И тут внезапно я ловлю себя на мысли, что все это – все, что я сегодня натворил, произошло с ее подачи и ради нее. Теперь нам точно есть что обсудить и над чем посмеяться.

В кои-то веки кто-то готов обсуждать со мной меня и мою жизнь, а это вполне стоит маленького безумия и риска.

Глава 13. Глеб

Повеселить Нелли удается. Она долго смеется, выспрашивает подробности и несколько раз просит описать сцену моего падения на стадионе.

Я лежу с телефоном в своей комнате в темноте и, представляя выражение ее лица, радуюсь, что она постепенно перестает стесняться, время от времени присылая голосовые. Я ей тоже почти все наговариваю. Было бы здорово созвониться по Дискорду, но предлагать такое я не тороплюсь – вдруг опять замкнется?

– Ты замечала, что слабым людям проще живется?

– Ты это про что?

– Ну, вот есть такие, которые все время ноют и жалуются, строят из себя беспомощных и несчастных, и поэтому их все любят.

– Я о таком не думала.

– Вот, к примеру, у нас на даче соседи. Пожилая женщина и две ее дочери. Старшая дочка вся из себя серьезная и независимая, работает на двух работах, матери помогает, а младшая ничего толком не делает, отовсюду ее увольняют за прогулы и бесполезность, она фенечки плетет или типа того и продает на Авито. Так что матери ее приходится содержать. Зато она контактная и легко сходится с людьми. Жалуется всем, какая она бедная и как ей тяжело живется. И людям она нравится, они делятся с ней своим урожаем, приносят вещи и продукты. А старшая, когда приезжает, вечно вызывает мастеров то крыльцо отремонтировать, то забор, то дом сама красит. И никогда не жалуется. Кто-нибудь к ним зайдет, спросит «как дела?», и она отвечает, что все отлично. Так вот я как-то разговор слышал ее матери со знакомой, она говорила, что собирается после смерти все: квартиру там, деньги, – оставить младшей, а старшая типа сама справится. Разве это справедливо? Один человек работает, старается, терпит, а другой перекладывает свои проблемы на других, признается в слабостях, и все достается ему.

– А почему тебя это беспокоит?

– Я вот, знаешь из-за чего учиться начал? Просто чтобы матери приятное сделать, чтобы она поменьше загонялась из-за брата и хоть чему-то радовалась. Думал, стану отличником, буду себя хорошо вести, учителя начнут меня хвалить, и тогда плохое у нее перевесится чем-то хорошим. Как на весах. Только не подумай, что я собирался показать, будто лучше брата или типа того, просто думал, раз он слабый, я могу быть сильным и как-то все исправить. Но в итоге оказалось, что не могу, потому что слабость сильнее силы. Понимаешь?

– Типа мама не оценила твоих стараний?

– Нет, она, конечно, ценит, что я «гордость школы» и что классная меня нахваливает на каждом родительском собрании, но для нее это как бы норма. Стоит что-то не то сделать, сразу такая: «Ну, давай еще ты меня расстраивать будешь». И загоняться она меньше не стала.

– А что с твоим братом? Он болен?

– Можно сказать и так.

– Не хочешь говорить?

– Давай потом как-нибудь, это долгая тема. Я просто хотел сказать, что страдать по поводу Мишки для мамы намного важнее, чем просто поговорить со мной о чем-нибудь негрузящем. И любит она его больше меня не за то, что он лучше, а за то, что слабее.

– Да, я понимаю, о чем ты, но мне кажется, ты ошибаешься. Почему тогда общество слабых не любит? Почему гнобит и насмехается?

– Оно не любит не слабых, а других. Непонятных и непохожих. Тех, кто не подстроился под них. Кто не делает того, что делает большинство.

– Это ты о себе?

– И о тебе тоже.

– Ты считаешь, что я сильная?

– Конечно!

Минуты две она не отвечает.

– Я никогда о себе так не думала. Мне казалось, я просто выживаю. Мама говорит, нужно потерпеть, и вот я терплю.

– Все верно, только ты неправильно терпишь. В правильном терпении тоже есть борьба! Христос, например, отправился на Голгофу не по неволе же. Это был вызов и акт протеста.

– Нет, Глеб, все-таки ты ботан, – набирает она и присылает три улыбочки подряд, а потом записывает голосовое: – Я вот живу и делаю то, что делаю, и чувствую то, что чувствую, а ты докапываешься до каких-то смыслов и придумываешь странные объяснения понятным вещам. Или предлагаешь мне воображать себя Христом, когда все ржут над моей задравшейся юбкой? Нет, ты точно тю-тю. Да, я хочу проучить Милану, хочу понравиться Артёму и еще, чтобы все от меня отстали. И носить хочу ту одежду, которую считаю для себя подходящей, а не ту, что в тренде, – для этого не нужно никаких обоснований силы или слабости. Я хочу просто жить и по возможности получать от жизни удовольствие!

Последние фразы выходят у нее довольно эмоционально, и я чувствую пробежавшие по плечам мурашки. Она как мама. Та тоже считает, что я все усложняю, и твердит про чувства. С мамой я бы поспорил, но Нелли формулирует совсем иначе, и отчасти ее упрек срабатывает. Может, я и впрямь занудный душнила?

– И кто же такой Артём? – перевожу я тему, чтобы разрядить обстановку.

– Это единственное, что ты услышал из всего, что я сказала?

– Нет. Просто стало любопытно. Про свободу я понимаю, а вот, кто такой Артём, пока что нет.

– Так. Есть один.

– Ты его любишь, а он тебя нет?

– Блин, Глеб, вот тебе обязательно преподносить все именно так?

– Прости. Я только уточнил.

– Запомни – я никого не люблю. Но он симпатичный – это правда. А еще новенький. И это делает его в разы привлекательнее, потому что стареньких парней всерьез воспринимать невозможно. Большую часть из них я помню с детского сада, когда они сидели на горшках и ели козявки.

Я пока не знаю, как это расценивать, но упоминание о новеньком неожиданно задевает:

– Значит, он твой краш?

– Фигаш! Я же в твою личную жизнь не лезу.

– Можешь лезть, я не против.

– Очень надо! – неожиданно фыркает она. – Мы с тобой всего ничего знакомы, и я вообще не понимаю, чего ты ко мне прицепился.

– Как это я прицепился?

– А вот так. У меня своих проблем по горло, а вместо них теперь приходится думать о твоей болтовне.

– Я сказал что-то обидное?

– Нет, но ни о какой твоей личной жизни я знать не хочу.

Такой поворот я не понимаю, но у девчонок всегда все шиворот-навыворот.

– Если ты про отношения, то их у меня нет.

– Я же сказала, что мне это не нужно.

– И мне совсем никто не нравится. Но я не гей. Это точно.

– Вот для чего мне вся эта информация?

– Не знаю. Вдруг пригодится?

Приходит голосовое. Я думал, Нелли будет ругаться, но слышу смех:

– И как у тебя так получается: и злить, и смешить одновременно?

С облегчением выдыхаю и тоже отвечаю голосом:

– У меня много противоречивых талантов.

Получается чересчур бодро и не в том тоне, в каком я собирался это сказать, но перезаписать уже невозможно. Она получила и прослушала.

– Я даже боюсь представить каких. Но про это ты мне в следующий раз расскажешь. Мне еще историю читать и топик по английскому делать.

– Хочешь, помогу?

– С чем?

– Да с чем угодно.

– Нет, спасибо. С этим я и сама справлюсь.

Мы прощаемся, и я просто так лежу. Пялюсь, улыбаясь, в потолок и пытаюсь, ничего не анализируя, прислушиваться к чувствам. Получается с трудом. Мысли лезут, как назойливые мухи, но я гоню их и, сам того не замечая, проваливаюсь в сладкую негу сна, в котором мы с Нелли все еще ведем переписку, и я ни с того ни с сего присылаю ей свое голое селфи из душа. Но получает эту фотку почему-то не Нелли, а моя мама, и мне становится так стыдно, что я бреюсь налысо и уезжаю к Макарову на кладбище, чтобы жить там.

* * *

Этот сон я вспоминаю явственно во всех подробностях, пока утром иду в школу, и недоумеваю по поводу своей разыгравшейся фантазии. В результате, конечно, опять забываю спрятать белую рубашку. И завуч снова накидывается на меня.

Объяснить ей, что не хочу носить траур по Макарову из принципа, я не могу, поэтому просто разворачиваюсь и выхожу из школы обратно на улицу.

Светит солнце, и воздух еще теплый. Останавливаюсь на ступенях, обдумывая, как поступить.

Я не скорблю по Макарову. И уважения к нему не испытываю.

Можно было бы просто вернуться домой и выспаться, но два года назад я поклялся маме, что прекращу прогулы, и с того дня не прогулял школу ни разу.

Ситуация складывается противоречивая. Переодеваться я не собираюсь, а прогулять не могу.

Так что выбора действительно не остается. Я снимаю рубашку прямо на крыльце и надеваю пиджак на голое тело. Застегиваю его на все пуговицы, но скрыть кусок голой груди это не помогает. Ну и фиг с ним. Зато прикольно. Сую рубашку в рюкзак и, прижав его к себе, чтобы не запалили раньше времени, прохожу пост охраны.

Первым уроком алгебра. Математичка близорукая, она и от учительского стола с трудом различает лица тех, кто сидит сзади. Однако в этот раз отчего-то первое, что попадает в ее поле зрения, – это то, что на Филатове нет рубашки.

Еще одноклассники не заметили, еще никто не отпустил ни одной тупой шутки, еще даже не сфоткали, а она уже подсекла:

– Как же так, Глеб? Что случилось?

Вообще-то, у нас с ней хорошие отношения, она меня любит и ниже пятерок оценки не ставит.

– Анна Степановна сказала, что в белой рубашке в школу нельзя, а до вашего урока оставалось пять минут. У меня просто не было другого выхода. – Мне даже сочинять ничего не приходится.

– Но ты понимаешь, что прийти в таком виде – это неуважение и ко мне, и к твоим одноклассникам?

Кошусь на одноклассников. От моего «неуважения» они явно не пострадали. Все ржут и довольны приколом. Одна за другой в мою сторону летят пошлые шуточки, но я пропускаю их мимо ушей, продолжая с невинным видом смотреть в глаза математичке. Потом произношу:

– Простите, – опускаю взгляд и жду ее вердикта.

Расчет у меня такой: если выгонят с урока, это не будет считаться добровольным прогулом и я не нарушу свою клятву.

Математичка тяжело вздыхает, поворачивается и со словами: «С вещами за мной» – выходит из класса.

Меня снова приводят к директору. Второй раз за неделю. Учебный год начался весьма динамично. Но я знаю, что напросился сам, поэтому не особенно переживаю. Меня заботит больше то, как я все это буду пересказывать Нелли. Не сомневаюсь, что она одобрит финт с рубашкой.

– Ну, что опять, Филатов? – Елена Львовна устало смотрит из-под очков. На этот раз вспоминать мою фамилию ей не пришлось. – Понравилось на кладбище ездить?

– Нет, просто Анна Степановна так ругалась, что не оставила мне выбора.

– Оденься, пожалуйста. И завтра приходи в нормальном виде. Твоя акция протеста бессмысленна.

– Почему это?

– Потому что траур – явление культурно-общественное и исторически устоявшееся. И с этим ты уже ничего не поделаешь.

– Но у меня нет траура, – храбро заявляю я. – Я Макарова не оплакиваю.

– Пусть так. Ну а Алису?

– Алису жалко, – признаю я. – Очень.

– Вот тогда хотя бы к ней прояви уважение.

Елена Львовна возвращается к своим бумагам, а математичка отпускает меня в туалет одеться. Там, воспользовавшись моментом, я радостно фотографирую себя в пиджаке на голое тело и отправляю снимок Нелли. Остается только надеяться, что фотка дойдет по назначению.

Глава 14. Нелли

Удивительно, но общение с Глебом пошло на пользу: только благодаря ему я вчера не умерла от стыда и бессилия, а сегодня способна дышать – размеренно и спокойно.

Мне нравится его способность анализировать ситуацию и выхватывать самое важное, нравится, что он без стеснения признается в собственных неудачах, сглаживает углы и подсказывает очевидные решения проблем, которые я отчего-то в упор не видела до тех пор, пока он не сфокусировал на них мое внимание. А еще мне очень нравится его голос – я по несколько раз прослушиваю сообщения, хохочу как сумасшедшая, и убитая самооценка приподнимается чуть выше плинтуса.

Возможно, из нашей болтовни вырастет крепкая дружба на расстоянии, совсем как в ванильных подростковых романчиках, но надеяться на это все же глупо – не в моих правилах предаваться бесплодным мечтаниям и выдумывать то, чего в реальности не может быть.

Ночью, глядя в темный потолок и терзаясь от стонов внезапно приболевшего Бори, я вдруг осознала несколько совершенно неожиданных вещей.

Рассказ про двух сестер заставил подумать о нас с Алиной – хотя Алина старшая и не ноет. Может, она вовсе не слабая, но производит такое впечатление, и окружающие сами падают к ее ногам. Однако так уж вышло, что будущее моей сестры туманно: никаких планов у нее нет, бороться она не собирается, а отец ее ребенка оказался полным придурком. Мама говорит, что на меня вся надежда, и часто плачет, пока никто не видит.

Однако утверждение Глеба, что «другой» – не значит «слабый», придало сил.

Итак, я больше не буду подражать всяким эгоистичным стервам, копируя их стиль.

Найду в себе сильные стороны и прокачаю их.

Перестану бурно реагировать на неудачи, тем самым отдавая все козыри в руки противника, и уж конечно, никогда не стану злобной и жестокой.

Все же парень-друг – очень полезное приобретение.

– Неля, хватит считать ворон! Завтрак остывает!

Мама выдергивает меня из раздумий, подсовывает под нос тарелку с яичницей и, на ходу чмокнув сонного Бореньку в лоб, убегает в салон.

– Ты как? Настроена на разговор? – Алина занимает освободившийся стул, подпирает ладонью подбородок и смотрит мне в глаза, явно желая послушать мой рассказ.

Вечером ей не удалось выманить меня из комнаты даже горячей пиццей, но сейчас противостоять ее умоляющему взгляду просто сил нет.

– Как обратить эпичный провал в достижение?

Я уныло ковыряю вилкой желток, глотаю зеленый чай и обстоятельно рассказываю сестре подробности вчерашнего происшествия, умалчивая лишь про подножку Миланы и смех Артёма, – чтобы не выглядеть совсем уж отстойно.

– Боже мой, да сейчас культ задниц! – внимательно выслушав, огорошивает меня Алина и принимается с жаром убеждать: – Мои любимые блогерши с миллионными аудиториями используют любой шанс, чтобы как бы невзначай засветить пятую точку и подогреть к себе интерес! А твой зад неплох – тут я объективна. Просто забей и делай вид, что все хорошо!

– Вы сговорились?..

– С кем?

– Да так. Ни с кем, проехали. Спасибо. Жить стало определенно легче…

Я морщусь, встаю и споласкиваю пустую чашку. Подмигиваю Бореньке и возвращаюсь к себе.

На душе тухло, но я бодрюсь: уговор с Глебом держит крепче наручников.

По всему выходит, что после падения я повела себя правильно: не накинулась на Милану с кулаками, не зарядила ей в нос и не наорала. А все потому, что оцепенела от реакции Артёма, и это сослужило мне хорошую службу. Я просто дождалась звонка, побросала в рюкзак учебники и молча ушла, не показав своей слабости.

Что ж, если я должна оставаться собой, то и церемонии больше ни к чему: натягиваю колготки-сеточки, собираю розовые патлы в конский хвост, небрежно подвожу глаза черным и удовлетворенно вздыхаю. В зеркале отражается хрестоматийный мрачный фрик в косухе, мешковатой школьной форме и тяжеленных ботинках.

Устремив взгляд на стенд в конце коридора, я миную просторный холл и медленно, уверенно шагаю к классу. Коленки подкашиваются, от ужаса темнеет в глазах, но недостойные переживания тщательно скрыты от посторонних за маской расслабленного пофигизма.

Ученики из параллельного, из десятых, даже из восьмого сально улыбаются, шушукаются за спиной и, нисколько не шифруясь, указывают на меня пальцами: похоже, Милана как следует позаботилась об огласке, и я теперь в центре внимания. Черт бы побрал такое внимание!..

При моем появлении Бобров дурашливо хлопает ладонью по парте, свистит и изображает реакцию Багза Банни на мультяшную красотку в стиле пин-ап. Мучительно стыдно за него, но я подыгрываю: степенно киваю и, подмигнув, посылаю воздушный поцелуй. Возня и приглушенные голоса тонут в улюлюканье и воплях двух идиотов-недостендаперов. Милана шуршит упаковкой чего-то съестного, но, не вынеся творящегося безобразия, все же покидает царское место и подходит вплотную:

– О, ведьма! Поздравляю: твой зад произвел фурор!

Она раздувает ноздри, откусывает шоколадный батончик и выдает кривую, будто порожденную несварением желудка ухмылочку.

– Зад есть у каждого. Но фурор производит только то, что действительно круто. Спасибо, что посодействовала моей популярности!

Я щелкаю жвачкой, отшвыриваю Орлову с дороги плечом и вдруг вижу медовые глаза – серьезные, наполненные готовностью защитить. Клименко приподнимается со стула, но тут же плюхается обратно и сконфуженно взъерошивает волосы на макушке.

– Да, Кузя, зад у тебя тоже умопомрачительный! – Передо мной вырастает воспылавший любовью Савкин, и я с легким налетом усталости отвечаю:

– Пятьдесят приседаний утром и сто – перед сном. А еще поменьше углеводов, иначе точно будет нечем похвастаться.

Милана перестает жевать шоколадку, посылает мне убийственный взгляд, возвращается на место и больше не подает писклявого противного голоса.

Как ни странно, все идет хорошо. И новая маска сидит на мне как влитая.

А по пути в столовую я убеждаюсь, что глумится и ржет надо мной лишь малая и не самая умная часть школьного сообщества, зато остальные поглядывают в мою сторону со сдержанным любопытством, явным интересом, а то и с завистью. Если вдуматься, так всегда и бывает: одна неудача способна затмить череду успехов, один разнос перекрывает сотню похвал. Капля дегтя портит бочку меда. Глеб и тут оказался прав: моя жизнь тяжела потому, что я замечаю в ней лишь негатив и не даю шанса на существование ничему хорошему.

С физики нас отпускают пораньше: в актовом зале планируется собрание для родителей первоклашек, и требуется посильная помощь учителей. Я хватаю набитый учебниками рюкзак и, обдумывая свое недавнее открытие, вразвалочку выдвигаюсь домой.

Голубые, чуть полинявшие небеса нависают над крышами, легкий ветер гладит по щекам, сизые голуби, смешно переваливаясь, семенят по асфальту и путаются под ногами. Порывшись в кармане, бросаю им горсть семечек, прищуриваюсь и улыбаюсь. Я в полном порядке и готова свернуть горы.

Позади раздаются шаги и шорох первых опавших листьев. Оглядываюсь и не верю собственным глазам: солнце загораживает Клименко, запыхавшийся от быстрого бега, но все равно идеальный настолько, что я теряю стройность мыслей.

– Нелли, подожди. Нам по пути. Мы хотели подружиться. Н-ну… помнишь?

– А сам-то ты помнишь? – Я снова огрызаюсь на едва знакомого человека, но тут же сбавляю обороты: – Как ты уже, наверное, догадался, у меня нет друзей. И вообще: в чем, по-твоему, заключается дружба?

Он крепко задумывается и поднимает ворот ветровки:

– На первом этапе – в разговорах по душам, походах в кино и кафе, совместных прогулках. Во всем том, что помогает лучше узнать друг друга.

Я бы спросила, не достаточно ли грязных подробностей он узнал обо мне от Миланы, но его взгляд транслирует запредельную печаль, легкое замешательство и готовность совершать ради меня подвиги. Чертовщина какая-то!

Снова вязну в сиропе, тону и съеживаюсь. Кружится голова.

– Я недавно у вас, и тут тухло. – Спохватившись, он отходит в сторону, пропуская меня, но увязывается следом. – Без обид! Может, покажешь, что интересного есть в этом городе?

В присутствии Клименко я лишаюсь главного оружия – умения остроумно отвечать, зато принимаюсь мучительно краснеть, яростно тупить и шумно задыхаться. Алина говорит, что по таким признакам распознается влюбленность, но, думаю, она ошибается.

– Хорошо. Отчего же не показать! – Я пожимаю плечами. – Можем начать с прогулки и лекции о достопримечательностях. Обещаю не занудствовать. Спасибо, что проводил, и до завтра!

– До завтра! – Артём одаривает меня широченной фирменной улыбочкой и, подмигнув, отваливает к соседнему подъезду.

* * *

Первая учебная неделя, знатно потрепавшая нервы, заканчивается. Пятница… И нет в мире слова прекраснее.

За окном исступленно сияет солнце – весь август ливень сменялся нудной противной моросью, зато в сентябре, будто издеваясь над несчастными подневольными школьниками, разгулялось настоящее лето.

Я давно решила все задания для самостоятельной работы, сдала математичке двойной листок и теперь, откинувшись на спинку скрипучего стула, прокручиваю в мыслях ночной разговор с Глебом.

Подробности его жизни по-настоящему интригуют: он не похож на Святошу – зануду и нытика, мыслит масштабно, никогда не сдается, а его выходки по-хорошему шокируют. Если он не заливает и – ради вызова себе и обществу – действительно заехал по морде одному из шоблы, я тоже готова с удвоенной энергией продолжать наш челлендж: выпендриваться, демонстрировать окружающим, что круче всех и достойна большего, и ничто не способно поколебать мою решимость.

Я могла бы размазать Милану в два счета, рассказав о ее детских фобиях всему свету и ударив в самые больные места, но именно сострадание отличает меня от нее и делает по-настоящему сильной – к этому выводу меня подтолкнул Глеб.

Может, он даст дельный совет и по поводу Артёма?..

Со своего наблюдательного пункта внимательно рассматриваю широкие обтянутые пиджаком плечи Клименко, бритый затылок, взъерошенную макушку и прислушиваюсь к непонятным, будоражащим чувствам, прокравшимся в грудную клетку.

Между нами что-то наклевывается – даже не обладая проницательностью мамы и Алины, я все равно улавливаю витающие в воздухе флюиды. Милана тоже держит нос по ветру, то и дело вертит блондинистой головой и посылает мне испепеляющие взгляды.

Однако вчера впервые случилось настоящее чудо: наша звезда прилюдно дала слабину, не нашлась с ответом, и я продолжаю в том же духе – поднимаю руку, внятно, подробно и развернуто отвечаю у доски, на переменах стараюсь быть в гуще событий, а на смешки и не слишком умные фразочки коротко улыбаюсь, даже если от ярости немеют скулы.

Почти каждый поход в столовку превращается в проверку на прочность и может завершиться самым неожиданным образом: иногда удается спокойно поесть, но чаще приходится стирать с юбки пятна томатного сока и счищать с блузки нашинкованную капусту под невинными взглядами Орловой и ее свиты.

Вот и сейчас Милана и две ее фрейлины, Даша Воронова и Анечка Кислова, скрестив на груди руки и подперев спинами стену, молча пялятся, кривясь и демонстрируя полное отсутствие интеллекта.

Заговорщицки подмигиваю им и посылаю воздушный поцелуй. Нагружаю поднос салатом, пирожком и стаканом с компотом и направляюсь к одинокому столику в дальнем углу: он давно застолблен мной, и интегрированные в общество личности на него не посягают.

Я готова к подлянке на уровне рефлексов и в случае чего без труда среагирую, но кто-то с явным намерением подстраховать хватает меня за рукав.

Поднимаю голову, икаю и едва не роняю поднос: на рыцарство потянуло… Артёма!

– Осторожно. Здесь пол неровный… – мямлит он, понимая, что сморозил чушь, но я тут же ему подыгрываю:

– Да, спасибо! В этой школе вообще проблема с неровными полами и дверями, внезапно открывающимися перед носом.

– Можно к тебе присоединиться? Кажется, все это время я занимал чужие места, и теперь люди смотрят косо. У меня… вот. – Артём показывает маленький коробок сока с приклеенной сбоку трубочкой, и я чересчур широко – так, что щелкает челюсть, улыбаюсь:

– Я не против. Ученые установили, что обедать в компании гораздо полезнее, чем в одиночестве…

Видимо, парень еще не разобрался в здешней иерархии и не понял, что подходить ко мне нельзя.

Неловко плюхаюсь на полированную лавку, окончательно отбив свой звездный зад, Артём опускается рядом и подозрительно настойчиво прижимается плечом.

Это снова происходит: он оказывает знаки внимания.

Главное – не блеять, не заикаться и не говорить глупости. Главное – не опозориться, хотя даже после череды эпичных провалов он все равно со мной разговаривает…

– Нелли, так что с нашим уговором? Я не теряю надежды с тобой погулять. Может, прямо сегодня? Всего пять уроков, завтра выходной, да и погода отличная, почти как летом.

Стряхиваю ступор, хватаюсь за вилку и судорожно сочиняю достойный ответ:

– Я совершенно свободна и за любой кипиш.

– Отлично! – Он комкает опустевшую пачку из-под сока, метко забрасывает ее в мусорку, встает, но, склонившись надо мной, быстро шепчет: – Только… давай пока сохраним это в секрете.

Инглиш я досиживаю как на иголках: сердце заходится то ли от восторга, то ли от паники, но к этим вполне понятным эмоциям примешивается горькая, обжигающая глаза досада. Предложение Артёма обойтись без свидетелей ранит, но я стараюсь мыслить рационально: он всего лишь хочет оградить меня от ненормальной стервы и ее диких выходок.

Я порываюсь написать Глебу, даже включаю под партой телефон, но англичанка просекает – приходится извиниться и вернуть его в карман пиджака.

Со звонком набрасываю косуху, поудобнее перехватываю рюкзак и, смешавшись с толпой вопящих малолеток, выбираюсь с пришкольной территории через другие ворота.

За углом протянулась серая лента дороги, по ней, рыча и кряхтя моторами, проносятся автобусы и легковушки. Артём уже на месте – прячется от солнышка в тени пластикового остановочного павильона, переминается с ноги на ногу и задумчиво втыкает в телефон.

Шикарный парень и новая звезда параллели ждет именно меня – девочку-изгоя, и этот факт никак не желает укладываться в голове. Жизнь определенно налаживается!

– Итак?… – заглядываю в его лицо и зачем-то приподнимаюсь на цыпочки.

Он жестом сериального красавчика поправляет челку и обворожительно улыбается:

– Встречный вопрос: что предложишь? Куда пойдем?

Справившись с секундным головокружением, я пожимаю плечами и с пристрастием оглядываю окрестности: заброшенный универмаг, ржавый забор, завалы бутылок и мусора в зарослях кустов.

– Тут точно делать нечего. Поехали в центр.

К остановке подползает зеленый автобус-гармошка. Забираемся в третью дверь и, не сговариваясь, встаем на подвижный металлический круг в середине салона.

– С детства люблю ездить именно тут! – признаюсь я, сама не зная зачем, но Артём тут же подхватывает:

– Я тоже. Будто находишься внутри сожравшего тебя монстра. Страшно и весело.

– Да! А у меня вообще фобия: боюсь экскаваторов и больших машин. Кажется, что они могут выйти из подчинения человека и погнаться за мной.

Артём искренне смеется:

– Поэтому я не смотрел ни одну часть «Трансформеров»!

Я заглядываю в его бездонные глаза и покрепче вцепляюсь в поручень – иначе не удержаться на ослабевших ногах. Хочется заорать от счастья, потому что между мной и этим неземным красавцем столько общего!

За окном мелькают чахлые деревца и беленые бордюры убогого, скучного городка в самом сердце провинции. Вздохнув, приступаю к своей миссии – устраиваю Артёму лекцию по краеведению, благо прочитала много умных книг и на память не жалуюсь.

– Видишь возвышение? Это остатки крепостных сооружений семнадцатого века. Памятник федерального значения…

– Как интересно, – чересчур воодушевленно отзывается Артём, но его мимика выражает тоскливое недоумение: «А у вас тут все исторические места похожи на обыкновенную земляную насыпь?..»

Мы вытряхиваемся из автобуса и идем к площади Ленина – несмотря на будний день, по ней шатаются толпы народу, играет попсовая музыка, в струях фонтанов преломляются яркие радуги.

– А вот здесь, на засечной черте, построенной для обороны от набегов других племен, в семнадцатом веке был основан наш город, – распинаюсь, указывая на памятный камень отцам-основателям, но Артёма больше волнует увешанное рекламными баннерами здание ТРЦ.

– Может, съедим чего-нибудь? – Клименко прерывает мой монолог, и я подавляю разочарование: ему откровенно скучно, он разве что не зевает и больше со мной никуда не пойдет.

Ненавижу питаться вне дома: шум, толкотня и грязные столики с неубранными подносами и россыпями крошек – мой самый страшный кошмар. Я бы хоть сейчас вооружилась тряпкой и моющим средством и все тут убрала, но вовремя отвлекаюсь на Артёма и в беседе ни о чем тайком рассматриваю его лицо.

Он настолько великолепен, что захватывает дух, а мне, кажется, ничего не светит.

– Э-э-э, что будешь? – Он мнется перед интерактивным экраном и, выслушав пожелание, заказывает два кофе и вишневый пирожок.

Атмосфера праздника из давно забытого, счастливого сна примиряет меня с царящей вокруг антисанитарией.

Забираем заказ, садимся на жесткий диванчик, глупо улыбаемся друг другу и производим на окружающих впечатление пары – по крайней мере малолетки за соседним столиком решают именно так и оживленно шепчутся.

Не знаю, что со мной, но внимание сопливых восьмиклассниц опьяняет. Как же, должно быть, слетаешь с катушек, когда восхищение, обожание, поклонение обрушиваются со всех сторон?..

Дико хочется есть, но, глядя на аристократические манеры Артёма, я стараюсь ему соответствовать: тихонько потягиваю капучино и не накидываюсь на вожделенный пирожок.

Артём рассказывает про свой город – областной центр, где почти так же тухло и даже улицы похожи как две капли воды. Оказывается, его мама после развода решила вернуться на малую родину, а сам Артём теперь вынужденно привыкает к переменам, ищет компанию, друзей и занятия по душе.

– Пацаны и девчонки в классе неплохие. Особенно ты, Орлова, Вован, Пашок. Но я пока присматриваюсь, прикидываю, какие подводные…

Он отставляет картонный стакан, и его пальцы почти соприкасаются с моими. Улавливаю их тепло и цепенею, а по коже пробегают мурашки – я бы всю жизнь просидела вот так!..

– О, ребята! Привет!

Писклявый, до боли в печенке знакомый голосок раздается из-за спины, и светлый сон превращается в мутный кошмар. Принесла нелегкая… Милана приветливо скалится, изображает приятное удивление, но малиновая губа кривится, а во взгляде читается уязвленность и тщательно скрываемый шок.

– Так вы уже здесь? Отлично. Остальные тоже скоро подойдут!

Она ставит поднос на наш столик, перешагивает через кроссовки Артёма и, плюхнувшись между нами, делает вид, что натерла ногу и очень страдает.

Я чертыхаюсь про себя. Не иначе они сговорились. Таких совпадений не бывает! Паранойя растет и крепнет, но обескураженный Артём ерзает, озирается и мельком глядит на время – этого поворота он явно не ожидал.

Как черти из табакерки, к фудкорту со всех сторон подтягиваются однокласснички: расфуфыренные Даша и Анечка, запыхавшиеся Паша и Вовочка и целый выводок разношерстных прихвостней рангом пониже: Ларин, Михайлова, Антонова и даже Авдеев со Старцевым.

Они двигают стулья и столики, рассаживаются, и Милана на правах хозяйки положения грациозно оттесняет меня к низенькой деревянной перегородке.

Начинается форменный ад: тупые разговоры и несмешные шутки, вопли и хохот, от которого мгновенно разгорается мигрень. Бобров вот-вот лопнет от самолюбования, Савкин устраивает ему «прожарку», а серая масса хлопает глазами в тщетных попытках понять, когда именно нужно засмеяться.

Артём отстраненно вертит в руках заламинированный листок с меню, но минут через десять сдается и все же включается в общение: то снисходительно, то заинтересованно слушает бредни Миланы и подробно отвечает на назойливые вопросы о себе.

Его тоже накрывает ощущение облома – гнетущее, тягучее, холодное, – но рассекречиваться нам нельзя.

Я запрокидываю голову и в зеркальном потолке далеко-далеко вверху вижу свое отражение: перевернутый двойник со звезды с тоской смотрит вниз – в глубокий колодец моей реальности.

Вгрызаюсь в пирожок и утешаюсь мыслью, что Артём пригласил погулять именно меня, значит, я мелкими шажками иду в верном направлении…

Вволю накрасовавшись, Милана наконец вспоминает о фарфоровой тарелке, наполненной овощами и листьями салата, берет в правую руку вилку, а в левую – нож и пытается ими орудовать.

Артём озадаченно наблюдает за ее ужимками, и черная бровь ползет вверх: закос Орловой под светскую леди настолько жалок, что во мне просыпается подобие сочувствия. В конце концов, я не понаслышке знаю, что такое прилюдно облажаться, и даже врагу не пожелаю подобного.

Но она пригубляет колу, далеко отставляет мизинец и острым длинным ногтем указывает на меня:

– Только посмотрите, как некоторые лопают пирожки и понятия не имеют о манерах!

Все милосердные порывы смывает волна чистейшей злости, и меня несет.

– Дорогая Милана, – отправив последний кусочек в рот, я отряхиваю ладони и чеканю каждое слово, – прежде чем говорить о манерах, попробуй-ка для начала взять вилку в левую руку!

Над сдвинутыми столиками повисает гробовая тишина.

Артём не сдерживает улыбку, а звезда класса, осознавшая промах, бледнеет и покрывается бордовыми пятнами. Я всерьез опасаюсь стать причиной ее инфаркта и заливаю поднявшуюся со дна души горечь остатками кофе.

– Кто-нибудь уже видел шестую серию второго сезона «Черной королевы»? – восклицает Кислова, самоотверженно спасая свою госпожу от полного провала, и остальные с облегчением выдыхают: начинается обсуждение тупого сериала с кучей нестыковок и оборванных сюжетных ходов.

Мне скучно и впору завыть, но уйти – значит сдать позиции и оставить Артёма на растерзание Орловой. Я зеваю, постукиваю ногтями по красному обшарпанному пластику, рассматриваю сколы на маникюре, грызу губу.

Потом достаю телефон посмотреть время. Я с самого утра не заходила в Сеть и сейчас сразу замечаю белый конвертик оповещения – это Глеб, больше некому.

С нетерпением открываю его новое послание и… тут же прикрываю экран ладонью, отвожу глаза и краснею как рак – становится неловко, жарко, душно.

Я ожидала увидеть все что угодно, но только не то, что увидела.

Стараясь не смотреть на пришедшее фото, быстро пишу:

«Ты дебил? У тебя украли рубашку? Если собираешься на что-то намекнуть, вслед за другими извращенцами улетишь в чс!»

Заношу палец над экраном, но, выдохнув сквозь сведенные челюсти, все же перемещаю взгляд чуть выше.

Черт. Я знала, что он симпатичный, но списывала это на удачный ракурс и не загонялась. А сейчас окончательно убеждаюсь: он обезоруживающе, опасно красив – в темных глазах можно утонуть, от яркой улыбки – растаять, а в объятиях спрятаться от всего мира. Против воли и вопреки здравому смыслу я безнаказанно пялюсь на фотку, и в солнечном сплетении разливается кипяток.

Происходящее за столиками перестает волновать, щеки горят, и я глотаю вставший в горле комок. Теперь, понимая, какой он на самом деле, смогу ли я вот так запросто с ним общаться?..

Мозг заклинило, мысли разбежались, словно испуганные тараканы. Впервые я не знаю, как прокомментировать то, что он сделал.

Малодушно стираю неотправленное сообщение и с ощущением полной катастрофы прячу телефон обратно в карман.

Глава 15. Глеб

Каждую субботу мы ездим к Мишке в реабилитационный центр. Мама собирает огромные сумки с едой, которую копит всю неделю, и какие-нибудь вещи: новые носки, бритвенные станки, журналы (она до сих пор думает, что их кто-то читает), крем для рук, пилку для ногтей или очередную иконку. Мама всегда находит, что взять, хотя Мишка ничего не просит, но и ни от чего не отказывается. Не знаю, где он держит это барахло, возможно, меняет на сигареты, потому что мама никогда не привозит ему курево, а от него постоянно пахнет табаком.

Поездка к Мишке – мероприятие не очень-то радостное. Полдороги мама суетится, вспоминая, все ли взяла, и каждый раз волнуется, словно не видела старшего сына лет десять.

Мишка же всегда одинаковый: тихий, молчаливый, равнодушный. Он нам не то чтобы не рад – ему все равно. Он под лекарствами и как будто спит на ходу.

Мы проводим в холле для посетителей около часа, и все это время болтает только мама. С ним она такая же жизнерадостная и мультяшная, как у себя в детском саду. Шутит, гримасничает и в лицах пересказывает забавные случаи из жизни своих малышей. Я же там просто мебель. Когда встречаемся, Мишка лишь жмет мне руку, а в конце говорит «пока».

Обратно мы едем не разговаривая. Нам обоим грустно, обсуждать нечего, а у мамы начинается головная боль, и до самого вечера мне приходится занимать себя уроками или школьными проектами, просто чтобы больше ни о чем не думать.

Когда я в Москве, все субботы проходят одинаково.

Но эта немного отличается. Полночи мы болтали с Нелей и теперь я полусонный, заторможенный и по-глупому довольный. Сижу, глазею в окно автобуса на обычную городскую жизнь: на осенние улицы, подсвеченные лучами утреннего солнца, на людей, спешащих по своим делам, на проносящиеся мимо машины, но, хотя и смотрю на них, толком ничего не вижу.

Нелли разрешила называть себя Нелей, и это определенно прогресс. Оказалось, что Нелли в переводе с греческого означает «новая». Так что мне пришлось загуглить значение имени Глеб, и выяснилось, что на древнескандинавском Глеб – это «наследник богов». Неля сказала: «Круто», а мама за завтраком спросила: «Каких еще богов?» Но мне самому этот образ понравился.

Мы долго говорили о кино и обсуждали сериальные проекты последних лет. Неля больше всего любила «Аркейн» и «Темные начала», из-за которых мы потом долго фантазировали на тему собственных деймонов. Так в «Темных началах» назывались воплощения человеческих душ в виде животных, которые неотделимы от людей, но вместе с тем могут существовать сами по себе и даже вступать в противостояние с деймонами других людей. Неля сказала, что ее деймон выглядел бы, как белая ориентальная кошка. Ей казалось, что они с ней похожи и внешностью, и характером, а я выбрал себе бурого медведя, потому что он сильный, не стайный и почти никогда не нападает первым. Потом она стала рассказывать про соседского кота, а я – про дачных собак. Своих животных у нас никогда не было, но на даче ко мне на участок иногда пробиралась парочка местных бродяжек, и мы с ними отлично ладили.

А еще мы говорили про музыку, фотографии, «Тик Ток», прошедшие каникулы, шмотки и пасту, которую оба обожаем, только я предпочитаю лазанью, а она – фетучини. Разговор о еде вынудил меня пойти на кухню, но, шарясь по холодильнику, я уронил крышку от сковородки и разбудил маму. Она встала, наругалась, и, пока мы с ней препирались, Неля пропала из Сети. Но я все равно написал ей, извиняясь за внезапное исчезновение, однако с тех пор мое сообщение она так и не открыла.

Залезаю к ней на страницу и отыскиваю в друзьях сначала Милану, а у той в друзьях и Артёма.

Милана – жеманная красотка, под стать имени. Губы уткой, нарисованные брови, волосы «мягкие и шелковистые», как в рекламе «Пантин». На каждой фотке она нарочно отклячивает зад и выставляет сиськи. У меня от таких зубы сводит. Они – как товары широкого потребления: однотипные, зазывающие и дешевые. Артём тоже не бог весть какой принц. Не знаю точно, как должны выглядеть принцы, но мне кажется, что у него все как-то чересчур и его деймон был бы наверняка павлином или горным козлом. Меня совершенно не смущает, что между павлином и козлом нет ничего общего, – в Артёме я с легкостью нахожу черты и того и другого.

Впрочем, надо признать, что я совершенно необъективен. Просто он мне не нравится. Фотографий в профиле у него много, и я довольно внимательно изучаю каждую: дни рождения, курорты, школа. Друзей вокруг него много, а девчонок еще больше. Кажется, я сам втирал Неле, что судить о человеке по фото нельзя, но это не тот случай. Мне нетрудно сопоставить то, что я вижу, с ее рассказами. И хотя она говорит о нем на позитиве, мол, его появление в классе и внимание к ней заставило притухнуть даже Милану, мне отчего-то все равно чудится фальшь – то ли в этой наивной убежденности Нелли, то ли в искренности Артёма, то ли и в том и другом одновременно. Так уж сложилось, что я не верю в чудесное спасение и чью-то помощь со стороны. За годы мучения с Макаровым меня никто не спас. И даже ни разу не заступился.

Я думаю о Нелли всю поездку. Так проще коротать тягостное время. У нас на даче, на соседней улице, есть маленькая девочка Неля. Веселая и баловная. Отчего-то представляю, что Нелли в детстве была такой же, и становится вдруг интересно узнать ее получше. Какая она настоящая? Как живет? Чем увлекается?

Что-то есть в ней непривычное и особенное. Живое, что ли?

Впрочем, кого я обманываю? Я, наверное, уже раз сто пересмотрел тот видос, где она падает, разглядывая так, как не стоило бы. Я же Святоша и должен оставаться им. Мама тут ни при чем. Я так решил сам, еще в девятом, когда думал, что влюбился в Кузину, а она, узнав об этом, начала прилюдно провоцировать: заигрывать и кокетничать, чтобы посмеяться и выставить меня перед всеми придурком. Только я, может, и чудак, но не идиот. Поэтому объявил ей прямо в столовой, так чтобы все слышали, что, мол, извини, Женя, хоть мне твое внимание и лестно, однако по религиозным соображениям я – монах и намерен соблюдать монашеский образ жизни до конца своих дней. Все, понятное дело, смеялись. И над ней, и надо мной тоже. Но над ней больше, а, если бы я купился на ее подкаты, досталось бы одному мне. В принципе, это был довольно веселый ход, и некоторое время я даже получал с него бонусы в виде повышенного женского внимания, потому что всем школьным красавицам приспичило опробовать на мне свои чары. Правда, длилось это недолго. К нелепому челленджу подключилась тогдашняя подружка Макарова, и меня заловили, побили, а Макаров еще сильнее озлобился.

Но с тех пор я стал Святошей и, как назвал это словарь синонимов русского языка, «упорствующим индивидом». Что, впрочем, не распространялось на дачу, где этим летом у меня даже случилось нечто похожее на влюбленность, по крайней мере я так думал, пока не выяснилось, что девушка, на которую я запал, просто коллекционирует парней, и я стал у нее четырнадцатым. По идее, узнав о таком, я должен был начать убиваться и страдать, но почувствовал лишь облегчение, из чего сделал вывод, что на самом деле никакой влюбленности не было.

* * *

Возвратившись от Мишки, я первым делом открываю ноут и, хотя Неля еще не прочла мои ночные извинения, пишу ей длинное сообщение, где рассказываю про брата.

Отчего-то мне кажется, что сейчас удачный момент, чтобы написать о нем, пока я еще чувствую больничный запах, вижу Мишкину безразличную улыбку, слышу мамины убийственные вздохи. Именно написать, а не наговорить. Взвесить каждое слово и не ляпнуть лишнего, чтобы Неля не подумала, будто я жалуюсь. Раньше я никогда и ни с кем не разговаривал ни о брате, ни о маме. Я и допустить не мог, что чужие люди станут делать из такого моего поведения собственные выводы или обсуждать нас. Сейчас они думают, что я послушный и примерный сын: хожу по магазинам, ношу сумки, хорошо учусь и всегда здороваюсь со старшими, у меня нет сомнительных друзей, я не курю и по вечерам всегда дома. В этом, безусловно, мамина заслуга. И я всячески старался делать так, чтобы люди продолжали так обо мне думать. Ведь это заставляло их забывать о том, что старший мамин сын – наркоман, и относиться к ней с уважением.

Но иногда по субботам, после таких поездок, мне хотелось просто убиться. Я очень боялся, что до конца моей жизни в ней ничего не изменится, не произойдет ни единого интересного и яркого события.

Именно о ярком и интересном мне хотелось написать Нелли, но выразить скопившиеся за столько лет мысли не так уж легко, и в результате получается короткий рассказ про наши субботы, поездки, маму и Мишку. Довольно сухой и лаконичный, потому что лишние эмоции я тщательно поудалял, а когда отправил текст, засомневался, нужно ли ей вообще это знать. Может, она поймет все неправильно и снова сочтет меня душным.

Но пока я раздумываю, удалить сообщение или нет, Неля появляется в Сети и открывает его.

Я немного нервничаю, поэтому иду за чаем. Долго вожусь, нарочно оттягивая время, но, вернувшись, никакого ответа не нахожу. Однако Неля по-прежнему в Сети и записывает голосовое.

Теперь мне уже любопытно.

Наконец приходит двухминутная голосовая запись. С замиранием сердца запускаю ее, сначала вслушиваюсь в голос, ловлю настроение, тембр, интонацию и только потом начинаю различать смысл слов.

– Я тебе рассказывала, что занимаюсь куклами? Реставрирую их – нахожу по объявлениям редкие, очень старые, в ужасном состоянии и возвращаю в божеский вид. Исправляю лицо, тело, прически, одежду. Ты не представляешь, как это интересно! Когда я это делаю, то чувствую себя немножко богом – ведь я отдаю им кусочек своей души. Потом оживляю кукол и подыскиваю для них дом. Они уезжают в разные города, и я думаю, что вместе с ними часть меня тоже попадает в те места. Однажды на географии учительница начала рассказывать про город Оренбург, реку Урал, разделяющую Европу и Азию, про тамошние заводы и фабрики, про то, что местные жители называют Оренбург «степной столицей», и всякое другое интересное, я слушала, слушала, а потом взяла и прямо с места сказала: «Я там была». Хотя на самом деле не была, а всего лишь отправила туда куклу. И так каждый раз, с каждым новым городом. Я, конечно, хочу сама когда-нибудь побывать в этих местах, но… Знаешь, зачем я тебе все это рассказываю? Просто чтобы ты знал: если заниматься чем-то, что тебе очень нравится, и вкладывать в это занятие душу, мир становится совершенно другим. Потому что он состоит не только из того, что нас окружает: школы, одноклассников, родителей, однообразия и скукоты. Он еще и наполняет нас изнутри, и если присмотреться к нему получше, то можно найти кучу всего увлекательного. И только так можно выживать, когда совсем тошно.

Поначалу я теряюсь. Немного странно слышать от Нели подобное. До этого момента она или отпускала колкости, или подшучивала, или просто преподносила ту или иную информацию как факт. Теперь в ее словах звучит нечто совершенно для меня новое. Свежее и ободряющее. Когда я отправлял ей сообщение, то понятия не имел, что хочу услышать в ответ, но, получив его, сразу же почувствовал: это именно то, что мне нужно.

Глава 16. Нелли

За окном разошелся дождь – стучит по крышам, шумит в водосточных трубах, скребется в окно. Одолевает вселенская грусть, и я не могу объяснить ее природу.

Наверное, дело в том, что Боря болеет: вчера днем у него опять поднялась температура. Но вызванный на дом педиатр успокоил паникующую Алину: оказывается, такое бывает, когда режутся зубы.

Боря лежал в кроватке – слабый и сонный, а я держала горячую пухлую ручку в своей и ревела навзрыд: в душе словно вскрылся давно зреющий нарыв из напрасных ожиданий и горькой обиды и освободилось место для по-настоящему важных и ценных вещей. Стало пофиг, что в автобусе Артём сел далеко впереди, с компанией придурков из нашего класса сошел на одну остановку раньше, не попрощался, не написал мне и не извинился.

А еще я так и не сумела собраться и ответить Глебу – нарочно не выходила в Сеть, чтобы избежать общения и не выдать растерянности. Во-первых, хвастаться было нечем. Во-вторых… Я всегда сторонилась таких парней, как он, – улыбчивых, загадочных, красивых и немного сумасшедших, и попросту не умею с ними разговаривать.

Но необходимость посмотреть домашку в электронном дневнике все же вынудила залезть в телефон, и от Глеба тут же пришло сообщение.

Он как ни в чем не бывало рассказал, что опять забыл надеть траурную рубашку, под давлением училки навестил директора и сбросил мне отчет. Так что поразившее меня фото – всего лишь отчет. Не знаю, чего в моей реакции на эту новость было больше: разочарования или облегчения. Только Глеб умеет одновременно вызывать желание убить его и рассмеяться в голос, и я рассмеялась.

В конце концов, он же остался прежним и не догадывается, что нарушил мое внутреннее равновесие.

Я втянулась в диалог, и два часа пролетели как один миг: мы болтали про любимые сериалы, делились наблюдениями о жизни, и бесславные посиделки в ТРЦ неожиданно стали выглядеть, как успешное мероприятие. Воистину не каждый день гуляешь с самым крутым парнем школы и делишь столик с ее величеством Миланой Орловой.

В разгар беседы Глеб вдруг назвал меня Нелей – так ко мне обращаются только самые близкие люди, и сердце сладко сжалось.

На голосовые я отвечала не сразу: перед глазами то и дело вставал парень в пиджаке на голое тело, и загадочный дерзкий образ в сочетании с приятным голосом выключал мысли – требовалось время прийти в себя, чтобы собраться и не налажать. Но последний день рабочей недели с его открытиями – приятными и не очень – изрядно вымотал, и как только Глеб пропал из Сети, меня сморил сон.

* * *

По субботам мама традиционно загружена работой – на нее обрушивается вал юбилеев и свадеб, и даже те, у кого очередной ДР пришелся на будни, празднуют его в выходные. Она уезжает в шесть утра и до пяти вечера наводит клиенткам красоту на дому, а повседневные заботы ложатся на нас с сестрой.

До полудня я разделываюсь с уроками – на понедельник и, частично, на вторник и среду, а потом нещадно драю в квартире полы, выметаю из углов пыль, вытаскиваю из-под мебели Борины игрушки, и становится легче дышать. В очередной раз убеждаюсь в собственной правоте: если вовремя не побороть бардак, он проберется в тебя и пустит внутри корни.

Глеб опять куда-то запропастился. В голову сразу начинают лезть дурацкие мысли о столичных примажоренных девчонках, и настроение падает до нуля. Хоть он и клялся, что ни с кем не встречается, верится в это с трудом: вокруг него наверняка крутятся самые разные дамочки, готовые на все. Может, его недавно бросили, он зализывает душевные раны и треплется со мной, чтобы отвлечься, но, когда появляется возможность потусить с кем-то более интересным, включает форсаж и уносится навстречу приключениям.

Он сутки напролет не выходит у меня из головы, а я вообще ничего о нем не знаю.

По просьбе Алины готовлю кашу и бегу в аптеку за жаропонижающим. Вернувшись, заваливаюсь на диван: в планах жалеть и проклинать себя до скончания времен, слушать депрессивную музыку, упиваться одиночеством и страдать. Без всяких надежд достаю из кармана телефон – какой дебил будет сидеть в Сети ранним субботним вечером, – но обнаруживаю длинное сообщение и глубоко дышу, чтобы опять не разреветься.

Глеб непостижимым образом считал мое состояние и ответил на все вопросы: рассказал, как проводит субботы, о брате в рехабе и маме, которая возит старшему сыну кучу бесполезного барахла и надеется на его исправление, но тот не ценит и не собирается завязывать.

Глеб тщательно подобрал слова, потому что ему больно говорить на эту тему. Когда мне больно, я тоже стараюсь быть лаконичной, иначе расплачусь, а я не люблю плакать при свидетелях.

Теперь я знаю, что он одинок, чувствует ответственность за семью, оберегает маму и старается не создавать проблем, хотя не всегда вывозит. Совсем как я. Хочется как-нибудь его подбодрить, дать понять, что он не один, но я не представляю, что сказать или сделать, – сложно корчить из себя всезнающего гуру, когда не можешь разобраться даже в собственной жизни.

Только искренность всегда уместна и способна растопить любой лед, и я впервые рассказываю о тайном увлечении куклами, и кому: человеку, с которым познакомилась совсем недавно! Я делаю это, потому что он теплый, добрый и светлый, но сейчас нуждается в поддержке. А еще он – красивый парень, живущий в столице. В миллионный раз припомнив этот печальный факт, я паникую так, что пальцы дрожат.

Глеб пару минут молчит, а потом просит:

– Расскажи про себя что-нибудь еще, – и в его тоне слышатся нотки усталости.

Мои хобби, равно как и я сама, никогда никому не были интересны, и я теряюсь:

– Что рассказать?

– Не знаю, про сестру, например.

Написать что-то умное быстро не получится, поэтому надиктовываю голосовое:

– Ее зовут Алина. Сестра – мамина копия. Испытывает на себе все новейшие эксперименты бьюти-блогерок, умудряется выглядеть круто даже в домашнем халате. Мы погодки, но живем в параллельных вселенных. Я ее даже в школе не помню: она со всеми ладила, и никто нас не отождествлял. После девятого ушла в колледж, но не доучилась: в восемнадцать залетела и родила.

– Ого! Так ты уже тетя?

Теперь мы обмениваемся только голосовыми сообщениями.

– Да, в голове не укладывается. Какое-то страшное слово. Боря… ну, мой племянник, – вездесущий, орущий маленький монстр, который умеет ползать и крушить, но не может спокойно поспать хоть одну ночь. – Я грустно улыбаюсь. – Правда, мелкому сейчас нездоровится, и я готова простить ему все, лишь бы он перестал болеть.

– Вы живете вместе? В одной квартире? – не унимается Глеб.

– Ну да. Алина – сторонница свободных отношений, и ее последний парень растворился в воздухе, как только узнал, что она в положении.

– Урод.

– Есть такое.

Глеб задает все новые и новые вопросы, просит сфотографировать кукол, мою комнату и даже Борю – ума не приложу, на кой племяш ему сдался. Но сейчас темно – под этим благовидным предлогом я отказываюсь.

– Давай лучше так расскажу. Наша квартира – что-то среднее между детсадом и костюмерной, я живу в этом бедламе и пытаюсь не сойти с ума. Но иногда схожу – и тогда чувствую себя пришельцем, упавшим не на ту планету. Поэтому стараюсь никого не впускать в свою комнату.

– Хорошо, когда есть своя комната. Уж это-то я понимаю!

– Для меня особенно.

– Почему?

– Это место, защищенное от хаоса внешнего мира. Хотя мне все чаще кажется, что я сама являюсь причиной этого хаоса. Он во мне, внутри. В душе. Поэтому все складывается так…

– Кто в себе не носит хаоса, тот никогда не породит звезды, – Глеб вдруг изрекает фразу, которой я подбадриваю себя в минуты отчаяния, и легкое головокружение вынуждает прислониться к спинке стула.

Хаос переродился в звезды – они сияют, колются и щекочут в груди, а я задыхаюсь.

Глеб словно здесь, рядом, и мы сидим вместе и болтаем, как если бы он зашел ко мне в гости. Удивительный эффект присутствия.

– А давай созвонимся? – предлагает он, но я напрягаюсь – не уверена, что готова показать ему свой быт и ненакрашенную бледную физиономию.

Приходится маскировать панику чопорностью:

– Не сейчас. Нам нужно попрощаться. Я не могу тебя больше слушать.

Беда в том, что я могу слушать его часами, но, показав, как живу, рискую больше никогда не услышать.

– Подожди! Давай договоримся. Просто скажи, когда? – Он вклинивается с сообщением до того, как я успеваю выйти из диалога.

– Завтра днем, – наобум предлагаю я только потому, что завтра – это не сейчас. Хотя и к завтрашнему дню я вряд ли буду готова. – Я напишу, когда смогу.

– Отлично! Буду ждать!

* * *

С самого утра я нарезаю круги по квартире, робко занимаю уголок дивана, но сижу как на иголках. Тучи рассеялись, светит яркое солнце, однако погода за окном больше не похожа на лето: в листве и траве заметны желтые оттенки, а небо стало прозрачнее и выше.

Боря, позабыв о недомогании, визжит, хохочет и на бешеной скорости ползает по коридору. Мама готовит фетучини с креветками, которое мы сто лет не ели, Алина ей ассистирует, и я небезосновательно подозреваю, что кто-то из дражайших подслушал мой пятничный разговор с Глебом.

Тот донимает короткими сообщениями:

«Ну что?», «Когда?», «Завтра уже наступило!»

Смиренно ухожу в комнату, с пристрастием оглядываю обстановку и свое отражение в зеркале, выкручиваю темно-бордовую, почти черную помаду и торгуюсь с собой.

Хватит вести себя по-детски. Прятать голову в песок – не решение проблем! Я видела его, а он видел меня. Мы обменивались голосовухами. Так какого же я вздумала бояться?

«Я освободилась. Давай». Сообщение отправлено, я глупо моргаю, и до меня вдруг доходит: прямо сейчас мы поговорим нормально – без шанса задуматься над фразами, стереть их и записать заново.

Рука, сжимающая телефон, становится влажной, но мне до жути любопытно увидеть, чем Глеб живет!

Пока он мешкает, я успеваю собрать волю в кулак и, как только на экране появляется вибрирующий кружок входящего, принимаю вызов и мгновенно исчезаю из обзора.

– Вот, – навожу камеру на своих красоток, – ты просил показать кукол. Вон та блондинка – прямиком из 1985 года, в свое время она не была редкой, но теперь в хорошем состоянии таких не сыскать. А вот эта рыженькая – по-настоящему коллекционный экземпляр. На эту девочку я потратила пару недель кропотливой работы, даже волосы ей заменила, и продавать теперь попросту жалко…

Возможно, мой голос звучит слишком нервно и невнятно, а рассказ получился тупым, но Глеб одобрительно хмыкает и признается:

– А у нас с братом есть коллекция машинок. Общая.

Я поворачиваю к себе экран, но первым делом смотрю на себя в небольшом прямоугольнике в углу – ракурс более-менее удачный. Перевожу взгляд на лицо собеседника, и повисает неловкая пауза.

Все же на той злосчастной фотке он другой. Другой, но абсолютно такой же… Фотокамера выхватывает и успевает запечатлеть только одну из граней характера, а на видео видна вся их совокупность. Он тоже с любопытством пялится на меня, а я адски волнуюсь и, кажется, вот-вот отключусь. В смысле потеряю сознание. К счастью, защитная реакция срабатывает, сарказм возвращается, и я готова разговаривать с этим ярким и классным Глебом точно так же, как с прежним – ботаником и лузером.

Он быстро переключает камеру на внешнюю и, прочистив горло, продолжает:

– То есть н-начинал собирать брат, а теперь продолжаю я. Мама, правда, ругается, если замечает новую. Что, мол, деньги выбрасываю, поэтому я ставлю последние приобретения в самый дальний ряд. – На экране возникают две книжные полки, вместо книг сплошь заставленные миниатюрными моделями машин: всевозможные легковушки, грузовики, автобусы, полиция, скорая помощь и всякое другое. Огромный автопарк. – Но я дорогие и новые никогда не покупаю. Только на Авито, с рук. И не дороже трехсот рублей.

Замечаю, что в самой глубине под машинами что-то блестит, и прищуриваюсь:

– Подожди, а что это у тебя там? Медали? Твои?

– Это все старое, – Глеб достает одну медаль. – Гандболом занимался. Лет пять ходил. Маме было удобно, что я после школы на секцию шел. Домой возвращался, как раз и она приходила. А потом мне надоело. Уже года два, как бросил.

– И что, были успехи?

– Как видишь, – он машет перед камерой медалью. – На самом деле они же командные. Так что ничего такого.

– Типа, ты скромничаешь? – наседаю я.

Мне, отщепенке, медали, тем более за командные соревнования, давно уже даже не снятся, но он сливается:

– Давай я тебе лучше книжки покажу.

– Нет, стой. Покажи всю комнату.

– Да ну, не нужно. Я как-то не готовился к гостям.

– Ничего страшного. Пыль я не замечу. – Тут я лукавлю: терпеть не могу пыль, но любопытство пересиливает.

– Там не пыль… – Камера дергается, и я понимаю, что он суетливо оглядывается. – Ща, погоди.

Экран становится черным.

– Эй, ты чего? – кричу я. – Ты меня положил?

– Сейчас. Пять сек, – слышится звук задвигаемых ящиков.

И мне становится смешно и приятно: он подорвался так, будто я и правда без спроса заявилась к нему домой.

Наконец экран оживает, и перед ним медленно проплывает комната. Старая полированная стенка со стеклами, стол прямо перед окном. Занавески легкие и светлые. Погода в Москве хорошая, совсем как у нас. Повсюду лежат солнечные блики. Но на столе бардак: учебники, тетрадки, чашки, здоровые накладные наушники, остальное разглядеть не успеваю. Стул деревянный. А обои светлые, с узором в виде зеленых веников с рыжей ягодой посередине. Над односпальной кроватью, покрытой мягким клетчатым пледом кофейного цвета, висят иконы. За спинкой вижу лямки закинутого рюкзака, а шкаф слегка приоткрыт. Похоже, Глеб в спешке запихнул разбросанные вещи туда.

– Достаточно, – говорю я. – С тобой все понятно.

– И? – Он переключает камеру на фронталку, и я снова вижу его темные настороженные глаза. – Что скажешь?

Глотаю выросший в горле ком и хриплю:

– Ну, такое…

– В каком это смысле?

Судорожно соображаю, что бы этакое веское выдать. Очевидно одно:

– В твоей комнате нет ничего крутого. Как ты сам собираешься стать крутым?

– А что, в комнате крутых должно быть что-то крутое? – обижается он, но я разражаюсь речью:

– Конечно. Вот так чтобы мельком взглянуть, и сразу было ясно, что этот человек чего-то стоит. А ты даже медали запрятал куда подальше. Повесь какие-нибудь постеры, заведи себе гитару, боксерские перчатки, спартаковский шарф, телескоп, в конце концов.

– То есть, если я положу на самое видное место футбольный мяч, то сразу стану футболистом.

– Нет, Глеб. Но увлечение позволяет выживать, когда совсем тошно. Помнишь?..

– Глеб! – раздается голос его мамы, и экран в один миг снова темнеет.

Он не отключился, я отчетливо слышу их разговор и помалкиваю. Такое ощущение, будто я спряталась прямо у него в комнате, под кроватью или в шкафу, и пережидаю момент.

Но, увы, ничего интересного они не говорят: мама спрашивает, что готовить на ужин, и просит сходить в магазин, а Глеб отвечает, коротко и смиренно.

Наконец он снова появляется в поле зрения, и я примирительно улыбаюсь:

– Если честно, в моей комнате тоже нет ничего оригинального, – и медленно провожу телефоном по периметру, чуть задерживая камеру на предметах: – Шкаф с зеркальными дверками, выглядит дорого, но на самом деле куплен мамой по бросовой цене. Диван, стол. Я на нем домашку делаю. Ноутбук тоже старый, притащили с сестрой из ломбарда. Кукол ты видел. В общем-то, это все.

– Ого!

– Что «ого»?

– А то, что твоя комната не похожа на комнату девчонки.

– А какой должна быть комната девчонки?

– Не знаю. Но у тебя стерильно, как в больнице. Спорим, даже цветов нет.

– Цветок есть! – Я озадаченно осматриваюсь, подхожу к подоконнику и отдергиваю серебристую ночную штору: – Вот. Это алоэ.

– Если честно, напоминает тебя, – ржет Глеб, и я тихонько бубню:

– Некрасивое и с шипами…

Впрочем, он не слышит.

– А что вон там?

– Где? – Я не сразу понимаю, что он говорит про «шикарные» виды за моим окошком. – А, это… заброшенный универмаг. На моей памяти он никогда не работал, его все обходят десятой дорогой, потому что когда-то, в девяностых, там нашли труп. Но я там бываю, когда надо проветрить голову, – забираюсь по пожарной лестнице снаружи, сижу во-о-он на том балкончике и бросаю вниз камешки. Дальше – «любимая школа», а если приглядишься, различишь за тополями красные крыши – это «квартал для самых бедных». Элитный поселок, где живут всякие снобы. И Милана там живет.

– А у меня видна просто улица. Машины, дома. Ничего интересного. Даже показать тебе нечего. В будние дни под окнами всегда пробка. Особенно по утрам и вечером. Вон там, – он подносит телефон к окну, – ближе к остановке, часто случаются аварии. И тогда перекрывают всю дорогу. Бывает, часа на два или три. Представляешь, едешь ты, торопишься, и тут – бац! – и встали. Автобусы просто ссаживают людей, и они идут пешком. Толпой. И идти им приходится долго, ведь перекрыта вся улица. Вон там магазины: «Пятерочка», «Дикси» и «Магнит». Все в одном доме. Прикол, да? Не понимаю, зачем так сделали. За ним, в том кирпичном, – почта и Сбер. А прямо напротив – зоомагазин и кафе. Раньше, когда я был маленький, в кафе часто проводили свадьбы. Музыка орала на всю округу, а перед входом, где все курили, почти всегда случались драки. Мы с братом даже ставки делали, кто победит. Короче, обычный спальный район. А ты думала, в Москве только историческая архитектура и офисные центры?

– Ничего я не думала. Но о том, что там все такое же, как у нас, не думала точно.

– Погоди, это еще что! – Несколько секунд я вижу только его голову на фоне белого потолка, а потом мелькает дверной проем, и Глеб подает голос: – Мой подъезд. Здесь тоже ничего примечательного. Лифт ужасен. Я им не пользуюсь. Благо пятый этаж. Но, если хочешь, покажу.

Спустившись по лестнице, он нажимает кнопку узкого лифта с белыми пластиковыми дверьми. Подъезд у него унылый, с грязно-зелеными стенами и посеревшей штукатуркой на потолках – почти как наш, только у нас стены грязно-голубые. Приезжает лифт – малюсенькая обшарпанная кабинка. Три человека втиснутся в него еле-еле и, скорее всего, тут же застрянут.

– А что делать, если нужно шкаф перевезти? – задаю я резонный вопрос.

– По лестнице нести. Когда соседи сверху делали ремонт, все на себе таскали. – Глеб продолжает экскурсию, спускаясь по лестнице. – Мусоропровод вечно забит и из-за этого постоянно воняет. А вот эта лапша – это проводка интернета. И так на всех этажах. После капитального ремонта осталась.

– Капитального ремонта? Ты меня извини, но твой дом выглядит так, как будто ты живешь в зоне отчуждения.

– Мама говорит, жильцы в управу претензии писали, а потом к ним пришли страшные мужики из ЖЭКа и потребовали эти заявления забрать.

Солнечный свет на мгновение ослепляет – Глеб выскакивает на улицу. После жутковатого подъезда я словно вместе с ним делаю глубокий вдох свежего воздуха.

– Короче, магазин недалеко. Мы сейчас в него заскочим, а потом, если не возражаешь, гулять.

– Не возражаю.

Он несет телефон перед собой, и кажется, будто это я иду по двору вдоль длинного многоподъездного дома, мимо автомобильной парковки и сворачиваю в прямоугольную арку.

Сначала мы идем за хлебом, молоком и подсолнечным маслом, потом он ведет меня к своей школе. Показывает стадион с потрескавшейся беговой дорожкой и, конечно же, те самые гаражи – место его эпичного позора.

Но болтает Глеб о разном: о погоде, о птичках, о не шибко веселой школьной жизни и планах на будущее, ни один из которых нельзя назвать продуманным и четким.

Он смешит меня рассказами о местных напыщенных девахах и их кавалерах, а после долго рассуждает о необходимости что-то срочно поменять. Обходим школу по периметру – тут самое время сменить локацию, но он признается, что продукты нужно отнести домой.

– Понятно. Ладно. Спасибо за экскурсию!

На меня накатывает грусть: только что я гуляла с ним по задворкам далекого города, оживленно общалась, а теперь придется вернуться к привычному одиночеству и в компанию неудач. Прогулка с Артёмом должна была быть примерно такой же: интересной, ненапряжной, веселой, но обернулась пустыми разговорами ни о чем и натянутыми улыбочками в обществе одноклассников.

– Это тебе спасибо. За компанию.

И вдруг мне приходит в голову неожиданная идея.

– Ты иди домой, я тебе скоро перезвоню.

Я сбрасываю вызов, выпутываюсь из длинной домашней футболки и натягиваю джинсы.

На мое счастье, Алина и Боренька еще не вернулись с детской площадки, и никто не лезет с расспросами. Я собираюсь за десять минут и спешу прямиком на автобусную остановку: хочу поскорее добраться до центра, пока не пропал настрой.

И я не то чтобы одержима манией экскурсоводства – просто хочется кое-что проверить. Глупо, конечно. Потому что Глеб не знает, где находится торговый центр, и вряд ли предложит перекусить, но теперь это вопрос принципа.

Приближается вечер, народа на площади больше, чем в обычные дни, – дети носятся по мраморным ограждениям фонтанов и пытаются поймать голубей, влюбленные парочки льнут друг к другу, на скамейках с причудливо согнутыми ножками сидят студенты-художники и с отрешенным видом что-то чертят углем на бумаге.

Отхожу к огромным темным елям, достаю телефон и с неизменным волнением нажимаю на вызов. Глеб показывается на экране почти сразу, и я улыбаюсь во всю ширь:

– Наш город был основан в семнадцатом веке… – тычу камерой в тот самый валун, посвященный основателям и продолжаю: – Тут, на холме, была построена небольшая деревянная крепость, служившая защитой от грабительских набегов соседей. Люблю это место: ощущается дыхание истории. Невообразимо, но факт: люди катаются на скейтах, гуляют, куда-то спешат, не задумываясь, что много веков назад прямо здесь текла совсем другая жизнь.

Медленно прогуливаюсь по исторической части – вдоль каскада фонтанов спускаюсь в старый парк, брожу по набережной, населенной утками и памятниками выдающимся жителям города, и Глеб внимательно слушает мой рассказ, а в его глазах я вижу настоящий живой интерес. Получается настоящая романтическая прогулка, смахивающая на свидание, и я краснею.

Опять сражает осознание того, что он нереально симпатичный. Однако, скорее всего, о своей привлекательности даже не догадывается.

– Покажу тебе еще кое-что!

Я направляю камеру на огромный новодел из стекла и пластика, завешанный рекламными баннерами и вывесками, и, в три прыжка преодолев улицу, протискиваюсь в крутящуюся дверь.

– Нет. Только не это! Ты же не хочешь сказать, что главная достопримечательность твоего города – торговый центр? – протестует Глеб, и на меня оглядывается охранник.

– Минуту терпения!

Я влетаю на эскалатор и, растолкав толпу у фудкорта, спешу к диванчику, на котором в пятницу соседствовала с самой Миланой. Падаю на него, откидываюсь на мягкую спинку, запрокидываю голову и показываю Глебу зеркальный потолок – улыбаюсь, машу рукой, и далекое отражение машет в ответ.

– Ты говорил, что мне нужно посмотреть на себя со стороны. Спорим, сам ты никогда не смотрел на себя со стороны? В смысле не задумывался о том, каким тебя на самом деле видят люди?

Помолчав, он признается:

– После того как ты назвала меня ботаном и бараном, я был вынужден об этом задуматься.

– Ну, теперь-то я разглядела тебя получше.

– А вот это уже любопытно.

– Хочешь, честно скажу, что я думаю?

– Естественно.

– Только давай договоримся: потом ты тоже честно скажешь, что думаешь обо мне.

Глава 17. Глеб

Мама на кухне чистит овощи для винегрета. После разговора с Нелей я сам не свой. Взбудораженный и непривычно веселый.

– Мам, скажи, а какой я?

– Что значит – «какой»? – Она оборачивается ко мне с ножом.

– Нам сочинение задали. Рассказать о том, какой ты на самом деле.

Я, конечно же, не жду подтверждения Нелиных слов, просто стало интересно мамино мнение. Неля сказала, что я необычный и классный, и мне в какой-то момент показалось, что я прыгнул с тарзанки и лечу. Земля ушла из-под ног, дух захватило, в голове ни одной ясной мысли, и стало неожиданно так хорошо, как в последний раз было лет восемь назад.

– Ну… – Мама задумывается. – Ты хороший.

– Подозреваю, что для сочинения этого мало, и, наверное, нужно аргументировать.

– Глупости какие-то вам задают. У них что, книги закончились?

– Жанна Ильинична сказала, что, прежде чем анализировать произведения, мы должны научиться анализировать себя, – посмеиваясь, выдаю я. – Потому что, только поняв себя, можно судить кого-то еще.

– Судить вообще никого нельзя, – назидательно сообщает мама. – Напиши, что ты воспитанный и прилежный. И что читать начал в четыре года. Только про брата ничего не пиши.

– Я и не собирался. Там же про меня спрашивают.

– Все. Иди, занимайся, – она отворачивается, и нож снова методично стучит по деревянной доске.

– Значит, тебе сказать про меня нечего?

Я разочарован. Такое чувство, будто Нелли меня обманула. Из лучших побуждений, как это делают друзья, чтобы поддержать, а я повелся, обнадежился и принял все за чистую монету.

– Глеб, пожалуйста, не трепли мне нервы. Ты прекрасно знаешь, что писать за тебя сочинения я не в состоянии. Посмотри в интернете, что другие пишут, и сделай так же.

– Но ведь я же не другие!

– Да, но есть базовые качества. Вот про них и нужно писать.

– Это типа: добрый и умный?

– Именно.

– Мам, а я красивый?

– Нормальный.

– А кто красивее, я или Мишка?

Она снова разворачивается, но теперь уже зло и резко:

– Ты нарочно меня доводишь?!

– Извини. Я просто спросил. Я же себя со стороны не вижу.

– Иди, пожалуйста, к себе, – она делает над собой усилие, чтобы говорить спокойно, и мне приходится ретироваться.

Я не жалею, что в ответ сказал Неле, что она эффектная и сексапильная. Может, она и не это хотела услышать, но я сказал так, как думал на самом деле, а не «из лучших побуждений» и не в качестве поддержки. Я был честен.

Однако после разговора с мамой настроение испортилось. И полет с тарзанки закончился не самым мягким приземлением. Действительно, с чего бы мне быть классным? Это слово должно было сразу насторожить. Потому что я какой угодно, но только не «классный», необычный – пусть так, о’кей, это я еще готов принять в качестве вежливой формы определения моей асоциальности. Но «классный»! Неля, видимо, про своего Артёма думала, когда произносила это слово.

Доделывать уроки не хочется. Не так, как обычно, когда лениво, – просто почему-то совсем не до них. Я чувствую, что должен что-то предпринять, но не понимаю что, и от этого злюсь на себя, а заодно и на Нелю, заставившую меня взлететь, а потом жестко приземлиться. Конечно, она не виновата, что реальность такова, какова есть, и меня еще сильнее, чем прежде, тянет поговорить с ней, но для человека, выживающего лишь благодаря крепкой внутренней броне, я чересчур расслабился и повелся, как наивный лопух, ставший объектом кринжового розыгрыша. Как если бы не был Святошей и не прошел уже эту школу жизни.

Так что ее вечерние сообщения я не открываю. Не хочу портить ей настроение. Она ведь пыталась мне помочь, просто немного переборщила и сама не заметила этого. Я знаю, что завтра успокоюсь и, возможно, прямо попрошу ее больше так не делать, но, пока контроль над собой не восстановлен, лучше и не пытаться.

Шобла напала раньше, чем я ожидал. Думал, ей потребуется еще пара дней раскачки, но за выходные мои враги, похоже, успели все обсудить и прийти к выводу, что меня нужно немедленно вернуть на законное место отщепенца.

И хотя я был готов к чему-то такому, им все же удается меня удивить, потому что происходит все не как обычно после уроков по дороге домой, а с самого утра, едва я успеваю выйти из подъезда.

Их пятеро во главе с Журкиным. Стоит мне раскрыть дверь и сделать шаг, как они налетают всей толпой, выхватывают рюкзак, швыряют меня о стену, бьют в лицо и по ногам, кто-то даже дергает за волосы. Вокруг столько суеты, мелькания, шарканья и пыхтения, что я толком и отбиваться не могу. Просто стою, вжавшись спиной в подъездную дверь, и пытаюсь заслониться руками.

Они очень спешат и нервничают. Без Макарова у них получается плохо, хаотично и неубедительно. Они даже не предъявляют мне ничего – просто дубасят и постоянно оглядываются по сторонам, не идет ли кто. На самом деле они ужасно трусят, стараются закруглиться побыстрее, и потому я вдруг понимаю, что именно эта ситуация может стать решающей. Напоследок Журкин бросает что-то вроде «Только сунься еще», и они чуть ли не бегом чешут в сторону школы.

Стоит вернуться домой, чтобы умыться и переодеть испачканные брюки, а может, и вовсе не ходить в школу, раз уж день не задался. Но во мне все кипит, и я не чувствую ни боли, ни унижения, напротив – шобле неожиданно удается вывести меня из вчерашнего загруза. Я бросаюсь вслед недругам, как ненормальный, не потрудившись поднять рюкзак. Догоняю отстающего Титова и сразу сбиваю с ног, перепрыгиваю через него и бью со всей дури в лицо обернувшегося Ляпина, а потом прямиком кидаюсь на Журкина и начинаю лупить его кулаками. Голову заливает горячая адреналиновая волна, застилает глаза и оглушает. Меня оттаскивают, вмешиваются прохожие, и я уже сдаю назад, как вдруг, встретившись взглядом с придерживающим меня за плечо Равилем, переключаюсь на него. Он и опомниться не успевает, как оказывается на мокром асфальте. Шакаров, пятый из них, отходит подальше.

Прохожие кричат на меня и грозят полицией, но я как будто не там и не с ними, я сам по себе, я вне момента. Я – наследник богов.

Возвращаюсь за рюкзаком и поднимаюсь в квартиру принять душ. Благо мама на работе и видеть меня с разбитым лицом и кулаками не может. Выпиваю залпом стакан воды, скидываю одежду и, запихнув ее в стиральную машину, сразу запускаю стираться, чтобы к маминому приходу замести следы.

Теплые струи душа смывают боль и нерв, оставляя только глубокое чувство удовлетворения. Это был не первый раз, когда я дал им отпор, но первая и безоговорочная победа.

Я прихожу в школу ко второму уроку. Весь чистенький, намытый и довольный, в темно-сером джемпере под горло и с замазанной маминым тональным карандашом ссадиной на губе. Захожу на перемене в класс и тут же вижу всех участников утренней потасовки. Видок у них дай боже. Особенно у Ляпина. Видно, что ему хорошо досталось. И под глазом уже расползся лиловый синяк. Драчуны косо поглядывают на меня, перешептываются, что-то обсуждают. Лица у них серьезные, деловые, не слышно глупых смешков или издевок. Они явно что-то задумали.

Мне любопытно. Однако до пятого урока ничего не происходит, и я даже подумываю сходить за гаражи и посмотреть на их реакцию, но тут биологичка неожиданно отправляет меня к директору, и я прямо-таки слышу, как по классу прокатывается вздох облегчения.

Елена Львовна в кабинете не одна. С ней школьная психолог. Ей, как и директрисе, лет тридцать пять. Они болтают и хихикают, как школьницы, но при виде меня лица обеих немедленно приобретают строгий, немного надменный вид. Директриса высокая, худая и вся какая-то заостренная. Нос, плечи, локти. Помню, когда для лучшего запоминания математичка говорила, что биссектриса – это крыса, которая бегает по углам и делит их напополам, мне всегда представлялась наша директриса.

Психолог тоже худощавая, но по-другому. У нее впалые щеки, глаза навыкате, а груди и бедер совсем нет, и она напоминает палку. Только волосы у нее красивые: золотистые, вьющиеся, забранные наверх.

– Так, Филатов, садись, – говорит Елена Львовна. – У нас с тобой будет серьезный разговор.

Ладно. Из чувства самосохранения я занимаю место поближе к выходу.

– До меня дошли слухи, что ты очень тяжело переживаешь гибель Саши Макарова, – она выставляет перед собой ладонь, пресекая мои попытки возразить. – Не нужно этого стесняться. Все мы живые люди, и все огорчены случившимся. Просто каждый по-своему. Кому-то, чтобы освободиться от горя, достаточно поплакать, а кто-то носит его в себе и мучается.

В этот момент я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться в голос, останавливает лишь скорбное выражение лица психологички.

– Мне сказали, что на днях на физкультуре ты потерял сознание, – продолжает директриса. – А сегодня набросился на ребят с кулаками. Не подумай – это не упрек. Виктория Сергеевна говорит, что ты, скорее всего, и сам не осознаешь, что с тобой происходит. Я права, Виктория Сергеевна?

Психолог утвердительно трясет золотистой головой.

– Сильное переживание способно вынудить человека обвинять себя или других, а также проецируется на окружающий мир.

– Макаров разбился на мотоцикле, – не выдерживаю я. – Чего мне себя обвинять?

– Речь идет не о буквальном обвинении. Это своеобразное чувство вины за то, что другой человек умер, а ты продолжаешь жить. Так бывает и проявляется у особо чувствительных и сострадательных натур.

Я хочу сказать, что они меня с кем-то перепутали, но спорить не в моих интересах. И раз уже поставили мне диагноз, пытаюсь отстраниться от происходящего, прикидывая, кто из одноклассников взял на себя роль сердобольного информатора, а кто все это придумал.

Слово Журкина, Румянцевой и иже с ними для Елены Львовны не имело бы веса, да и не стали бы они такое затевать. Шобла, она хоть и шобла, но у них табу на доносы. Я был почти уверен, что это идея кого-то вроде Гальского. Такие всегда подмазываются, а потом сдают при первой же возможности. Но разговаривал с Еленой Львовной кто-то другой. Наверняка кто-то из девчонок. Девчонкам почему-то всегда больше верят.

Минут десять Виктория Сергеевна вещает о своих психологических штуках, и это сильно смахивает на проповедь, только лексикон другой и взывает она не к Богу, а к моему собственному «я».

Наконец, когда они обе заканчивают рассказывать мне, что я чувствую и почему так себя веду, Виктория Сергеевна сообщает:

– Мы посоветовались и решили, что тебе нужно отрегулировать отношения с окружением, в котором больше нет умершего, и идти вперед, чтобы жить в сегодняшнем и завтрашнем дне.

– Поэтому, – перебивает ее директриса, – я назначаю тебя ответственным за проведение памятного вечера, посвященного Саше и Алисе. Так ты сможешь отвлечься, занявшись делом, и исполнишь свой долг.

– Что? – Кажется, я перестаю дышать. – Какой еще организацией? Извините, но я такое не умею.

– Послушай, Глеб, – тон Елены Львовны делается жестким, – как ты не понимаешь? Это доверие, которое тебе оказывает школа.

– И помощь, – добавляет психолог.

– Но у меня уроки. Очень много. Я не успею, – предпринимаю я еще одну попытку соскочить.

– Эту неделю тебя никто из учителей трогать не будет. Еще только начало учебного года, и ничего важного ты пропустить не успеешь.

– Я не буду этого делать, – твердо говорю я и встаю. – Достаточно того, что я рубашку переодел. Занимайтесь сами своим Макаровым. Потому что моя жизнь без него стала намного лучше.

И ухожу по-английски, не прощаясь. Я знаю, что это хамство и неуважение, понимаю, что веду себя непозволительно дерзко, и предчувствую проблемы, но ничего не могу с собой поделать. Неля говорила, что я должен меньше думать и больше чувствовать, а чувствую я то, что больше не в силах сдерживаться. Что им всем сейчас лучше меня вообще не трогать. А они все лезут и лезут.

Не знаю, имеет ли какое-то отношение к этому смерть Макарова, но со мной происходит нечто странное и непривычное. Словно в недрах древнего, глубоко спящего вулкана вдруг забурлила готовая вот-вот извергнуться лава.

Глава 18. Нелли

Ноги, уставшие от долгой прогулки по городу, гудят, желудок сводит от голода, но я в прекрасном расположении духа: влетаю в пустой автобус, занимаю свободное сиденье у окна и едва сдерживаю счастливый смех. Не могу сосредоточиться на текущем моменте: перед глазами мелькают пейзажи, но они тут же вытесняются яркими воспоминаниями о смущенной улыбке Глеба и его фразе:

«Ты эффектная и сексапильная…»

Как только он это произнес, я подпрыгнула. Чуть было не заржала в голос и не ляпнула что-то типа «Ты дебил?», но вдруг обнаружила, что он серьезен, и из легких выбило воздух.

К счастью, до меня вовремя дошло: это всего лишь ответная реакция на мои слова о нем, хотя ими я даже близко не выразила то, что на самом деле хотела сказать.

Неуклюжий обмен любезностями в исполнении двух застенчивых ботанов – вот на что это было похоже. Глеб, конечно, немного переборщил с дружеской поддержкой, но мне понравилось получать от него комплименты. И сегодняшний день навсегда останется в памяти одним из самых светлых и радостных.

Жаль, что он живет так далеко, – если бы мы учились в одной школе или хотя бы могли встречаться вечерами и гулять по центральной площади, непременно стали бы парой тех самых чудиков, которых все сторонятся и которым тайно завидуют.

Набираю новое сообщение, пытаюсь яснее сформулировать свое отношение к Глебу, но получается ванильно и глупо. Он точно подумает, что я запала. Стираю и заменяю излишне откровенное признание парой ничего не значащих фраз о погоде, но его уже нет в Сети.

Алина отпросилась к подружкам – нацепила брюки в облипку и туфли-убийцы, вылила на себя флакон сладких духов и упорхнула, на прощание послав нам с мамой и обалдевшему Бореньке воздушный поцелуй.

Ежу понятно, что девичьей пижамной вечеринкой посиделки не закончатся, но мы старательно делаем вид, будто ни о чем не догадываемся.

Я плюхаюсь на кухонный стул и принимаюсь за изрядно остывший ужин. Мама легко справляется с кормлением Бори – улыбается, строит рожицы и напевает детскую песенку, и я ловлю себя на мысли, что любуюсь ею. Жаль, что мы не похожи.

– Мам… Как думаешь, я красивая?

– Конечно! – Она даже вздрагивает от негодования, но я мгновенно считываю наигранность. – Ты высокая, яркая, умная. Глазищи вполлица.

– Тогда… Что со мной не так?

– Да все так! Пройдет несколько месяцев, поступишь в университет. Коллектив сменится, появятся другие интересы!

– Но для одноклассников я так и останусь ненормальной психованной одиночкой в мрачном шмоте?

– Не наговаривай! Ты не такая, да и ребята у вас отличные. И вообще: поверь, через пару лет это не будет тебя волновать!

Я ковыряю вилкой несчастную креветку и крепко задумываюсь. Меня не устраивает такой расклад. Хочу уйти из школы красиво: увидеть удивленные лица людей, так долго отравлявших мне жизнь, хочу, чтобы они рассказывали непосвященным, что им посчастливилось учиться со мной в одном классе. И неважно, что первопричиной внезапно проснувшегося чувства собственной важности является Артём Клименко. Смиряться я не собираюсь.

Быстро доедаю пасту, споласкиваю тарелку и, потрепав Борину пушистую макушку, удаляюсь к себе.

Вечер залил двор, тополя и заброшку синей краской, на небе появилась одинокая мерцающая звезда. Из головы не выходит Глеб – его искренний интерес, смешные шуточки, а еще – темные глаза и приятный голос. Интересно, а видна ли эта звезда из его окна?

Задвигаю штору, листаю ленту новостей, на всякий случай ежеминутно обновляю страницу в ожидании новых сообщений или простых, но наполненных смыслом кадров, но Глеб не появляется в Сети.

Зато приходит сообщение от Артёма – фотографию его профиля я узнаю из тысячи, потому что пристально изучала долгими августовскими вечерами, и сердце ухает в желудок.

– Привет. Извини, что не писал: уезжал с мамой за город. Отец купил нам под дачу огромный дом. Все бы хорошо: птички, лес, свежий воздух, – но там полным ходом идет ремонт и ни черта не ловит интернет.

Что-то противно сосет под ложечкой – вчера, во время моих послеобеденных страданий, он совершенно точно торчал онлайн, но я не устраиваю допроса с пристрастием.

– Привет. Ничего страшного. Я тоже была занята.

– Занята? Что делала?

– Гуляла. – И тут же зачем-то отправляю: – В гордом одиночестве.

– Слушай, давай завтра после школы опять где-нибудь пошатаемся? Я совершенно одичал в лесу. Читал книжки про то, как построить сельский дом и выживать в дикой природе. Куча потраченного времени и бесполезных новых знаний. Только давай не в центре. И не у нас.

– О, так ты теперь кладезь ценной информации? С тобой не пропадешь даже в лесу? Значит, в лес и сходим.

Артём удивляется, и я долго объясняю, что лес – это лесопарк в отдаленном микрорайоне, где гуляют бабушки с палками для скандинавской ходьбы, молодые мамы с колясками и влюбленные парочки, а в зарослях сирени полно уединенных беседок.

– Отлично. Не знаю теперь, как дотянуть до завтрашнего вечера. Только никому не говори об этом, ладно? Не хочу, чтобы Милана пронюхала и обломала все планы. До сих пор не понимаю, как она узнала про торговый центр…

– У нее нюх на меня. Смысл ее бытия – портить мне кровь. Не переживай, я точно буду молчать как рыба.

Мы перебрасываемся ничего не значащими пустыми фразами, и это глупое занятие вдруг начинает тяготить.

Я с тоской понимаю, что Артём так и не отправил мне предложение дружбы. С другой стороны, это логично: нельзя светиться, раз уж он хочет уберечь меня от возможных проблем.

Я прощаюсь, сворачиваю диалог и долго верчу телефон в руках. Потребность написать Глебу, узнать его мнение и спросить ценный совет зудит в кончиках пальцев, но я не решаюсь: на что это будет похоже? Не очень-то круто грузить его своими амурными делами.

Перебираюсь на диван, проверяю будильник, накрываюсь пледом. Перед глазами мелькают виды незнакомых улиц, стадиона и школы – я гуляю по ним, и Глеб, ободряюще улыбаясь, шагает рядом и обещает, что все будет хорошо.

* * *

Впервые за долгое время я просыпаюсь в понедельник выспавшейся. Умываюсь, выпиваю приготовленный мамой фреш из апельсинов и еще чего-то жутко полезного, подтруниваю над подозрительно тихой и виноватой Алиной, вернувшейся по стеночке в районе трех ночи.

Погода откровенно паршивая, но даже она не изгоняет из души странную легкость. Я застегиваю под горло косуху, прячу руки в карманы и, вжимая голову в плечи, бегу под моросящим дождем по направлению к школе.

Вероятно, прямо сейчас Глеб точно так же чешет на занятия, сворачивает за угол, входит в калитку, спотыкается о кочку на асфальте, озирается в поисках недругов. Непонятная тревога за него отравляет кровь, и я не понимаю ее природы – совсем расшатались нервы. Ставки растут, но мы должны продержаться и этот день, не ударить в грязь лицом, взобраться на ступенечку выше. Мы точно справимся и вечером представим друг другу подробный отчет.

Правда, после занятий я иду гулять с Артёмом.

Перспектива отчего-то не радует, и я больно щипаю себя за руку – он же мне нравится! Он проявляет интерес, и если бы кто-то неделю назад сказал, что на меня свалится такое счастье, а я не оценю, первой покрутила бы пальцем у виска.

В холле странное оживление: возле стенда со спортивными трофеями парни из десятого с грохотом устанавливают обитый золотым атласом короб, Елена Николаевна – завуч по внеклассной работе – руководит процессом, осипшим голосом раздавая команды. Наметанный глаз не обманывает: в прошлый раз этот короб задействовали год назад, в сентябре, когда выбирали главную пару для Осеннего бала.

Впрочем, школьные дела и особенно бал – последнее, что меня волнует, и я, щелкнув жвачкой, вразвалочку прохожу мимо.

Зато в классе подозрительно спокойно – Милана и ее свита, склонившись над партой, о чем-то увлеченно шепчутся, и я без приключений добираюсь до галерки. Как водится, со мной никто не здоровается, Артём тоже не поднимает головы: конспирация превыше всего.

Перед инглишем в кабинет приходит Татьяна Ивановна с пачкой бумаг в руках и, поправив очки, взывает к собравшимся:

– Дорогие мои друзья! – Никто не реагирует, явно не относя себя к друзьям классной, и она гневно стучит по столу указкой, предусмотрительно переданной англичанкой. – Минуту внимания! Важная информация!

– Утухли все! – рявкает Бобров, в помещении наконец воцаряется тишина.

– Вы отлично знаете, что каждый год в конце сентября мы проводим Осенний бал. По традиции, пара лучших учеников закрывает мероприятие вальсом, а также награждается грамотами и ценными призами.

Милана закатывает глаза и снисходительно фыркает. Всем понятно, что главной героиней бала будет именно она. Потому что последние пять лет наша «звезда» неизменно блистала на всех школьных мероприятиях в паре с Олегом Измайловым – отличником, спортсменом и просто надменным заносчивым типом. Правда, в мае тот благополучно выпустился, Милана осталась без партнера, но самую высокую вершину – Осенний бал – все же покорит. Да хоть с тем же Бобровым – он до третьего класса занимался бальными танцами, но талант в нем так и не раскрылся.

– Татьяна Ивановна, а где важная информация? – блеет Савкин, и классная набирает в грудь побольше воздуха:

– Учебное заведение, занявшее первое место в общегородском зачете, в этом году получит крупный грант на развитие. Организаторы пересмотрели правила: теперь отбор участников пройдет в два этапа. Сначала на общешкольном голосовании ученики выберут четверых финалистов – двух девочек и двух мальчиков. А в пятницу Елена Николаевна, Игорь Витальевич и представитель от Министерства образования определят, кому из них доверить главный танец.

Кислова и Воронова ахают и косятся на Орлову, а я усмехаюсь. Правила пересмотрели, потому что здешняя крутизна, всегда побеждавшая в голосовании, выступала на балу посредственно, и школа ни разу не занимала высоких мест на городском уровне. А теперь нужно совместить принцип состязательности со стоящими на кону большими деньгами.

– Желающие поучаствовать могут заполнить анкету сейчас или на сайте школы, а завтра списки кандидатов появятся на Доске почета, – вещает Татьяна. – Ребята, это ваш выпускной год, прошу отнестись серьезнее. Не стесняйтесь, проявляйте инициативу! Выдвигайтесь, голосуйте за самых достойных!

Она оставляет стопку анкет на компьютерной парте и уступает место у доски англичанке.

Милана брезгливо, самыми кончиками наманикюренных пальцев цепляет один листок и долго в него пялится, демонстрируя напряженную умственную работу. Кажется, новость стала для нее сокрушающим ударом. По чудовищной прихоти организаторов, блистать на балу, возможно, будет не она…

Я едва не пищу от злорадства, нечаянно роняю книгу и, производя неимоверный грохот, лезу под стол. Артём оборачивается, и его губы трогает еле заметная ободряющая улыбка.

Историк, как всегда, эмоционален – переходя с шепота на крик и обратно, рассказывает о начале царствования Николая Второго, но я слушаю вполуха: для меня сейчас куда важнее предстоящая прогулка с Артёмом. Рассматриваю прямую спину и широкие плечи, обтянутые синим форменным пиджаком, но паники больше не ощущаю. И с удивлением обдумываю открытие: стоит Артёму исчезнуть из поля зрения, как я перестаю о нем думать. Магия работает, только когда тот подходит близко, – я становлюсь заторможенной и словно пьяной, причем вовсе не уверена, что это состояние мне нравится.

Со звонком я вскакиваю и первой выбегаю из класса. Через двадцать минут у подъезда будет ждать Артём.

* * *

Я взлетаю на свой этаж, давясь и икая, заталкиваю в рот бутерброд с колбасой и, повертевшись перед зеркалом, тяжко вздыхаю. Алина отлипает от окна и подмигивает:

– Кавалер на месте, Нель. Пора!

Путаясь в собственных тяжелых ботинках, ковыляю вниз.

Дождь прекратился, из-за рваных туч выглядывает бледное солнце, Артём – стройный, высокий, задумчивый, классно одетый – стоит возле скамеек, и у меня перехватывает дух. В отличие от прошлой прогулки, сегодняшняя подразумевает свидание, а я становлюсь невыносимо тупой, когда дело касается свиданий. Возможно, потому, что ни разу в жизни на них не бывала.

Почти соприкасаясь плечами, по узкому тротуару мы шагаем к остановке. Мучительно копаюсь в памяти в поисках интересных случаев или смешных шуток – нужно начать разговор и не выглядеть при этом глупо, но Артём заговаривает первым:

– Извини, что повел себя так в ТРЦ. Не хотел подставлять, вот и пришлось ломать комедию. Я потом целую остановку пешком прошел, но написать тебе побоялся: думал, может, обиделась. – Он пропускает меня в подъехавший автобус, садится рядом и разглядывает кулаки. – Как я понял, у вас с Миланой терки. Ненавижу разборки. Тем более, я же… новенький, нельзя портить отношения с коллективом. В случае чего никто не впряжется.

– Я все прекрасно понимаю, Артём. Забей.

– Кстати, ты заполнила анкету?

– Лол. Зачем? У меня все равно нет шансов.

Он коротко кивает и не разубеждает. Не то чтобы мне нужна была сладкая ложь, но простая горькая правда вызывает жгучую досаду.

– А я подал.

– Ну, у тебя-то есть все шансы на победу в голосовании. А танцевать умеешь?

– Да. Занимался пару лет…

Пешеходные дорожки в лесу засыпаны желтыми листьями – наступление осени тут ощущается явственнее, чем в городской черте. В этот час людей совсем немного, и я, замерев у входа, рассматриваю желто-зеленые кроны. Артём поднимает воротник ветровки, отставляет локоть и предлагает:

– Цепляйся. А знаешь, тут прикольно. Похоже на лесопарк возле моего дома. То есть… дома, где я раньше жил. Мы с отцом каждую субботу выходили на утреннюю пробежку или катались на лыжах зимой. А потом он ушел, и семейная традиция загнулась.

Самое время посочувствовать, но я смутно представляю, что такое семейные традиции, да еще и с участием отца. Молча принимаю приглашение, хотя долго не решаюсь расслабить руку.

Запах озона, мокрой листвы и свежего парфюма провоцирует головокружение, я мечтаю поскорее добраться до беседки и в то же время не хочу, чтобы волшебные мгновения заканчивались так скоро. Мозги превратились в кашу, голос пропал.

Наверное, мы похожи на одну из влюбленных парочек: медленно прогуливаемся под ручку и улыбаемся. Артём увлеченно рассказывает о своей прежней компании, отвязных развлечениях и побегах от ментов, а я восторженно хлопаю глазами. На самом деле мне неинтересны его похождения, а в именах друзей, и в особенности подруг, я запуталась почти сразу, но поймать момент и вклиниться в монолог никак не успеваю.

Кусты редеют, деревья расступаются, перед нами пролегает потрескавшийся асфальт старой заброшенной танцплощадки.

Артём отпускает и снова ловит мою руку, разворачивает меня к себе, и на поясницу опускается теплая жесткая ладонь.

– Ты что?! – ахаю и пячусь назад, но он только подмигивает:

– Вальс. Хочешь, покажу простейшие приемы? Это несложно. Смотри, сначала нужно научиться основному шагу – квадрату, который «рисуют» танцоры. Он выполняется на три счета. На «раз» я шагаю вперед с левой ноги. Вот так… – Он увлекает меня за собой, и я послушно следую за движением. – Смягчи колено опорной ноги и делай скользящий шаг с носка на всю ступню. Так. Теперь перенести вес на правую ногу. Смягчи колено…

Стряхиваю оцепенение и старательно выполняю все указания, но сбиваюсь, и на его белой кроссовке остается рифленый грязный след моей подошвы.

– Черт! Прости. Ничего не получится… – Я опять заливаюсь позорной краской, но Артём долго и пристально смотрит на меня и вдруг вкрадчиво шепчет:

– Нелли, если захочешь, у нас с тобой вообще все получится. Обещаю.

* * *

Зря я сделала домашку на три дня вперед: в результате теперь нечем заняться. Наливаю в кружку горячий черный кофе, залезаю на подоконник и, прислонившись к пластиковому откосу, всматриваюсь в осенние сумерки. Я скучаю по Глебу – он сейчас очень мне нужен. Как отдушина. Как глоток холодной воды после переслащенной газировки.

Но он не пишет, и я впадаю в уныние.

Зато от Артёма прилетает пожелание спокойной ночи и милый смайлик в виде спящего облачка.

После его чересчур самоуверенной двусмысленной фразы нервы шалят, ничего, кроме раздражения, сообщение не вызывает, но я отправляю в ответ точно такое же.

Вообще-то, я знаю, как танцевать вальс. Но, в отличие от Миланы, не считаю, что три года посещений танцевального кружка можно назвать хорошим уровнем.

Допиваю кофе, включаю ночник и готовлюсь лечь спать, однако короткое жужжание оповещает о голосовухе. По-турецки расположившись поверх пледа, проверяю диалог, с облегчением обнаруживаю, что она от Глеба, и слышу короткое: «Привет».

Предлагаю поболтать по видеосвязи, но он отказывается и не объясняет причин. Я не расстраиваюсь: мало ли, может, у него опять не убрано в комнате.

Быстро рассказываю, как прошел день: о прогулке с Артёмом упоминаю вскользь, как будто она ничего не значила, зато подробно останавливаюсь на грядущем мероприятии и возможном провале Миланы.

Вопреки устоявшейся традиции, Глеб не посвящает меня в свои дела и, выслушав, спрашивает:

– Почему все так носятся с этим балом?

– Видишь ли, это одновременно смотр и конкурс. Школа, занявшая первое место, получает грант, директор – какие-то плюшки, ученики – уважение и почет. Если ты претендуешь на звание короля или королевы, то обязан принять участие, закрыть бал вальсом и завладеть умами всех: учителей, ботанов, придурков, серой массы. Прикол еще и в том, что когда-то у нас был довольно сильный танцевальный кружок, и желающих попробовать себя на самом деле много.

– Ты же ходила на этот кружок?

На мгновение подвисаю: Глеб вытащил наружу еще один мой страшный секрет, но отпираться нет смысла – он все равно слишком многое про меня знает.

– Ну да. Нас с сестрой записали туда по той же причине, что и тебя на гандбол, – чтобы не болтались без присмотра. Преподавательница – Жанна Аркадьевна – была лютой женщиной: весила под двести кило, но в начале каждого урока включала музыку и выдавала перед офигевшими детьми страстный энергичный танец – аж полы трещали. Она вселяла ужас. Называла нас бесталанной никчемностью, орала, одергивала и раздавала подзатыльники. Алина, смекнув, в какой ад попала, поулыбалась маме и технично слилась после двух занятий, а я решила вгрызться в это дело зубами и всем доказать, что сумею справиться. Меня поставили в пару к Вове Боброву, Орлову – в пару к Олегу – мальчишке постарше. За три года через кружок прошло много ребят. Мы выиграли несколько конкурсов, но потом Бобров типа вырос, решил, что танцы – это не по-пацански, и перестал приходить. Вскоре Жанна ушла в декрет, и лавочку прикрыли.

– То есть ты почти что профи, но не подала заявку на участие? Надо это сделать, Неля.

– Ты совсем того?

– Просто подай заявку!

– Зачем?

– Чтобы свалить Милану. Представь: она десять лет к этому стремилась, представляла себя на месте самых крутых выпускниц, а тут появляешься ты, и лавры достаются тебе. Сомнительные, конечно, лавры. Но важны не они, а то, что звезда впервые окажется на обочине жизни.

– Как, по-твоему, я отправлю ее на обочину жизни, если не танцевала с четвертого класса! – привожу я главный аргумент, но Глеба он не впечатляет:

– Ты вспомнишь, как это делается. Я в тебя верю.

– Да меня же никто не выберет!

– Попытка не пытка. А вдруг? Твое падение произвело фурор, теперь надо закрепить успех.

– Они не проголосуют, Глеб!

– Они точно проголосуют!

Он сегодня другой – более резкий, взвинченный, настойчивый и даже слегка пугающий.

Мы прощаемся, но напоследок он присылает голосовое, в котором прибегает к запрещенному приему:

– Только не говори, что решила слиться и что тебе слабо!

Я долго сижу и гипнотизирую взглядом старенький ноутбук, обклеенный потертыми наклейками с черепами и розочками. А потом перебираюсь на крутящийся стул, вылезаю на школьный сайт и заполняю дурацкую анкету.

Глава 19. Глеб

Во вторник с самого утра льет дождь.

Я открываю глаза и лежу, уставившись в серое окно, где уныло покачиваются мокрые ветви деревьев.

На душе так же гадко, как и на улице. Так бы спал и спал дальше, но мама суетится, собирается, будит меня, чтобы я не опоздал.

Вся вчерашняя возбужденная эйфория от «приближающейся победы» сошла на нет.

Может, у меня биполярка? Может, я и правда не знаю, чего хочу? Может, я думал, что знаю, но на самом деле не знаю?

Ночью мне снилось, что я попал на ток-шоу, и ведущий, очень похожий на мужика из передачи про погоду, которую обычно смотрит мама, требует, чтобы я поделился со зрителями «своими переживаниями». Отчего-то там, во сне, этот вопрос меня ужасно пугает, я мечусь и сгораю со стыда, не в состоянии произнести ни слова. У меня в руках микрофон, и все ждут. А я молчу… Молчу и молчу – не из-за того, что нечего сказать, а потому, что чувствую: если заговорю, случится нечто ужасное.

Так и проснулся от этой внутренней паники, обрадованно осознал, что это лишь сон, и, перевернувшись на другой бок, снова заснул.

А наутро – дождь, и настроение при воспоминании о вечерней ссоре с мамой скатывается в минус.

– Ну и чего ты расселся? – Она торопливо заглядывает в комнату. – Бегом в душ, а то опять не успеешь ни помыться, ни поесть.

Размышляя о пути преодоления нежеланий, я плетусь в ванную и просто сижу на бортике под звук льющейся воды. Наконец входная дверь за мамой захлопывается, и я со спокойной душой ползу обратно в постель. Падаю, накрываюсь одеялом с головой и лежу, словно моллюск в раковине. Спрятавшись от всех и вся. Вот только от мыслей спрятаться некуда – они копошатся внутри черепной коробки, как тараканы, и мне срочно нужен от них дихлофос.

Мама делает вид, что ничего не произошло. Как будто все в порядке и никакого разговора накануне у нас не было. Она ведет себя так всегда, когда осуждает меня или считает неправым. «Давай сделаем вид, что ты этого не говорил» – ее коронная фраза. И «делать вид» у нее получается отлично. Но хуже всего мне от того, что я так и не рассказал ничего Неле.

Когда я вышел от директрисы, страшно хотелось поскорее показать Неле свою ссадину и гордо поведать, как я раскидал шоблу и дерзко отказался от участия в вечере памяти. Я прокручивал в голове различные фразы от «Спасибо. Ты мне дала отличный совет. Делать то, что чувствуешь, действительно приятнее, чем поступать правильно» до «Можешь считать меня идиотом, но, кажется, ты мне нравишься», или «Кажется, я в тебя влюбился, потому что сегодня вел себя как придурок», или даже «Я знаю, что я не классный, но очень хочу стать для тебя таким». И прочее в том же духе от наивного и искреннего до хвастливого и самонадеянного. Я шел домой и чувствовал непривычный прилив смелости и энтузиазма.

Куртка была расстегнута, холодный ветер задувал под нее, пробегая по ребрам и щекоча шею, но это было здорово. Словно в меня входила некая невидимая сила и наполняла легкие, распрямляла плечи, поднимала мне голову и заставляла сердце биться в нарастающем набатном ритме.

Однако стоило открыть дверь квартиры, как всколыхнувшееся воодушевление тут же свалилось под ноги в прихожей. Мама была дома и с глубочайшим укором в глазах вышла меня встречать. Оказалось, директриса уже успела ей позвонить и все рассказать. Не знаю, упомянула ли она про драку, скорей всего да, просто такие темы мама предпочитает обходить стороной, но мой «непозволительный тон» по отношению к Елене Львовне и отказ принять «помощь школы» задели ее до глубины души, и до самого позднего вечера она читала мне проповеди о смирении и послушании, попутно настаивая на том, чтобы я извинился и согласился на предложение директрисы.

Обижать маму я не хотел, но и пойти на попятную в этом вопросе тоже, поэтому на все ее увещевания отвечал «нет». В конце концов она не выдержала и закричала: «Я надеялась, что хоть из тебя выйдет толк, но ошиблась!» «Если ты продолжишь эти разговоры, то я сделаю себе харакири», – ответил я и вышел на балкон. Так просто совпало – я всего лишь хотел записать голосовое Неле в тишине, но мама, перепугавшись, что я собрался прыгать, бросилась за мной, затащила в дом, обняла, и мы как будто помирились, но на самом деле я прекрасно понимал, что это просто временное затишье.

В первый раз после данного ей обещания я решаю прогулять школу. Мне нужно время собраться с мыслями. Я никогда еще не поступал так опрометчиво, как вчера. Но это не означает, что я сожалею. Будь у меня возможность снова прожить этот день, я бы поступил так же, но ситуация все равно требует осмысления.

Если я пойду в школу, придется ради мира в доме предстать перед директрисой и, покаявшись, принять ее условия. Однако тогда я сразу же растеряю в глазах шоблы все заработанные баллы, и шансов на то, чтобы выполнить данное Неле обещание, у меня уже не будет.

Да, я ни в чем ей не клялся, и вся наша переписка носила в большей степени шутливый характер. Но я не хочу из-за собственного малодушия выглядеть болтуном и настоящим лузером, а не человеком, которого просто обзывают этим словом. И дело не только в том, что мне хочется понравиться Неле, – тут немного другое. Если я им всем проиграю, то у нее совсем опустятся руки.

Помнится, она сказала, что бороться с тупостью и лицемерием невозможно, а я заставил ее считать, что надежда есть. Не знаю почему, но за нее мне обиднее, чем за самого себя. Про себя я знаю, что умею гнуться, а вот в том, что она не сломается, не уверен. В сетевом разговоре идея занять «звездные пьедесталы» казалась веселой и более чем соблазнительной. Я не ждал, что будет легко. И к тому, что происходило сейчас, должен был быть готов. Но не был. Как оказалось, преодолеть то, с чем привык бороться изо дня в день, намного проще, чем разобраться с так называемой зоной комфорта. Грубо говоря, бросить вызов шобле и объяснить маме, что я не могу всегда быть хорошим, – совершенно разные вещи.

Просто только в кино зрителю показывают картинки событий: «до» и «после». А в жизни самым важным и решающим становится то, что в кино осталось за кадром.

* * *

Дождь размеренно стучит по металлическому откосу, за окном все та же унылая серость, но о сне уже речи не идет. Я встаю, распахиваю дверцы шкафа и, потягиваясь, оглядываю его содержимое. В зеркале отражается моя взлохмаченная фигура в трусах.

Нужно что-то решать с гардеробом. Вся моя одежда слишком скучная и обыденная, по-маминому – «классика», а для людей моего возраста – ботанский шмот. В таком звездами не становятся, хоть с какими данными.

Вот у Нелли с внешним видом полный порядок. И даже здорово, что она выглядит не как все. Пусть ее за это и кошмарят, зато стильно. Нет. Мой шкаф не подходит. Но зато я знаю, что точно подойдет.

В соседней комнате, которая раньше была гостиной, но куда потом перебрался Мишка, стоит другой шкаф. Мишкин. И вот там, если покопаться, можно отыскать кучу всего неформатного. Балахоны, джинсы с дырками, огромные клетчатые рубашки и футболки с неприличными картинками. Я вытаскиваю все его барахло с полок и кучей переношу к себе. Сваливаю на кровать и принимаюсь мерить перед зеркалом. Толстовки, майки, тельняшки, кожаные штаны в обтяжку и джинсовые жилетки без рукавов.

Проблема только в том, что я Мишку перерос и почти все его вещи мне малы.

В итоге останавливаюсь на черной приталенной рубашке с накладными карманами и черных зауженных джинсах. Вставляю в них тяжелый ремень с клепками, а сверху надеваю собственный черный пиджак. Получается жутко мрачно и даже немного зловеще. Взлохмачиваю волосы и принимаю суровый вид. Вот это будет шоу!

Настроение понемногу улучшается. Что ж, они хотели траур – они его получат. Не хватает только одной небольшой детали. Бегу в мамину спальню и достаю из коробки с детскими театральными костюмами большой бутафорский крест на длинном кожаном шнуре. Нацепляю его на шею и возвращаюсь к зеркалу. Вот теперь точно Святоша. Практически монах.

Удовлетворенно делаю селфи и отправляю Неле. Пускай оценит.

Она отвечает минут через двадцать. Пишет, что мне так идет, но почему-то смеется. Говорит, что я выгляжу непривычно и что ботаном меня теперь не назовешь. Я никак не могу понять, нравится ей мой новый вид или нет, но требовать ответа не решаюсь. Вдруг опять для отмазки скажет, что я классный, и я снова грузанусь. Лучше уж не доводить до такого. Чтобы сменить тему, рассказываю ей обо всем, что случилось в эти дни, и о своих планах. Записываю несколько голосовых подряд и на всех вещаю так жизнерадостно, словно минуту назад мне вручили «Оскара». Немного перебор, ну да ладно, пускай вдохновляется и думает, что раз могу я, то и у нее все получится.

Она уже дома и просит включить камеру.

Это здорово, потому что я тоже соскучился, как бы странно это ни звучало. Ее комната уже знакомая, и обстановка кажется привычной, я снова будто просто зашел к ней в гости, поэтому предлагаю пить чай. Она соглашается, и мы устраиваемся перед мониторами с дымящимися чашками, только она с шоколадкой, а я с пачкой «Юбилейного».

Сегодня Неля выглядит как никогда привлекательно. На щеках легкий румянец, глаза блестят, волосы небрежно подняты, но несколько тонких светло-розовых прядей спадают на гладкую белую шею. Я рассматриваю ее так, словно в первый раз увидел. Думаю, она чувствует, что нравится мне, отчего немного смущается, и это не только кажется мне милым, но и придает уверенности.

– Эй, ты куда смотришь?

Секунда – и изображение перемещается в потолок.

Видимо, я отвлекся или потерял нить разговора, потому что не сразу понимаю, о чем это она.

– Ты че тут удумал? Я тебе вебкам, что ли?

– Никуда я не смотрел, – поспешно заверяю я. – Тебе показалось.

– Точно?

– Клянусь.

– Ладно, – Нели снова поворачивает камеру на себя. – А то знаю я вас.

– Кого это нас?

– Кого-кого – парней.

– Часто пристают?

Она с подозрением прищуривается, словно я пытаюсь ее подколоть.

– Бывает.

– И как ты реагируешь на это? Злишься? Или в глубине души тебе приятно? Ведь это означает, что ты красивая.

– Это означает, что они озабоченные, и больше ничего! У них в глазах только сиськи и задницы. И к красоте это не имеет никакого отношения.

– Твой Артём тоже озабоченный?

– При чем тут Артём?

– Да так. Любопытно.

– Артём нормальный.

– То есть у некоторых озабоченных есть привилегия называться нормальными?

– Перестань. Ты его не знаешь.

– У меня чуйка.

– Не говори глупостей. Тебе показалось.

– Слушай, я вот сейчас кое-что спрошу, только не нужно сразу психовать, хорошо?

– Все зависит от того, что ты спросишь.

– Это же только вопрос.

– Ну хорошо. Давай.

– Мне вот давно интересно… А для чего люди обмениваются фотками своих сисек и членов? Ты извини, я правда не понимаю. Возможно, это оттого, что я никогда ни в кого не влюблялся, но, даже когда представляю, что влюбился, все равно не понимаю.

– Ты совсем идиот?! С чего ты решил у меня спрашивать?

– Просто подумал, может, знаешь.

– Считаешь, я чем-то таким занимаюсь? – Она неожиданно растерялась. – Я произвожу такое впечатление?

– Да нет же, – тороплюсь пояснить я. – Мы же просто болтаем. Чего сразу переводить на себя?

– То есть это не намек и не провокация? – Она наклоняется к камере и вглядывается в нее, будто пытаясь заглянуть мне в глаза. – Потому что если намек, то до свидания.

– Какой еще намек? – Я подозревал, что она плохо отреагирует, но не удержался. Давно хотел у кого-нибудь спросить, но у кого о таком спросишь? – Я же Святоша, забыла? Я же все это осуждаю.

– Точно? – недоверчиво мнется она.

– А то! Я бы тоже сказал тебе «до свидания», если бы ты это предложила.

– Я? – Ее глаза забавно округляются. – Зачем мне такое предлагать? Ты сам об этом заговорил.

– Это я тебя проверял. Твою моральную устойчивость.

– Все ясно, – иронично усмехнувшись, расслабляется она. – То, о чем ты спросил, это не про любовь.

– А про что? – нарочно подыгрываю я, изображая простодушное удивление.

Если ей так легче, пусть думает, что я воинствующий моралист. Но на самом деле у меня нет никакого мнения по этому поводу. Я никого не осуждаю. Просто к себе применить не могу, а потому не понимаю. Мне всего лишь интересно и даже любопытно, как это работает. Но Нелли тоже, похоже, не знает. А значит, и нервировать ее попусту не стоит.

– Короче, Глеб, – она принимает многозначительный вид. – Люди живут так, как им нравится. Ясно? И ты не в праве никого осуждать. Секс – это неотъемлемая часть человеческой жизни.

– Ладно. Понял.

– Ты специально так говоришь, да? А сам небось думаешь, что, если я надела короткую юбку, значит, развратная?

– Если честно, я об этом не думал.

– А разве вы все не так думаете?

– Кто мы?

– Ну вы… Святоши.

– За всех святош не скажу, но лично я так не подумал.

Неля снова смотрит с подозрением:

– Какой-то ты мутный.

– Есть немного, – признаю я. – Но это врожденное. Знаешь, как с этим тяжело жить? Я ведь не только снаружи мутный, у меня и внутри такая же ерунда.

– Что ты имеешь в виду?

– Чувства, мысли, желания – та еще муть. Вот есть люди, которые понимают себя и знают, чего хотят, а я не понимаю. Иногда даже не могу определить, хорошо мне или плохо. Вот сижу я, к примеру, дома, за окном дождь, сырость, холодрыга, и мне хорошо. А потом вдруг представляю, что, пока я вот так сижу, люди где-то живут интересной, насыщенной жизнью: путешествуют или изобретают что-нибудь, веселятся или становятся звездами, – и сразу плохеет.

– Ой, тебе ли жаловаться? – фыркает Неля. – У вас в Москве столько всего классного. Ходи куда хочешь, делай что хочешь. Вы просто зажравшиеся и ленивые.

– Угу. – В ее словах есть доля правды, но совсем крохотная. – Интересно, как ты себе это представляешь? Сижу я такой, сижу, а потом раз – и пошел в Третьяковку? Или в зоопарк? Или рванул на велике в трип по Золотому кольцу?

– Это сарказм?

– Само собой. Когда мне будет сорок, я, может, так и сделаю. Но сейчас ходить по таким местам в одиночку еще тоскливее, чем сидеть дома.

– Ты сейчас ноешь, что ли?

– А похоже?

– Ты вроде бы говорил, что тебе никто не нужен.

Ей удается меня зацепить. Казалось бы, ничего такого, но я неожиданно начинаю злиться, чувствуя нелепую беспомощность.

– Это потому, что я мутный. Что и требовалось доказать.

– Эй, ты че? – Она тут же улавливает перемену моего настроения. – Я же не в обиду сказала. Мне вот тоже не с кем ходить. И я знаю, что это грустно.

Несколько секунд мы оба молчим.

Непринужденность снимает как рукой. Зачем только я повел себя, как слабак и нытик? Ведь жалоба жалобе рознь. Когда жалуешься осознанно и рассчитываешь на сочувствие – это одно, но, когда тебя жалеют за откровенность, становится не по себе. Заговорив про фотки сисек, я очень боялся, что она закончит разговор, но теперь даже хотел этого. Ну что еще я ей сейчас скажу? Она и так все понимает.

– Глеб, – наконец произносит она, не отводя взгляд, – ты не один.

– Я не это хотел сказать!

– Ты не один такой. Просто знай это!

Глава 20. Нелли

Дождь разошелся, стучит по стеклам – не нужно выглядывать в окно, чтобы понять: весь вторник придется зевать, мерзнуть, дрожать и бороться со сном. Одно дело, когда остаешься дома и, укутавшись в теплый плед, потягиваешь кофе и самозабвенно шьешь, и совсем другое – когда на ближайшие пять часов безрадостной перспективой маячит родная школа.

И отозвать анкету нет возможности – проснувшись, я первым делом проверила сайт и не нашла нужной кнопки.

Я чувствую себя более-менее сносно только потому, что уверена: меня никто не выберет. Ну повисит мое имя в списке кандидатов, ну поржут Милана и ее прихвостни – мне не впервой, пусть веселятся. За годы тупых придирок и искрометных шуток нашей звезды я успела смириться с собственной никчемностью и привыкнуть к существующему положению вещей: моя ниша – скучные школьные олимпиады или интеллектуальные викторины, а там, где можно снискать настоящую славу, раковой опухолью расползлось влияние Орловой.

Я умываюсь ледяной водой в ванной и долго, словно в поисках поддержки, рассматриваю глаза своего бледного, грустного отражения. Оно не выказывает уверенности, и мне становится совсем худо.

Наносить боевой раскрас не тянет: наоборот, хочется быть как можно незаметнее, чтобы, не дай бог, кто-то из сочувствующих не вспомнил о моем существовании и не бросил за меня бюллетень. И еще… чтобы Артём больше не лез с мерзкими намеками.

* * *

Миновав рамку металлоискателя, я быстро смотрю на стенд – с фоток под стеклом широкими улыбками светят наши дуболомы, в прошлом году выигравшие спартакиаду по тяжелой атлетике, но списки еще не вывешены. Из груди вырывается выдох облегчения – ничто пока не нарушает повседневную рутину. Разве что открыли гардероб, и охранник велит новоприбывшим сдавать туда куртки и ветровки.

Однако сегодня обыденность не напрягает – напротив, я с какой-то особенной нежностью и душевным трепетом киваю виновато опущенной голове Клименко, сонной опухшей Милане и остальным одноклассникам.

Перед смертью не надышишься, но я усиленно культивирую в себе ощущение комфорта и уже почти верю, что на коряво работающем сайте школы случился сбой, анкета не прошла, я не попаду в число претендентов и не навлеку на себя лишние проблемы.

Расположившись на галерке, я слушаю нудные объяснения учителей и смотрю в окно – на мокнущих голубей под серыми крышами и пузыри в мутных лужах, а на переменах сплю, подложив под голову руки. Пару раз ловлю долгий, на что-то намекающий, горящий взгляд Артёма, и от него становится не по себе. Кажется, Артём слишком торопит события, или это я – неискушенная и тормозная – не желаю признавать очевидного, а в среде успешных и красивых людей не принято тянуть кота за хвост.

Я даже в столовку не иду – пусть Артём пьет свой сок без меня. Думаю, Милана в любом случае не оставит нового одноклассника в одиночестве и развлечет в лучшем виде, меня это совсем не трогает.

Мысли улетают к Глебу – вчера он показался мне отстраненным и странным, и тревога, поначалу едва ощутимая, к последнему уроку разрастается до огромных размеров и начинает изводить.

Собираю свои пожитки в рюкзак, позже остальных сваливаю из класса и, присев на подоконник у гардероба, терпеливо жду, когда рассосется толпа орущих малолеток и прущих напролом старшеклассников. Без всякой надежды проверяю телефон и вдруг обнаруживаю новое сообщение.

От радости темнеет в глазах, я не сразу попадаю по нужному значку, но, проморгавшись, вижу прилетевшую в диалог фотку. Сначала я воспринимаю парня на ней как очередного красавчика из «Тик Тока», а потом поплывший разум взрывается от осознания: это Глеб. На сей раз камера выхватила и запечатлела его немного сумасшедшую, бунтующую суть во всем великолепии: темные растрепанные волосы, мрачный взгляд, непонятно откуда взявшуюся ссадину на скуле и стройную фигуру, облаченную в стильные черные шмотки. Новый образ сделал его по-настоящему горячим – на ум приходит только этот эпитет из ванильных подростковых романчиков.

И этот парень – единственный, кто интересуется моими проблемами… Что греха таить, он – единственный, кто интересует меня.

Пока я старательно подыскиваю слова, чтобы, как в прошлый раз, не опозориться из-за своего косноязычия, приходят несколько голосовых. Подношу телефон к уху, внимательно слушаю приятный, немного взволнованный голос Глеба, и от его рассказа перехватывает дух.

Оказывается, Глеб навалял шобле придурков, хотя те напали первыми. Интуиция подсказывает: он не рисуется и не преувеличивает. Грудь распирает от гордости за него, а кулаки зудят. Я сделала шаг – подала анкету и малодушно пытаюсь спрятать голову в песок, а он бьется. Бьется за нас двоих. Он в сотнях километров, но я чувствую его присутствие и иррациональную уверенность, что он меня защитит.

Пристально рассматриваю фотку, сопоставляю с тем, что только что услышала, и всхлипываю от нахлынувшей теплой волны.

Никогда не понимала, почему люди чуть ли не с самого Сотворения мира так хайпуют на теме любви, с удовольствием обманываются, обжигаются и страдают. Мне было стыдно за Алину, залетевшую от «мимолетной, но светлой и чистой», и за маму, утверждавшую, что этому состоянию невозможно противиться. Однако блок из доводов разума больше не работает.

Глеб мне нравится. Окончательно и бесповоротно.

Не в силах сдержать счастливый смех, я говорю, что ему идет. Он реально крутой, а мне только предстоит с этим свыкнуться.

– Теперь ты не похож на ботана.

Мелюзга, похватав куртки, с воплями разбегается, и я пробираюсь к своей верной косухе. С удовольствием набрасываю ее на плечи, и все то же надежное тепло обволакивает тело, сердце и душу. Вразвалочку иду к холлу, но не ощущаю под ногами твердого пола.

У Доски почета, уперев руки в бока, стоит Милана и, прищурившись, вчитывается в недавно появившийся список – не иначе вспоминает, как выглядят буквы. Кислова тычет пальцем в чью-то фамилию и многозначительно переглядывается с Антоновой. Не нужно быть экстрасенсом или обладать острым зрением, чтобы понять, в чью именно.

Я расправляю спину и, ликуя, выхожу под проливной дождь.

Холодные струи бьют по затылку, затекают за шиворот и в глаза, но только еще больше раззадоривают: да, я ведьма, вся в черном, гуляю под осенним ливнем, и мне норм. У меня есть друг – сумасшедший, красивый, крутой и понимающий. Черта с два вы меня остановите!

– Ты серьезно раскидал их, засветил фонари? Хотела бы я на это посмотреть… Наверное, было эпично, как финальные битвы в азиатских боевиках. Кстати, мою фамилию включили в список. Это, конечно, ничего не значит, но Орлова напряглась – теперь точно не заснет, пока не придумает, как поставить меня на место! – перекрикивая шум дождя, надиктовываю еще одно сообщение и отправляю Глебу, и тут над головой вдруг с хлопком раскрывается черный зонт, поток воды прекращается, а рядом возникает чье-то плечо, обтянутое синей плотной тканью.

– Нелли, от самой школы за тобой бегу. Ты чего без зонта? Давай ко мне, места хватит.

Артём сладко улыбается и невинно хлопает медовыми глазами, а на моих зубах хрустит песок с привкусом фальши. Он не звал меня и не догонял до тех пор, пока я не свернула за угол и школа не скрылась из вида, а теперь играет в рыцаря. Или мне стоит срочно обуздать паранойю.

Натягиваю кроткую улыбочку и благодарю. Тем более мы почти пришли – в десяти метрах маячит мой подъезд, унылые кусты шиповника и мокрые лавочки.

– Да, жаль, что ты не успел. Сильнее промокнуть уже нельзя, поэтому забей. Я добегу и так.

Ускоряю шаг, но он увязывается следом и идет в том же темпе.

– Видел тебя в списках. Молодец, что решилась.

– Артём, даже если произойдет чудо и детки проголосуют, ты посмотри на меня. Директора же удар хватит. А вместе с ним и комиссию.

– Ты неправа. Всегда можно перекрасить волосы, смыть мейкап и сменить стиль.

Он откровенно душнит, и я огрызаюсь:

– Помнится, именно он тебя и привлек!

Разговоры о моей внешности всегда бесили, а после маминого несработавшего совета вообще действуют как красная тряпка на быка. Артём напрягает и злит и больше не кажется красивым. А в Сети ждет Глеб – мне жизненно необходимо с ним увидеться и потрепаться.

Я поднимаюсь на бетонный пятачок перед подъездной дверью и пытаюсь отделаться от назойливого внимания Клименко:

– Все, дальше провожать не надо!

Потом, порывшись в кармане, подношу к домофону ключ, вхожу в полутемное сырое помещение, но Артём, поставив ногу в проем, складывает зонт и вваливается за мной.

Тяжко вздыхаю:

– Эй, я не могу пригласить тебя в гости. У меня не прибрано, дома сестра и племянник…

– С кем ты так увлеченно общалась? – Он пропускает мою реплику мимо ушей, но смотрит заботливо, с тоской и нежностью.

– С сестрой и общалась! Она просила с готовкой помочь. Я правда спешу, пока! – хриплю я и отступаю к стене.

Клименко внезапно разводит в стороны грабли, обхватывает меня и крепко прижимает к себе. В кармане жужжит оповещение, я в отчаянии дергаюсь, но вырваться не получается.

– Перестань, это лишнее, Артём!

Я просовываю кулаки между собой и его твердой грудью и изо всей силы надавливаю. Он тут же убирает руки, желает мне хорошего вечера и вываливается в дождь, а я повожу плечами, чтобы стряхнуть оцепенение.

– Ну, и что это было, придурок? – недоумеваю я и негодую, пока поднимаюсь на свой этаж.

С грохотом снимаю в прихожей ботинки, вешаю косуху на крючок и, по пути стянув в ванной полотенце, сушу волосы и щелкаю кнопкой на чайнике. На ходу прослушиваю прилетевшее сообщение: Глеб, словно прочитав мои мысли, предлагает попить чаю.

Алина с любопытством выглядывает из комнаты, но я жестоко пресекаю любые расспросы:

– Это Старостин. Спрашивает, что задали. У него ноут накрылся.

Старостин – прыщавый ботан с паскудным характером, считающий себя сердцеедом и мачо. Звонить мне он ни за что не станет, но отмазка прокатывает – Алина разочарованно вздыхает и возвращается к Боре.

Едва успеваю сменить промокшую форму на домашнюю футболку, на связь выходит Глеб, и мы, под аккомпанемент дождя и завываний ветра, пьем чай. Глеб снова странный – озадачивает разговорами об отношениях с парнями и обмене нюдсами, наезжает на Артёма, но еще больше я смущаюсь от его темных глаз, покрасневших щек и украшенного ссадиной лица. Меня бросает в жар, но мне нравится таять от его взгляда. Мы словно открыли потайную дверцу, о которой не подозревали, обнаружили за ней комнату, полную занятных свертков неизвестно с чем, вместе распаковываем их, и содержимое оказывается для каждого из нас сюрпризом.

Глеб замечает, что вогнал меня в краску, бросается исправлять ситуацию, но ее не нужно исправлять. Он понимает и это, и в его глазах вдруг проступает второе дно – точно такое же, как у моего отражения, – наполненное горечью и одиночеством.

Судорожно подыскиваю слова, чтобы поддержать и признаться в своих чувствах нормально, но выходит снова не то:

– Ты не один. Ты не один такой. Просто знай это.

Он грустно усмехается: вторая часть фразы его разочаровала. Я прикусываю губу и отгораживаюсь кружкой с чаем, но он ждет продолжения – все так же внимательно смотрит, и я выдаю:

– Ты сегодня был круто одет.

Глеб только молча кивает, а я проклинаю свой закоротивший мозг и принимаюсь с жаром убеждать:

– Говорю тебе от души! Такой лук раскрывает тебя с неожиданной стороны. Типа ты признаешь, что у тебя куча проблем, но даешь им бой и ничего не боишься. Ты загадочный и пугающий. И, ну… очень крутой! – Я делаю глоток чая и срочно меняю тему: – Знаешь, почему я так выгляжу? Если переодеть и перекрасить куклу, будет невозможно распознать молд. Серьезно. Это моя броня. Она делает меня неуязвимой и отталкивает посторонних.

– Что такое молд?

– Слепок лица или тела. Этакий кукольный шаблон.

– Ты боишься, что кто-то увидит тебя настоящей?

– Я всегда настоящая, но броня есть броня. Понимаешь?

– Типа если человек надевает очки, то он уже по определению умный?

– Что-то вроде того.

– Если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты из тех динозавров, что относят себя к субкультурам.

– По-твоему, я должна слушать готику или блэк-металл, жить на кладбище и откусывать головы летучим мышам? – Я ржу. – Не-а. Мама с детства прививала нам с Алиной хороший вкус: включала мировые хиты разных эпох и жанров, я до сих пор люблю их всей душой, но сейчас саундтреком к моей реальности частенько служит и современный андеграунд.

– Кинь что-нибудь из любимого, – просит Глеб.

Подумав, кидаю ему песни Джима Моррисона, Йена Кертиса и небольшую подборку из наших: то, что перед сном слушаю в наушниках.

– Тебе повезло. Потому что у меня по части музыки все гораздо веселее. Я тебе не рассказывал, что у меня мама музыкальный работник в детском саду? А это знаешь что значит? Что саундтрек к моей реальности – нескончаемые «Пусть бегут неуклюже» и «От улыбки станет всем светлей».

– А я думала, вы псалмы слушаете или что там еще у вас… Григорианцев?

Он смеется:

– Лично я предпочитаю злой рэп, где куча чернухи и мата. Потому что только так можно избавиться от ощущения, что восемнадцатый год сидишь в детском саду.

– О да! Уж это-то я понимаю. Потому что у меня дома переизбыток милоты. Скоро начну блевать радугой. В семье нет мужчин, но кто-то же должен защищать дражайших родственниц, раскрывать им глаза на суровую правду жизни и спускать с небес на землю.

– И как? Помогает?

– Не то чтобы очень. Алина, например, слушает то, что сейчас в тренде, но я каждый раз выхожу из себя: чего, блин?..

– Если хочешь ее шокировать, включи Тони Раута. Я с его помощью с дачными соседями воевал. Они болгарку заводят в восемь утра, а я им весь оставшийся день – «Танцы на костях».

– Присылай. Я заценю.

– Сомневаюсь, что тебе понравится.

– Почему это?

Он тянет с ответом:

– Там довольно грубо и не для девчонок.

– Брось, меня можно напугать только Бузовой или «Солнцем Монако».

– Да ты, я смотрю, разбираешься…

– Разбираюсь, но это одно из бесполезных знаний вроде тригонометрических функций или второго закона термодинамики. Никакого практического применения в повседневности, даже не с кем обсудить. С мамой только, но и она застряла в своем времени. Говорит: рок-н-ролл мертв.

– Классная у тебя мама.

– Мама… идеальная. Она настолько хороша, что я не могу посвящать ее в свои беды. Не имею права жаловаться и гордо несу свою боль в себе. Пусть лучше списывает все на мой хреновый характер и переходный возраст. И, кстати, я не сопротивляюсь Орловой в полную силу, потому что визиты к директору подкашивают маму.

– Да ты прям мою историю рассказываешь!

Я всхлипываю от удивительного ощущения, что мы качаемся на одной волне, глотаю чай и улыбаюсь:

– Когда у тебя день рождения?

– Четырнадцатого марта. А у тебя?

– Тоже в марте. Только восьмого, прикинь.

– Круто, на тебе можно экономить.

– А ты, значит, расчетливый?

– Нет, но это первое, что приходит в голову.

– Мне нужно быть с тобой осторожнее. Говорят, что у Рыб есть опасность стать жертвой манипуляторов.

– Это ты про гороскоп?

– Угу.

– В гороскопы я не верю, но раз я тоже Рыбы, то интересно, кто из нас жертва, а кто манипулятор?

Мне смешно. Мы вроде и подкалываем немного друг друга, но это добрые шутки.

– Кстати, ты знаешь легенду про звездных рыб?

В дверь стучится вернувшаяся с работы мама, и я без предупреждения отключаюсь: не хочу, чтобы он наблюдал, как я выпроваживаю из комнаты семейную делегацию. А когда возвращаюсь, Глеб вдохновенно рассказывает историю любви дочери морского бога – Галатеи и простого парня Акида, которые, спасаясь от обезумевшего от любви к Галатее циклопа, бросились в море.

– Только прежде чем превратиться в рыб, они связались длинной и широкой лентой. А боги, перенесшие их на небо, как напоминание о неразрывной силе любви, так и оставили влюбленных связанными, чтобы они никогда не потерялись в огромном космосе.

Внимательно слушаю, и стены, окно, шторы и предметы мебели качаются и уплывают – с каждым его словом я окончательно и бесповоротно влюбляюсь. За пазуху прокрадывается легкая паника.

– Ха-ха, очень романтично. Да ты, похоже, и не святоша вовсе, – нервно отшучиваюсь я, с кровью отковыривая заусенец.

– Неожиданное заявление, – удивляется он. – С чего вдруг такой вывод?

– Эта твоя история… Ты нарочно ее рассказал, чтобы я растаяла.

– И в мыслях не было! – Он делает паузу. – А ты растаяла?

– Нет, потому что со мной такое не работает.

– Ладно. А что работает?

– Пустые разговоры – это ни о чем, потому что человек складывается не из слов, а из поступков.

– Возможно, ты недооцениваешь силу слов?

– Все я правильно оцениваю. В моей жизни слишком часто говорится то, что не соответствует действительности.

– Может, тебе просто так кажется?

– Не кажется. Взять хотя бы тебя. Сначала ты заявляешь, что не веришь в гороскопы, а потом ждешь, что я поверю, будто история моего созвездия – это история любви.

– Но я ведь сказал только, что не верю в гороскопы.

– Типа в любовь ты веришь?

– В любовь верю, – отвечает он запросто, не задумываясь. – А ты?

Мне делается совсем нехорошо. Такое чувство, словно Глеб меня припер к стенке и требует сдаться.

– Извини, скоро вернусь. – Я торопливо отключаюсь и пытаюсь взять себя в руки.

Это всего лишь интернет, а в интернете все не по-настоящему. По-настоящему – это Артём, а задыхаться от волнения, глядя в экран, – глупее не придумаешь. Но мне почему-то представляются эти дурацкие рыбы, связанные лентой, и то, как они вместе плывут по океану, а потом поднимаются на небо и превращаются в звезды. Черт, терпеть не могу всю эту сказочную романтику, но все равно шмыгаю носом и, как дура, утираю слезы.

Глава 21. Глеб

На первый урок я опаздываю нарочно. Физичка снисходительно разрешает мне войти (она всегда всех пускает), и по классу проносится вздох удивления. Иду, не торопясь, в самый конец на свое обычное место. Длится это от силы секунд двадцать, но этого вполне достаточно, чтобы меня рассмотрели. Моя парта свободна.

С грохотом бросаю на нее рюкзак и шумно сажусь.

– Это что за представление, Филатов? – Физичка тоже оценила мое дефиле. – Мало того что сам опоздал, еще и других отвлекаешь! На следующем уроке контрольная, ты ее что, за всех решать будешь?

Ответа ей не требуется, и она, возвратившись к своему объяснению, продолжает строчить на доске формулы. Я же медленно расстегиваю рюкзак и с вызовом отвечаю на обращенные в мою сторону взгляды. Ну а чего они, собственно, хотели? Каждое действие рождает противодействие. Третий закон Ньютона. Надо учить!

Гальский тихо соскальзывает со своего стула и на полусогнутых перебирается ко мне. Подсаживается рядом и придирчиво меня оглядывает. Его маленькие цепкие глазки останавливаются на каждой детали моего нового прикида.

– Ты чего это так вырядился? – с подозрением шепчет он.

– Как «так»? – изображаю удивление.

– Да вот не пойму. То ли ты на рок-концерт собрался, то ли на черную мессу.

– Черная месса, к твоему сведению, сатанинский обряд, а на мне крест. Не заметил?

Гальский тянет руку к кресту, но я резко откидываю ее от себя.

– Тогда что это значит? – продолжает недоумевать он.

– Это значит второе пришествие, – говорю я негромко, но отчетливо, чтобы было слышно всем. – Знаешь о таком?

Гальский растерянно пожимает плечами.

– Ничего. Скоро узнаешь.

Как и любой шкурник, Гальский отлично оценивает расстановку сил.

– Ты только не подумай, я, разумеется, на твоей стороне, но то, что ты все это затеял после смерти Макарова, выглядит так себе.

– А мне пофиг, – небрежно бросаю я. – Главное – результат.

– А какой должен быть результат? – Лицо Гальского превращается в любопытный смайлик.

– Хочешь, контрошу за тебя напишу?

Предложение заинтересовывает его даже больше, чем мой наряд.

– А когда я отказывался?

– Тогда нужно кое-что сделать.

– А что?

Физичка резко оборачивается и шикает на нас:

– Сейчас оба пойдете к доске!

Мы замолкаем, и я, подмигнув Гальскому, достаю телефон, давая понять, что ответ напишу. Он возвращается на свое место, а я обдумываю, как лучше все обставить.

На четвертом уроке Жанна Ильинична объявляет о вечере памяти. Мол, каждый, кто хочет, в особенности если дружил и общался с Макаровым, обязан подготовить короткую речь. Сказать пару слов о Макарове, о том, каким он был хорошим другом и как нам всем теперь его не хватает. Она все это говорит, а мне смешно. Забавляет формулировка «кто хочет – обязан». Такой типичный школьный подход. Вроде и интересуются твоими желаниями, но тут же дают понять, что никому они не нужны. Организатором этого потрясающего мероприятия назначают Соболеву. Она должна будет составить список участников и контролировать их подготовку к выступлению. Однако список составляет сама Жанна Ильинична. Соболева только конспектирует. Классная проходит по рядам и тычет пальцем в тех, на ком останавливается ее взгляд. В основном это члены шоблы: Титов, Румянцева, Юсупов, Журкин, Ляпин, Моргунова. Им поручается за два дня написать «памятную речь» и принести на проверку классной. Естественно, они возмущаются. Среди них нет никого, кто мог бы нормально связать хоть пару слов. А четверка по русскому, кажется, только у Моргуновой. Но Жанна Ильинична строга и непреклонна. Говорит, что тот, кто этого не сделает, будет сдавать по десять отрывков из «Войны и мира». Угроза страшная даже для меня, потому шобла, все еще недовольно ворча, принимает условия.

В первый момент, когда Жанна Ильинична доходит до моей парты и, развернувшись, возвращается к учительскому столу, я ликую. Радуюсь, что от меня отвязались. Но после того, как она начинает наставлять Соболеву «спрашивать с них жестко», а та вяло кивает и с опаской косится на Румянцеву, до меня вдруг доходит, что я чуть было не прошляпил свой шанс.

– Жанна Ильинична, а можно мне? – Я торопливо вскакиваю с места.

– Чего тебе?

– Жестко их проконтролировать.

Пока я это говорю, в голове созревает мегаплан. Еще непродуманный, интуитивный, но я уже предвкушаю, как можно все круто обставить.

– Елена Львовна сказала, что ты отказался.

– Так это было позавчера. А сегодня я согласен.

Классная критически осматривает меня с ног до головы:

– Что у тебя за вид, Филатов?

– А что не так?

– Он не школьный.

– Елена Львовна велела надеть траур.

– Все понятно, – Жанна поджимает губы, но тему предпочитает не развивать. – Забери список у Соболевой и запомни: с тебя я тоже буду жестко спрашивать.

* * *

Я решаю одним махом убить сразу нескольких зайцев. Во-первых, у меня теперь есть официальная власть над шоблой, пускай в таком незначительном вопросе, но это лучше, чем ничего. Во-вторых, можно добиться, чтобы Макаров получил по заслугам. Ну а в-третьих, мама решит, что я «внял ее увещеваниям», и успокоится. Кроме того, мне будет чем удивить Нелю и подать ей это как торжество справедливости.

– Чего ты добиваешься, Филатов? – На перемене ко мне подваливает Румянцева, ее черные волосы топорщатся в разные стороны, будто вороньи перья. – Объясни, пожалуйста, что происходит. Все эти годы ты сидел и помалкивал, а теперь, что ни день – какая-то выходка.

– Это я еще рано начал. Илья Муромец тридцать три года сидел и помалкивал.

– А тебе не кажется, что один ты эту войну не потянешь?

– А я и не один, – перед глазами проносится картинка, как мы с Нелли, стоя спиной к спине, держим перед собой обнаженные мечи.

– Да? – Румянцева подозрительно прищуривается. – И кто же за тебя впряжется?

– Лучше скажу, чего я добиваюсь, – я выдерживаю многозначительную паузу и наслаждаюсь нетерпением моей собеседницы. – Я хочу, чтобы вы признали, что Макаров был уродом, и в будущем слушались только меня.

Сначала у Румянцевой открывается рот, потом расширяются глаза:

– А ты не офигел?

Я смеюсь и пожимаю плечами.

– Ты пошутил, да? – неуверенно спрашивает она, но в глазах читается прежнее изумление.

– Думай, как хочешь.

– Если продолжишь в таком духе, у тебя точно будут неприятности.

– Передай своим, пусть в следующий раз меня сразу убивают, а то буду залавливать их по одному.

– Нет, ты точно больной.

– Пишите лучше свои речи и не теряйте время. Вам придется очень постараться, чтобы сказать что-то хорошее о Макарове.

– Не волнуйся, – Румянцева принимает свой обычный нахальный вид, – в Гугле уже все написано.

* * *

На биологии показывают документальный фильм ВВС про различия между мужчинами и женщинами. Внезапно это оказывается любопытно, и я закидываю Нелю сообщениями: «Представляешь, если запустить в лабиринт мужчин и женщин, то мужчины раньше женщин найдут выход», «У мужчин сильнее, чем у женщин, развито стремление принадлежать какой-то группе», «Женщины лучше различают цвета, зато мужчины хороши в отслеживании быстро движущихся объектов», «Из-за тестостерона мужчинам проще похудеть и легче набрать мышечную массу» и всякое такое прочее.

Она пишет: «Это всем известные факты, Глеб. Ты что, с луны упал? А у женщин лучше обоняние, а мужчины чаще прислушиваются к своему самочувствию».

Я, наверное, и впрямь упал с луны. Все это совершенно для меня ново.

– Хочешь, сходим сегодня в Третьяковку? – От биологии я уже отвлекся.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Вот прямо после школы и выдвинемся. Я буду все снимать и показывать тебе, как будто мы вместе.

Неля какое-то время не отвечает, но я в восторге от своей идеи. Кажется странным, что мы не додумались до этого раньше.

– Ты, кстати, знаешь, что Третьяков подарил свою галерею городу с условием, чтобы ее посещение было совершенно бесплатным, а когда император предложил ему за это дворянство – отказался, ответив, что купец никогда не сможет стать дворянином.

Наконец Неля возвращается в Сеть.

– А разве там можно снимать на телефон? У нас знакомые недавно из Москвы приехали, говорят, даже фотографировать в галерее запрещено.

Точно. Об этом я и не подумал. На улице по-прежнему идет дождь, и отправиться на прогулку тоже не вариант.

– Я бы пригласил тебя в кино. Но это будет извращение: транслировать весь фильм с экрана.

– Можешь пригласить меня в кино дома. Устроим сеанс одновременного просмотра.

Видимо, я уже совсем потерял голову, раз сам до этого не додумался.

– Отлично! Тогда я приглашаю тебя в кино. Только фильм выбираешь ты.

– А ты покупаешь попкорн, – смеется она тремя смайлами.

– Запросто! Говори адрес.

– Ты серьезно? Я же пошутила.

– А я нет. У вас же в городе есть доставка?

– Есть, конечно, но это совсем необязательно.

– Обязательно! У нас должно быть все одинаковое, чтобы получился эффект присутствия.

– Не могу поверить, что ты хочешь сделать это на самом деле.

– Можешь не верить. Просто напиши адрес.

Едва я успеваю отправить последнее сообщение, как заканчивается урок, а потом у нас физра и телефон приходится оставить в раздевалке.

Пока мы переодеваемся, пацаны то и дело косо поглядывают в мою сторону, и я внутренне готовлюсь к драке. Но они не решаются напасть, и я ощущаю новый прилив уверенности в том, что смогу их победить – и не только физически.

Однако эта непоколебимая уверенность длится всего один урок, пока мы бежим кросс и потом сдаем норматив по метанию мяча, потому что после, когда я весь из себя довольный возвращаюсь в раздевалку, то не обнаруживаю ни своих вещей, ни рюкзака.

– Быстро все отдали, – я сразу кидаюсь к Журкину, но тот жестко отпихивает меня:

– Отвянь, припадочный.

В тесноте небольшой комнатушки пацаны плотно обступают меня.

– Ты чего это удумал? – вылезает вперед Титов. – Типа в смертники записался? Нам Румянцева передала послание. Не боишься, что мы воспользуемся твоим советом?

Ответить я не успеваю, потому что сзади кто-то бьет меня по хребту. От неожиданности я падаю одним коленом на длинную лавку и ударяюсь плечом о шкафчик. Выпрямиться не успеваю – на голове у меня тут же оказывается куртка и удары начинают сыпаться со всех сторон: бьют по спине, по ногам, по голове.

Куртку держат крепко, и освободиться от нее не получается, я мотаюсь из стороны в сторону и слепо машу руками, пока меня не сбивают с ног. Голову застилает туман, боль разливается по всему телу, уши закладывает. Я призываю на помощь Максимуса, но он не приходит, а единственная мысль, которая застревает и крутится, крутится не переставая, что умирать мне нельзя, потому что я обещал Нелли попкорн.

Глава 22. Нелли

Тучи рассеялись без следа, выглянуло ослепительно-яркое солнце, однако на улице заметно похолодало. Я не ожидала от погоды такой подставы и быстро застегиваю косуху. Мама целует меня в макушку – совсем как маленького ребенка – и, напоследок окутав облаком сладких духов, спешит к остановке.

В носу щиплет – я сегодня не в меру сентиментальная. Вечернее общение с Глебом разбередило душу и вплотную подвело к вопросу, на который очень страшно отвечать.

Медленно направляюсь к воротам школы, смотрюсь в синее небо в отражении луж и размышляю над тем, что в моей жизни настоящее. И кто настоящий.

Реальность постоянно и неотвратимо меняется: еще каких-то три недели назад Алина в бикини загорала на пляже у городской речки, а я, изнывая от жары, читала книгу в тени прибрежных кустов и мечтала о прохладе. Сейчас же изо рта вырываются облачка пара, в воздухе явственно ощущается мертвое дыхание зимы, мерзнут руки, и лето кажется далеким сном. Чуть больше недели назад Артём занимал все мои мысли, но вдруг стал неинтересным настолько, что я стараюсь его избегать. Совсем недавно моим миром было лишь то, что можно было потрогать, увидеть, услышать, проконтролировать. Но его границы внезапно расширились до размеров Вселенной с миллионами звезд. Это завораживает и… пугает. Пугает – ведь длины руки не хватит, чтобы протянуть ее и убедиться, что Глеб действительно существует, что он именно такой, каким я его себе представляю, что он не передумает. Остается только слепо доверять ему. И верить.

Школьное фойе похоже на пещеру Али-Бабы: на стеклянных полках фальшивой позолотой блестят кубки и медали, злосчастный короб в лучах утреннего солнца переливается золотом. Маленькая девочка робко опускает в него сложенный вдвое листок, а на меня нападает дрожь.

Если бы существовало заклинание, исполняющее всего одно желание, я бы, не задумываясь, применила его и стерла свое имя из дурацкого списка. Трясу головой и усмехаюсь: она голосует не за меня, повода для беспокойства нет и не может быть.

Я вхожу в класс, устраиваюсь за партой, готовлюсь к уроку – выкладываю учебник, тетрадь и ручку – и кожей ощущаю пристальное внимание Миланы. Выдержав театральную паузу, она поднимает королевский зад, дефилирует к галерке и с грохотом разворачивает ко мне пустой стул. Опирается локтями на мою парту и задумчиво изрекает:

– Что, ведьма, попутала берега? Думаешь стать принцессой, как в той сказке?

– Напомни, в какой? – сочувственно подхватываю я.

Орлова зависает, кривит губы и густо краснеет, но не находится с ответом.

– Надеешься пройти, серьезно? Даже если случится чудо и за тебя проголосуют, Елена и директор устроят дополнительный просмотр. Забыла, что у тебя кривые ноги и розовые патлы? Сколько лет ты не репетировала? Не боишься опозориться, пугало?

– Бывает, что невезение в конечном итоге приводит к успеху, а мимолетная удача – к полному провалу. Бесконечное число возможных событий – это и есть наша жизнь, так зачем же бояться ее естественных проявлений? – Я изображаю самую отмороженную из улыбок, а в пустых глазах Миланы вместо настороженности загорается привычное превосходство.

Этот взгляд мне отлично знаком и не сулит ничего хорошего: я задела ее самолюбие, значит, нужно готовиться к неотвратимой расплате. Будь мы парнями, разобрались бы на кулаках, но суровая реальность наглядно продемонстрировала: в моем случае драка – не выход. Майская потасовка с выдиранием волос привела лишь к позорному походу к директору, многочасовой нотации и маминым слезам.

– Тебе надо голову лечить! – Милана поднимается и отваливает, но налетает на возникшего на пути Клименко – тот только что вошел в класс и пропустил весь цирк.

Он осторожно придерживает ее за плечи, спасает от падения и тайком подмигивает мне.

На большой перемене покупаю в столовой бутылку воды без газа и в одиночестве прогуливаюсь по коридорам – делаю вид, что далека от мирских проблем, хотя внимательно прислушиваюсь к разговорам. Главной темой обсуждения среди учеников ненадолго стали выборы пары для бала. Ничего неожиданного: с уст потенциального электората не сходит имя Орловой.

Возле короба Милана в окружении свиты пересчитывает солидную пачку бюллетеней и по одному запихивает в узкую щелку. Бобров и Савкин, уловив явно пошлую, очевидную только им ассоциацию, сопровождают каждый жест звезды гоготом и улюлюканьем.

Все понятно: Орлова осуществляет преступный вброс. Даже странно, зачем, если она и так является фавориткой этого фарса.

* * *

Татьяна Ивановна любит еженедельно проверять наши знания: пока мы в поте лица корпим над тестами, она, не заморачиваясь над конспирацией, сидит в Одноклассниках.

На пятом уроке, в самый разгар самостоятельной работы, прилетает сообщение от Глеба. Я отвлекаюсь от простейших заданий и увлеченно обсуждаю Третьяковку и совместный просмотр кино. Идея захватывает и будоражит; я прихожу в себя только со звонком, растерянно озираюсь, быстро дописываю ответы и сдаю листок последней. Татьяна в недоумении поправляет очки:

– Что, Кузьмина, неужели так сложно?

– Дополнительные нагрузки порождают стресс, а он еще никого не сделал умнее…

Прощаюсь с класснухой и через две ступеньки несусь вниз. В гардеробе традиционное столпотворение и хаос, но ждать, когда народа станет меньше, я не могу – нужно успеть привести себя в порядок, прочитать рецензии на новинки и выбрать фильм.

Я оставляю рюкзак на подоконнике, чтобы ненароком не заехать мелюзге по лбу заклепкой или цепью, но, когда вырываюсь из замеса с трофеем в виде родной косухи, нигде его не нахожу. Возвращаюсь в пустой класс, заглядываю под парты, проверяю соседние подоконники, бегу к охраннику, но тот лишь разводит руками.

У зеркала прихорашивается Милана – жеманно поправляет французскую косу и воротник бордового пальто, Кислова услужливо держит ее сумку, а Даша подобострастно заглядывает в глаза.

– Что-то потеряла? – окликает эта стерва, я резко торможу и разворачиваюсь на подошвах:

– Допустим, пропала ценная вещь. Ты же в курсе, что воровство – уголовно наказуемое деяние?

– Почему сразу воровство? – Она заворачивает помаду и несколько раз причмокивает пухлыми, как вареники, губами. – Поищи там, где твое место. То есть в дерьме.

Бобров и Савкин, явно приложившие к похищению руку, переминаются с ноги на ногу и нахально скалятся.

От бессильной злобы немеют пальцы. Я оставила в рюкзаке телефон. Глеб, возможно, прямо сейчас ждет ответа, а я опять служу мишенью для издевательств.

– Вы учитесь в первом классе, идиоты? Если его там не будет, пеняйте на себя!

– Что ты сделаешь, Кузя? – глумится Бобров, но я рявкаю:

– Пр-рокляну!

И тот, заметно побледнев, отступает, чтобы меня пропустить.

Вылетаю на холод и щурюсь от бьющего по глазам солнца. С виду мы взрослые парни и девушки, но происходящее вызывает в точности те же эмоции, что и пять лет назад, – горький, разъедающий душу коктейль из жалости к себе и маме, с которой мы вместе выбирали этот рюкзак в торговом центре.

За спортзалом, прямо у кольев забора, возвышается ржавый гараж, где хранится устаревший спортивный инвентарь, а еще – метлы, грабли и лопаты для уборки пришкольной территории. За ним тайком курят ученики, а чуть дальше стихийно образовалось отхожее место для алкашей и прочих мутных личностей. Раньше Милана считала изысканным развлечением забрасывать туда мои пожитки и наблюдать, как я плачу.

Я срезаю путь прямо по пожухлому газону, матерясь под нос, заглядываю за гараж, но рюкзак благополучно лежит на пеньке – чистоплюйка не полезла в грязь на своих каблучищах, да и недостендаперы, видимо, не решились марать дорогие кроссовки. Удостоверившись, что ничего не пропало, вешаю широкую лямку на плечо, но из поредевших кустов доносятся звуки глухих ударов, сдавленные крики и возня, и я оборачиваюсь.

Отодвигаю ветку и пару мгновений офигеваю: толпа пятиклашек остервенело пинает лежащего на земле мальчишку. Тот не сопротивляется – катается по грязи, подтягивает колени к животу и прикрывает руками голову, а двое наглых типов в кипенно-белых рубашках снимают экзекуцию на телефоны.

Я вижу в поверженном мальчишке себя, Глеба, всех, кого унижали и буллили, и ярость падает на глаза красной шторкой. Увязая подошвами в жирном черноземе, в три прыжка оказываюсь в самой гуще событий: хватаю малолетних подонков за шиворот, раскидываю в стороны и ору:

– Пошли вон, или я вас сейчас на ремни порву, моральные уроды!

Их много, некоторые почти с меня ростом, но я ни черта не боюсь: передо мной творится несправедливость, и вдохновляющий пример Глеба придает сил. Связь между нами намного важнее и весомее осязаемой. Невидимая, но прочная шелковая лента…

– Ведьма! – блеют нападавшие и, буксуя по черной жиже, на четвереньках отползают подальше.

Оказавшись на безопасном расстоянии, они показывают мне средние пальцы, хватают куртки, рюкзаки и позорно сбегают.

– Идти можешь? – Я склоняюсь над мальчишкой и перевожу дух. – За что они тебя так?

– Могу. Не знаю. Просто я им не нравлюсь.

Он утирает грязной рукой слезы. Спохватившись, протягиваю ему пачку влажных салфеток, помогаю подняться, отвожу на газон и, присев на корточки, провожу инструктаж:

– В следующий раз не раздумывай – сразу бей. Бей в морду предводителю. – В этот момент я представляю Глеба, в одиночку справившегося с шоблой придурков, или себя в будущем, когда поставлю ногу на грудь Миланы – фигурально выражаясь, конечно. – Покажи, что ты сильный и самый страшный. Иначе они отберут у тебя время, шансы на нормальное существование и…

– А ты, оказывается, прикольная… – шмыгает носом пацан. – Я проголосую за тебя. Ты должна выиграть.

* * *

С трудом отрывая от асфальта ботинки с килограммами налипшей на подошвы грязи, ковыляю домой. Прохожие косятся – не каждый день увидишь потрепанную странную деваху в боевом раскрасе, – но мне наплевать, в душе я ликую. Моими стараниями в мире только что стало чуть меньше зла и чуть больше справедливости.

Впереди легкой походкой модели вышагивает Артём, но я нарочно замедляюсь, жду, когда он свернет за угол, считаю до десяти и только потом выдвигаюсь следом.

Дома первым делом закидываю в стирку заляпанную форму, мою и до блеска начищаю ботинки, наспех обедаю и надолго запираюсь в ванной. Дурной адреналин все еще курсирует по венам, но теперь его скачок связан с ожиданием скорой встречи с Глебом и с предстоящим разговором. Возможно, с тем самым разговором.

Я отмокаю в пене с лепестками роз и дышу по специальной системе – однажды Милана заставила Авдеева выйти к доске и объяснить перед всем классом. как он спасается от своих панических атак. Она издевалась над ним и подтрунивала, бедного Авдеева было искренне жалко, но техника дыхания, которую он тогда показал, потом не раз мне пригодилась.

Как водится, наступление холодов стало для коммунальщиков полной неожиданностью – отопление еще не включили, и квартиры окончательно выстудило. Стуча зубами, натягиваю спортивные штаны и черный свитер с высокой горловиной – чтобы не мерзнуть и… чтобы не пялился Глеб.

Нет, я, конечно, совсем не против, просто, обнаруживая его задумчивый взгляд в районе груди, превращаюсь в выброшенную на берег рыбу. Мозги отключаются, слова не находятся, а я умру от позора, если он сочтет меня глупой.

Включаю обогреватель, плюхаюсь на диван, сушу волосы полотенцем и прислушиваюсь к звукам на лестнице: шаги и голоса не принадлежат маме или Алине с Борей, значит, в комнату еще какое-то время никто не ворвется.

Глеб давно прочитал сообщение с моим адресом, но ничего не ответил – может, в школе напрягли с дежурством или внеклассной работой или появились неотложные дела дома, но он обещал, значит, обязательно придет.

Для порядка поторговавшись с собой, отыскиваю в Сети страницу одной из блогерок – любимиц сестры, просматриваю ролик и внимательно запоминаю последовательность нанесения ультрамодного макияжа. Вываливаю на плед содержимое косметички и пробую изобразить на своем бледном лице такое же буйство красок.

Телефон коротко жужжит, но мгновенная радость тут же сменяется разочарованием: сообщение пришло от Артёма, а соседний диалог по-прежнему мертв.

– Куда пропала? Я тебя и в раздевалке, и в фойе искал. Ждал на крыльце, да так и не дождался.

– Ой, прости. Пришлось уйти пораньше: мама попросила кое с чем помочь. – Я жду, что Артём снова начнет душнить и допытываться, но он резко меняет тему:

– Нелли, ты только не обижайся, ладно? Я внимательно наблюдаю за нашими чуваками, и ты к ним точно несправедлива. Орлова даже ходила по классам и агитировала малолеток, чтобы голосовали за тебя.

– Да брось. Тебе показалось.

– Я был там и собственными глазами видел. Она собрала бюллетени и честно закинула в ящик.

У меня отвисает челюсть, и слетевшая с катушек интуиция кричит о готовящейся подставе. Я судорожно вспоминаю моменты прошедшего дня и, кажется, нащупываю нужную нить: Милана что-то говорила о дополнительном испытании для тех, кто пройдет первый тур.

Пальцы не слушаются, и я надиктовываю Артёму голосовое:

– А что там еще придумали Елена и Игорь Витальевич?

– Не знаю. Но, если хочешь, узнаю, – обещает он.

В прихожей раздается протяжная трель звонка. Я встаю, в недоумении плетусь в потемки и, спотыкаясь о разбросанные Борей игрушки, открываю дверь. Курьер в зеленом прикиде вручает мне огромное ведро попкорна и хрустящий пакет и, вежливо попрощавшись, сбегает по лестнице вниз.

Обнимаю ведро, как старого друга, вдыхаю аромат карамельного попкорна, заглядываю в пакет и обнаруживаю в нем бутылку колы и милого плюшевого котенка. Хватаюсь за хвосты разбежавшихся мыслей и шиплю от подкативших к горлу слез. Это подарок от Глеба. Вещественное доказательство, что он настоящий.

Глава 23. Глеб

Идея побить меня в раздевалке принадлежала мне же самому. Ну а как еще можно было повлиять на них за такой короткий срок? Да, я чертов манипулятор, но Макаров не гнушался и более отвратительными вещами.

Правда, я надеялся, что все пройдет более лайтово, как тогда возле подъезда, однако в этот раз они старались от души. Видимо, накопилось.

Счастье, что шобла такая предсказуемая и глупая. Гальскому понадобилось всего два урока, чтобы внедрить предложение о темной так, словно они сами это придумали.

Так что теперь у меня на руках имеется замечательный компромат. Достаточный для того, чтобы устроить «веселенькую» жизнь каждому из участников моего избиения. Которых я насчитал десять человек. Шестерых наших и четверых «ашек», пришедших на следующий урок после нас.

Рюкзак мой обнаруживается на лестнице, а все его содержимое рассыпано по ступеням. Наклоняться тяжело, тело болит, словно по нему проехал бульдозер, и от каждого неловкого движения я кряхчу и вздыхаю, как старый дед. Минут десять вожусь, собирая ручки, тетради и учебники. Телефон обнаруживается в самом низу, у подножия лестницы, и даже работает, хотя экран все-таки треснул. Но одежды нигде нет. Пусть так. Плевать.

Зато видео, снятое Гальским, благополучно приходит с его фейкового аккаунта и нормально открывается. Запись на четыре минуты.

Быстро умывшись в туалете, с удивлением замечаю, что лицо ни капли не пострадало. Били так, чтобы лишних вопросов не возникло. Ушлые ребята, Макаров их хорошо выдрессировал.

Закинув рюкзак на плечо, я несколько минут обдумываю, куда первым делом податься, обойти ли каждого по отдельности или вести переговоры с кем-то одним. Лучше бы с одним, но выбранный мною для этих целей Журкин соображает туго, а мне нужен кто-то смышленый и способный правильно оценить обстановку.

– Ты уже дошла до дома? – хриплю я не своим голосом в трубку и, зажав динамик, откашливаюсь.

– Это кто? – не узнает меня Румянцева.

– Филатов.

– А-а-а, – многозначительно тянет она. – Очухался?

– Нет. С того света тебе звоню.

– В смысле? – Замешательство в ее голосе смешит.

– Короче, смотри, я сейчас иду в травмпункт и беру справку о побоях. А потом выдвигаюсь с ней и видосом из раздевалки в полицию.

– Какой видос, Филатов? Ко мне лично какие претензии?

– К тебе нет. Но ты можешь рассказать о моих планах своим друзьям.

– Вот сам и расскажи.

– Я бы рассказал, только, боюсь, насчет условий они не поймут. А ты среди них самая умная, да и тема шантажа тебе более чем близка.

– И чего же ты хочешь?

– Хочу, чтобы на вечере памяти вы сказали про Макарова правду, а не то, что напишите и сдадите Жанне.

– Какую еще правду?

– Что он вас всех за людей не держал. Унижал, ставил на деньги, использовал и запугивал. Или типа он умер, и все плохое стерлось? У меня, например, не стерлось и никогда не сотрется. И у всех остальных тоже… Я хочу, чтобы все было по-честному. Он же тебя саму всегда только шкурой называл.

Румянцева немного помолчала.

– Но ты же Святоша. Разве тебе не положено прощать и подставлять другую щеку?

– Короче, вы там обсудите все это, а я к вам завтра подойду, узнаю, что решили.

– Я тебя, кстати, не била! Так что выполнять твои условия не собираюсь.

– Оль, – я делаю паузу, – это касается всех, кто будет выступать на вечере. И я не прошу, чтобы вы нарочно поливали Макарова грязью, – просто добиваюсь справедливости. В общем, решайте сами, а мне нужно торопиться, чтобы успеть в травмпункт.

* * *

Однако вместо травмпункта я иду в магазин. Там огромная очередь на кассу. Все кричат, просят позвать еще одного кассира, но тот никак не приходит.

Я стою с одним пакетом гречки, томатным соком и сахарозаменителем для мамы, а передо мной – семейная пара с огромной доверху нагруженной тележкой.

– Все. Уходим, – неожиданно объявляет усатый мужчина.

– Как уходим? – ахает его жена. – Без продуктов?

– По Интернету закажем.

– А вот это все, – она кивает на тележку, – куда?

– Менеджеры разберут. Это уже не наши проблемы, раз у них организация такая.

– Но здесь ниже цены на фрукты и овощи.

– Плевать. – Мужчина аккуратно отцепляет ее руки от тележки. – Самоуважение вообще бесценно.

Они оставляют продукты и уходят. А я долго-долго смотрю им вслед. Этот мужчина крутой.

«Самоуважение бесценно», – все еще звучит у меня в ушах.

Я думаю о том, что вот именно так и происходит выбор: томительно ждать своей участи или отправиться на поиски иных решений.

Только в первом случае ты раб обстоятельств, а во втором – их создатель.

Так и хочется догнать этого дядьку и расцеловать за гениальность. Но вместо этого я закидываю гречку, сок и заменитель в их тележку и, необычайно вдохновленный своим поступком, отправляюсь на улицу.

Вот он – голос здравого смысла! Иногда мне очень не хватает кого-то, кто бы нашел подходящие слова или дал совет. Как же здорово, что у меня теперь есть Нелли!

Просто «самоуважение» – особенное слово. От него так просто не отделаешься.

Оно похоже на увесистый слиток золота – кладешь на чашу весов, и, чем бы ни пытался уравновесить, все оказывается легче и незначительнее.

Взять, к примеру, «пофигизм» Макарова или, допустим, его «высокомерие», или некую абстрактную «крутость».

Ничто из этого даже близко не может сравниться с весом «самоуважения».

И не то чтобы дядька из магазина открыл мне Америку. Да и психануть, стоя в утомительной очереди, может каждый. Но, бывает, все вокруг, даже самое незначительное, внезапно складывается в целую, понятную тебе одному картину.

Мамы еще нет дома. Я мою руки, разглядываю в зеркало синяки на спине и на ребрах, а после, блаженно завалившись на кровать, первым делом оформляю Неле доставку попкорна, колы и брелока с белым плюшевым котенком. Пусть будет ее деймоном.

Однако записать голосовое с рассказом о сегодняшних событиях не успеваю. Мне звонят с незнакомого номера.

– Глеб? Здравствуй. Это мама Саши Макарова. Анастасия Вадимовна. Ты бы не мог сейчас зайти ко мне? Мы недалеко от школы живем. Хочу передать тебе пару Сашиных фотографий и поговорить.

– Хорошо, – немного растерянно соглашаюсь я. – Зайду.

* * *

По-прежнему довольно серо и сыро, но уже не льет, как с утра. Тело ноет и тоскует по оставленной кровати, но проигнорировать просьбу матери Макарова я не могу.

Анастасия Вадимовна – этакий типаж русоволосых крепостных славянок: круглолицая, розовощекая, с ясными голубыми глазами – встречает меня в темно-синем спортивном костюме, словно только вернулась с пробежки, выдает аристократического вида бордовые тапочки и «приглашает», как она сама выразилась, в гостиную.

Квартира у них роскошная, как в российских сериалах про богачей, которые смотрит мама. Но я стараюсь особо ничего не разглядывать.

Анастасия Вадимовна усаживает меня в кресло с высокой спинкой, а сама опускается в такое же кресло напротив и, взяв со столика между нами красную пластиковую флешку, протягивает мне:

– Вот, сделайте, пожалуйста, памятное видео. Там Сашины фотографии. Их много, вы выберите, которые понравятся. Можно без текста. Просто слайды и музыку. Я туда песню записала его любимую. Хочу, чтобы красиво было. Песня длится чуть больше трех минут, чтобы никого не утомлять. Пусть будет тепло и трогательно. Ладно?

Не зная, что сказать, я застываю с флешкой.

У меня язык не поворачивается сказать ей, что вечер не будет «теплым и трогательным», что он получится злым, но справедливым.

Она расценивает мое молчание как согласие.

– Только мы с Сашиным папой не придем. Это очень больно – смотреть и представлять, что он тоже мог бы сейчас быть среди вас. Понимаешь?

– Да, разумеется.

Я облегченно выдыхаю. Раз они не придут, то и беспокоиться не о чем.

– Знаешь, Глеб, – после некоторого неловкого молчания решается Анастасия Вадимовна, – я признаю, что у Саши был тяжелый характер и что вам всем, в частности тебе, время от времени от него доставалось, а также не сомневаюсь, что, узнав о его смерти, ты обрадовался. Но ты жив, а он нет, и в этом его расплата перед Богом. Я слышала, ты верующий?

– Я – нет, только моя мама.

– Ладно, сейчас это уже неважно. Степень его прегрешений оценивать не нам. – Она снова мнется. – Но также я не могу не признать, что в том, что он рос таким сложным и неуправляемым, виноваты мы с Сережей. Не смогли его образумить и повлиять. Баловали постоянно и на все закрывали глаза. На его хамство и вызывающие выходки. На злость и распущенность. Он ведь это все делал нарочно, чтобы проучить нас, с самого раннего детства испытывал наше терпение. А мы только сюсюкали с ним. Боялись наказывать и запрещать. Мне тут на поминках родственница одна высказала, мол, Саша надеялся, что мы его остановим, поправим, воспитаем, а мы вместо этого только потакали. В общем, это сложно, и я просто в ужасе от того, что при всей нашей любви мы его вырастили таким. Не хочу морочить тебе лишний раз голову, но единственное, что я могу сейчас сделать, – это попросить у тебя прощения. Не за него, а за себя. Потому что это я во всем виновата.

Не сдержавшись, она шмыгнула носом, и ее голубые глаза наполнились слезами:

– Пожалуйста, прости меня за все, что сделал тебе мой сын.

Сказать, что такой поворот меня удивил, – ничего не сказать. Я так обалдеваю, что теряю дар речи. Глупо кивнув, лепечу что-то вроде «хорошо», но у меня и времени нет подумать.

Анастасия Вадимовна встает, подходит к низенькому комоду с длинными узкими ящиками и, выдвинув верхний, достает из него толстый конверт. Затем возвращается ко мне и протягивает его:

– Прими это, пожалуйста, в качестве компенсации за моральный, а возможно и физический ущерб.

Не дыша, я беру конверт и только бросаю в него взгляд, как меня тут же прошибает холодный пот. В конверте лежит огромная стопка денег пятитысячными купюрами, страшно даже представить, сколько их там может быть.

– Хорошо. Я передам это Елене Львовне.

– Нет, ты не понял, – наклонившись, она заглядывает мне в глаза. – Это тебе лично. Не Елене Львовне, не школе, не твоей маме, а тебе одному. Можешь распоряжаться ими, как пожелаешь: накупить себе дорогих вещей, оставить на обучение или потратить на девочек. Я просто хочу, чтобы имя Саши было связано у тебя не только с плохими воспоминаниями. Чтобы ты не держал на нас зла и когда-нибудь, оказавшись вдруг в церкви, замолвил за него словечко перед Богом.

– Простите, но я не могу это взять. – Я, резко встав, охаю и заваливаюсь обратно в кресло.

– Я так и знала, что поначалу ты откажешься. Но я их уберу, и, если вдруг передумаешь, просто позвони мне. Договорились?

– Ладно, – на этот раз я поднимаюсь не спеша, придерживаясь за подлокотник, и тороплюсь поскорее свалить.

– Подожди, флешку-то ты забыл, – Анастасия Вадимовна нагоняет меня в коридоре и кидает ее в карман моей куртки. – Очень тебя прошу, не держи на Сашу зла.

Глава 24. Нелли

Будильник надрывается пронзительными трелями, солнце, пробившееся через неплотно задвинутые шторы, припекает щеку и лезет в глаза. Идея выключить телефон, отвернуться и досмотреть сон, где я в платье Миланы дефилирую по школе, как никогда соблазнительна, но мама осторожно приоткрывает дверь и громко шепчет:

– Нель, ты почему не реагируешь? Борю разбудишь! Поднимайся, быстро!

Мама знает, что я поздно легла, а она не одобряет ночных посиделок – от них якобы портится кожа и изнашивается организм. Но что поделать, если Глеб вышел на связь только ближе к вечеру. Я так и не определилась с фильмом, и мы решили посмотреть старую добрую классику: «Бойцовский клуб», а потом – «Вечное сияние чистого разума». Глеб сказал, что не ожидал от меня такого выбора, но потом улыбнулся и признался, что как раз ожидал и был бы разочарован, если бы я предложила ванильную мелодраму. Мы смеялись как ненормальные, ругали или оправдывали героев, ставили фильм на паузу, обсуждали спорные моменты и ели попкорн. Я прикончила все ведро и теперь минимум месяц не смогу выносить запах жженной карамели.

Было весело, легко и спокойно – наваждение, что мы рядом, подменило собой реальность, и я вдруг осознала кое-что ценное и очень важное: я не хочу быть на месте Миланы. Мне гораздо комфортнее на своем месте – спешить после школы домой, с замиранием сердца проверять диалог, говорить с Глебом про фильмы, музыку, звезды и обыденные вещи, становящиеся с его ракурса необычными и прекрасными, видеть его светлую улыбку и темный взгляд, чувствовать поддержку. Хаос отступил, на несколько часов воцарилась гармония, но после пожелания спокойной ночи и милого смайлика я с горечью припомнила, что диван возле меня по-прежнему пуст. На пледе лежал только белый плюшевый котенок с трогательной мордочкой и умоляющими глазами.

Мне давно не пять лет, и я ненавижу розовые сопли, но этот зверь всю ночь спал на моей подушке.

Пока я завтракаю, мама вдруг вспоминает о родительском долге – случается с ней и такое. Она садится напротив и, прищурившись, приступает к пыткам:

– Как дела в школе? С Людой больше не было стычек?

Я снова пожимаю плечами и отправляю в рот большущий кусок бисквита – чтобы не врать или не скатиться к упрекам. Лично я бы напряглась, если бы моя дочь резко стала нелюдимой и полюбила черный цвет, но мама легко списала метаморфозы на переходный возраст. Ей было удобно оправдывать мои очевидные странности проблемами роста.

– Я до сих пор в ужасе от той вашей драки. И ведь ничто не предвещало, верно? – полуспрашивает-полуутверждает она. – Люда ведь неплохая девочка.

– Угу. – На сей раз говорить мешает огромный глоток какао. Я горжусь своей силой воли, выдержкой и актерскими способностями. Благодаря им мама не знает и половины того, что все эти годы происходило со мной в школе.

Сонная растрепанная Алина выползает из комнаты, хрипло желает нам доброго утра и шаркает к холодильнику: самое время готовить кашу Борису, а мне – собираться на занятия.

Злость и обида из-за вчерашней выходки Орловой и ее прихвостней все еще сидят в глубине души, но уже не задевают так остро, как могли бы. Я сожалею о тупости Миланы – раз она опустилась до уровня детского сада, значит, иных аргументов не осталось.

Форму, накануне развешенную на стульях у обогревателя, приводить в порядок некогда – вчера я совсем забыла о ней, и теперь придется идти в мятой. Однако она обнаруживается на вешалке идеально выглаженной, и я благодарна маме так сильно, что наворачиваются слезы.

Все же мои близкие – лучшие люди на земле, что бы ни случилось, я буду их защищать.

Наспех побросав в рюкзак учебники и тетради, иду в прихожую, но, спохватившись, возвращаюсь и привязываю подарок Глеба – милого котенка – на металлическое колечко возле внешнего бокового кармана.

* * *

По обыкновению, после издевательств надо мной Милана пару дней настроена благодушно – словно вампир, напившийся крови невинных жертв. Она никак не комментирует мое появление в классе и вчерашний инцидент – видимо, и сама понимает, что теряет хватку и обсуждать совершенно нечего.

Зато Савкин, углядев котенка на рюкзаке, тут же подпрыгивает:

– Кузя, это кто? Твой Квами?

Паша явно не смотрел «Темные начала» и не понимает скрытый смысл, зато нечаянно выдал обществу свой маленький грязный секретик.

– Вот это познания в девчачьих мультах, ты меня поражаешь, Паш! – Я искренне смеюсь, а он краснеет как рак и бубнит:

– У меня младшая сестра по Суперкоту тащится…

Со всех сторон раздается хихиканье, опозорившийся Савкин окончательно сникает, а я, смакуя сладкий вкус победы, плюхаюсь на стул и расслабленно откидываюсь на жесткую спинку.

В кармане коротко вибрирует оповещение о входящем, Клименко оборачивается и кивком указывает на свой телефон. Мне неинтересно, что он там прислал, но Артём смотрит на меня долго и упорно, и угроза запалиться еще никогда не была настолько явной.

Прячу телефон под партой и раскрываю наш не шибко интересный диалог.

«Привет! Сегодня после первого урока откроют ящик. Елена и директор хотят обойтись без сюрпризов, поэтому заранее предупредили Орлову, а она по секрету рассказала мне. В общем, те, кто прошел во второй тур, должны будут с ходу показать, умеют ли танцевать. Но это формальности. Победит все равно Милана».

В кои-то веки я рада ее грядущей победе, поэтому спокойно пересказываю параграф по физике, решаю задачки и даже иду к доске. Но тревога, как навязчивая оса, то приближается, то отдаляется и не дает покоя. Милана бросила в короб пачку бюллетеней – якобы от людей, проголосовавших за меня. Ее замысел очевиден: если я тоже наберу достаточное количество сторонников, мне придется без подготовки станцевать вальс перед преподами и комиссией из министерства. Естественно, у меня ничего не выйдет: я ошибусь, упаду, отдавлю ноги несчастному, поставленному мне в пару, а она запишет мой позор на телефон и разошлет по чатикам.

В панике я роняю маркер, под мерзкие смешки поднимаю его и стараюсь мыслить связно. Пока что я никуда не вышла. Да и позориться мне не впервой. В отличие от Глеба, я никогда не была уверена, что вывезу в открытом противостоянии с Миланой, а анкету заполнила только для того, чтобы показать ему: он не один.

Мир играет новыми яркими красками, я не хочу никому мстить. Но признаться в этом не могу: нельзя, чтобы Глеб посчитал меня слабачкой и предательницей. Он бесстрашно борется за справедливость, и я тоже должна…

После звонка спешу в актовый зал, где происходит торжественный подсчет голосов. На сцену водрузили три парты, за ними сидят Елена, четверо незанятых уроками учителей и ботаники-активисты из классов помладше. Перед каждым располагаются небольшие стопки бумаг, листки из которых перекочевывают в стопки поменьше. Завидев меня в дверях, Елена Николаевна отвлекается от ответственного мероприятия и пристально глядит поверх очков, будто припоминая всю мою подноготную и оценивая степень общественной опасности. Я благоразумно линяю – жизнь научила меня держаться подальше от педагогов вне занятий.

Домой я возвращаюсь в отличном расположении духа: Артёма нигде не видно, и я прогуливаюсь по разбитому тротуару, полной грудью вдыхая прохладный, пахнущий кострами воздух.

Сейчас пообедаю, разделаюсь с домашкой, а вечером в Сеть выйдет Глеб. За него я волнуюсь гораздо больше, чем за себя, и осознание причастности к его миру завораживает. А еще меня завораживают паузы в разговорах – когда нахлынувшая было паника отступает, и неловкое молчание вдруг превращается в волшебную тишину, где слова не нужны…

Я влетаю на свой этаж, поворачиваю в замке ключ, разуваюсь в сумраке прихожей и в недоумении замираю: Алина сидит за кухонным столом и, уткнувшись носом в ладони, ревет навзрыд. Ужас накрывает горячей волной: если сестра плачет, значит, случилось что-то поистине катастрофическое. Подскакиваю к ней, хватаю за плечи и разворачиваю к себе:

– Алин, ты чего?

– Мы гуляли с Борей… – через судорожные всхлипы отвечает она; заслышав свое имя, Боря откладывает ослика и испуганно смотрит на маму. – И я… машину Серёги увидела.

Я сжимаю кулаки. Даже простое упоминание Серёги вызывает омерзение и желание плеваться, но для Алины этот придурок до сих пор слишком многое значит.

– И?

– И… ничего. Девочки с их двора рассказали, что он приехал месяц назад. И даже ни разу не позвонил… Знаешь что? Он пожалеет об этом, я тебе клянусь!

Я осторожно обнимаю Алину и приговариваю:

– Забей. У тебя и без него все отлично. В следующем году восстановишься в колледже, устроишься в салон к маме. Он еще будет локти кусать, вот увидишь! Что ты хочешь прямо сейчас? Скажи, я принесу. Завязывай плакать, ты пугаешь Борю.

– Мне кажется, я бы съела тонну мороженого… – признается сестра и, натянув вымученную улыбку, гладит Бориса по пушистым волосам.

Я молча набрасываю косуху и снова иду на улицу.

За заброшкой тротуар сворачивает вправо и, петляя, ведет в арку огромного, окруженного панельными девятиэтажками двора. Он чем-то похож на двор Глеба: тут тоже есть «Пятерочка», «Магнит» и забегаловка, где постоянно дерутся сомнительные личности.

Я сажусь на лавочку у сломанных качелей, грею дыханием руки, фотографирую облака и осенние листья, перечитываю переписку с Глебом и жду. Замечаю в песке под подошвой здоровенный ржавый гвоздь, поднимаю его и между делом прячу в карман.

У крайнего подъезда с визгом тормозит красная спортивная тачка – не новая, но все равно выглядящая эффектно. Придурок и понторез Серёжа в прошлом году всю весну с ветерком катал на ней Алину. Однако сейчас из салона выбираются сам хозяин – в спортивном костюме и черных очках – и некая блондинка с губами уточкой и наращенными ресницами. Она похожа на корову из старого советского мультфильма, но мама выразилась бы корректнее: «Нелли, зачем же так резко? Просто реснички L++ не всем идут…»

Придурок шлепает барышню по обтянутому легинсами заду и, обхватив граблей талию, ведет к дому.

Я точно знаю, что Алина несколько раз ему писала: отправляла Борины фотки и предлагала познакомиться с сыном. Денег она не просила и роман возобновлять не собиралась, но Серёга ничего не ответил, а потом и вовсе заблокировал ее номер.

Злость на несправедливость гребаного мира выходит на новый виток и сменяется холодной яростью.

Едва парочка скрывается за железной дверью, я покидаю скамейку, сжимаю нагретый пальцами гвоздь и, проходя мимо тачки, царапаю острием крыло, дверцу и капот. Раздается душераздирающий лязг и скрип, тачка разражается плачем сигнализации, Серёга выскакивает из подъезда и судорожно выискивает в карманах брелок, но я уже на безопасном расстоянии – как ни в чем не бывало выбрасываю орудие возмездия в урну и шагаю к «Магниту». Несмотря на хаос, который я только что учинила, в груди зажигаются звезды и сияют ярче тысячи солнц.

Глава 25. Глеб

Весь следующий день я думаю только о Неле и о деньгах Анастасии Вадимовны.

Нет, наверное, на свете человека, не мечтавшего, чтобы в один прекрасный день ему на голову свалился миллион. Я тоже об этом мечтал, но недолго, потом мама объяснила, что незаработанные деньги портят людей: порождают духовную слепоту, а за ней и греховность.

Впрочем, назвать деньги, которые предлагала мне мама Макарова, «незаработанными» в полном смысле слова нельзя. Ведь, как она справедливо заметила, мне пришлось терпеть ее сына несколько мучительных лет.

Но зато, если бы я их взял, мы бы оплатили Мишкино лечение на год вперед и, может даже, перевели его в санаторий в Сочи. Тогда мама перестала бы так страдать. Нет, совсем-совсем страдать она все равно никогда не перестанет, потому что ей нравится жалеть Мишку, но ей точно стало бы немного легче. А еще я бы смог набить свой шкаф неформатной одеждой. Позвонил бы Неле, и мы отправились бы по магазинам вместе. Кто-то же должен помочь мне с выбором. А у нее отличный нешаблонный вкус.

Наутро от нашего вчерашнего разговора остается ощущение тепла и радости. О неприятном думать не хочется, поэтому я не иду за гаражи, хоть и обещал Румянцевой там появиться. Просто напоминаю шобле на общаге, чтобы не забыли сдать свои речи Жанне, и делаю вид, что не было никакого избиения в раздевалке и последующего шантажа тоже. Они посматривают на меня зло, но с интересом, тогда как сам я этот интерес сегодня разделить не могу. Не то чтобы перестал верить в успех своей затеи – просто после разговора с Анастасией Вадимовной вдруг почувствовал себя мелочным. И не победителем вовсе, а бесповоротно побежденным.

– Хочешь, сделаю за тебя домашку по инглишу? – Я сам подсаживаюсь к Гальскому и протягиваю флешку, которую дала мне Анастасия Вадимовна. – К пятнице нужно смонтировать ролик из фоток Макарова.

– А сам чего? – Гальский смотрит с подозрением.

– Не могу. Я Макарова не любил и по-прежнему не люблю. А его мама просила, чтобы нормально все было.

– Я тоже Макарова не любил, – ворчит Гальский. – Не понимаю, зачем тебе это надо. Ты так себя ведешь в последнее время, словно у тебя крыша поехала.

– Может, у меня переоценка ценностей. Ясно?

– Нет.

– Просто сделай видос, ладно? Чтобы красиво и душевно получилось. Музыка там тоже записана.

Гальский морщится, но соглашается. Я не сомневался, что перед домашкой он не устоит.

А по дороге домой меня нагоняет Румянцева, берет под руку и заискивающе заглядывает в глаза:

– Чего это ты к нам не пришел? Мы тебя ждали-ждали – и на перемене, и после.

– Настроения не было.

– А зря, твоя запись из раздевалки навела шороху. Народ реально испугался, что ты заявление напишешь. Так что все согласны на твои условия. К тому же, если по-честному, Макарова и правда никто не любил. Все боялись его, но не более.

– Тоже мне новость. Именно потому я это и затеял.

– Между прочим, многие из наших решили, что ты правильно делаешь, что топишь за справедливость. Некоторые даже загорелись твоей идеей.

– Я не пришел как раз из-за того, что передумал.

– Серьезно? А че так?

– Я должен был сделать это раньше. Бросить ему вызов напрямую. А сейчас… В общем, забей. Не нужно мне от вас ничего. Никакое заявление я писать не буду. Я даже в травмпункт не ходил.

– Блин, Святоша, ты реально поехавший, – смеется она. – Ты же сказал, что хочешь, чтобы тебя все уважали и слушались, как Макарова.

– Я пошутил.

– Хочешь мое мнение? – Румянцева продолжает держать под локоть, словно у нас с ней свидание. – Ты в одном шаге от того, чтобы заменить для них Макарова, они тебя уже побаиваются, но тебе надо выходить с ними на контакт. Болтать о том о сем. Выпить вместе пива или другой какой движ затеять. Диктовать свое мнение и раздавать приказы. А еще… Еще неплохо было бы обзавестись деньгами.

– У меня нет денег.

– Я понимаю. Но ты умный, поэтому можешь обойтись и без них. Как вот с этой записью. Просто держать всех постоянно на крючке и не давать расслабляться. Если захочешь, я тебе помогу. У меня на каждого из них столько компромата, что будут стараться как миленькие еще сильнее, чем за деньги.

– Зачем тебе это?

Румянцева вдруг останавливается и тормозит меня:

– А давай я буду твоей девушкой? Целоваться тебя научу. Ты же наверняка не умеешь. Может даже, еще чему научу. Ты в принципе симпатичный, и я не против.

Приподнявшись на мысочки, она резко обхватывает меня за шею и впивается теплыми губами с привкусом табака в мои.

Поддерживать эти порывы я не намерен и уже собираюсь оторвать ее от себя, как вдруг перед глазами всплывает образ совсем другой девушки. Девушки с розовыми волосами. Резкой, смешливой, смущающейся и одновременно провокационной, ищущей себя в других, но так и не нашедшей. Умом я понимаю, что это видение, но отпускать его не тороплюсь, поэтому, зажмурившись, покрепче прижимаю Румянцеву к себе и продолжаю с упоением целовать, как если бы на ее месте была Нелли.

Она прерывается первая, опускается на пятки и с глубоким вздохом удивления делает шаг назад:

– Обалдеть, Филатов! Это что, вообще, было?

– А что? – как ни в чем не бывало пожимаю плечами и, засунув руки в карманы брюк, шагаю дальше по нашей дорожке.

На самом деле я боюсь, что она заметит, как пылают у меня щеки и колотится сердце. Или, того хуже, решит, что я согласен на ее предложение, и продолжит наступление.

– Подожди, – Румянцева ловит меня за руку и разворачивает к себе. – Значит, я тебе тоже нравлюсь?

За это время лицо ее странным образом меняется. Я вижу в глазах любопытство, доверие и как будто бы проблеск надежды. Но делаю вид, что этого «тоже» не заметил.

– Это ничего не значит, – строго отрезаю я. – Ты начала первая.

– Но мне показалось…

– Тебе показалось.

– Нет, серьезно, – Румянцева непривычно сбита с толку. Ее вороньи волосы торчат в разные стороны, а кончик носа покраснел. – Если ты думаешь, что это по приколу, то ошибаешься.

– Я не думаю, что по приколу. Но у меня есть девушка. Извини.

– Да ла-а-адно? – Ее глаза расширяются от удивления. – Ты врешь! Врешь, да? Ты типа святоша, и тебе нельзя. Но, Глеб, святоши так не целуются, так что оставь эти россказни для своей мамы.

– У меня есть девушка, – упрямо повторяю я, глядя ей в глаза. – И мама тут ни при чем.

Она снова тянется, но на этот раз я отступаю и ловлю ее за руки прежде, чем она успела на мне повиснуть.

– Это они тебя подослали?

– Что? – Несколько секунд Румянцева с недоумением таращится на меня, а потом ее лицо озаряется, и она хохочет на всю улицу: – Ты подумал, что это подстава? Класс! Я же говорю, что ты умный.

– Значит, я прав? – Я оглядываюсь по сторонам, но никого не вижу.

– Нет. Не прав, – впервые за все время нашего знакомства я вдруг улавливаю в ее голосе нечто похожее на нежность. – Сейчас все по-честному. Клянусь!

Она растопыривает перед моим носом пальцы обеих рук, чтобы показать, что не скрестила их, обманывая.

– Сейчас, – я достаю телефон и моментально открываю фотку Нели в нашей переписке. – Вот. Можешь сама убедиться. Это она.

Румянцева берет телефон в руку и разглядывает Нелю. Затем что-то нажимает, и я тут же соображаю, как сглупил, потому что она явно читает нашу переписку. Резким движением выхватываю у нее телефон и прячу в карман.

– Нелли, значит? – Румянцева пытается сохранить улыбку, но я вижу в ее глазах привычную жесткость. – У тебя любовь с вебкамщицей? Почему я не удивлена?

– Она не вебкамщица!

– А чего тогда выглядит как фрикша?

– Она выглядит в разы лучше тебя, – возмущенно отвечаю я, и тут же понимаю, что ляпнул это зря. Вид у Румянцевой становится такой, словно она намерена в меня плюнуть.

– Что ж, я поняла. – Ее голос обдает холодом. – Ты сам отказался от своего счастья.

Я ухожу, не оборачиваясь, и до самого поворота ощущаю спиной ее жгучий взгляд. Но мне все равно. К Румянцевой у меня нет ни симпатии, ни жалости, ни злорадства. Я не чувствую даже удовлетворенного самолюбия – вообще ничего.

* * *

– Слушай, тут такое дело. Так получилось, – пишу я Неле без всяких приветов, потому что мы сегодня уже обменялись парой забавных картинок с сонными и ленивыми котиками. – Ты меня, пожалуйста, заранее извини, но мне пришлось сказать, что ты моя девушка. Так вышло. Я не хотел тебя подставлять. Просто одна знакомая предложила встречаться, и мне ничего не оставалось, как придумать эту отмазку. Поэтому, если она вдруг тебе напишет и будет выяснять этот вопрос, можешь, пожалуйста, подтвердить? Только сразу предупреждаю, она настроена недоброжелательно, так что ее потом заблокируй, и все.

Пишу торопливо, сбивчиво, потому что не сомневаюсь, что Румянцева теперь точно сунется к Нелле, а кто предупрежден, тот вооружен.

– Что за знакомая? – тут же отвечает она.

– Одноклассница.

– Страшная?

– Нет. Нормальная.

– Тогда почему ты ее отшил?

– А зачем мне она, если у меня есть ты?

– Ты сейчас серьезно?

Я чувствую, что начал перегибать и она может снова разозлиться, как раньше. Назовет придурком или просто пошлет. Поэтому тут же отыгрываю назад:

– Нет, конечно. Я просто так ей сказал. Не знаю почему. Растерялся, наверное. Но ты, если не захочешь ей ничего отвечать, можешь сразу заблокировать.

– Отчего же? Я скажу ей все, что попросишь. Мы же друзья, а друзья помогают друг другу. Так что ради нашей дружбы я готова стать кем угодно, даже твоей девушкой.

– Спасибо! – Я счастлив, что она не обиделась и поняла меня правильно. – Я в тебе ничуть не сомневался.

– Расскажешь подробности про эту одноклассницу?

– Да ну ее. Лучше я тебе кое-что другое расскажу.

И я наговариваю ей три голосовых подряд. По десять минут каждое. Рассказываю про избиение в раздевалке, про свой шантаж, просьбы о прощении Анастасии Вадимовны и флешку. Про Румянцеву тоже в конечном счете рассказываю. Во мне за эти дни накопилось столько, что я все говорю, говорю и не могу остановиться. А когда заканчиваю, чувствую невероятное облегчение. Словно камень с души свалился. И как я раньше жил без этих с ней разговоров?

– Ты правильно сделал, что передумал, – отзывается она тихим, чуть хрипловатым, но ставшим уже таким близким голосом. – Ты все очень правильно сделал. И что деньги не взял, и что попросил нормальное видео смонтировать. На чужом несчастье счастья не построишь, а эта власть и заработанная таким образом популярность все равно не принесли бы тебе радости. Ведь мы с тобой не для этого все затевали.

– А для чего? Напомни, пожалуйста, а то я и впрямь начал забывать. Разве мы не собирались стать звездами?

Я не кривлю душой и не придуриваюсь. Слишком уж много во мне сейчас смешалось всевозможных чувств и переживаний. Очень странное и непривычное состояние, когда отказывают мои хваленые сдержанность и разумность. Я ощущаю себя как никогда сильным и решительным, я готов победить всех и вся. Я могу стать плохим, непокорным, разрушительным и злым, я голый нерв и податливый материал, мне нужен свет, свобода и свежий воздух, еще немного – и я просто могу взорваться, если…

– Звезды указывают путь, они вдохновляют и вселяют надежду, – произносит Неля задумчиво. – Они помогают заблудившимся вернуться домой и приносят нам красивые мысли и сны. По крайней мере я хотела быть именно такой звездой, а не бешеной кометой, которая носится в черном пространстве и врезается во все подряд.

Я смеюсь:

– Ладно. Убедила. Ты наверняка в этом лучше разбираешься, потому что над Москвой почти никогда не видно звезд.

* * *

В пятницу на перемене ко мне подходит Журкин и отдает пакет с Мишкиной одеждой. Той, которую они забрали из раздевалки. Вид у нее плачевный. И цвет больше не черный, а серо-коричневый. Но я просто забираю пакет, не требуя объяснений.

– В общем, мы в деле, – понизив голос, заговорщицким тоном произносит Журкин. – Только Румянцева уперлась как коза, но мы ее на сцену не пустим. За «темную» не обижайся. Так было надо, но теперь мы в расчете.

Дружески протянув руку, Журкин смотрит на меня. Жму протянутую ладонь.

– Румянцева разве не сказала, что саботаж отменяется?

– Саботаж? – повторяет он незнакомое слово.

– Ну… Считай, бунт.

– Румянцева – психичка. Она со вчера не в настроении. Так с чего вдруг отмена? Директриса запалила?

– Не. Я сам передумал.

– Что так?

– Сон вещий приснился. Что пришел ко мне Макаров и сказал, если выставим его перед всей школой уродом, будет являться каждому из нас до конца жизни.

– Гонишь! – Журкин с подозрением щурится.

Я пожимаю плечами:

– Короче, скажи пацанам, пусть говорят то, что обещали Жанне.

– Еще чего, – Журкин тут же набычивается. – Мы уже все решили.

– Ну а теперь нужно переиграть.

– Издеваешься?

– Сделайте как я сказал, и все. – У меня нет убедительных аргументов, поэтому я пытаюсь надавить, как это сделал бы Макаров: – Хочешь, чтоб к тебе Макаров со страшной размазанной по асфальту рожей ночами являлся?

– Иди к черту! Румянцева права, ты – шибанутый.

Журкин отваливает, а я представляю, как все будет выглядеть. Они выйдут на сцену, наговорят про Макарова заслуженных гадостей, а потом появлюсь я, весь такой чинный и благородный, и толкну душещипательную речь, как нам всем его не хватает. Как месть шобле, с учетом того, что я сам все это и замутил, – прокатит, но Неля права: мы хотели не этого.

* * *

– Что делать? – пишу я ей. – Может, просто заболеть и не прийти? Пускай разбираются без меня.

– Ты не сможешь заболеть. Ты же не трус.

– Но не драться же опять с ними? Этого всем уже достаточно.

– Нет, драться не нужно.

– Тогда сделаю как решил с самого начала. Хорошо-нехорошо – плевать. Не бросать же шоблу на съедение администрации. Журкина могут даже выкинуть из школы. У него там предупреждений накопилось…

– Дай подумать, – отвечает Неля и пропадает на полтора урока, потом приходит сообщение: – Просто предложи им заплатить. По косарю на нос. Точно согласятся.

– Может, и согласятся, но где я деньги возьму?

– У мамы Макарова.

– Так я же отказался.

– А теперь согласишься. Ты ведь не для себя, а для дела и для «прощения», как она этого и хотела.

Неля подкидывает неплохую мысль, во всяком случае хоть что-то.

За гаражами, как всегда, толпа курильщиков. Однако мое появление уже никого не шокирует.

– Короче, ребят, давайте договоримся, – говорю я миролюбивым тоном, не переставая улыбаться. – Я против вас ничего не имею. Зла не держу и никаких подлянок кидать не собираюсь. У меня только одна очень важная просьба. Давайте все дружно напряжемся и проведем вечер памяти Макарова и Алисы без сюрпризов. То, что я говорил Румянцевой, не считается. Это был прикол.

– Что? – зло бросает Лапин. – Зассал?

Его синяк стал больше, но немного светлее.

– Да хоть и зассал. Думай что хочешь. Это не важно.

– Если боишься, что мы все свалим на тебя, то можешь не переживать, – Титов настроен более благосклонно. – Мы не стукачи. Я Макарову три года на свои деньги сигареты покупал, но, кроме как «чмо», он меня никогда не называл, так что имею право высказаться.

– И я имею, – подает голос один из «ашек». – Он мой айфон о стенку разбил и бычком меня сколько раз прижигал, типа по приколу, а Горшкова вообще заставил ботинки целовать.

– А еще говорил, что мои родители алкота и что я имбицил, – добавляет Горшков, тоже из «ашек».

– У меня тоже есть претензии, – бурчит Журкин. – Так что, Филатов, все путем. Если сделаем это вместе – получится круто.

– Я тоже подумал как вы, но фишка в том, что Макарова все равно больше нет и наказать мы его так не сможем, об этом раньше нужно было думать. А теперь только себе хуже сделаем и другим. Тем, кто ни в чем не виноват. Жанне, например.

– Тебе, Филатов, лишь бы поспорить и повоевать, – из-за спины Журкина появляется Румянцева, и на этот раз кокетничать она явно не намерена. – Тебе просто в кайф всех троллить. Проваливай давай. Без тебя разберемся.

– Ну хорошо, – самое время перейти к коммерческому предложению. – А если я заплачу?

– В смысле? – тормозит Журкин.

– Тот, кто выступит с написанной для Жанны речью, получит от меня косарь. Как вам такой вариант?

Титов замирает не мигая:

– Косарь никогда лишним не бывает.

– Типа без геморроев да еще и за деньги? – уточняет Равиль.

– Ну да. И школа довольна, и вам хорошо.

– Вот ты больной! – В голосе Журкина слышится уважение.

– Только деньги получите после того, как все пройдет нормально.

– А вдруг ты нас кинешь? – сомневается Ляпин.

– Он может, – подливает масла в огонь Румянцева.

– Если кину, убьете меня. Даже сопротивляться не буду.

– А потом опять видос снимет и станет нас шантажировать, – не унимается Румянцева.

– Согласен. Это риск, – признаю я. – Но я же не за просто так вам предлагаю заплатить.

Они мнутся и переглядываются. Нужно дать им время на обсуждение.

– Думайте. В понедельник скажете, что решили.

Я ухожу от них с отчетливым ощущением, что все получилось.

Глава 26. Нелли

Вернувшись в приподнятом настроении, я вываливаю на кухонный стол несколько брикетов мороженого с разными вкусами, и Алина наконец становится прежней – неунывающей и улыбчивой. Она ни о чем меня не спрашивает, а мне и не нужно – главное, что злодей получил по заслугам, а его вытянувшаяся, бледная физиономия как нельзя лучше проиллюстрировала потрясение и душевную боль. Не уверена, что в моем поступке есть рациональное зерно, но мстить подлым придуркам иногда бывает очень приятно.

Разогреваю в микроволновке приготовленный мамой обед и, вооружившись вилкой, быстро ем.

Алина облизывает деревянную палочку, выбрасывает в мусорный пакет и окончательно включается в жизнь – трещит про какие-то модные тренды, но я не слушаю: каждую минуту проверяю диалог с Глебом. Сегодня в нем только пожелание доброго утра и котики, но у Глеба по расписанию на один урок больше – напишет, как только разгребет все дела в реале. Задумываюсь о наших совместных вечерах, тысячах присланных сообщений, о его приятном голосе и немного непривычной манере произносить слова, и теряю бдительность: Алина заглядывает через плечо и обнаруживает на экране настоящую сенсацию.

– Ого! Это кто так тебя любит? Старостин? – На слове «любит» я давлюсь и мучительно закашливаюсь. Сестра заботливо похлопывает меня по спине, но отставать не собирается: – Вот это новости! А говорила, что никогда ни с кем не станешь встречаться!..

Сарказма в ее тоне нет – она реально думает, что я закрутила роман с прыщавым ботаником и воинствующим женоненавистником Старостиным. Может, у нас действительно много общего – фриковатость, нелюдимость и агрессия в ответ на любые попытки выстроить контакт, но он даже для меня слишком плох.

Я вдруг понимаю, что, оценивая людей, оперирую понятиями Миланы и тоже делю их на сорта по внешке и социальному статусу. Открывшаяся истина не радует. Может, это и есть взросление и смена приоритетов, про которые толковала мама.

– Нет. Не Старостин, – бурчу я под нос, и Алина округляет глаза:

– А кто же? Артём?

– Нет.

– А что за парень? Откуда? Давно это у вас?

– Да так… – Я заливаюсь краской – настолько густой, что щеки пульсируют от нахлынувшего жара, споласкиваю посуду и сбегаю к себе. Падаю на диван и, подложив под голову руку, смотрю в белый потолок, украшенный люстрой футуристического дизайна. Сердце стучит у горла, а чувства не поддаются анализу – невинный вопрос Алины стал той самой бабочкой, взмахом крылышек разрушившей казалось бы крепкую плотину. Как там говаривала мама? «Любовь невозможно контролировать»?..

– Какая еще любовь?!

Терпеть не могу бестактность. Люди лезут к тебе со всякой тупостью, а ты потом долго не можешь вернуться в привычное русло. К примеру, зачем при встрече спустя десять лет с довольной улыбкой говорить давнему знакомому, что тот потолстел? Разве он и сам этого не знает? Или утрата былой красоты должна его радовать? Нет, конечно, а дурацкое замечание станет лишним поводом для неловкости и неприятных мыслей. Вот и Алина поступила точно так же: из-за банального любопытства надавила на больную мозоль, а я теперь мучаюсь.

Если серьезно: кто для меня Глеб? Он в курсе всех моих переживаний, понимает с полуслова и всегда знает, как поддержать. С ним интересно, и долгие вечера превращаются в мгновения. У него обалденная внешность и улыбка, от которой перехватывает дыхание. И взгляд – иногда теплый и безмятежный, а иногда – настороженный или пристальный. А иногда он, черт возьми, беззастенчиво пялится – точно так же, как пялятся на девчонок-акселераток наши школьные дуболомы, но я прихожу от этого в восторг. Несколько раз разговоры подводили нас к опасной черте, но мы так и не зашли за нее, хотя я бы очень хотела… признаться и услышать его соображения насчет происходящего.

Кто для меня Глеб… Несмотря на с виду непробиваемую броню и тонны штукатурки на лице, у меня всегда имелась идеальная картинка отношений между девушкой и парнем. И в моих мечтах идеальный парень и идеальные отношения выглядят именно так…

Словно поймав ту же волну, Глеб появляется в Сети. Он что-то долго пишет, а у меня от волнения дрожат пальцы. С трудом попав по нужному значку, раскрываю длинное сообщение, пробегаю глазами по строчкам, и где-то под ребрами начинает нестерпимо жечь: он не предлагает провести вместе время, зато рассказывает о какой-то однокласснице, подвалившей к нему с домогательствами.

Окей. Это нормально, что он нравится девочкам, – не у меня одной есть глаза. Однако сейчас мне невыносимо горько и жизненно необходимо выяснить мельчайшие подробности: кто она, как выглядит, насколько интересна и умна.

Расспрашиваю Глеба, но тот сливается и просит добавить фанатку в игнор, а я ощущаю бессилие, потому что при всем желании не смогу оказаться с ним рядом и проконтролировать ситуацию, – ведь телепорт пока еще не изобретен.

То, чего я так боялась, начинает происходить – вселенная слишком необъятна, она не вращается вокруг одной меня, ее законы мне неподвластны. Вся надежда на Глеба – он же обещал, что не подведет… И я в который уже раз решаю ему верить.

А дальше и вовсе происходит чудо: Глеб просит притвориться его девушкой, а еще говорит, что ему никто не нужен, потому что у него есть я. Это очень смахивает на неловко обставленное предложение встречаться – у меня даже замирает сердце:

– Ты сейчас серьезно?

– Нет, конечно. Я это просто так сказал, – спохватывается Глеб. Если бы мне вонзили шило в бок, не было бы так больно. Глеб никогда не производил впечатление расчетливого холодного человека, но что я действительно знаю о нем? Только то, в чем убедилась эмпирическим путем: в свободное время мы общаемся в Сети. А больше никогда ничего и не было.

Злая слеза катится по щеке, и я резко стираю ее ладонью. Ненавижу себя, жалею и смеюсь в голос: с чего я вообще взяла, что вдохновляю его на борьбу, направляю и помогаю не сбиться с пути, если сама не знаю, куда двигаться, и мечусь, как слепая комета в черном космосе?

Если стряхнуть наваждение и ворох глупых мечтаний, останется факт: Глеб – мой друг. А это тоже немало… И я пишу:

– Мы друзья, а друзья помогают друг другу. Так что ради нашей дружбы я готова стать кем угодно, даже твоей девушкой.

Звучит бредово, но сообщение улетает, а Глеб, прочитав, долго записывает голосовуху. Пока я слушаю ее, приходит еще одна, и еще. Он говорит, что больше не хочет мстить Макарову и решил остановиться, – мы даже тут совпали, и по щекам текут новые слезы. Но совпадения в мелочах – не повод без памяти влюбиться. Скорее наоборот: это противоположности притягиваются, а потом вечно мучаются от одиночества, как и их истинные половинки, – рядом с кем-то другим. Например, с ним рядом какая-то Оля. И она уже пускает в ход свои чары.

Прочистив горло, надиктовываю ответ, что он все делает правильно: власть и заработанная таким образом популярность все равно не принесли бы радости.

– Ведь мы с тобой не для этого все затевали…

– А для чего? Напомни, пожалуйста, а то я и впрямь начал забывать. Разве мы не собирались стать звездами?

Вопрос выводит из равновесия. На него нужно отвечать честно, но я не могу признаться, что меня больше не заботят глупые статусы. Я просто хочу, чтобы люди, которые мне дороги, были счастливы. И, как бы Глеб ни определял для себя это самое счастье, буду ему помогать.

– Звезды указывают путь, они вдохновляют и вселяют надежду, – произношу я задумчиво. – Они помогают заблудившимся вернуться домой и приносят нам красивые мысли и сны. По крайней мере я хотела быть именно такой звездой, а не бешеной кометой, которая носится в черном пространстве и врезается во все подряд.

А потом меня накрывает звенящая тишина: мучительно стыдно за то, что я торопила события и нарисовала в голове картинку идеального мира, которого не существует. У Глеба своя, отдельная жизнь, он запросто может выбрать не меня.

Я разбита: не могу приступить к домашке, не могу выйти из комнаты, не могу подняться с дивана.

Когда Алину бросил Серега, она бодрилась – купила новые шмотки, постриглась под каре и много тусовалась с подружками, но однажды призналась, что самый страшный удар можно получить только от любви. На что я выплюнула: «Как то, что существует только в твоем воображении, может нанести реальный вред?»

Вернувшаяся с работы мама несколько раз стучится в дверь и настаивает на ужине. Я собираю остатки сил и бреду на кухню.

Алина в бодром расположении духа: мамочки с детской площадки рассказали ей о покалеченной тачке Серёги, и сестра поглядывает на меня с нескрываемой благодарностью.

Я уношу еду к себе, но аппетита нет. Достаю из дальнего угла коробку с куклами – теми, что не годятся на продажу, выбираю самую дешевую и уродливую и, выдвинув ящик стола с иголками, нитками, бусами и лентами, с маниакальным упорством принимаюсь за создание новой, успешной личности.

Время ускорилось, дни пролетают как мгновения: снова пятница, но пейзаж за окном больше не похож на летний – тротуары засыпаны желтыми листьями, на клумбах отцветают мальва и физалис, на газонах пожухла трава.

Пальцы исколоты иголкой, глаза болят и наверняка опухли, но бессонная ночь прошла зря: из куклы не получилось принцессы – волосы не легли в прическу, а платье в оборочках еще больше ее изуродовало.

Я повыше поднимаю воротник, взбираюсь по грязным мраморным ступенькам школьного крыльца и рывком раскрываю пластиковую дверь – от запахов щей, хлорки и мела мутит, я мерзну и с самого момента пробуждения ощущаю усталость.

Меня уже не держит спор, не держит Глеб. Не держит земля. И я спотыкаюсь и едва не падаю посреди оживленного холла.

От позора спасает завуч Елена Николаевна – с недюжинной силой хватает за рукав, отводит за колонну с заляпанными зеркалами, неодобрительно пялится на розовые волосы, и на ее лице отражается мучительная борьба. Я готова к нотациям и сочиняю остроумные ответы, но она неожиданно мягко и вкрадчиво воркует:

– Кузьмина… – Сердце ухает в желудок: я уже знаю, что она скажет, и речь пойдет явно не о смене имиджа. – Э-э… Ты не могла бы зайти на большой перемене к Игорю Витальевичу?

– Могу, конечно… – хриплю я, и последняя надежда на благополучный исход улетучивается, потому что Елена сует мне в руку сценарий Осеннего бала.

Стоит мне переступить порог класса, как Бобров и Савкин устраивают овацию, Милана присоединяется – издевательски ухмыляется и хлопает громче всех.

– Поздравляю с выходом во второй тур! Готова к сегодняшнему испытанию?

Я не готова и изображаю недоумение: Орлова не знает, что Артём поведал мне о готовящейся инсценировке с чудесным выигрышем нашей негасимой звезды.

– Кстати, из парней точно выбрали нашего Вову!.. – вещает Милана мерзким тонким голоском, и Бобров кланяется. Оттолкнув его плечом, прохожу к своей парте, но Милана увязывается за мной и, скрестив на груди руки, стоит над душой:

– Ты в последнее время стыд потеряла, вот и посмотрим, победишь ли в честной борьбе. Заметь, я даже тебе помогаю – без меня ты бы не вышла в финал! Ха, да ты же вообще ничего собой не представляешь! – Орлову несет, и я огрызаюсь:

– Да засунь ты свою помощь себе в…

Как нарочно, в этот момент в кабинет вплывает класснуха, а за ней легкой походочкой чешет Клименко с точно таким же сценарием в руке.

Мне становится дурно, но такой выбор общественности отчего-то не удивляет: он популярный красавчик и умеет втираться в доверие.

Милана отваливает, великовозрастные детишки рассаживаются по местам, а мне пишет Глеб. Он спрашивает, как действовать в новых обстоятельствах, но дать дельный совет не получается: Татьяна Ивановна, от воодушевления даже ставшая на пару сантиметров выше, объявляет:

– Друзья мои, вы не перестаете меня радовать! По итогам голосования сразу четыре ученика нашего класса вышли во второй тур! Это Орлова Людмила, Клименко Артём, Бобров Владимир и, – она пускает петуха, – Кузьмина Нелли.

Бобров и Савкин снова вопят и улюлюкают, Татьяна стучит ручкой по столу, призывая к тишине:

– Я рада, потому что в этом году у нас сильнейшие кандидаты, которые не посрамят честь школы! Милана занимается современными танцами и постоянно выручает нас на мероприятиях, а Артём в своем городе посещал театральную студию и – в составе любительской труппы – стал лауреатом фестиваля «Единение»!

Название феста решительно ни о чем мне не говорит, но, судя по восторженному виду классной, участвовать в нем – нереально крутое достижение. Интересно, как много я еще не знаю об Артёме?..

После второго урока иду к кабинету директора. В приемной уже сидят Милана, Бобров и Клименко, который кивает и обворожительно мне подмигивает. Расслабленное спокойствие на физиономиях сладкой парочки обманчиво: Орлова теребит край юбки, а Вовочка ерзает на стуле и травит несмешные байки, вызывая осуждение у молодой секретарши.

Из-за приоткрытой массивной двери доносится требовательный голос завуча:

– Кузьмина!

Я дергаюсь, глубоко вздыхаю и робко вхожу в кабинет директора.

– Здравствуйте, Игорь Витальевич…

Здешний интерьер мне уже знаком – после майской драки с Миланой пришлось проторчать тут до прихода мамы, а потом еще час выслушивать нудные нотации, которые нужно было читать не мне. На мягких стульях у стены сидят незнакомые мужчина и женщина – дорого одетые и явно при деньгах, а на сером лице Елены, притулившейся в уголке, проступают бордовые пятна.

– Здра-асте… – спохватываюсь, и женщина бегом устремляется ко мне:

– Так это вы?!

Я в ужасе пячусь назад: это точно из-за тачки! Может, какие-то родственники придурка Серёги пришли на меня повлиять, а может, я случайно перепутала машины и гвоздем досталось чужой «ласточке»… Придумываю отмазки – одна тупее другой, но произнести их вслух не успеваю: женщина душевно пожимает мне руку.

– Мы родители Васи Игнатова, – поясняет мужчина и тоже встает рядом.

– Кого?

– Мальчика, которого вы спасли от избиения. Сын нам все рассказал, и к подонкам будут приняты самые строгие меры! – Он оборачивается к директору и, чеканя каждое слово, продолжает: – Мы рады, что такие достойные люди, как Нелли, будут представлять школу на конкурсе в этом году.

– Решение пока не принято… – неуверенно вякает Елена, но мужчина будто не слышит:

– Вот такая молодежь – решительная, умная, сильная – наше будущее. А задача взрослых – не чинить препятствий на ее пути к успеху.

– Хорошо… – Завуч все еще мнется. – Только, наверное, придется перекрасить волосы…

– Индивидуальность – то, чего многим как раз и не хватает! – отрезает Васин папа. – Нелли, спасибо вам огромное! Ваш поступок многое о вас говорит. Всегда и во всем оставайтесь человеком – это главное!

Директор выразительно кашляет, Елена подскакивает ко мне и, на ходу осыпая благодарностями, выводит вон, а на моих щеках почему-то снова обнаруживаются слезы. Кажется, я выручила отпрыска очень богатой семьи, жителей «квартала для нищих», и они намного влиятельнее отца Миланы.

* * *

В актовом зале полумрак, ярко освещена только сцена и пространство перед ней; на первом ряду сидят представительные тетки с блокнотами и несколько учителей, мои дорогие однокласснички тоже переместились в зрительный зал. Милана тяжело дышит и щелкает жвачкой, в креслах по обе стороны от нее развалились Вовочка и Артём. Похоже, они уже станцевали. Может даже сразу втроем, черт их разберет.

– Следующий участник: Кузьмина Нелли! – объявляет в микрофон наша музычка, и ноги подкашиваются. Стены ходят ходуном, пол кажется неровным и мягким, Милана демонстративно направляет на меня камеру… Я сейчас рухну в обморок.

Кто-то аккуратно, но надежно обхватывает мой локоть, и запах парфюма помогает идентифицировать в спасителе Артёма.

Он быстро шепчет:

– Вспомни, что я говорил тогда, в лесу, – подталкивает меня на сцену, встает рядом и опускает одну ладонь на талию, а второй ловит мои пальцы. – Я начинаю с левой ноги. Не заморачивайся, просто смотри на меня!

Из колонок раздается громоподобная музыка, и я решаюсь: крепко сжимаю его руку, поднимаю голову и расправляю плечи. Артём ведет, не отрываясь, глядит в глаза, я подстраиваюсь под его движения, отсчитываю ритм и окончательно погружаюсь в танец. Плыву на волнах волшебного вальса, словно не было перерыва в долгих семь лет, и думаю о том, как огорошу Глеба внезапной удачей. Но Артём слишком близко – на шее, распространяя дорогой холодный аромат, бьется пульс, горячее дыхание щекочет мочку уха. Рассказать Глебу эти подробности будет явно нелучшей идеей.

Музыка внезапно обрывается, мы замираем, отдергиваем руки и, как два истукана, встаем рядом. Одна из теток с блокнотом оглашает вердикт:

– Нелли Кузьмина: средний балл 5,0, победы в районных олимпиадах по физике, истории, химии, математике, хорошие способности к танцу, плюс… мы наслышаны о ее добром поступке: родители пострадавшего мальчика звонили нам и просили ее поощрить!

С каждым ее словом Милана бледнеет, впрочем, я вряд ли выгляжу лучше.

– И Клименко Артём. Средний балл 4,6, достижения в плавании и легкой атлетике, хорошие артистические данные…

Далее нужно было бы сказать: «…и богатый влиятельный папа», но тетка почему-то об этом умалчивает.

– Нелли, Артём! Объявляем вас победителями! Уверена, вы с честью справитесь с задачей и достойно представите вашу школу на Осеннем балу в текущем году!

Милана с грохотом покидает кресло и, стуча каблуками по доскам пола, убегает; Бобров озадаченно чешет репу; Елена, вцепившись в потертую бархатную спинку, невидящим взглядом смотрит на декорации позади нас.

В зале повисает гробовая тишина.

– Меня сейчас стошнит! – мямлю я и в три прыжка оказываюсь внизу.

Не разбирая дороги и натыкаясь на малышню, спешу в класс – началась лабораторка, мое место там, но Артём догоняет меня в коридоре возле учительской и вынуждает притормозить:

– Нелли, не переживай. Впереди неделя репетиций. Отточим движения. Я тебе все покажу… – В его тоне сквозит чертова двусмысленность, и во рту у меня пересыхает, но невесть откуда возникает оправившаяся от шока Елена Николаевна и повелевает:

– Клименко, Кузьмина… Всё слышали? Сценарий раздала. Не подведите! Надеюсь на вас!

* * *

Первая половина занятий проходит спокойно: я обдумываю, как вывернуть свалившееся испытание в свою пользу и обойтись малой кровью. Как и Глебу, мне уже не отмазаться от участия, но у него есть шанс откатить назад: не срывать вечер памяти и сохранить чистую совесть.

Подсказываю, что шоблу можно подкупить деньгами, предложенными мамой Макарова, однако о том, что предстоит мне самой, рассказать не успеваю: англичанка стучит кулаком по столу и требует убрать телефон.

Перед шестым уроком Милана в сопровождении фрейлин возвращается из столовки и, перешагивая лежащие в проеме рюкзаки и пакеты, с грацией пьяной пантеры подплывает к моей парте. Садится на пустой стул и подпирает ладонью красное от гнева и досады лицо:

– Что, ведьма, думаешь, тебе повезло?

– Так это же только благодаря тебе, Люда. Что бы я делала без тебя?..

– Думаешь, справишься? – Орлова кривится от досады, но не спорит с тем, что сама подстроила мой успех.

– Думаю, да, – соглашаюсь и солнечно улыбаюсь.

– А я не уверена.

– Сходи на курсы личностного роста.

Она пыхтит, склоняется еще ближе и шепчет:

– Я серьезно. Кузя, откажись, а?

У меня отвисает челюсть, и осознание бьет кулаком под дых. Неприступная звезда школы просит меня об услуге!.. На всякий случай щипаю себя за коленку, но умоляющие глаза напротив наполняются слезами, усиливая схожесть Миланы с котом из мультфильма про Шрека.

– Меня мать убьет, ты же знаешь…

В груди оживает и рвется наружу жалость, но я тут же заталкиваю ее обратно. Мой выигрыш – не заслуга Миланы, а торжество справедливости. Я не мщу ей – просто беру свое.

– Отвали. Нет – это нет.

– Что ж. Почаще оглядывайся, уродина. Потому что тебе за это обязательно прилетит!

Рот Миланы перекашивает тик, и она с достоинством удаляется, а у меня стучат зубы. Правда в том, что она не шутит: оглядываться и ждать возмездия теперь придется ежесекундно. А еще противно от того, какой стервой я, оказывается, могу быть.

К великому облегчению, Алина и Боря ушли на прогулку, а мама сегодня задержится допоздна – не придется восторженно врать, как я рада выпавшему мне шансу. На душе тухло, от черной меланхолии не спасает даже крепкий кофе и шоколадка.

В чате с Артёмом висят несколько сообщений: Клименко описывает наши блестящие перспективы и забрасывает ссылками на ролики с танцами, но мне нужен Глеб. Тот самый лучший друг Глеб, который как ни в чем не бывало продолжает писать, и вчера для него ничего не изменилось.

Отвешиваю щелбан висящему на рюкзаке котенку и, не выбирая выражений, высказываю ему все, что думаю о парне, имеющем прямое отношение к его появлению здесь.

Потом отставляю опустевшую кружку и перехожу к своему профилю – сто лет не читала новости, а сегодняшняя сенсация наверняка вызвала бурные обсуждения на страничке школы. В правом верхнем углу мелькает красный значок, и я открываю уведомления. Некто Оленька Румянцева щедро отсыпала лайков всем моим фоткам неба, домов и деревьев, а ботинки даже прокомментировала:

«Классные. Как раз для того, чтобы месить дерьмо в твоем колхозе».

– Ты реально его девушка? – прилетает уже в личку, и я честно исполняю свою часть уговора с Глебом:

– Да. Я его девушка.

– Странно. Тогда кто же я? Может, ты знаешь, почему он со мной так страстно сосался?

В глазах темнеет. Грызться в Сети с троллями я люблю и умею, но сейчас, вместо ярости и здоровой злости, накрывает тихая, но невыносимая боль, и я не нахожусь с ответом. Руки дрожат.

Я просматриваю ее альбомы, увеличиваю некоторые фото, а потом и вовсе откладываю телефон.

Это та самая Оля, по словам Глеба – назойливая одноклассница, просто знакомая.

Ей одинаково идет и блонд, и темная короткая стрижка. Вокруг много парней, а на фоне – двор Глеба, стены их общей школы и стадион…

Если я срочно не верну свою броню на место и не включу рассудок, то рискую умереть и превратиться в звездную пыль. Дышу по системе, и в голове проясняется.

Завышенные ожидания – только моя проблема. Глеб ничего мне не обещал, но всегда был честным. Он – мой друг, а дружба не зависит от сердечных привязанностей. В некотором смысле она выше и сильнее любви.

Снова беру телефон – теперь уже без страха и сомнений, удаляю бредни незнакомки, а саму ее заношу в чс. Я не верю ей.

Наговариваю короткое сообщение и отправляю Глебу:

– Серьезно? У тебя из окна совсем не видно звезд?

Глава 27. Глеб

Мне снится, что мы разговариваем с Нелей по видеосвязи. Вначале все как обычно: обсуждаем что-то школьное, подшучиваем друг над другом и немного дурачимся. Я почему-то показываю ей родинки у себя на груди и говорю, что они похожи на ее созвездие Рыб. На самом деле у меня нет никаких родинок, но во сне есть. Неля просит подойти ближе, а потом, протянув руку через монитор, касается их пальцем. Меня это совершенно не удивляет, словно так и должно быть, я сам подаюсь к ней навстречу и оказываюсь в ее комнате, как много раз это воображал. Мы стоим друг напротив друга, и я чувствую, что от волнения начинаю задыхаться, а Неля продолжает прикрывать ладонью созвездие родинок и голосом Румянцевой произносит:

– Хочешь, я научу тебя целоваться?

Однако вместо того, чтобы смутиться, я вдруг по-наглому заявляю:

– Я сам тебя научу, – и, схватив ее за плечи, с настойчивой жадностью начинаю целовать: сначала в губы, потом шею и плечи. Видеть ее всю я не могу, но каким-то образом понимаю, что она без одежды, и горячая волна захлестывает меня целиком.

– Исследование показало, что люди и звезды состоят из одних и тех же атомов, – шепчет она на ухо. – Ты это понимаешь? Ты понимаешь, что это значит? Звезды сделаны из нас. Вот что это значит.

Она крепко прижимается ко мне, и в этот же момент я вдруг оказываюсь в своей дачной бытовке, а вместо Нели рядом со мной на разобранной кровати сидит Даша – та девчонка, у которой я был четырнадцатым, и курит.

– Где она? – кричу я на нее, испытывая ужас потери. – Где Неля? Что ты с ней сделала?!

– Нет никакой Нели, – гадко посмеиваясь, отвечает Даша. – Ты ее выдумал.

– Неправда! – Жар возбуждения не спадает. – Верни все назад!

– Плоть, Глеб, нужно усмирять и контролировать, – произносит Даша маминым тоном. – Этим человек отличается от животного.

– А я не хочу контролировать! – кричу я в ответ и вскакиваю. – Не могу! Я больше ничего не хочу и не могу контролировать! Оставьте меня в покое!

– У тебя молния на ширинке сломалась, – Даша выпускает в мою сторону облако дыма. – Подойди, я посмотрю, как починить.

Она вдруг становится голой. Я зажмуриваюсь, чтобы этого не видеть, и меня обступает черный глубокий космос, в котором единственный источник тепла и света – это я сам.

Горю с температурой пятнадцать миллионов градусов Цельсия, а вокруг упорядоченно вращаются далекие планеты. И мне нет никакого дела до их вселенского существования и дальнейшей судьбы. Захочу – взорвусь к чертовой матери, захочу – погасну.

«Светит незнакомая звезда, // снова мы оторваны от дома, // снова между нами города, // взлетные огни аэродрома», – поет, аккомпанируя себе на пианино, мама, и мы с Мишкой, хлопая в ладоши, ей подпеваем. Он – пятнадцатилетний веселый красавчик, я – детсадовская мелюзга. Я мечтаю вырасти и стать таким, как он, а Мишка мечтает поскорее допеть эту песню и свалить на улицу, потому что его там ждут друзья.

* * *

В субботу, как обычно, едем к Мишке. Мама причитает, я молчу. Та часть сна, где я целовался с Нелей, очень приятная, и каждый раз при воспоминании об этом моменте в животе растекается нежное тепло. С самого утра, когда Неля наверняка еще спит, я захожу в нашу переписку и перечитываю, словно желая убедиться, что я ее и в самом деле не выдумал.

На улице сыро и промозгло. Мы выходим на остановке, и всю дорогу до больницы мама с подозрением косится на меня.

– Что с тобой? – наконец спрашивает она.

– А что не так? – удивляюсь я.

– Ты всю дорогу улыбаешься.

– Правда? Я не заметил.

– Посмотри на меня. – Она останавливается и, взяв меня за подбородок, пристально вглядывается в глаза: – Ты ничего не употребляешь?

– Нет, конечно.

Мама тяжело вздыхает и отворачивается:

– Надеюсь, что так, потому что еще одного наркомана в семье я не переживу.

– Да все в порядке, мам, – подбадриваю я ее и беру под локоть. – Просто улыбаюсь, что такого?

– Без повода?

– Ну, так же может быть?

– Без повода улыбаются только блаженные.

– А может, я блаженный?

– Твои шуточки сейчас неуместны. Прими, пожалуйста, подобающий ситуации вид.

– А подобающий – это какой? Унылый?

– Я не понимаю, что с тобой в последнее время происходит, – раздраженно вспыхивает она. – С утра до вечера торчишь в своем компьютере или в телефоне, улыбаешься, как дурачок, огрызаешься, директор домой звонит, и это я в твой дневник не заглядывала. Наверняка и там меня ждут сюрпризы.

– В дневнике нет сюрпризов.

– Просто пойми, Глеб, – она снова останавливается, – еще и на тебя меня точно не хватит.

* * *

Мы проходим через стеклянные двери отделения, надеваем бахилы и сдаем вещи в гардероб. Мама, подхватив пакет с передачкой, торопится к раскрытым дверям лифта, за которыми нас поджидают несколько человек. Но я не спешу. Нарочно иду медленно – не хочу ехать в набитой кабине.

– Давай быстрее, – мама машет рукой, переживая, что из-за меня задерживаются люди. Раньше я бы тоже стал из-за этого волноваться. Но сейчас все по-другому. Надоело постоянно под всех подстраиваться.

– Я по лестнице, – говорю я им и, дождавшись, когда двери закроются, возвращаюсь назад, к центральному входу.

На улице моросит дождь, моя куртка осталась в раздевалке, потому что номерок у мамы. Свежий ветер бодрит и швыряется мокрыми желтыми листьями. От сырости сразу же становится зябко. Но я все равно ловлю себя на том, что улыбаюсь; пока мама не сказала об этом, не замечал, а теперь физически чувствую.

Не успеваю спуститься с крыльца, звонит мама:

– В чем дело? Ты куда пропал.

– У меня живот прихватило, – тут же сочиняю я. – Внизу подожду.

– Как так? Было же все в порядке. – В мамином голосе слышится недоверие.

– Откуда мне знать? Я за свой организм не отвечаю.

– Ладно. Сходи в аптеку, купи имодиум. Миша передает тебе привет.

– Ему тоже привет. – Я сбрасываю вызов и, сбежав по лестнице, быстрым шагом направляюсь к выходу с территории. Если энергично двигаться, то холод почти не чувствуется.

Еще только половина одиннадцатого, и я не жду, что Неля появится в Сети раньше, чем через час, однако острая необходимость в немедленном общении с ней заставляет воспользоваться камерой.

– Доброе утро! – Сначала я снимаю себя, потом перевожу изображение, показывая ей пустую осеннюю улицу. – Я сбежал из больницы и теперь минут сорок должен где-то скитаться. Представляешь, ты мне сегодня приснилась. Вытащила меня к себе, прямо через экран компа. Круто, да? Жаль, что такое невозможно. Я читал, что, даже если придумают способ телепортации, телепортировать человека все равно будет нельзя. Ведь когда что-то переносится в другое место, то оно не остается в точности тем же самым, а собирается как бы заново, грубо говоря – клонируется. Но как клонировать физические объекты приблизительно понятно, а вот с личностью человека проблемы. И дело не только в перемещении сознания – личность состоит из огромного количества факторов, которые нельзя сохранить или перезаписать, понимаешь? Потому что мы все совершенно уникальные и неповторимые.

Я останавливаюсь на перекрестке. Машин почти нет, светофор загорается зеленым, в какую сторону податься, я не знаю, потому что с этим районом незнаком.

– Жаль, что ты не в Сети, – продолжаю запись я. – Посоветовала бы, куда идти. А то тут даже нет указателя с предупреждением, что будет, если пойти направо или налево. Я бы выбрал «потерять коня», потому что у меня его нет. Кстати, у вас есть машина? У нас нет. Когда мама с отцом развелись, отец нашу забрал себе. А мама не водит… Но я, как только накоплю денег, сразу пойду на курсы вождения. Главное – иметь права, ведь всегда можно воспользоваться каршерингом. У вас в городе есть каршеринг?

Я болтаю и болтаю – обо всем подряд, что приходит в голову и что вижу. О рекламном плакате с надписью: «Расскажите детям о СПИДе», о дворниках в оранжевых жилетах, собравшихся впятером на островке газона и, вместо того чтобы сгребать листья, громко слушающих национальную музыку, о несчастном псе, привязанном возле магазина в ожидании хозяина, о влюбленной парочке, сидящей в обнимку на остановке, словно им больше некуда пойти, и много-много о чем еще, пока вдруг не спохватываюсь, что ушел слишком далеко от больницы и теперь, чтобы вернуться вовремя, придется бежать. Поспешно закругляюсь и, отправив Неле запись, мчу со всех ног назад.

* * *

Я почти уверен, что влюблен, потому что раньше ничего подобного со мной не случалось. Я никогда ни к кому так не привязывался, не нуждался в общении и не мечтал о близости. Такой, чтобы почувствовать запах девушки, держать ее за руку или обнимать. Не зависел от чьего-то мнения обо мне и не испытывал страстной потребности в подтверждении взаимности. Иногда мне кажется, что я тоже нравлюсь Неле. Особенно когда она внезапно смущается и опускает глаза, или когда хохочет над моими иногда не самыми смешными шутками, или выдает фразочки вроде: «Ты знаешь, что сказать девушке, чтобы она на тебя запала». Но все это я ловил на неясном, интуитивном уровне, не имея совершенно никаких подтверждений своим догадкам. Вот уже несколько раз я обдумывал, как бы это выяснить поточнее, но ничего толкового не придумал. Ведь если я признаюсь ей в своих чувствах, а она сочтет их неуместными, то между нами сразу все изменится. В ней поселится ощущение вины, а я превращусь в просящего о милости. Больше всего мне бы не хотелось, чтобы она относилась ко мне с жалостью. А вероятность того, что моя любовь ей на фиг не сдалась, весьма высока.

Неле нравится Артём, и пускай эту ее симпатию я совсем не понимаю, мое мнение по этому поводу никому не требуется. Как-то я представил, что было бы, окажись я где-то поблизости: в ее школе, районе, городе. Ведь я же упрямый и настырный, а с учетом последних событий, как выяснилось, еще и наглый. Точно не знаю, что именно я бы предпринял, но несомненно сумел бы заставить этого Артёма отвалить. Дальше лучше не фантазировать – подобные мысли рождают надежду на неосуществимое и грозят затянуть по полной.

* * *

Неля объявляется около часа и сразу скидывает ссылку с тестом «Какая ты звезда на небе».

– Смотри, что я нашла. Вот что у меня вышло: «Вас, как и яркий, но далекий Антарес, легко потерять и невозможно забыть». Интересно, что получится у тебя.

Мне немного обидно, что она ничего не написала про мое утреннее видео, но я прохожу тест, быстро тыкая в кнопки с ответами.

– Кто бы сомневался, – пишу я ей. – «Вы, как и Полярная звезда, всегда указываете правильное направление. К вам идут за советом и помощью».

– Класс! – Она присылает смеющийся смайл. – Мне нравится такой расклад.

– Ты серьезно в это веришь?

– Перестань. Мы же развлекаемся. А хочешь узнать, какая ты песня? Или киношный герой? А с кем из книжных героинь ты мог бы встречаться? О, а может, кто ты из литературных злодеев?

Ее активность в столь непривычном для нас обоих формате озадачивает, и мне кажется, будто что-то не так. Мне хочется позвонить, узнать, все ли в порядке, но не по Сети, как обычно, а просто по телефону, чтобы отчетливее слышать ее голос и интонации. Однако номера Нели у меня до сих пор нет, и я тороплюсь это исправить:

– Дай мне, пожалуйста, свой телефон.

– Зачем?

– Позвоню тебе.

– Я сейчас не могу разговаривать.

– Тогда скажи, что ничего не случилось.

– Просто больше не присылай такие видосы, как сегодня. Ты испортил мне день.

Я вконец обескуражен и расстроен.

– Почему?

– Потому что теперь я хочу к тебе.

Сердце за секунду взлетает.

– Ты меня напугала. – Я, смеясь, наговариваю голосовое: – Подумал, что меня в твоей жизни чересчур много.

– Так и есть, и из-за этого я больше ни о чем другом думать не могу. Приходится отвлекаться этими идиотскими тестами.

– Да ладно! – Я снова чувствую, как улыбаюсь во весь рот. – Давай завтра вместе погуляем. Я могу опять поехать в какое-нибудь незнакомое место, и мы станем бродить там по дворам или, если захочешь, отправлюсь куда-нибудь с тобой.

– Нет. Ты не понял. Я по-настоящему хочу к тебе. Не через телефон.

Мне слышится в ее словах нечто похожее на признание. Самое время решиться на свое. Сначала пишу: «Ты мне тоже очень нравишься», но эта фраза выглядит какой-то неловкой и немного детской, поэтому в голову приходит другая идея, от которой я немедленно загораюсь воодушевлением.

– А приезжай! – бодро отвечаю голосовым. – В любое время. Я буду очень рад. Правда. Ты же можешь выбраться на выходные? От вас наверняка ходит поезд до Москвы? Ты у себя сядешь, а я тебя здесь встречу. Тебя мама отпустит? Нет, правда, это будет круто!

Я сразу прикидываю, что это лучший вариант из возможных. Тогда я смогу сказать ей о своих чувствах так, чтобы сразу увидеть реакцию. Держать за руку, заглянуть в глаза, возможно, даже поцеловать для убедительности.

– Заманчивое предложение, – тоже наговаривает она. – И где же я буду жить?

– Как где? У меня, конечно. Моя мама не будет против, это точно. И у нас есть свободная комната.

– А девушка твоя против не будет?

– Какая еще девушка? – Я не улавливаю, что это за шутка такая.

– Девушка Оля.

– Оля? – Мне приходится напрячься, чтобы понять, о чем она. – Румянцева, что ли? Смеешься? – Потом до меня доходит. – Она тебе все-таки написала?

– Ладно, проехали. Спасибо за приглашение. Я подумаю над ним.

– Да чего тут думать? Хочешь, я поговорю с твоей мамой? Я отлично разговариваю с мамами.

В ответ приходит три улыбающихся смайлика подряд.

– Я не шучу! Пожалуйста, приезжай!

Я уже не могу думать ни о чем другом.

– Будет круто. Обещаю! Клянусь! Я даже деньги на билет найду. Я на рерайте немного заработал. Ведь я тоже очень хочу, чтобы ты была здесь!

Глава 28. Нелли

В мире часто происходят странные вещи, научное обоснование которых кажется абсолютно неубедительным, но ученые не спешат нормально объяснить их природу. Взять, например, сонный паралич, дежавю, вещие сны. Или факт, что в выходные время течет быстрее, чем в будни.

В последнем отчасти виноват Глеб: самые яркие воспоминания теперь накрепко связаны с ним, и все, чем я занимаюсь, – жду, когда он появится в Сети, с нетерпением читаю его сообщения, а потом на несколько часов выпадаю из реальности и гуляю по облакам, проваливаюсь в воздушные ямы, взлетаю ввысь и достаю руками до звезд.

Но, как себя ни уговариваю, едкая фраза Олечки Румянцевой выбила из колеи: теперь я выискиваю в словах Глеба противоречия, в интонациях – притворство и нарочно рисую самые мрачные картины возможного будущего – чтобы разочаровываться было не так больно.

Воскресный вечер в разгаре, во дворе зажглись розоватые фонари, а я по маминому заданию сижу у кухонного окна, караулю появление черной «Лады Гранты» ее клиента и наблюдаю за Алиной, катающей на качелях довольного Бореньку. У сестры и племянника куртки и шапки одинаковых цветов и фасонов, и, несмотря на окружающий унылый антураж, оба выглядят как модели из рекламы детского питания – веселые, румяные, красивые.

Прямо сейчас, посреди разрухи и серых панелек старого рабочего района, сестра умудряется быть счастливой, не зацикливаться на бедах, находить приятное в мелочах, и все вокруг нее обретает гармонию, а люди, проходящие мимо, тепло улыбаются.

Оказалось, что я тоже владею этой магией, – стоило лишь прекратить копить в себе злость и найти настоящего друга…

Друга. Всего лишь друга.

Тяжко вздыхаю и смахиваю с пластикового подоконника несуществующую пыль.

Мама уходит в прихожую, а я, бодая лбом стекло, проваливаюсь в воспоминания – в вечер пятницы, в тот самый диалог с Глебом, от которого до сих пор гудит голова, подкашиваются коленки и в солнечном сплетении что-то сжимается, словно я съезжаю вниз в тележке самого страшного аттракциона в парке.

– Серьезно? У тебя из окна совсем не видно звезд?..

– Не-а. Во-первых, двор окружен высокими домами и старыми деревьями. Но, даже если выйти на более-менее открытый участок, небо будет мутным, грязно-оранжевым – не таким, как за городом, на даче. Из-за яркого освещения и загазованности, наверное. Или просто всем давно пофиг на то, что висит у них над головой.

– Ты, случайно, никуда не торопишься? – брякаю я, и Глеб удивляется:

– Не понял?

– Нет? Тогда забей. Я просто так спросила.

Интуиция подсказывает: с Олей он точно целовался. Но, судя по внешнему виду – растрепанным волосам, домашней футболке и кружке чая в руке, – планов на романтическую прогулку под луной у него на сегодня нет. В конце концов, все не так уж плохо – Глеб проводит время не с ней, а со мной. Однако желание показать, что я интереснее, умнее, веселее этой стервозной Оленьки, намного лучше его понимаю и просто идеально ему подхожу, захлестывает волной отчаянного азарта, и меня прорывает: в красках рассказываю Глебу про августовский звездопад – когда звезды висят над самыми крышами – искрятся, переливаются и мерцают, а потом вдруг катятся по дуге, взрываются, оставляя на черном бархате ночи голубоватый отсвет, и гаснут, и главное – успеть за один короткий миг придумать и загадать самое заветное желание.

– А что ты загадала этим летом?

– Ничего.

– Не верю! Ты описываешь дождь из метеоров слишком красиво.

– Если расскажу, желания не исполнятся.

– Да брось. Лично я вообще не верю, что они могут исполниться, если не поднять зад и не приложить усилий. А если к чему-то прикладываешь усилия, это уже не волшебная «сбыча мечт», а только твоя собственная заслуга.

– Когда не чувствуешь в себе сил что-то изменить, остается надеяться на помощь других сил, высших. А еще… иногда желания все же сбываются сами по себе. Правда, слишком поздно: тогда, когда это уже незачем.

– Не увиливай от ответа! – смеется Глеб. – Спорим, ты попросила высшие силы послать тебе болтливого чувака из Сети, а теперь не знаешь, как от него отделаться, да?

– Не угадал. – На самом деле, я много лет мечтала найти кого-то со схожим образом мыслей, но доверять эту страшную тайну Глебу не собираюсь. – Блин, раз уж тебя гложет любопытство, слушай. Я попросила второй сезон любимого сериала, хотя он вроде как официально закрыт, здоровья близким, мира во всем мире и сто баллов на ЕГЭ – чтобы поступить в вуз и уехать далеко-далеко отсюда. Но даже с этим сложно: я все еще не определилась, кем хочу стать. А что загадал бы ты, если бы увидел звездопад?

Он молчит. За его спиной колышется шторка, в оконном проеме медленно проползает серая туча, а я ежусь, хотя у нас нет дождя, а в комнате пышет жаром обогреватель.

– Чтобы брат никогда не пробовал, – тихо признается Глеб и поднимает взгляд к камере, от чего кажется, что он смотрит мне прямо в глаза. – Тогда бы мать не винила себя, не нашла спасение в духовных практиках, а меня… заметила бы, наконец. Не как существо, живущее по распорядку и в тесных рамках, за которые нельзя выходить, а меня настоящего – с проблемами, бедами, дурными мыслями и идиотскими поступками. Перестала бы бояться осуждения людей и хотя бы иногда посещала мою параллельную вселенную.

Я всматриваюсь в его лицо, отделенное тонкой перегородкой экрана и сотнями километров, и замираю: мои отношения с мамой, невзирая на кажущееся тепло и благополучие, точно такие же. Она не лезет ко мне, а я не впускаю ее в свои проблемы. Мир рос вместе со мной, становился опаснее и сложнее, и ощущение, что я с ним один на один, не давало мечтать, верить в себя и крепко стоять на земле, но мама об этом не догадывается.

Раньше о своей маме Глеб упоминал лишь вскользь и с едва заметным сарказмом, но сейчас в его голосе ясно слышатся обида и боль.

– Почему ты не можешь сказать ей? – Двигаю ноут поближе и усиленно подбираю самые точные, правильные и нужные слова, но Глеб пожимает плечами:

– Она не услышит.

* * *

…Суббота начинается не с кофе, а с душераздирающего детского вопля: Алина и мама впервые подстригли Борю, создав из его не по возрасту пышной шевелюры крутую модельную прическу.

Поднялся ветер, до нас добрался московский дождь, от одного вида прибитых к асфальту желтых и оранжевых листьев по коже пробегает озноб.

По закону подлости перед завтраком заканчивается любимый Алинин батон, и я, прихватив зонт, пакет и мятую сотню, бегу в магазин. Однако на подступах к нему случается вот что: на плечо опускается чья-то рука, я быстро оглядываюсь, натыкаюсь на хмурого Серёгу, и сердце уходит в пятки.

– Чего тебе? – Лучшая защита – нападение, поэтому я рывком скидываю его клешню и перехожу в наступление: – Какие-то проблемы? Неужто высшие силы наказали, и совесть проснулась?!

Кажется, этот недотепа догадался, кто повредил его тачку, и собирается предъявить претензии, но с меня взятки гладки: если надо, я подниму такой ор на всю улицу, что придурку придется спасаться бегством. Однако он примирительно вскидывает руки, пятится и лепечет, как испуганная девчонка:

– Да не, я сразу понял, что это ты «наказала» мою тачку. Нет проблем: я ее уже починил и покрасил. Я не то хотел сказать, малая… Слушай, у тебя фотки Борины есть?

Теперь настает моя очередь лепетать:

– Ну, есть. А что, вспомнил, что у тебя, вообще-то, растет сын и он в тебе нуждается?

– Я никогда не забывал! Оступился немного, неправильно себя повел, а теперь Алинка не дает шанса все исправить. Я даже через ее подружек пробовал выйти с ней на контакт, да все бесполезно.

– Ты это своей девушке расскажи…

Обозначив, что разговор окончен, я трогаюсь с места, но промокший, жалкий Серёга опять хватает меня за куртку:

– Послал я Настю на все четыре стороны. Много на себя берет. Душа к ней не лежит! Малая, пожалуйста, замолви за меня словечко перед Алиной. Я готов хоть сейчас жениться. Если не захочет начать все сначала, значит, просто буду Боре деньгами помогать! Серьезно, я могу быть здесь, рядом – в пятницу скатаюсь в Москву по делам, закончу сезон, а потом полгода никуда не отлучусь. Тошно, понимаешь? Вилы! Поговоришь с ней, малая?

Сердце у меня доброе, а Серёга до своего идиотского поступка всегда казался мне неплохим, разве что немного туповатым. И я, до конца не осознавая возможные последствия и ответственность, которую на себя беру, киваю:

– Ладно. Будешь должен!

* * *

Глеб безнадежно испортил мое утро: вместо того чтобы навестить брата, устроил мне экскурсию по незнакомой местности, вел себя так, будто мы – пара, а после и вовсе принялся зазывать в гости, обещая вписать у себя в квартире. И даже дурацкие тесты из разряда «Кто ты из пяти пальцев на руке» не сбили его азарта.

Что ж, перспектива увидеться вживую заманчива до дрожи: я даже дала волю эмоциям и призналась, что очень хочу приехать. Однако на самом деле уже успела свыкнуться с ролью подруги по переписке – так проще избегать суровой правды, прятать голову в песок и, в случае опасности, водружать на нос очки с розовыми стеклами. Я боюсь очутиться в мире Глеба, увидеть его и убедиться, что он сильно отличается от придуманного мной образа. Боюсь, что Оля и впрямь окажется его девушкой, а мне придется изображать беззаботную улыбку. Боюсь, что после расставания с ним и возвращения в привычную среду просто… не смогу собраться. А ворох разрозненных деталек пазла, оставшийся от меня прежней, с удовольствием разворошит каблуками Милана.

– Лучше ты приезжай, – проглотив иголку боли и с трудом уняв взбесившееся сердце, говорю я. – Посмотришь на звезды и загадаешь свои заветные желания. Пусть с опозданием, но тут это точно сработает. Кстати, одно мое давнее глупое желание сбылось.

– Какое?

– В общем… меня выбрали закрывать этот чертов бал…

– Ого! И ты молчала?!

– Пыталась уложить новость в голове и решить, что делать дальше. Подумать только, какой я была тупой. Искала не там, шла в неправильном направлении. Я тоже не хочу никому мстить: статус школьной звезды – совсем не то, что мне нужно.

– Нет, подожди! Это не ради мести. Это мечта детства. Нет ничего плохого в том, чтобы…

– Глеб. Ты же хочешь, чтобы я спихнула ее.

– Нет. Ладно: да, хочу. Она жива-здорова, и нет ничего неэтичного в том, чтобы ее подвинуть. Ты должна показать им всем. Потому что ты самая-самая!

Его слова до сих пор молоточком стучат в висках и отзываются теплом в груди, но Глеб не имел в виду ничего такого: это не было признанием – всего лишь способом поддержать, а я снова выдала желаемое за действительное и среагировала слишком остро.

Во двор медленно въезжает черная машина, из нее выходит пузатый мужичок в трениках с отвисшими коленями и, отворив багажник, выволакивает из него два огромных измазанных грязью мешка.

Я в ужасе отпрыгиваю от окна и кричу:

– Мам, это еще что такое?!

Мама подбегает к зеркалу, быстро расчесывает волосы, одергивает толстовку и со щелчком открывает замок:

– Это Костя, он у меня стрижется. В этом году собрал на даче богатый урожай и поделился с нами. Будем варить икру.

Миша чересчур скоро нарисовывается в дверях, услужливо складирует мешки там, куда указывает мама, плотоядно пялится на нее и – с опаской – на меня. На его толстом, как сосиска, безымянном пальце торчит тусклое желтое кольцо, и я, сморщившись от омерзения и бессилия, сваливаю обратно на кухню.

Остаток воскресенья летит коту под хвост: я чищу кабачки от семечек и зеленой полосатой шкурки, передаю маме, та в поте лица измельчает их в мясорубке, а Алина, вооружившись половником, помешивает зелье, кипящее в кастрюле.

Я даже благодарна чертовой икре – ее приготовление помогает отвлечься от разъедающих душу сомнений насчет Глеба и служит отличной отмазкой от Артёма, изъявившего желание погулять по центру.

Но понимание, откуда и почему на нашем столе взялись ингредиенты, отравляет кровь, и я из принципа не говорю дражайшим родственницам про предстоящий бал. Пусть остаются в неведении – мне ни к чему смешки, сплетни и слухи.

Закрутив крышку на последней банке, я отряхиваю ладони и надолго застреваю в ванной – лежу в облаке душистой фруктовой пены и считаю борозды стекающих по зеркалу капель.

Глеб прав – если сложу лапки, снова замкнусь в своем мирке и начну обустраивать только его, кто поможет тем, кто страдает от несправедливости и произвола придурков, возомнивших себя звездами? А если сопротивляться, такие как мальчик Вася увидят, что это возможно, а подонки вроде Орловой и ее свиты поймут: все возвращается бумерангом. Слишком многие люди поставили на меня. Я не имею права отказаться.

С чистой совестью закрываюсь в комнате, нахожу ролики с участием профессиональных танцоров и честно вникаю во все премудрости танца: как правильно двигаться, как держаться на сцене, но спустя пять минут окончательно понимаю, что едва ли добьюсь на этом поприще успехов – отдавленные кроссовки Артёма и его усталые, плохо скрывающие раздражение улыбочки непременно станут дополнением к нашему номеру.

Тогда я выключаю ночник и вслушиваюсь в неспешную беседу мамы и Алины, доносящуюся из гостиной. Некстати вспоминается обещание, данное Серёге, но я не собираюсь так скоро его выполнять: пусть помучается. Глеб говорил, что душа и тело грешника очищаются через страдания.

Завтра предстоит веселый денек: Милана наверняка продумала адский план, а уж она-то от мести не откажется. Чтобы молниеносно реагировать на ее выпады и держать удар, нужно как следует выспаться.

Я накрываюсь пушистым пледом, но уснуть не получается: в солнечном сплетении ноет и болит. Перед глазами возникает настороженное лицо Глеба, миг – и оно озаряется широкой светлой улыбкой.

За эти недели он стал моей отдушиной, соломинкой, жилеткой… На нем замкнулись все мысли и стремления, от него зависит мое настроение. Кажется, это называется «безответная любовь».

Я приказываю себе не зацикливаться, не думать, не переживать, дрема оттесняет сумрак ночи на задний план, сплетает вокруг знакомую светлую комнату с полками, таящими в глубине множество интересных вещей, и я удивленно озираюсь по сторонам.

Здесь стоило бы прибраться – вытащить наружу то, чем можно и нужно гордиться, выбросить все ненужное, стереть нанесенную временем пыль.

– Хочешь, я тебе помогу?.. – спрашивает стоящий рядом Глеб.

Я с восторгом и радостью смотрю в его темные глаза, ощущаю тепло руки на своей руке и прерывисто вздыхаю. Он подходит еще ближе, наклоняется и целует меня, и грудную клетку заливает нестерпимый жар.

Вздрагиваю, сбрасываю оцепенение и трясу гудящей головой. Приснится же такое!

Глава 29. Глеб

Анастасии Вадимовне я позвонил в воскресенье и объяснил, что для организации мероприятия нам внезапно понадобилось немного денег. На самом деле для меня это огромная сумма: тысяч восемь или даже десять – из расчета по косарю на каждого выступающего, но в ее конверте я видел толстенькую пачку пятитысячных, поэтому так сказал.

Анастасия Вадимовна соглашается сразу, однако, когда я прихожу к ней за деньгами, объявляет: либо я забираю весь конверт, либо она не дает ничего. Так что приходится его взять – ведь я уже заключил с шоблой сделку.

* * *

В актовом зале, украшенном траурными лентами, на сцене устанавливают портреты Макарова и Алисы, ставят стол для цветов.

Народу собирается довольно много. Классы, у которых в это время занятия, снимают с уроков, а таких – вся старшая школа.

Сначала ведущий – Гуськов из класса Алисы – неторопливо излагает причину, по которой мы тут собрались, будто никто этого не знает, а потом передает микрофон директрисе, которая с дрожью в голосе рассказывает, что считает каждого ученика школы своим ребенком и что наши судьбы тревожат ее больше своей собственной. За ней выходят Жанна Ильинична и классная «ашек». Слова Жанны Ильиничны наполнены печалью, а речь ее коллеги сводится к нравоучению о вреде наркотиков, безответственности и глупости, от которой, по ее мнению, мы должны избавляться.

После них наступает очередь Алисиных друзей зачитывать свои речи.

Девчонки и учителя в зале всхлипывают. Видео, которое ребята сделали под песню «One Direction» с беззаботной и счастливой Алисой, вдруг болезненно цепляет и меня. Такое чувство, будто внутри движется лед, сквозь трещины в котором, разливаясь по всей груди, сочится нечто едкое и горючее. Изо всех сил пытаюсь запихнуть это обратно в себя, но получается плохо. Приходится даже выйти из зала, чтобы отдышаться.

Жизнь слепа и несправедлива. И какие бы объяснения ей ни придумывали люди, правильных ответов в ней нет и быть не может. Существуем только мы, наши поступки и их последствия.

Я застреваю в туалете перед зеркалом. Кажется, я изменился. Или черный цвет мне больше идет, или что-то со мной происходит новое. А может, я просто в последнее время слишком много думаю и это отображается на лице?

Сделать бы сейчас селфи и отправить Неле, чтобы она вынесла на этот счет свой вердикт. Но она обязательно ответит нечто вроде: «Парни, делающие селфи в зеркале, поумнеть не могут» или «Это у тебя от волнения живот прихватило», – чем немедленно развеселит, а расслабляться мне еще было рано.

Возвращаюсь в зал, как раз когда наступает момент прощания с Макаровым.

Журкин, Румянцева, Титов и прочие поднимаются один за другим на сцену и зачитывают речи.

«Саша Макаров, наш дорогой одноклассник, был всегда целеустремленным, решительным и смелым. Мы знали его как отличного надежного друга, умного, красивого и доброго человека… Не выразить словами, как нам всем будет не хватать Саши… Ведь пока мы помним наших друзей – они остаются для нас живыми…» – и все в таком духе, однако я слышу во всех голосах искреннюю грусть и волнение. Похоже, их действительно пробрало.

Я рад, что не скатился до мести, пускай и хотел. Я даже немного горд собой. Ну кто лучше меня может выдумать проблему, добиваться ее решения, а после бороться за то, чтобы вернуть все как было?

Когда шобла успешно заканчивает, Гуськов объявляет:

– А сейчас предлагаю посмотреть видео, которое ребята подготовили в память о Саше.

Гаснет свет.

Начинается видео. Играет музыка, и крупным шрифтом выплывает заголовок «Дорогому однокласснику Саше Макарову посвящается», после идут красиво смонтированные слайды, и я на несколько долгих секунд впадаю в прострацию.

Подобного поворота я не ожидал. И никто не ожидал.

На фотках Макаров, однако маловероятно, что это те самые фотографии, которые мне передала Анастасия Вадимовна. Эти были сделаны в школе, за гаражами, на улице во дворах, в подъезде. И почти на всех вместе с Макаровым фигурирую именно я.

Макаров прижимает меня за горло к стенке на физре, Макаров выливает мне на голову кисель в столовой, Макаров пинает меня на детской площадке… И все в таком духе.

Я с трудом пытаюсь сообразить, что вообще происходит, и тут ко мне подлетает классная. Она яростно шепчет:

– Это омерзительно и низко, Филатов!

– Это не я, Жанна Ильинична, – потрясенно лепечу я, словно первоклассник.

– Немедленно все исправь!

– Как?

– Откуда мне знать?

Видео обрывается. Все косятся в мою сторону.

– Филатов! – жестко произносит директриса в микрофон. – Выйди, пожалуйста, на сцену и объяснись.

Шобла возмущенно бухтит на своих местах, остальные присоединяются, так что мне ничего не остается, кроме как встать и на негнущихся ногах подняться на сцену.

Стоять перед уставившимися на меня зрителями мне не впервой, но сейчас я понятия не имею, что говорить. Пауза затягивается, волнение на местах усиливается. Директриса ерзает, классная показывает кулак.

– Все вы знаете, что Макаров не был мне другом, – произношу я в микрофон, но слышу совершенно чужой голос. – Я бы даже сказал, что он был моим врагом. Человеком, которому я неоднократно желал смерти.

По залу прокатывается вздох.

– Теперь Макарова нет. А вместе с ним нет и моих прошлых проблем. Никто ни докапывается, ни кидается, ни пытается самоутверждаться за мой счет. Никто не оскорбляет мою маму и не разбивает мне нос. Все тихо, спокойно, и жизнь моя стала ощутимо лучше. И все же, если бы я мог, если бы что-то зависело от моего желания или воли, я бы, не задумываясь, выбрал ту реальность, в которой Макаров по-прежнему жив. И дело тут не в прощении, как вы подумали. Чтобы простить, нужно время, а у меня его еще не было…

Краем глаза вижу, как Жанна Ильинична яростно жестикулирует, показывая, чтобы я закруглялся.

– Но без Макарова я бы никогда не стал тем, кем я стал, и не смог бы понять то, что понимаю сейчас. Именно Саша научил меня ценить добро и человечность. Научил делать выбор, отличая истинное от поверхностного. Он помог мне стать сильным, независимым и разумным. Показал важность любви, чести и достоинства.

– Большое спасибо, Глеб. – Рядом появляется директриса и хватается за микрофон: – Давайте переходить к концертной части нашей программы.

– И вот сейчас, сегодня, здесь, – тороплюсь я закончить свою мысль, – мы должны быть безгранично признательны ему за этот поучительный урок, который он преподнес всем нам ценой своей жизни.

В общем-то, хорошо, что директриса меня прогоняет. Сложно сказать, в какую степь можно было зарулить, развивая эту тему. И все же главное донести я успел.

Я действительно благодарен Макарову за все испытания, которые мне довелось из-за него пройти.

Ненависть напоминает огонь: с одной стороны, она способна быть беспощадной и разрушительной, а с другой – приносит очищение и избавляет от гнили и ржавчины.

Я выбрал путь очищения.

* * *

– Зачем ты это сделал? – Я подлавливаю Гальского на выходе из зала, когда мероприятие закончилось и все, наконец, повалили на выход. – Для чего подменил фотки?

Пацаны – класс седьмой, идут, оборачиваются, обсуждают меня. Один из них, встретившись со мной взглядом, показывает большой палец. Внезапно я заслужил всеобщее одобрение.

– А че такого? – Гальский смотрит с вызовом, но я чувствую: стоит немного надавить, и он мигом сдуется.

– Это из-за того, что я расплатился с тобой не деньгами?

– Я тут узнал, что ты всем ребятам денег пообещал, а от меня решил отделаться домашкой? Я что, по-твоему, такая дешевка?

– Думал, тебе домашка важнее.

– Откуда же мне было знать, что у тебя деньги есть? – Глаза его воровато бегают. – Просто в условиях рыночных отношений преимущество всегда у того, кто заплатит больше.

– Хочешь сказать, что тебе кто-то заплатил, чтобы ты вот так меня подставил?

– Наверное, я не должен называть тебе его имя, но у каждого секрета есть своя цена…

– Да пошел ты! – Я отпихиваю его от себя. – Мне все равно, кто это. Вы такие жалкие все. И как мне могло прийти в голову, что вас может что-то исправить? Это вы сами создали Макарова, потому что такими баранами должен кто-то управлять.

– Тебя зовут Глеб? – Возле нас появляются две девчонки из десятого и отвлекают меня от Гальского.

– Святоша меня зовут.

Они смеются так, словно я пошутил.

– Это мы знаем, – говорит одна из них. – Но не знали, что Глеб.

– А, ну ок. – Я не понимаю, что еще можно на это ответить, но они не уходят, зато Гальский, воспользовавшись возможностью, сваливает.

– Я – Лена, а она Таня, – сообщает зачем-то девчонка.

– Это здорово. Прекрасные имена.

Я вспоминаю вдруг, что собирался написать Неле, чтобы рассказать, как все прошло, и тороплюсь сбежать от них. Но Лена останавливает:

– Ты очень хорошо сказал. Честно и смело.

– Да, – подтверждает Таня. – Было очень круто!

– Спасибо, – немного смущаюсь я.

После такого комплимента сразу же слиться некрасиво, однако взгляд выхватывает в толпе Румянцеву, и я тут же догадываюсь, кто подогнал Гальскому фотки с издевательствами надо мной.

Извиняюсь перед девчонками и бегу ее догонять, а догнав, хватаю за локоть и немного оттаскиваю в сторону.

– И чего ты этим добилась?

– Фу, Святоша, убери от меня свои лапы, – делано морщится она, пытаясь освободиться. – Чего тебе от меня надо?

– Деньги хочу отдать за речь и траты на кинопроизводство.

– Я тебя не понимаю.

Не пересчитывая, вытаскиваю из кармана несколько тысячных купюр и кидаю ей под ноги. По ним, не заметив, тут же пробегает мелкий мальчишка. Одна из бумажек, подхваченная порывом воздуха, отлетает в сторону. Румянцева наклоняется, чтобы собрать деньги, а я ухожу.

Забираю в раздевалке куртку и, не дожидаясь, пока отпустят, отправляюсь домой. На сегодня я и так достаточно засветился.

* * *

Вечером мама опять в унылом настроении. В следующую субботу у Мишки день рождения, она купила ему в подарок очередной свитер и переживает, подойдет ли тот по размеру. Заставляет меня его мерить, но мне он заметно мал, так что она начинает причитать, что Мишка несчастный, потому что не смог вырасти таким же крепким и здоровым, как я. Что ему хорошо бы пройти витаминный курс, а еще лучше отправить его на море, но это стоит безумных денег, которых у нас нет.

Закрывшись в ванной, я пускаю в раковину струю воды, сижу и смотрю, как она течт.

Я готов отдать все, что у меня есть, лишь бы это прекратилось. Я бы очень хотел, чтобы мама была счастлива, и ее жизнь наконец наполнилась каким-то созидательным смыслом. Чтобы она думала о будущем, строила планы и радовалась.

В конце концов, Мишка еще совсем молодой и не инвалид. Посидит немного в своем рехабе, оклемается и заживет нормально. Люди и после тюрьмы восстанавливаются, находят работу, заводят семью.

– Не лей много воды, – кричит мама. – Ты же знаешь, что тарифы поднялись. Страшно подумать, сколько они нам в этом месяце насчитают.

Мне хочется их обоих встряхнуть и сказать, что вот Макаров хотел жить, но не может, а они могут, но не хотят. Однако ничем хорошим это не закончится.

Глава 30. Нелли

Будильник надрывается пронзительной трелью, ему аккомпанируют заунывный дождь и завывания ветра в открытой форточке. Сразу вылезать из теплой постели я отказываюсь: бунтую, торгуюсь с собой и наконец принимаю неизбежное: понедельник, осень, семь утра.

Мама тихонько стучится в дверь и, опасаясь разбудить Бореньку, заглядывает в проем:

– Неля, завтрак готов. Оладьи с кленовым сиропом и чай с шиповником, как ты любишь.

Ценю маму за умение создать нужную атмосферу: вернуть меня к жизни в такое гнилое утро могут только хрустящие блинчики в сиропе и кипяток с ароматом лета.

Превозмогая дрожь, поднимаюсь, шаркаю в ванную, там прихожу в себя под теплыми струями воды и долго разглядываю свою физиономию в незапотевшем островке зеркала. Так себе… До красы и гордости школы недотягиваю, а Оле Румянцевой вообще уступаю по всем статьям. Сегодня Глебу предстоит ответственное мероприятие, а меня ждет репетиция танца в паре с Артёмом, но свои проблемы волнуют гораздо меньше, чем возможные неприятности далекого друга.

Приканчиваю блинчики, допиваю чай, облизываю пальцы и, незаметно вытерев их о футболку, оживляю мирно спавший на столешнице телефон:

«Желаю удачи! Я с тобой».

В кои-то веки у мамы в салоне нет утренней записи, она не спешит, и я увязываюсь за ней – мой зонт остался в тепле и уюте шкафа, а дождь разошелся до ливня. Я пристраиваюсь под мамин, поднимаю жесткий воротник и, вцепившись в лямки рюкзака, затягиваю шарманку:

– Ма-а-ам…

– Снова вызывают к директору? – не на шутку пугается она, но я мотаю головой:

– Нет! Я хотела спросить о другом. Вот смотри: допустим, есть парень…

– У тебя появился парень?

От приправленной дурацким сном мысли, что Глеб мог бы быть моим парнем, екает в груди, щеки вспыхивают, но я неловко перепрыгиваю лужу и злюсь:

– Да не у меня! Точнее, не парень… Блин. Сделаем вид, что я этого не говорила.

Мама едва сдерживает торжествующую улыбочку, а я злюсь еще сильнее и рычу:

– Ладно! Чисто ги-поте-ти-чески! Как распознать: относится ли парень к девушке как к другу или с его стороны нечто большее?

– Очень просто. Попробуй вызвать у него ревность! – огорошивает мама, и мне становится дурно. Она целует меня в лоб и, оставив теплую рукоятку зонта в моей руке, вбегает на заднюю площадку гостеприимно распахнувшего двери автобуса. – Удачного дня! Напиши, что приготовить на ужин!

– Я задержусь. У меня репетиция! Олимпиады по физике…

Разворачиваюсь и бреду по разбитому тротуару к школе. От низких туч и тяжелых раздумий болит голова.

– Какая еще ревность? Это работает вовсе не так!..

Конечно же, мама неправа, у нее весь мир вращается вокруг любви, будто ничего другого не существует в природе. Но от ее предложения на лице расползается глупая улыбка. Я бы многое отдала, чтобы посмотреть, как Глеб ревнует, только вот с его стороны не было и намека на недовольство, когда я говорила про Артёма. Так, праздное любопытство. Вывод напрашивается сам собой, и он неутешительный. Мы просто друзья. Пора успокоиться. Точка.

Я прихожу в школу одной из первых, вместе с техничкой заваливаюсь в пустой сумрачный класс, по доброте душевной помогаю ей проветрить помещение, протереть доску и расставить стулья. Занимаю свой, на отшибе, и долго всматриваюсь в осень за окном.

Интересно, в Москве тоже ливень?

До столицы всего ночь на поезде, однако погода в моем городе иногда кардинально отличается от столичной: когда там валит снег, здесь сияет солнце, когда нас одолевает дождь, там стоит жара.

Если прогнозы все же совпали, надеюсь, что Глеб взял зонт.

Постепенно в класс сползаются сонные соученики, почти все со мной здороваются. Прогресс налицо: в прошлом мае о такой чести я не могла даже помыслить.

Висит гробовая тишина, разбавляемая гудением люминесцентных ламп и глубокими тяжкими вздохами, – пасмурное утро не располагает к бодрости и пустому трепу.

Я подавляю зевоту, прикрываю глаза, но цоканье каблуков Миланы заставляет мгновенно проснуться: ее я узнаю даже по звуку шагов.

Как ни странно, звезда молча плюхается за свою парту и, отрешившись от мира, углубляется в телефон. Только явление Артёма отвлекает ее от переписки: тот без стеснения машет мне и подмигивает:

– Нелли, не забыла? После шестого урока, только ты и я…

Прищурившись, Милана наблюдает за нашим приветствием, вишневые губы кривятся – не иначе как от выступившего яда.

Я пожимаю плечами, елейно улыбаюсь и отвечаю Артёму:

– Обижаешь! Только об этом и думаю!

Время занятий тянется, как вязкий кисель.

По совету Миланы я весь день начеку: ожидаю неприятностей, но их чудесным образом не случается – на переменах звезда и ее верные фрейлины разглядывают косметический каталог, в столовую не идут вообще, зато Клименко берет в буфете томатный сок, бежит через весь зал и устраивается рядом.

– Ну как, готова? – Медовые глаза лучатся оптимизмом и неприкрытым интересом. – Сегодня в нашем распоряжении малый зал. Елена занята, ключи у меня. Отработаем движения.

Он крутит на пальце связку с номерком кабинета, похабно скалится, но невинно хлопает медовыми глазами.

По спине ползут мурашки: он как кленовый сироп. Сладкий, липкий, и, кажется, я его переела…

Жадно глотаю минералку, давлюсь и хриплю:

– Тебе придется сложно, ибо я не умею даже нормально ходить и падаю на ровном месте.

– Я видел… – кивает он, намекая на позорную запись и мои трусы в цветочек, а я краснею как рак. – Не переживай. Ты в надежных руках.

– Попробую не отдавить тебе ноги. Я пойду, Артём. И ты лучше не опаздывай на физику!

Пасмурная промозглость за окнами перетекает в ранний вечер, в коридорах царит полумрак, хотя стрелки часов едва подкрались к трем пополудни.

Впереди вразвалочку шагает Артём, но, вспомнив обо мне, останавливается и заботливо отставляет локоть:

– Не повтори эффектную сцену с падением. Не хочу, чтобы малышня пялилась на твой зад.

В глубине души я бешусь и бунтую: на мой зад он не имеет решительно никакого права, но на деле с готовностью цепляюсь за его руку.

Странное предчувствие покалывает кончики пальцев, но я прибегаю к доводам разума и отгоняю паранойю: мы вместе по велению завуча. Просто танец. Просто совместный проект.

Артём подбирает в связке нужный ключ, чертыхаясь, с трудом проворачивает его в замке и впускает меня в малый зал – кабинете с высоченным потолком и черными глухими шторами на окнах.

– Добро пожаловать в логово ведьм! – провозглашаю я. – Здесь изредка показывают научно-популярные фильмы, а в остальное время царит кромешная тьма. Обожаю это место! В пятом классе наши общие товарищи решили, что оно идеально подходит мне в качестве жилья, и заперли меня тут до самого вечера.

Я нашариваю на стене выключатель, и над невысоким постаментом у стены вспыхивают ряды ярких ламп. Артём щурится, словно породистый кот, и, присвистнув, осматривается:

– Крипота. У меня мурашки размером со слона.

– Привыкай!

Я вздыхаю, прохожу к допотопному компьютеру, стыдливо спрятанному за ширмой, и обнаруживаю у монитора диск с названием: «Anoice. Autumn waltz», приготовленный Еленой. Щелкаю мышкой, и по помещению, попутно всколыхнув шлейф воспоминаний о недавней «междугородней» прогулке с Глебом, разносится нежный, искажаемый эхом мотив.

Артём в два шага оказывается рядом.

– Слышал, ты имеешь представление о танцах. Тогда будем действовать по старой схеме и просто доведем номер до автоматизма. Все получится, главное, чтобы на сцене не сдали нервы.

Он кладет на талию горячую руку, притягивает меня к себе и увлекает в танец, а я превращаюсь в желе. То есть, наверное, именно так себя и чувствует желе: ни сил, ни воли, ни связных мыслей.

Артём вовремя уворачивается от моих тяжеленных ботинок и подсказывает:

– Представляй на полу квадрат. Держи спину прямо. Расслабься.

И вдруг происходит то, чего я так страстно желала в начале сентября и до одури боялась в последние дни: его ладонь сползает ниже поясницы, в глазах зажигаются огоньки, похожие на отблески горящих спичек, а идеальный рот расползается в приторной ухмылке.

Я выпутываюсь из не в меру крепких объятий и отстраняюсь, но в следующий миг Клименко взвивается:

– Нелли, что не так?! Я помогаю, как могу. Постарайся не сбиваться с шага!

– Все так, прости… – бубню я, тщательно скрывая смущение. Мне показалось. Или нет?

Неопределенность становится комом в желудке. Приоритеты сместились, домогательства местной звезды больше не являются пределом моих мечтаний, но на репетициях мне придется оставаться с Артёмом наедине, причем в опасной близости.

Поскорее отделавшись от назойливой опеки Артёма, я влетаю в подъезд, первым делом достаю телефон и, переводя дыхание, хриплю:

– Глеб, как все прошло? Надеюсь, ты справился. А я откажусь, пожалуй. Моим партнером будет Клименко. Он ко мне лезет и заставляет нервничать. То есть я понимаю, в вальсе не обойтись без тесного контакта, но… Так ли нужно участвовать и блистать на дурацком школьном мероприятии? Это желание запоздало лет на десять!

Мне необходимо облегчить душу, найти поддержку и проверить в действии теорию мамы. Глеб должен разозлиться, отговорить меня от участия, согласиться, что наша идея изначально была тупой, приправить все сказанное шуткой и разрядить обстановку, и тогда я собственноручно наберу номер Миланы и с легким сердцем объявлю, что готова отойти в сторону.

Отправляю Глебу голосовое и, прислонившись к холодной обшарпанной стенке между первым и вторым этажами, жду ответа, но мой далекий друг не появляется в Сети.

Глава 31. Глеб

Когда мы с Нелли затевали тот спор, я понятия не имел, чего именно ждать. Просто представлял себя на месте Макарова. Что хожу весь такой важный, а все вокруг подобострастно заглядывают в глаза, угождают и слушаются. И что больше никому не приходит в голову меня подкалывать или делать из моих фоток мемы. Стоит достать сигарету, и перед носом вспыхивает с десяток огоньков зажигалок. И еду в столовой можно брать без очереди, и кажется, будто меня уважают и любят, не нужно озираться и постоянно быть начеку, готовясь дать отпор.

На деле же получилось вот что: когда после своей немного пафосной, но по большей части совершенно искренней речи о Макарове я ощутил внезапный прилив всеобщего дружелюбия и симпатии, то неожиданно растерялся. У меня не получалось принимать это внимание как должное, я смущался и отвечал, что дело не в смелости, а в том, что у меня не было другого выхода, и, если бы не ролик Гальского и не требование директрисы, я бы и рта не раскрыл. Гальский же весьма умело подстроился под ситуацию, объявив мне, что я его должник, а для всех остальных прикрыв свой гадкий поступок «лучшими побуждениями» и стремлением восстановить справедливость. Однако, оказавшись перед директрисой, обвинил во всем Румянцеву, которая якобы угрозами заставила его так поступить. Родителей Румянцевой вызвали в школу, и я почувствовал себя виноватым, хотя точно знал, что сделал все возможное, чтобы избежать всеобщих неприятностей.

Шобла, получив обещанные деньги, осталась очень довольна и как-то сразу прониклась ко мне доверием. В среду ко мне даже подошел Титов и позвал после школы к себе в гости. Я знал, что они иногда заваливались всей компанией к нему или к Моргуновой и зависали на квартире до прихода родителей. Дружить с ними я, конечно, особенно не рвался, но было любопытно посмотреть, что они там делают и чем вообще живут.

– Чтобы быть популярным и уважаемым, необходимо общаться с людьми, даже если они тебе и не очень нравятся, – советовала мне Румянцева, и пусть я уже не особенно стремился к этой мифической популярности, к Титову все-таки решил сходить.

Но одно дело заявиться за гаражи и с идиотским вызовом изображать храброго портняжку, и совсем другое – непринужденное приятельское общение. Мне хорошо давалось отгораживаться и защищаться, но совсем не получалось изображать расслабленное дружелюбие. Нет, за эти годы я не стал относиться к членам шоблы свысока и не затаил на них обиды, но и потребности сблизиться не ощущаю. Так что, пока мы идем до дома Титова, я кое-как поддерживая разговор с Юсуповым и ругаю себя за то, что принял это предложение.

Их шутки я не понимаю, ржать и материться на всю улицу не умею, а когда на узкой дорожке Ляпин, размахивая руками, случайно задевает женщину, и я за него извиняюсь, они снова косятся на меня, как на ненормального.

Румянцева тоже идет с нами, но держится от меня подальше, делая вид, будто не замечает, и у меня такое чувство, что это я поступил с ней некрасиво, а не она со мной.

Все-таки захотеть стать Макаровым было страшной глупостью. У меня никогда не выйдет превратиться в кого-то хоть сколько-нибудь похожего на него. Для этого, кроме смелости, дури и упрямства, нужны иные качества, которые одним желанием и силой воли не наработаешь. Жесткосердечность, например, или надменность. Ограниченность и тщеславие. Чтобы стать звездой вроде Макарова, недостаточно одного пофигизма. Который, как выяснилось, мне тоже не потянуть.

Квартира у Титова трехкомнатная и просторная. Не то чтобы богатая, но чистая и без лишней мебели. Как я понял, его родители не возражают против того, что он приводит друзей, считая, что лучше уж он будет отрываться дома, чем болтаться по улицам. Моя мама тоже стала разделять такой подход, но только после Мишкиных злоключений.

Все без приглашения заваливаются в большую гостиную и, словно самые усталые в мире люди, бросаются занимать диван и кресла. Титов приносит с кухни тазик с рисовым салатом, хлеб и пластиковые тарелки. Остальные вытаскивают из рюкзаков кто что принес: пакеты с соком, чипсы, сезонные яблоки, орехи.

Пристроившись возле подоконника, я с интересом наблюдаю за их слаженной суетой. Откуда-то появляется бутылка вина и еще какая-то бутыль с мутной желто-белой жидкостью внутри. По разговорам понимаю, что это яблочный самогон. Вообще, благодаря маме, алкоголь меня совершенно не интересует, но от слова «самогон» веет стариной и аутентичной загадочностью. Прошлым летом на даче местный дед часа полтора с упоением рассказывал нам с ребятами о хитростях самогоноварения: как устроен аппарат для его получения, на чем ставят брагу и каких вкусов можно добиться. Бывает, например, самогон на дубовой щепе, на меде, на кедровой скорлупе, на кожуре апельсина с корицей, на цветах липы и березовом соке. Дед говорил, что самогоноварение – это искусство, и он очень опечален тем, что уникальные рецепты и технологии из-за прихода на рынок импортной бормотухи скоро совсем исчезнут. Короче, если бы тогда этого деда записать на рекламный ролик, то самогон можно было бы продавать дороже любого шотландского виски.

Поэтому, когда Равиль протянул мне пластиковый стакан с жидкостью, пахнущей прелыми листьями, я не стал отказываться.

Ребята чокались, я тоже подошел и тюкнулся своим пластиковым стаканчиком о прочие.

– Офигеть, Святоша, ты пьешь? – От удивления Румянцева забывает о своей обиде.

На ней широкая вязаная темно-синяя кофточка с глубоким вырезом, в котором поблескивает серебристая цепочка.

Я пожимаю плечами. Журкин одобрительно кивает, одним махом вливает в себя содержимое стакана и недовольно морщится:

– Фу! Пойло.

– Не нравится – не пей, – фыркает Ляпин, и я понимаю, что самогонка его.

Делаю небольшой глоток, пытаясь распробовать вкус, но спиртово-прелый запах так шибает в нос, что поначалу вкуса не ощущается. Только по горлу и дальше по пустому желудку разливается тепло. Журкин протягивает надкусанное яблоко.

С яблоком дело идет лучше. Я допиваю стакан, и на меня мгновенно накатывает приятное ватное расслабление, будто я был навьючен тяжеленными мешками, а теперь они свалились и вместе с усталостью появляется небывалая легкость.

– Спасибо, что позвали, – неожиданно говорю я.

– Да чего там, – отмахивается Титов. – Десять лет проучились и ни разу вместе не пили.

Все ржут.

– Вообще-то, я не пью, – решаю я прояснить ситуацию.

– Ну да, конечно, мы видим, – гогочет Журкин и подает Ляпину знак. – Налей ему еще.

– А правда, что твой брат доехал автостопом до Архангельска и обратно? – Слева от меня возникает Моргунова.

– Понятия не имею.

– Вы не общаетесь?

– Нет.

– Я слышал, что твой брат грабанул ювелирку, – встревает Равиль.

– Тогда бы он сидел, – отвечаю я.

Но на самом деле я и правда не знаю ничего о Мишкиных похождениях.

– А твоя мать тебя заставляет молиться?

– И ты реально хочешь стать монахом?

– А почему ты все время ходишь один?

– Ты серьезно простил Макарова?

Вопросы сыплются со всех сторон, я коротко отвечаю, и это похоже на квиз: стоит ответить, как сразу прилетает следующий вопрос. Ляпин всовывает мне в руки второй стакан. И чтобы избавиться от создавшегося напряжения, я машинально выпиваю. Теперь уже во мне не усталость и легкость, а внезапный прилив сил и радости.

Надо же, выходит, я им все же интересен и все это время был интересен. И они вроде бы не такие тупые, как казались раньше.

Поначалу мы болтаем о школе и, смеясь, вспоминаем ситуации, где сталкивались в противостоянии, а после играем в крокодила и по-настоящему веселимся. Все дурачатся, подкалывают друг друга и смеются. Не ждал, что у меня получится, но я тоже перестаю напрягаться и становлюсь самим собой. Я им определенно нравлюсь, и чувствовать это непривычно и приятно.

Ляпин снова наливает, Журкин, стоя на четвереньках, изображает нечто похожее на быка, Румянцева не сводит с меня глаз, Моргунова уселась на коленки Титову, Равиль хохочет, утирая слезы. Картинка отчетливо фиксируется в моем сознании, вызывая странное чувство, словно это происходит в какой-то другой жизни, и не со мной, а с каким-то другим Глебом Филатовым, у которого все хорошо.

Забывшись на мгновение, я снова вспоминаю, как все обстоит в действительности, и лезу за телефоном. Я проверяю его каждые пятнадцать минут. Румянцева уже пошутила, что я жду маминого звонка, но ее никто не поддержал. На самом деле я жду сообщения от Нелли.

Между нами что-то произошло, но я так и не понял до конца, что именно.

В понедельник я планировал рассказать ей про свой «триумф» – именно так я и собирался это назвать, пока она не прислала голосовое о том, что думает отказаться от своих танцев, потому что к ней лезет этот горный павлин. Было приятно слышать, что она ему не рада, но я, все еще прибывая на волне боевого подъема и немного злясь на маму за непрекращающиеся уныние и апатию, бодро ответил, что борьба на то и борьба, чтобы идти к своей цели, невзирая на преграды. И что мне тоже не нравилось курить за гаражами и получать тумаки в раздевалке, но все это я делал осознанно, шагая путем страданий к просветлению и освобождению.

– Извини, но у тебя в голове какая-то каша, – говорит Неля в ответ на мое послание. – Просветление, цели, звездность… Такое ощущение, что тебя подожгли и теперь ты просто тупо полыхаешь.

– Ты злишься?

– Нет, блин, радуюсь.

– Так я же тебя поддерживаю и хочу, чтобы ты всем доказала, что ты самая лучшая. А если я буду потакать твоему нытью, ты станешь такой же вечно печальной и несчастной, как моя мама.

– Нытью? – вспыхивает она. – Ты правда это назвал нытьем? Засунь себе такую поддержку сам знаешь куда.

– Хорошо. Засуну. Больше слова не скажу.

Она перестает отвечать. Я тоже. Я даже спать ложусь, долго ворочаюсь, потом не выдерживаю.

– И тебе даже не интересно, как у меня все сегодня прошло? – в надежде перевести тему, пишу я, дополнив сообщение улыбающимися смайликами.

Неля не в Сети, но не проходит и минуты, и зеленый кружочек загорается.

– Мне было очень интересно, но после сегодняшних твоих слов я уже и не знаю, зачем мне все это.

– Рассказать?

– Как хочешь. Я уже сплю и смогу ответить только завтра.

– Послушай, скажи, пожалуйста, прямо, в чем я провинился?

– Нет, Глеб, здесь я тебе не помощник. Если ты не понимаешь, то с этим уже ничего не поделаешь.

Я переслушиваю ее первое сообщение, и до меня сразу же доходит, в чем дело. И как только я мог так лажануться?

– Прости, я сморозил глупость. – Я вскакиваю и принимаюсь расхаживать по комнате, записывая голосовое. – Ты, конечно, не должна делать того, чего не хочешь. И я даже очень этому рад. Этот Артём… В общем, не нужен он тебе. Может, попросишь поменять партнера? Или… Ты права. Откажись совсем. Оно того не стоит. А хочешь, я ему позвоню? Дай мне его телефон!

Я еще много чего наговорил тогда вдогонку, взбудораженный и разозленный на себя, что я такой тормоз, и на Артёма, что он козел, потом рассказал про свое мероприятие, но никакого «триумфа» в этом рассказе уже не фигурировало. Признался, как испугался, увидев ролик, и что чуть не расплакался, когда вспоминали Алису, однако, несмотря на это и череду последующих сообщений во вторник с утра, Неля открыла их только после трех.

– Ты был прав. Я сегодня проснулась и поняла это. Утро вечера мудренее. Сдаваться нельзя, да и Артём мне нравился. Нравится, – она поправляется, но в голосе звучит неуверенность. – И спасибо за поддержку, я ее оценила. А за тебя очень рада, надеюсь, теперь твоя жизнь наладится.

Я определенно улавливаю в ее словах грусть и совершенно растерялся. Она будто о чем-то умалчивает, недоговаривает, скрывает, словно все еще обижается, хоть я и признал свою вину, извинился и готов на все, лишь бы ей помочь.

– Пожалуйста, давай поговорим по видео, я хочу видеть твое лицо и сказать тебе кое-что важное, – пишу я, решив, что дольше носить в себе все это и притворяться просто другом я не могу. Пусть отфрендзонит, пусть пожалеет, мне все равно, но слышать, как она отдаляется по неясным причинам, было совершенно невыносимо.

– Сегодня не получится. Но я могу позвонить тебе завтра днем. Время точно пока не знаю. Я напишу.

– А сегодня вечером спишемся?

– Сегодня я занята.

Ее внезапная холодность, словно остужающий душ, не дает сосредоточиться на школьном. Я копаюсь в себе и прихожу к выводу, что без ее радости и участия любые победы теряют свой вкус. Ведь если бы не она, я бы никогда не стал ни за что бороться, жил себе и жил, терпел, как привык. Лишь с ее появлением все изменилось и раскрасилось. Приобрело смысл и надежду. Я с ужасом думаю, что, если Неля вдруг исчезнет из моей жизни, я снова уйду в свое внутреннее заточение и закроюсь там на тысячу замков. Но я этого не хочу. Мне нужен воздух, солнце, звезды, которые существуют только у нее.

С трудом дожидаюсь среды, пишу ставшее уже привычным «Доброе утро» и жду хоть какой-нибудь весточки. Но весь день тишина…

* * *

Звонок раздается в тот самый момент, когда Журкин, поднявшись с колен, под дружный хохот объясняет, что изображал ягненка. Вскочив, я бегу на кухню. Меня пошатывает, и, быстро умывшись под кухонным краном, я вытираюсь своей же рубашкой. На то, чтобы взглянуть в зеркало, времени не остается, я очень боюсь, что Неля отключится и больше не позвонит.

– Привет! – Я жизнерадостно улыбаюсь в камеру и, увидев наконец впервые за эти дни лицо Нели, ловлю себя на мысли, что хочу ее крепко-крепко обнять и расцеловать. Я так рад, что с трудом сдерживаю эти глупые порывы.

– Что с тобой? – Она критически вглядывается в экран.

– А что?

– Ты какой-то мокрый и странный.

Из комнаты доносится громкий гогот.

– Ты в гостях?

– Да, так получилось. Я не планировал.

– Но мы договаривались созвониться?

– Так мы и созвонились!

– Ты хотел что-то сказать мне важное.

– А я и здесь могу! – На меня накатывает прилив глупой храбрости. – Я вообще готов выйти на улицу и кричать про это! Хочешь, я пойду на улицу?

– Глеб? Ты пьяный? – Ее глаза удивленно расширяются. – Вот уж чего я от тебя не ожидала.

– Это фигня, – запальчиво говорю я. – Это завтра уже пройдет, а я хочу сказать о том, что не проходит… И, возможно даже, никогда уже не пройдет…

Я настраиваю камеру прямо перед собой – так, чтобы смотреть ей прямо в глаза и следить за реакцией, но тут ощущаю на плече чью-то руку, резко оборачиваюсь и немедленно оказываюсь лицом к лицу с Румянцевой. Она чмокает меня прямо в губы и, нежно прильнув к моей груди, заглядывает в камеру.

– Привет! – Румянцева машет Неле рукой и глядит на меня чистым взором. – Это та самая твоя вебкамщица, что ли? Разве ты ее еще не послал?

Я отталкиваю Румянцеву, но она хохочет и цепляется за меня, а когда мне наконец удается с ней справиться, Неля уже отключилась и не отвечает, сколько я ни перезваниваю.

Глава 32. Нелли

Небо наглухо затянули серые тучи, над крышей соседнего дома кружит стая птиц, будто кто-то подбросил вверх горсть шелухи от семечек, и ее разметал по округе взбесившийся осенний ветер. В классе мрачно и холодно – сердобольная Татьяна Ивановна разрешила нам сидеть в куртках, но не спасает даже верная косуха.

Я чувствую себя больной и разбитой. Глупой, слабой, потерянной, никчемной.

Никакой ревности Глеб не продемонстрировал, но это полбеды: он впервые меня не услышал. Пропустил сказанное мимо ушей, не понял, не посочувствовал, не защитил.

Никто не обещал мне безоговорочной преданности – да и глупо было ее ожидать от знакомого по интернету.

Никто не должен со мной нянчиться: ловить каждое слово, предугадывать желания и вытирать сопли. Пусть поначалу Глеб и проявлял интерес, это не значит, что идиллия продлится вечно.

Наш шутливый спор предполагал подобный исход, Глеб руководствовался здравым смыслом, а вот мой хваленый разум отказал, как только я увидела его фото и улыбку, обращенную мне. Именно мне…

– Кузьмина, поведайте нам, что такое магнитное поле! – нудит физичка; я вздрагиваю, прихожу в себя и судорожно соображаю:

– Ну… это… особый вид материи… посредством которой осуществляется взаимодействие между движущимися зарядами…

– Достаточно! Так вот, ребята… – Она вдохновенно пускается в объяснения, а я снова отворачиваюсь и безучастно пялюсь в окно.

Нет, Глеб почти сразу рассыпался в извинениях и произнес то, что я очень хотела услышать, но каждый раз вымогать его внимание ультиматумами и истериками – идея не из лучших.

Слишком уж далеко Москва от моего серого скучного городка, и в ней нет места угрюмой девчонке с периферии.

В девятом классе нас заставляли учить письмо Татьяны к Онегину, и тогда глупая слабая героиня меня взбесила. Однако теперь я понимаю: она была по-настоящему крутой. Решилась на искренний, взрослый поступок – признание – и сделала все, что в тех обстоятельствах от нее зависело. И пусть Онегин оказался напыщенным индюком и не проникся чувствами Татьяны, зато ей больше не пришлось ни о чем сожалеть и вечно ждать у моря погоды.

Я тоже больше не могу предаваться бесплотным мечтаниям и держать в душе комок изматывающих противоречий – сомнений, обиды, боли, надежды, благодарности и… привязанности к Глебу. Мы договорились созвониться после школы, и я расскажу, что он мне нравится – сильно и по-настоящему. А потом задам главный вопрос: «Что мне делать?»

О взаимности с его стороны я стараюсь не думать – такой вариант событий кажется фантастическим. Скорее всего, Глеб растеряется, попытается подбодрить, а потом потихоньку сольется, а я, как и подобает другу, все пойму и перестану его доставать. Мне не впервой прятаться за броней и переживать испытания молча, но от мысли, что дальше по жизни придется идти без него, становится трудно дышать.

* * *

Я до одури волнуюсь перед предстоящим разговором, поэтому и репетирую на износ. Клименко второй день проявляет чудеса выдержки, держит при себе грабли, тактично указывает на ошибки, подбадривает и помогает. На удивление, у меня начинает отлично получаться: движения отточены и доведены до автоматизма, я не дергаюсь, не лажаю и не держу в голове следующий шаг – он волшебным образом получается сам. К тому же я научилась считывать малейшие изменения мимики Артёма, улавливать напряжение его мышц, подстраиваться и импровизировать – танец нас в хорошем смысле сблизил и сдружил.

Он неплохой парень – немного напыщенный и самовлюбленный, но к тому обязывает идеальная внешность и денежки отца. С ним бывает прикольно и весело, но в груди, в самом дальнем ее уголке, поселилась гнетущая тревога.

Глеб точно в меня не влюблен и ничего взамен не предложит.

Неужели мне больше никто не ответит в любое время дня и ночи? Никто не выслушает, не утешит, не даст совет?

Вдруг накрывает кошмарное одиночество, я спотыкаюсь и едва справляюсь с желанием разреветься, но Артём не дает упасть, ставит музыку на паузу, вырастает рядом и щелкает перед носом пальцами:

– Нелли, Земля вызывает, прием! Ты сама не своя. Так сильно переживаешь?

– Ага. – Об истинных причинах хандры говорить не хочется, поэтому я увиливаю от темы: – Мы должны все сделать идеально, чтобы никто не смог предъявить, что нас выбрали незаслуженно! Страшно не оправдать доверие. Да и… Елена в случае провала живьем сожрет.

– Окей! Тогда давай запишем наш урок. Ты пересмотришь его дома и проанализируешь ошибки – так их будет легче исправить. – Артём достает телефон, но недоброе предчувствие сжимает нутро, я пищу:

– Не беспокойся. Запишу на свой! – Выуживаю трубку из кармана рюкзака и устанавливаю на нерабочей колонке, направив камеру к сцене.

Артём запускает трек сначала, берет меня за руку и обхватывает талию.

Старательно отсчитываю ритм и повторяю шаги. На душе погано: не реагировать на флюиды Клименко невозможно, но, если бы Глеб оказался рядом и прикоснулся вот так, я бы, наверное, свалилась замертво.

Прислушиваюсь к себе, кошусь на губы Артёма, и тот замечает.

Я мгновенно подаюсь назад, но ладонь на спине становится каменной, взлетает выше и ложится на затылок. А в следующую секунду его губы накрывают мои, и волна горячего… испуга, омерзения и бессилия подкатывает к горлу.

Хочется оттолкнуть этого недоумка, треснуть кулаком в живот и послать подальше, но я беру себя в руки. Я переживаю первый поцелуй с реальным парнем – звездой школы, – разве не таким он и должен быть?

И осознание настырно стучит молоточком по темечку: таким он не должен быть совершенно точно.

– Ты красивая. Сложно было сдержаться… – шепчет Артём мне на ухо. Музыка превратилась в монотонный гул, ноги заплетаются, голова кружится. Никак не определюсь, чего мне хочется больше: прополоскать рот холодной водой или попросить Артёма продолжить, но он отваливает, рассыпается в тысяче извинений и заключает меня в примирительные объятия, из которых я мгновенно выворачиваюсь:

– Все нормально. Давай сначала! Черт, я имею в виду репетицию!

* * *

Я бесшумно прикрываю за собой входную дверь, оставляю ботинки на полочке, крадусь в комнату и предусмотрительно запираюсь изнутри. Приглашение Алины присоединиться к чаепитию игнорирую – не соблазняюсь даже запахом свежей выпечки по новому рецепту и сплетнями из жизни селебрити.

Падаю на диван, вытягиваю уставшие убитые ноги, кусаю губы и наконец даю волю слезам.

Мне совсем не нравится такой план покорения мира, мне, черт побери, противно и больно… Но я не могу рассказать об этом Глебу – ведь друга у меня больше нет.

Он не звонит, хотя сам вчера настаивал на разговоре, и мое признание, вероятно, обернется катастрофой. Вся моя жизнь – разрушения, хаос и катастрофа.

Я стираю со щек черные борозды потекшей туши, старательно подрисовываю новые стрелки, раскрываю ноут и, прерывисто вздохнув, нажимаю на значок камеры. Глеб отвечает почти сразу, но странно растягивает слова и несет ахинею. Фоном орет музыка и раздаются громкие голоса. Судя по дебильной улыбочке и незнакомому интерьеру, он не дома и изрядно накидался, значит, никакого признания не выйдет. Да и не нужно оно никому – это тупое признание… Такое же тупое, как я сама.

От разочарования немеют губы, слабеют руки, щиплет глаза, в груди разливается крутой кипяток.

Рядом с пьяной физиономией Глеба возникает еще одна – в ней я мгновенно опознаю Оленьку Румянцеву и отчего-то не удивляюсь. Она целует Глеба в губы, прилипает к нему, машет мне и радостно скалится:

– Привет! – Радушие сменяется брезгливостью: – Это та самая твоя вебкамщица, что ли? Разве ты ее еще не послал?

Оля виснет на Глебе, он с глупой улыбкой пялится в экран, а я захлопываю ноутбук и закрываю глаза.

В нашем странном общении не было ни любви, ни дружбы, оставалась лишь надежда на честность и взаимное уважение. Но он врал. С самого начала и обо всем.

Его, успешного и яркого, забавляла переписка с фрикшей, возможно, где-то рядом даже сидела его девушка Олечка и подсказывала каверзные вопросы, а потом они обсуждали меня и смеялись…

Телефон оживает, но я сбрасываю звонки. Шум дождя сливается с шумом в ушах, рыдания раздирают горло, пальцы дрожат, я падаю в пропасть и вот-вот разобьюсь.

Отчаяние, просверлившее в груди дыру, внезапно отключается, боль понемногу стихает, и душу заполняет холодная ярость.

Я закончу тем, с чего начала.

Докажу ему, что у меня тоже есть жизнь. И есть парень.

Нахожу видео сегодняшней репетиции, бесстрастно наблюдаю за танцем парочки на тускло освещенной сцене, их коротким поцелуем и замешательством розоволосой девчонки.

Морщась, скриню момент поцелуя, где Артём выглядит особенно убедительным, а я – увлеченной, увеличиваю кадр и бросаю в диалог с Глебом.

«Хорошего вечера».

Глава 33. Глеб

– Почему ты не встаешь? – Мама пихает меня в спину и, откинув одеяло, требовательно трясет за плечо. – Еще пять минут проваляешься – опоздаешь в школу!

– Я не пойду, – не раскрывая глаз, я ныряю под подушку.

– Как так? – ахает она и, сняв подушку с моей головы, трогает лоб. – Температуры нет.

– Есть, – шепчу я. – Еще какая.

– Кончай придуриваться. – Ее теплая сухая ладонь прижимается к щеке, потом к шее. – Я чувствую, что все в порядке. Поднимайся.

– Мне плохо, – упрямо говорю я и, раскрыв глаза, смотрю в мамино рассерженное лицо. – Мне очень плохо!

– В каком месте тебе плохо?

– Везде. Я никуда не пойду. Не хочу и не могу.

Она выглядит растерянной и несколько секунд мнется, словно собираясь спросить, что случилось. Но вместо этого лишь бросает с тяжелым вздохом «ладно» и отдает подушку.

Я рад, что она не стала ничего спрашивать, потому что все равно не смог бы ничего объяснить. Мама уходит и возвращается с градусником.

– Померь на всякий случай. А потом напиши мне. Но не звони. Я все равно отключу звук.

Через пять минут входная дверь за ней захлопывается, и я силюсь заснуть, но уже не могу. В голову лезет всякая ахинея, от которой я не мог избавиться всю ночь, задремав лишь под утро.

Чувствую себя не просто разбитым, а раздавленным, как сырое яйцо, тягучее содержимое которого вытекает из треснувшей скорлупы. Меня тошнит и знобит, однако мама права – температуры нет.

Под столом валяется телефон. Вчера я со злости шибанул его о стену, но поднимать не стал. Хорошо бы он раздолбался, иначе меня обязательно потянет снова смотреть эту тошниловку. Другими словами назвать фотку, которую прислала Неля, я не могу.

Нет, я знаю, что заслужил месть за то, что, вместо запланированного разговора пошел к Титову, что пил и так по-дурацки разговаривал с Нелей, за слова Румянцевой и поцелуй. И Неля совершенно права, ткнув меня носом в мои же косяки, потому что облажался я со всех сторон. Однако она не понимала одного. То, чем она пыталась меня подколоть, для меня вовсе не стеб. Успей я сказать ей вчера все, что собирался, скорей всего она бы так не поступила, но я был и остаюсь для нее всего лишь сетевым другом, чувства которого попросту не берутся в расчет. Откуда ей знать, до чего я дошел?

Я нехотя поднимаюсь и тащусь в душ. После нагретой постели кожа тут же покрывается мурашками, изнутри пробирает озноб. Голова тяжелая, во рту вкус прелых яблок.

Убеждаю себя, что все дело в похмелье, но не уверен.

Мне хочется то ли разрыдаться, то ли умереть. Я стою, упершись обеими руками в кафельную стену, а по спине стекают потоки воды. Таким несчастным я не чувствовал себя, наверное, никогда. Я отлично умею дать отпор и зализываю раны без особых драм, я научился жить с обреченностью и спокойно сношу несправедливость, но сейчас не могу совладать с бешеным штормом нахлынувших чувств. Вода скапливается возле голых ступней, и мне кажется, что, закручиваясь водоворотом, я утекаю вместе с ней через сливное отверстие в бесконечную канализационную черноту.

Я не имею права обижаться на Нелю и предъявлять на нее свои права. Их у меня нет и не было. Она мне ничего не обещала. Ее жизнь и моя – две абсолютно разные точки во Вселенной. Объяснить это себе я способен и даже в состоянии принять, но у меня не получается освободиться от тепла и нежности, от страстной потребности в ее внимании, от горячих снов с поцелуями, от звука ее голоса и неизменного присутствия рядом: в компьютере или телефоне, словно она уже часть меня, а я – часть ее, ведь я тоже всегда у нее под рукой.

Представляю ее себе всю: от кончиков светло-розовых волос до голых ступней, которые я бессовестно разглядывал, когда в один из наших разговоров она полезла под диван, чтобы вытащить закатившуюся игрушку племянника. Перед глазами тонкая, облегающая грудь маечка и широкая умопомрачительная улыбка, гладкие округлые плечи и взгляд, в котором я добровольно и блаженно тону.

Тело мое, согревшись, горит, сердце рвется на части, а беспощадное воображение подкидывает все новые и новые картинки. Одна прекраснее другой.

Третья истина буддизма утверждает, что избавиться от страданий возможно лишь посредством избавления от желаний. Но как?! Как от них избавиться?

* * *

Телефон все же не сдох. Достав его из-под стола, я первым делом открываю профиль Нелли и, едва не поддавшись соблазну снова взглянуть на то фото, быстро отыскиваю перечеркнутый красный кружок и устанавливаю блокировку пользователя. Никаких объяснений не будет. Иначе я совсем расклеюсь и выложу ей все, а она не должна винить себя и оправдываться, пусть уж лучше считает меня отбитым придурком – так ей будет проще принять исчезновение удобного портативного друга. Нет, я не собираюсь, громко хлопнув дверью, пропадать навсегда, но мне нужно время, чтобы, победив себя, вернуться к ней через месяц или два – спокойным, мудрым, смирившимся и избавившимся от желаний. А пока во мне все бушует, я просто не имею права мучить ее собой.

До самого вечера я лежу в кровати, пока серые тени не затягивают потолок и не начинается проливной дождь. Мама приходит домой, включает в коридоре свет и, ругаясь на погоду, заглядывает ко мне.

– Спишь?

– Угу.

– Ты не написал про температуру.

– Я спал.

– Весь день?

– Угу.

– А я по дороге вашу математичку встретила, она спрашивала про тебя. Ты даже не ел?

– Нет.

– Так как с температурой?

– Нормальная.

– Очень странно. – Мама взволнованно заходит в темную комнату. – Можешь объяснить, что болит? Врача по новым порядкам, пока еще не при смерти, не вызовешь, но я могу позвонить Татьяне Сергеевне и проконсультироваться.

– Не нужно. Пройдет. Полежу немного, и завтра все будет хорошо.

– Да? – Она выдерживает паузу, а потом, понизив голос, интересуется: – Ты что, влюбился?

Этот вопрос как удар под дых. Я не знаю, что отвечать, мы с мамой никогда такое не обсуждали. Я стеснялся ее, а она – меня, словно вопросы любви не касались нас по определению. Врать я ей не хочу и говорить про это тоже, поэтому просто молчу, и мама с тяжелым вздохом уходит, но через десять минут, переодевшись в домашнее, возвращается.

– Ты же мужчина, Глеб, – с упреком произносит она. – Я, конечно, не знаю, сейчас новые порядки и стиль взаимоотношений, но мужчины все равно в этих вопросах обладают особой привилегией. Привилегией добиваться взаимности, не стесняясь показать симпатию. Женщин украшает скромность, а мужчин – решительность. Не навязчивость и приставучесть, а проявление желания завоевать свою возлюбленную во что бы то ни стало. Совершить ради нее поступок, покорить ее, влюбить в себя. Все это в твоих руках. И в руках каждого представителя сильного пола, так уж повелось исторически, только отчего-то, увы, мало кто этой привилегией пользуется то ли из-за лени, то ли от неуверенности в себе, то ли от недостатка фантазии. Но ты же, Глеб, не такой. Я тебя прекрасно знаю. Ты упрямый, умный и смелый. И я не могу представить себе девушку, которая не ответила бы тебе взаимностью. Просто противно видеть тебя в таком состоянии!

Не дожидаясь ответа, она выходит. И я действительно потрясен. Слова не о принятии и покорности, а о сопротивлении и борьбе из маминых уст звучат как откровение. Мне словно приоткрылась некая другая ее сторона, о которой я и не догадывался.

К сожалению, мама не знает, о чем говорит.

На следующий день я, как и обещал, старательно делаю вид, словно все в порядке. И для мамы, и для учителей, и для своих новых приятелей. На общаге ко мне на заднюю парту подсаживается Румянцева. Настырности ей не занимать.

– А чего тебя вчера не было? – начинает допрос она, как только учительница заводит монотонную лекцию о социальных нормах.

– Отвали, а? – прошу я, стараясь не смотреть в ее сторону.

– Давай мириться? – неожиданно предлагает она. – Я неправа, но и ты тоже.

От нее приятно пахнет цветочными духами, и голос звучит не заносчиво и насмешливо, как обычно, а по-доброму, словно на самом деле я ее совершенно не знаю, и за привычным цинизмом скрывается способный на чувства человек.

– Ладно, – я все же поворачиваю к ней голову, и наши глаза встречаются, – чего ты хочешь?

Ее миленькое лицо с топорщащимися черными волосами светлеет, а на губах появляется тихая улыбка. Оля тянется к моему уху и, прильнув чересчур близко, шепчет:

– Тебя.

Меня тут же бросает в жар. Еще этого с самого утра не хватало! Я оглядываю класс в поисках места, куда бы пересесть, но она быстро хватает за руку.

– Я пошутила. Оставайся. – Взгляд у нее вроде бы пристыженный, но в глубине голубых глаз я замечаю искорки затаенного лукавства.

Она играет мной. И это вроде бы неуместно, но я ловлю себя на мысли, что так, может, и лучше. Мне нужно выйти из зоны добровольного некомфорта и зажить обычной, нормальной жизнью без чудачеств, молчания и тотального одиночества. Этого я добивался, к этому шел, и сейчас самое время для серьезных перемен.

Больше за весь урок Румянцева не произносит ни слова, и я понемногу оттаиваю.

– Идем курить? – предлагает она на перемене.

– Я бросил, – отвечаю я, и она, вместо того чтобы отправиться за гаражи вместе со всеми, молча следует за мной на литературу.

Эта ее покорность временная и расчетливая, и я прекрасно понимаю, что, стоит немного расслабиться, и она снова начнет свои провокационные штучки. Доверия ей нет, но зато она здесь, рядом, смотрит на меня с кокетливым интересом, и нетрудно догадаться, что в ее ближайших планах как минимум повторение поцелуя по дороге домой. Задаюсь вопросом, хочу ли я этого, и прихожу к выводу, что хочу. Почему бы и нет? Как говорится, клин клином. Румянцева симпатичная, и целоваться с ней мне даже понравилось, особенно если представлять в этот момент, что это не она. Злюсь на себя за такие мысли и принимаю решение дойти с ней до всего, что она позволит, не закрывая глаз и четко фиксируя в сознании происходящее. Ибо, чтобы избавиться от приносящих страдания желаний, я должен выместить из своего сознания воображаемый образ и заменить его реальным.

Поэтому, когда мы выходим после седьмого урока из школы и она предлагает пойти к ней, я не отказываюсь, полностью отдавшись на волю обстоятельств.

Олина двушка состоит из ее маленькой комнаты со складным диванчиком и маминой спальни с огромной застеленной леопардовым покрывалом кроватью посередине.

И как только мы оказываемся на ее пороге, Румянцева сразу же переходит в наступление. Обхватывает меня за шею, прижимается всем телом, тянется за поцелуем и подталкивает к кровати.

Я думал, мы сначала хотя бы поговорим или она предложит чай. Но ей не до чая – она вся дрожит и пылает, торопливо расстегивает блузку и дышит, как после километрового забега. Ее нетерпеливое возбуждение перекидывается и на меня. Помогаю ей справиться с блузкой, хватаю за затылок и, притянув к себе, целую глубоко и долго, не закрывая глаз.

Если бы я был влюблен, то наверняка волновался и хотел произвести на нее впечатление. Но единственная моя цель – забыться, и я забываюсь, до тех пор, пока не обнаруживаю себя без рубашки распластанным на кровати. Румянцева самозабвенно целует мне грудь и спускается ниже, ее тело страстно извивается, и мне приятно не только от ее ласк, но и от общей человеческой близости: тепла разгоряченной кожи, дыхания, цветочного запаха, окутывающего ее всю. Прикрываю глаза буквально на секунду и в то же мгновение Румянцева бесследно исчезает, а на ее месте появляется Неля. От неожиданности нахлынувшего видения я вздрагиваю и, не давая ему разрастись до чего-то большего, резко сажусь.

– Что случилось? – Оля испуганно хлопает глазами.

Она успела раздеться до трусов, но я отворачиваюсь в поисках рубашки. Сомнений нет: не уйди я сейчас, все, что случится дальше, будет происходить не с ней.

– Извини, – я сглатываю застрявший в горле ком возбуждения. – Давай как-нибудь потом. В другой раз. Сейчас я не могу.

– Я что-то сделала не так? – Губы ее дрожат, еще немного – и она расплачется.

Наклонившись, я быстро целую ее и натягиваю рубашку.

– Все хорошо. Это только мои проблемы. Не бери в голову.

– Но, блин! Святоша, что за хрень? – взрывается она. – Ты совсем дебил? Пожалуйста, не уходи! Ты мне очень нравишься. Очень-очень. Уже давно. Уже два года или, может, три.

– И где же ты была раньше? – бросаю я, выходя в коридор.

Ответ мне не нужен – я и без нее знаю, что дело в Макарове. Любой связавшийся со мной тоже превратился бы в изгоя.

Я быстро снимаю с вешалки куртку и отпираю дверь. Прикрывшись блузкой, Румянцева разъяренно выскакивает из комнаты и осыпает меня матом и проклятьями.

Возразить мне нечего. Со всеми ее эпитетами в свой адрес я согласен. Такого чудака на букву «м», как выражается Гальский, надо еще поискать.

Глава 34. Нелли

Ночь прошла паршиво: одолевали мысли о предстоящем мероприятии, где я непременно опозорюсь, об Артёме и незапланированном поцелуе – в полусне мне хотелось протереть рот дезинфицирующей салфеткой; а потом перед глазами неизменно вставал Глеб – то нервный и дерганый, то улыбчивый и спокойный, то рассеянный и пьяный. Он собирался мне что-то сказать, но рядом каждый раз возникала Олечка и намертво присасывалась к его губам, а я в гневе и негодовании разбивала ноутбук о стенку.

Я просыпаюсь раньше будильника и, отчего-то свято уверовав, что ссора с Глебом мне просто приснилась, первым делом проверяю телефон.

И вдруг обнаруживаю себя в черном списке.

Резко сажусь, продираю глаза, и в затылок вонзается иголка мигрени.

– Это еще почему? – Я обновляю страницу, и подозрение сменяется осознанием того, что Глеб заблокировал мой аккаунт.

Ну конечно же: играть со мной ему больше неинтересно, и пафосные речи о моей уникальности, звездности и необходимости победить в борьбе любой ценой сразу иссякли.

Меня колотит, в голову приходят сотни остроумных фраз вдогонку, но, пока я определяюсь, как достать и побольнее задеть этого придурка, негодование сходит на нет, а на ресницах выступают едкие слезы.

– Серьезно? Нет, ты серьезно это сделал?..

Обманул, втерся в доверие, повел себя как последняя скотина, слил в унитаз все, что у нас было, да еще и заблокировал!

В сердцах швыряю телефон на тумбочку, нарезаю круги по комнате, застилаю диван и выравниваю складки на пледе. Не помогает: желание заорать во весь голос только крепнет.

От Артёма прилетает дурацкий смайлик и пожелание доброго утра, но я оставляю сообщение непрочитанным, потому что пока не решила, простить его или высказать все, что думаю о его выходке. Взваленная на плечи миссия – да еще и без поддержки Глеба – тяготит все сильнее. Нет желания видеть Артёма и терпеть на себе его руки, а идея сбросить Милану с трона потеряла всякий смысл.

Мечты и стремления, управлявшие мной до встречи с Глебом, кажутся мелкими, ничтожными и глупыми. Ежедневное общение с ним происходило не ради победы над школьной звездой, а потому, что мне был нужен он сам.

Но этот придурок отшвырнул меня, как бродячего щенка, да еще и демонстративно захлопнул дверь перед самым носом.

За окнами снова цедит противный дождик, у меня ломит виски, настроение валяется где-то в районе плинтуса.

Не позавтракав, линяю из дома – как обычно, без зонта, и холодные капли заливаются за ворот косухи, попадают в глаза и текут по щекам.

Мне грустно и страшно, от ноющей боли натурально мутит – вселенная опять схлопнулась до размеров маленького унылого городка, четырехэтажной школы и восьмиметровой комнаты. Даже если случится невозможное: мы с Клименко завоюем первое место в общешкольном зачете, и Милана признает поражение – мой вечер после бала все равно пройдет в одиночестве и тоске за пошивом наряда для куклы или чтением книги. Как и все последующие вечера.

Я вхожу в класс и, не поднимая головы, шагаю к галерке. По новой традиции, со мной охотно здороваются, но я бы предпочла оставаться изгоем, белой вороной, злобной ведьмой, лишь бы никто не лез с душеспасительными беседами.

– Кузя, ты нездорова? – склонившись над партой, сочувствует Паша, и я отмахиваюсь:

– Ага. Критические дни. Отвали.

Подспудно жду, что доморощенный недостендапер подхватит эту тему и вынесет на всеобщее обсуждение, но он молча уходит. Его сменяет Артём.

– Нелли, что с тобой? – Он занимает соседний стул, двигается ближе, в виноватом щенячьем взгляде читается тревога и обреченность. – Слушай, это же я, да?

– Что – ты? – Мне непонятно, о чем речь, и он терпеливо поясняет:

– Ты такая из-за меня?

Может, рассказ о вероломстве и подлости столичного кретина облегчил бы мои страдания, но адресовать его Артёму я не могу. Пожимаю плечами и выдавливаю улыбку, призванную показать, что со мной все отлично.

– Я такая, потому что сейчас восемь утра, четверг и осень. И Татьяна со своими проверочными работами первым уроком.

Подперев кулаком подбородок, рисую круги на полях черновика, разглядываю сонных птиц, нахохлившихся под крышей соседнего дома, а на грудь камнем давит предательство Глеба.

Да, я грубила ему – точно так же, как грубила всем, кто пытался подобраться слишком близко, а он не реагировал на колкости и демонстрировал заинтересованность. Чем и подкупил. Но моя защитная реакция была вызвана отлично работающей интуицией. Я с самого начала подозревала, что дело нечисто: с его внешностью и умом он мог бы всухую обставить даже условного Артёма. И жалобы на тяжелую судьбу лузера в его исполнении выглядели недостоверно, потому что Глеб чуть ли не дословно повторял мои собственные фразы. Я глупо и нелепо поддалась на пустой треп, потеряла бдительность и теперь страдаю. Поделом.

После физики меня и Клименко освобождают от занятий. Мы бросаем в рюкзаки учебники и тетрадки и по распоряжению самого директора идем в малый зал.

Атмосфера в логове ведьм под стать сопливой осени снаружи – те же холод, сырость, безысходность и мрачность. Вальс вгоняет в депрессию: даже в глубокой старости первые же его аккорды будут воскрешать в моей памяти эти беспросветные дни.

Я несколько раз сбиваюсь с шага, наступаю Артёму на ноги, извиняюсь и вот-вот разревусь. Он останавливается и раздраженно сдувает со лба волнистую челку.

– Нелли, меня достала эта неопределенность. Ты сама не своя. Может, все же поговорим?

– Не сейчас! Давай заново! – Я упрямо становлюсь в центр сцены и жду, но Артём мотает головой.

– Э, нет. Перекур! – Он садится на пыльный бордовый ковролин, поймав меня за запястье, вынуждает неуклюже плюхнуться рядом и краснеет как рак. – В общем… признаю: я вчера поторопился. Прости. Дело в том, что рядом с тобой я теряюсь: не знаю, как себя вести, волнуюсь, переживаю – поэтому и косячу. Даже твое имя как будто обязывает к обращению на «вы». У меня никогда не было таких сложностей с девчонками…

Клименко в своем репертуаре: и в разговоре по душам умудряется похвастаться своим послужным списком.

Я морщусь, но он снова понимает все неправильно:

– Ты больше не берешь меня в расчет? Я совсем тебе не нравлюсь?

Медовые глаза транслируют неподдельное отчаяние, и сердце екает.

А почему я, собственно, мучаюсь из-за какого-то недоумка, которого никогда не видела в реале, когда прямо передо мной сидит сам Артём, переживает и не знает, куда от волнения деть руки?..

– Нет, ты мне нравишься! – выпаливаю я, хотя вовсе не уверена, что правильно употребила это слово. – Мне… нравится с тобой общаться. Дело не в тебе, просто у меня сейчас проблемы. Дома. А тут еще и выступление. Не приходилось быть в центре внимания и представлять школу на таких соревнованиях. Навалилось одно на другое. В общем, полная хрень.

Глеб сразу бы включился в беседу и принялся выяснять, что стряслось, а Артём лишь тянется к рюкзаку, делится со мной банкой колы и вдруг признается, что тоже волнуется:

– Если опозоримся, спросят все равно с меня. Так что… можешь смело наступать мне на ноги, падать и лажать.

Я собираюсь поспорить, что это как раз он списывает меня со счетов, но вовремя замечаю, что Клименко пошутил: кривая ухмылочка сменяется широченной улыбкой, в воздухе витают флюиды искренней симпатии и уверенности, что вместе мы победим. Кружится голова.

Позволяю Артёму себя обнять, но от поцелуя уворачиваюсь: мне абсолютно точно не понравилось с ним целоваться, а представлять на его месте Глеба – это полное дно.

Домой я возвращаюсь вымотанной до предела: по пути проверила телефон, но Глеб так и не снизошел до объяснений, а я по-прежнему в черном списке. Зато выясняется, что на сайте объявлений на одну из моих Барби нашелся покупатель и даже перевел аванс.

В пекарне на углу покупаю торт, закрываюсь в своей норе и ем его ложкой прямо из коробки – несмотря на переизбыток сахара и калорий, в груди ноет и печет.

Кого я обманываю: чувствовать себя брошенной паршиво. Почти так же паршиво, как наблюдать за маленькой Людочкой Орловой, гордо восседающей на плече старшеклассника. Или как в день рождения задаваться вопросом, почему папаша не хочет меня знать. Или как оказаться запертой в логове ведьм…

Перед сном я ненадолго выползаю к семье: забив на поздний час, неунывающая троица затеяла игру: взрослые дамы ползают на четвереньках, изображая коров, а мелкий демоненок хохочет во весь беззубый рот. Все-таки я люблю свою ненормальную семейку. И все эти годы не впадаю в черное отчаяние только благодаря ей.

Приглашаю домочадцев на кухню, включаю чайник, делюсь тортом и, наблюдая за идиллией, молча отсиживаюсь в уголке.

– Ты стала какой-то тихой… – беспокоится мама, но я говорю, что ей показалось. К тому же Алина видела, как Артём провожал меня до подъезда, и наверняка доложила об этом во всех подробностях.

– Я волнуюсь, мам. Завтра выступаю на Осеннем балу.

Алина давится чаем, кашляет, вытирает проступившие на глазах слезы и ошалело моргает:

– Ну ничего себе! Такой чести даже я не удостаивалась!.. И ты так безразлична? Кто твой партнер?

– Артём.

– А где ты возьмешь платье?!

– Не беспокойтесь, в школе есть концертные костюмы. Елена сказала, что мне все выдадут…

Едва я произношу это, обе дражайшие родственницы вскакивают и устремляются к шкафу: я и забыла, что их общая религия запрещает облачаться в пыльные шмотки из дешевого капрона. Даже Боря подползает к распахнутым створкам, вытягивает из полированного нутра какой-то жуткий блестящий палантин и задумчиво перебирает краешек пухлыми пальцами.

Под шумок сваливаю к себе в комнату, зашториваю окно и ложусь на диван.

Все хорошо. В моей жизни все хорошо, правда!

Милана больше не достает, одноклассники наконец заметили, что я существую, а завтра мне предстоит блистать на балу с Артёмом, который, кажется, всерьез вознамерился стать моим парнем.

А Глеб… Пусть катится к своей Олечке. Звезд он никогда не увидит.

Глава 35. Нелли

Традиционный Осенний бал уже лет пятнадцать проходит в предпоследнюю пятницу сентября. К участию привлекают даже изгоев и лузеров – всем найдется работенка по способностям: оформление сцены, пошив костюмов, рисование плакатов. А если руки совсем кривые – озадачат декламированием пафосных стихов или исполнением веселой песенки.

С трудом усмирив одуряющее волнение, я ковыляю к ржавой калитке. На вытянутой руке болтается вешалка с полиэтиленовым чехлом, волосы стянуты в тугой пучок и заколоты невидимками, в голове крутятся напутствия мамы и Алины, что нужно верить в себя.

Дражайшие родственницы все утро порхали надо мной с косметичкой и феном. По случаю выступления доченьки-неудачницы мама даже собиралась отпроситься с работы. Я бы очень хотела пригласить ее и показать, каких небывалых высот достигла, но вместо этого сказала, что родителей в школу не пускают.

Подол длинного шифонового платья Алины подметает желтые листья, окурки и пыль. Спохватившись, я поднимаю руку повыше и оглядываюсь на окна родной квартиры.

Рама приоткрыта, в ней чуть заметно колышется занавесочка.

Мама, сестра и Боренька наверняка переживают почище, чем я.

Чтобы не разреветься, кусаю губу и ускоряю шаг.

У турников курят парни, по случаю праздника облаченные в костюмы с иголочки, в фойе прихорашиваются девочки в пышных платьях разных цветов и фасонов.

Серьезные дяди и тети – важные шишки из Министерства образования – в сопровождении директора и нескольких бледных преподавателей направляются в учительскую.

В актовом зале исступленно кипит работа: Паша, Вовочка и еще трое дуболомов из параллельного класса, натужно крякая, переставляют декорации, молоденькая учительница ИЗО рисует на стене гуашью вереницы желтых листьев.

Занятий нет только у старшеклассников, но заинтригованная малышня, не обращая внимания на звонок, гроздьями висит на створках хлипкой от старости двери.

Я ищу взглядом Артёма и, узрев его гордую, обтянутую черным пиджаком спину, наконец обретаю подобие спокойствия. Ныряю в пыльную подсобку-гримерную, задвигаю тяжелую портьеру, стиснув зубы, натягиваю концертный наряд со светлыми балетками и смотрю в зеркало.

Перехватывает дыхание, кончики пальцев покалывает статическое электричество: в нем кто угодно, только не я. Может, одна из подружек Глеба… Только намного красивее и ярче!..

Глубоко вдохнув, выхожу в люди. Даша и Анечка прекращают что-то живо обсуждать, выпучив глаза, бегут ко мне и устраивают допрос с пристрастием:

– Нелли, в каком салоне делала прическу и мейкап?

– Дай визитку мастера!

– Из какого бутика платье?

– Новая коллекция или распродажа?

– Обижаете… Естественно, новая. Купила на каникулах, когда была в Москве.

– Наверное, стоит кучу денег…

– У меня там богатый друг.

Фрейлины Миланы с подозрением косятся друг на друга. Они делают вид, что верят в мой бред, однако на всякий случай меняют тему:

– Хорошо разучила танец? На какой стадии ваши отношения с Артёмом?

– Не все сразу! Скоро узнаете! – Я многозначительно подмигиваю, и в груди распухает эго: все же возвыситься над серой массой чертовски приятно. Теперь я понимаю, почему звезды идут на все ради внимания и власти: это наркотик, от которого не так-то просто отказаться!..

Подлые ренегатши не утруждают себя даже банальными проявлениями приличия и откровенно игнорят свою некогда лучшую подругу Милану. Та сидит на самом крайнем кресле последнего ряда и, безучастно наблюдая за беготней и воплями вокруг, надувает пузыри малиновой жвачки.

Кажется, по причине невостребованности Милана впала в депрессию и окончательно сдалась: не комментирует мои недостатки, не ставит подножки, не посылает ехидные ухмылочки, не плюется ядом.

Теплая рука придерживает мой локоть, и передо мной вырастает Артём:

– Привет! Сногсшибательно выглядишь.

– Благодарю. Старалась не ударить в грязь лицом… – Чудесное превращение Миланы обратно в тихоню Людочку меня не на шутку тревожит, и я тихо шепчу: – Как думаешь, что с ней?

– С кем? А, с Орловой… – Артём понимающе кивает. – Видишь ли, я попросил ее быть аккуратнее на поворотах и никого не доставать. Она все осознала. Неплохая девчонка…

– Ах, вон оно что… – Клименко ждет благодарности, но я не просила его меня спасать.

Высвободив руку, я отхожу подальше и с поддельным интересом слежу за репетицией вокалистки из девятого: девчонка звонко поет о том, как прекрасен этот мир.

Савкин и Бобров заметно возбуждены: подмигивают, причмокивают и посылают мне сальные улыбочки. В обычной ситуации ответом им бы стал поднятый вверх средний палец, но теперь я не имею морального права на подобные выходки.

Постепенно собираются гости: ученики, их родители и причастные к мероприятию учителя.

Завуч бледна, от нее несет корвалолом – от характерного терпкого запаха я снова начинаю паниковать.

– Кузьмина! Красавица! – Она одобрительно гладит меня по плечу, но тут же напрягается: – Где Клименко? Живо в малый зал на прогон! У вас пятнадцать минут!

– Сейчас найду! – Артёма опять нигде нет, я мечусь в его поисках, расталкиваю малышей, выбегаю в коридор и налетаю на Милану – потускневшая звезда в одиночестве подпирает плечом стену возле входа в логово ведьм.

Бормочу дежурное извинение и, внутренне подобравшись, чинно проплываю мимо, но подножек или тычков не следует.

– Нелли, подожди! – вдруг окликает Милана. – Желаю удачи. Сегодня твой звездный час.

Я оборачиваюсь послать Милану подальше, но обнаруживаю, что она не глумится: в чистых глазах блестят слезы, губы дрожат. В памяти мгновенно оживают воспоминания о детстве и нашей дружбе: тогда Люду частенько обижали мальчишки, а я пускала в ход кулаки. Может, зря я так плохо о ней думала? Одна добрая фраза – и обиды, копившиеся годами, рассеиваются, будто их никогда не было. Как же хочется ее простить!..

– Спасибо, Люда, – прочистив горло, пищу я.

Мы долго смотрим друг на друга, выжидая, опасаясь, не веря, и она вдруг улыбается:

– Классное платье. Выступи с честью, не подведи школу.

В коридоре сияет осеннее солнце, квадраты света лежат на обшарпанном линолеуме, над ними мерцают золотые пылинки. И тут я понимаю, что нахожусь не в своей реальности, не в своем платье, не в своей коже. Я ведь знаю: Милане попало от требовательной мамы. Этот бал ей гораздо нужнее, чем мне. В отличие от меня, ей есть что терять.

– Люд… Хочешь, выйди вместо меня, а? – Я смотрю ей прямо в глаза, и они нисколько не изменились с того далекого лета дружбы. – У нас один размер, платье подойдет… А я просто пойду домой!

– Неля, я не готовилась… – перебивает Милана и, шагнув ближе, чеканит каждое слово: – Никому не отдавай то, что твое по праву. И не показывай слабости, иначе по ним ударят, поняла?

Подошедшие друзья-недостендаперы рушат волшебство момента и выводят меня из оцепенения:

– Девчонки, не нас ждете?

– Эх, Кузя, какая же ты красивая… – стонет Паша. – Ты мне с пятого класса нравишься. Не знала?

– Но-но-но! Я бы попросил!.. – В поле видимости нарисовывается Артём и оттесняет размечтавшегося Савкина к простенку. – Она занята!

У меня больше нет ни претензий к Милане, ни желания изображать несуществующие отношения, но я все равно подыгрываю Клименко и с придыханием сообщаю:

– Да, дорогой Пашенька, ты опоздал.

Шутка заходит, присутствующие хохочут, я тоже не могу сдержать улыбку.

Слишком взрослые актеры в роли старшеклассников всегда вызывали у меня приступ испанского стыда, а идиллические картинки крепкой школьной дружбы раздражали до зубовного скрежета. Но подростковые сериалы все же не врали: вот он, головокружительный красавец Артём, учится в моем классе, а дружелюбная атмосфера настраивает на сентиментальность и наворачивается на глаза слезами счастья. Мамина мудрость внезапно претворилась в жизнь: может, мы и правда переросли склоки?

Подтягиваются ребята – благообразные парни и девочки с горящими глазами и пылающими щеками.

Плотные шторы в логове ведьм раздвинуты – теперь это просто старый, давно нуждающийся в ремонте кабинет, где отродясь не водилось нечисти.

Артём помогает мне взобраться на возвышение сцены, вслух отсчитывает такт и, опустив на талию теплую руку, демонстрирует несколько эффектных шагов, а я стараюсь не отставать.

Одноклассники с восторгом разглядывают нас, и я впервые в жизни расправляю в их присутствии плечи и наслаждаюсь таким простым и уютным чувством вовлеченности в коллектив. Сколько я потеряла, сторонясь их… Рассказать бы Глебу. Кажется, мы оба очень сильно заблуждались.

Интересно, как он там?..

– Кузьмина, Клименко, готовы? Три минуты! – Растрепанная голова Елены возникает в дверях, и мы толпой устремляемся к актовому залу.

Он уже набит под завязку: гости стоят даже у стен и в проемах между рядами кресел.

Постаревший лет на двадцать директор восседает в окружении проверяющих из министерства и с каменным лицом взирает на нас.

Если я собьюсь или растянусь во время выступления и опозорю честь школы, мне никогда больше не сойдут с рук розовые волосы и прогулы без уважительных причин…

Артём, уловив мой мандраж, ободряюще подмигивает:

– Смотри только на меня и забудь про публику. Мы сделаем это, потому что самые крутые.

Коленки подкашиваются, к позвоночнику будто приварили железный лом, но я, выпрямив спину, легко поднимаюсь на сцену.

Раздается осенний вальс, который теперь навсегда ассоциируется с потерей чего-то светлого: друга, шанса, момента… Артём подхватывает меня жесткими ладонями, и мы плывем на волнах музыки: смотрю в медовые глаза и отключаюсь от мира.

Я доверяю ему, и доверять кому-то так приятно. Я верю в себя. А Глеб сам все испортил.

Последние аккорды волшебной мелодии растворяются в тишине, мы замираем и целую вечность разглядываем друг друга, но обрушившиеся овации возвращают нас с небес на землю.

– Лучшие ученики школы – Нелли Кузьмина и Артём Клименко! Поприветствуем, друзья! – восторженно провозглашает Елена, едва не выронив микрофон.

Мой подопечный Вася и его благодарные родители машут с третьего ряда и громко хлопают.

Я улыбаюсь, кланяюсь и вслед за Артёмом сбегаю со сцены, освобождая ее для бледных, потных и заикающихся ведущих из девятого «Е».

– Молодцы! – По пути мы удостаиваемся похвалы кого-то из проверяющих, директор одобрительно кивает и, кажется, прощает мне все прегрешения – вольные или невольные.

* * *

Перед тем как отпустить на все четыре стороны, завуч и классная сердечно нас обнимают: мы не опозорились, значит, им теперь гарантированно вручат грамоты и премируют, а нам достаточно диплома, проектора в класс и похвалы.

Устроив в гардеробе столпотворение, разбираем куртки – не представляю, чем займусь вечером, но перспектива вернуться в привычную тишину комнаты по-настоящему пугает.

На передний план выходит Милана и громко объявляет:

– Ребята, мои родители снова в отъезде. Свалили до понедельника! Приглашаю всех присутствующих к себе! – Она ищет меня взглядом и искренне радуется, когда находит: – Нелли, тебя это тоже касается.

Я верчу головой, но другой Нелли тут нет – она обращается именно ко мне. И теплая, тянущая за живое ностальгия снова вспыхивает в груди:

– Окей. Приду, если ты не против…

Спешу домой, забрасываю концертное платье и балетки в глубины шкафа и, перехватив на кухне холодную котлету, закрываюсь в комнате. В квартире пусто: сестра и племянник на детской площадке, и мне, по счастливой случайности, не придется уклоняться от расспросов.

В общий чат уже выложили несколько роликов с нашим триумфальным выступлением: оцениваю его придирчивым взглядом, но не нахожу ошибок: так, лишь пару шероховатостей. Отправляю маме видео, сделанное с самого лучшего ракурса, и вдогонку строчу сообщение:

«Вот она я. Гордись! Иду к Милане, буду поздно. Или завтра. Не беспокойся, там только ребята из класса».

Густо подвожу веки черным карандашом, избавляю волосы от адской пытки невидимками, переодеваюсь в привычные джинсы, полосатый черно-белый свитер, косуху и ботинки и поглядываю в окно. Артём уже ждет внизу – если встать на цыпочки, можно увидеть его отливающую золотом шевелюру.

Я словно в тумане, от накатившей эйфории трудно дышать. В самый последний раз проверяю диалог с Глебом, но мой статус остается неизменным. И я твердо решаю никогда больше не открывать этот чат.

* * *

Малиновое солнце скрывается за высоченным металлическим забором, и мгновенно становится холодно. В дыхании ветра ощущается зловещее приближение зимы, но никто, кроме меня, не испытывает уныния.

Ребята навеселе: чокаются жестяными банками, кидаются соленым попкорном, делятся дурацкими, но вполне забавными историями, расспрашивают и с интересом выслушивают меня, но я никак не могу свыкнуться с новой ролью звезды вечеринки и с трудом подбираю слова. Артём садится рядом, подливает в мой стаканчик какое-то пойло из темно-зеленой бутылки, обнимает и, перекрикивая музыку и хохот ребят, заплетающимся языком подбадривает:

– Расслабься, здесь все свои! У Миланы вообще все вписки проходят круто, а эти чуваки – веселые и безобломные, намного отвязнее моих корешей из прошлой компании. Я не жалею, что переехал!

Я кутаюсь в косуху, вглядываюсь в темные закоулки двора за пределами ярко освещенной беседки, делаю глоток сладкой, густой, обжигающей рот жидкости, и ноги наливаются теплом, а картинка осеннего вечера подергивается туманом и плывет. Выходит, Клименко стал здесь постоянным гостем и много раз тусовался с ребятами, только мне об этом не говорил…

– Нелли, расскажи о своем друге? – еле слышно пищит Даша. – Он правда москвич и при деньгах?

Я дергаюсь, но быстро собираюсь с мыслями и напропалую вру – все равно никто не сможет проверить:

– Да. Он красавчик и очень умный.

– Как вы познакомились?

– В одной соцсети.

– Вы встречаетесь?

Клименко громко откашливается, и я мямлю:

– Все сложно. Отношения на расстоянии – та еще жесть…

Милана, набросив капюшон серой толстовки, скромно молчит и греет в ладонях стаканчик. Парни пускаются в скабрезные разговоры о девушках, Артём крепче сжимает мое плечо, подливает мне и себе и снова пьет.

Чем дольше я здесь нахожусь, тем отчетливее чувствую дискомфорт: давно пора отчаливать, мама наверняка волнуется, но образ нелюдимой ведьмы остался в далеком прошлом и больше не спасет.

Хозяйка вечера, загадочно усмехнувшись, прибавляет звук на колонке, и над поляной раздается всем известный рок-н-ролльный медляк.

– Кавалеры, приглашайте дам, а то мы совсем замерзли! – Она хватает под руку Боброва и уводит из беседки.

– На бис? – предлагает Артём, крышесносно улыбаясь, и я не могу ему отказать.

Мы спускаемся на вымощенную брусчаткой дорожку и кружимся в танце: желтые огоньки гирлянд сливаются в золотые ленты, земля подозрительно качается и уплывает из-под ног, но Артём не дает упасть.

Незаметно он оттесняет меня к кирпичной стене коттеджа и дышит алкоголем прямо в лицо:

– Почему я впервые слышу о каком-то там мутном типе? У тебя с ним серьезно?

Может, я бы всем сердцем хотела, чтобы Глеб появился здесь, помог разобраться в себе и обнял. Но этого никогда не случится, а мне остается лишь признать:

– Нет. Ничего серьезного.

Артём прижимается лбом к моему лбу.

– Слава Богу, Нелли! Потому что ты мне нравишься. Нравишься сильно, буквально не выходишь из головы. Давай зайдем внутрь, ладно? – Его холодные руки пробираются под свитер и гладят голую поясницу. – Просто поговорим, обещаю. Мне так много нужно тебе сказать!

Просьба ставит в тупик, смесь ужаса, слабости и азарта мешает вдохнуть. Артём напился и слишком торопит события, но я к нему несправедлива: мы через многое вместе прошли, и он еще ни разу не подвел. Этот придурок Глеб чуть было не перетянул мое внимание на себя, заронил зерно сомнения и вселил какие-то дурацкие надежды. Но он решил все прекратить, и теперь его нет в моей жизни. А Артём – рядом. Таскается за мной как привязанный, ловит каждое слово и, кажется, готов свернуть горы.

– Хорошо. Но мы просто поговорим, Артём!..

– Понял. Ничего не будет, если ты не захочешь.

Клименко подталкивает меня к нише за выступом кирпичной кладки, нашаривает в потемках ручку задней двери, и мы оказываемся в кромешном мраке узкого коридора. Я узнаюпомещение по аромату смолы и сухих дров для камина: они до сих пор хранятся здесь. Артём безошибочно находит выключатель, и на стене загорается тусклый светильник.

Дальше, в паре метров, расположена гостевая спальня – я часто пряталась в ней в детстве, играя с Людой. Артём, обхватив мою талию и водрузив на плечо подбородок, ведет меня именно туда, на ходу расстегивая ремень на своих джинсах. Происходящее чертовски неправильно: я не ощущаю воодушевления или трепета – только ступор, растерянность и нежелание.

Он вынуждает меня опуститься на кровать, садится верхом, сбрасывает ветровку и стягивает через голову худи. В нос бьет запах надоевшего, приторного, вызывающего отторжение парфюма. В окно светит фонарь, по стенам ползут причудливые тени ветвей. По коже пробегает озноб – при деятельном участии Артёма остаюсь без косухи и свитера и мгновенно мерзну. Его ладони елозят по спине, губы оставляют на шее мокрые следы, пальцы сражаются с застежкой лифчика.

Это даже близко не похоже на романтику, на первую любовь, которую я загадывала, глядя ночами в звездное небо, на острые, пронзительные, тонкие эмоции, которые будила во мне улыбка Глеба. Это чудовищно, мерзко, грязно и не зайдет дальше, даже если шанс на отношения мне больше не подвернется и я навечно останусь одна!

Застежка поддается, но я скрещиваю на груди руки и шиплю:

– Стой!

– Ты чего?.. Ну брось… – Отказ до Клименко не доходит, он ловит и прижимает к подушке мои руки, и я пытаюсь вырваться:

– Хватит. Я же сказала: нет!

Он матерится, тяжело дышит и задумчиво разглядывает мое лицо, явно прикидывая, стану ли я сговорчивее, получив оплеуху. Его губы растягиваются в поганой ухмылке:

– Ломаешься, да? Ну-ну. А вот Орлова сказала, что вы все даете…

– Кто – все? – В ушах звенит, и на глаза наворачиваются бессильные слезы.

– Ты. Мать твоя. Сестра…

– Ты больной? Совсем придурок?! – Артём резко отпускает мои затекшие запястья, и под потолком, полоснув по расслабленному полумраком зрению, вспыхивают два ряда ярких ламп.

– Ребят, что и требовалось доказать! – вопит Милана, входя в комнату и наводя на нас глазок камеры.

Я снова становлюсь свидетелем чудесной метаморфозы: Людочки больше нет, зато злобная стерва вернулась на свое законное место и глумится.

– Как видите, она уже кувыркается тут с Клименко. Она ничем не отличается от своей мамаши!

Следом вваливается вся честная пьяная компания и с любопытством глазеет на происходящее.

Артём слезает с меня, садится на край кровати и даже не пытается сдержать смех. Гогочут все вокруг, а мое нутро сводит от осознания, стыда и боли: это подстава. Всего лишь подлая, жестокая, тупая подстава…

– Мы думали, что тебя невозможно социализировать! Но Артём сказал, что гены пересилят, и перед ним ты не устоишь! Забились на срок в три недели… – Милана хлопает ресницами, изображая невинность, и обступившие кровать ребята с интересом наблюдают, как я судорожно застегиваюсь и натягиваю свитер. Каждый из них был в курсе. Каждый из них подыгрывал. Каждый из них…

– Как видишь, Нелли, Милана проспорила! – скалится Артём – точно так же он скалился, когда изображал влюбленность, поддержку и участие. – Хотя надо признать: ты тот еще хиккан. Ну что ты? Обиделась, что ли? Зря. Если хочешь, продолжим. Наверное. Когда-нибудь потом…

Случившееся никак не укладывается в голове и смахивает на дурной сон. Я словно провалилась в черную яму и очутилась в преисподней: присутствующие сбросили маски людей и обернулись монстрами, тело сковал паралич, а с ним – невозможность дышать.

– Ты только что умер для меня… – Я до хруста костяшек сжимаю косуху и отступаю к дверному проему. – Вы… уроды. Горите в аду! Думаете, я в вас нуждаюсь?

– Думаем, это да! – Милана подступает вплотную и торжествующе смотрит в глаза. Там нет и намека на дружелюбие. Но я продолжаю искать…

– За что? – задаю я свой главный вопрос, и ее физиономию перекашивает:

– За то, что ты неудачница, лузерша и дочка шлюхи.

– Я серьезно. За что? Что я тебе сделала? – шепчу я так тихо, что слышит только Милана, и она вдруг отводит взгляд:

– За то, что твоя мать крутила шашни с моим папашей и чуть не разбила нашу семью. И я ненавижу тебя!

Я по инерции собираюсь поставить ее на место, хотя обычно остро реагирую на оскорбления мамы. Но сейчас злости нет. Накатывают головная боль, одуряющая слабость и тошнота. До меня доходит: она не соврала…

Я разворачиваюсь и ухожу, в два прыжка преодолеваю коридор, вырываюсь на воздух и опрометью бегу к выходу. Налегаю на створку железных ворот и натыкаюсь на Пашу – он тащит из магазина громыхающий бутылками пакет и хмурится:

– Они уже все провернули? Жесть. А ведь я не шутил, Кузьмина: ты мне правда нравишься… – От проявления сочувствия я готова упасть на холодную землю и разреветься, но его скорбная мина становится тупой и радостной: – Да ладно, Кузя. Не нравишься. Прикалываюсь я…

– Пусть валит, Паш! Что она нам сделает? Наведет порчу или позовет своего воображаемого друга из Москвы? – визжит из глубины двора Милана. За спиной скрипят ржавые петли, щелкает замок, и на мир опускается оглушающая тишина.

Глава 36. Глеб

Ночью я выхожу на балкон. Воздух сырой и холодный. Дождя нет, но все кругом пропитано влагой. Небо темное, пустое и безжизненное. Глупо надеяться увидеть хоть одну звезду, но я все равно старательно вглядываюсь в густую черноту над головой, потому что точно знаю, что они там есть. Звезды. Они есть всегда, в любое время года, ночью, днем – не важно. Там, далеко-далеко, на расстоянии нескольких световых лет от нашей планеты, а многие и гораздо дальше, пребывают в бесстрастной невесомости космического пространства и живут своей жизнью от момента рождения в туманной звездной колыбели до угрюмой старости черных дыр или ослепительного взрыва сверхновой. Каждый атом нашего тела принадлежит когда-то существовавшей звезде. И то, что «мы все сделаны из звезд», – понятное, не вызывающее с физической точки зрения сомнений утверждение. Но несмотря на это, мне не нравится думать о себе как о какой-то там пыли, словно моя жизнь так невообразимо мала и, на фоне процессов, происходящих в вечности, до такой степени ничтожна, что все в ней перестает иметь смысл.

А вдруг ситуация совершенно обратная? Вдруг это не мы сделаны из звезд, а звезды из нас?

Быть может, этот процесс еще пока не изучен, но в один прекрасный день появится новый Хокинг и докажет, что сила мыслей, чувств, порывов души и энергии каждого человека способна сформировать и породить собственную звезду? Одну-единственную, уникальную и не похожую ни на одну другую. У кого-то его звезда ярче, у кого-то темнее, чья-то горит красным пламенем, а чья-то закована в лед.

И когда я вот так стою на балконе, глядя в хмурое, беспросветное ночное небо, там в далеком космосе растет и разгорается моя звезда. Ведь все-таки быть звездой намного приятнее и важнее, чем пылью.

Все эти дни я не перестаю думать о Неле ни на минуту – даже когда размышляю о звездах, все равно будто веду диалог именно с ней. И то, что я не могу рассказать ей об этих соображениях, заставляет пережить новый приступ мучительной тоски. Я очень скучаю по ней и все больше и больше склоняюсь к тому, что нужно вернуть то, что между нами было.

Я бы уже давно сдался, если бы придумал, как объяснить эту нелепую блокировку, не раскрывая ее истинной причины. Но все идет к тому, что придется сказать правду.

Интересно, как поведет себя Нелли, если я признаюсь ей в любви? Станет прикалываться или поймет? Убеждаю себя, что готов даже к приколам. Пусть развлекается. Я ведь все равно ни на что не претендую. Она там, я здесь. Что мешает мне любить ее на расстоянии?

Она просто должна знать, насколько важна для меня.

Я не стану просить, чтобы она дала мне надежду или утешение, лишь признаюсь, что ценю ее, дорожу ею и хочу продолжать наше общение настолько долго, насколько это будет возможно.

Захожу на ее страницу, снимаю блокировку и вижу, что она была в Сети час назад.

Как в первый раз, тщательно просматриваю фотографии из ее альбомов и снова ощущаю жгучую потребность немедленно с ней поговорить.

А потом, повинуясь какому-то непреодолимому приступу мазохизма, перехожу в профиль ее Артёма, вероятно, чтобы найти очередное подтверждение его несостоятельности, и неожиданно натыкаюсь на выложенный полтора часа назад пост.

«Кто в теме, подваливайте. Отрыв только начинается!»

Под ним короткое видео. Изображение довольно темное, но я отчетливо различаю полураздетую, потерянную Нелю, сидящую в беспомощном потрясении на кровати. Вокруг нее гогот и подначивающие голоса. Рядом уткнувший лицо в ладони и сотрясающийся от смеха Артём, за кадром слышится голос Миланы: «Забились на три недели…» «Если хочешь, продолжим», – вторит ей Артём. Я не разбираю все слова, но понимаю, что это какая-то разводка и подстава. Вижу потрясенное лицо Нелли, вижу, как она дрожит, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, и ощущаю такой бешеный прилив негодования и ярости, что на пару секунд перестаю дышать. Кровь приливает к лицу, глаза застилает туман. Резкий адреналиновый выброс заставляет провалиться во времени и пространстве. Я словно не понимаю, где нахожусь, и едва не роняю телефон с балкона. А потом вдыхаю и вдыхаю промозглый осенний воздух, чтобы хоть немного унять взбесившееся сердце.

Мне все равно, что у них там произошло, из-за чего и как. Я просто чувствую ослепляющую ярость и снова и снова представляю, как припечатываю этого Артёма мордой о стену.

Все, что я тогда говорил о Макарове, – правда. Он был моим испытанием, благодаря ему я научился преодолевать себя. Но одно дело я, а совсем другое – девчонка. Слабая, доверчивая и напуганная. Чистая и искренняя.

Грохнув дверью, я выбегаю с балкона. Совершенно не думая, что могу разбудить маму, мечусь из комнаты в комнату, торопливо соображая, что я могу сделать для Нели, как помочь.

Отыскать телефон Артёма и позвонить ему? И что дальше? Наехать? Обругать? Пригрозить? Но чем? Чем я могу ему пригрозить, если он там, а я здесь? Да и заслуживает он не угроз, а наказания. Жесткого и беспощадного. Снова мысленно бью его прямо в лицо и даже слышу хруст, с которым ломается его нос. Только так. Только возмездие.

Во мне все полыхает, я хочу позвонить Неле, чтобы поддержать ее, но потом, вспомнив, что свой номер она мне так и не дала, надиктовываю короткое и, пожалуй, чересчур эмоциональное голосовое послание, которое в следующую же минуту удаляю, сообразив, что передо мной ей будет особенно стыдно. Ведь мы же договаривались победить всех недругов и занять свои законные «звездные» троны.

И тут среди хаоса перескакивающих с одного на другое мыслей меня вдруг пронзает неожиданное и необычайно четкое осознание: «У меня есть деньги». У меня много денег. Сначала это просто абстрактная мысль, мимолетная и вроде бы не имеющая к ситуации никакого отношения, однако довольно быстро она оформляется в нечто вполне понятное и логичное. У меня есть деньги, чтобы поехать к Неле. Она говорила, поезд идет часов десять.

Это довольно долго. Но, как мама шутит: «Бешеной собаке семь верст не крюк».

Я смотрю на часы. Два пятьдесят. Отвратительно неудобное время. Метро не ходит, да и расписание поездов я не знаю. Но план созрел, и с его появлением я начинаю понемногу успокаиваться. Только подумать! Я смогу встретиться с ней по-настоящему, вживую. Смогу отомстить за нее Артёму (пока не знаю, как именно, но как минимум сломанный нос ему гарантирован), а главное, у меня будет прекрасная возможность объяснить ей все про себя. Рассказать, что я чувствую, как скучаю, почему заблокировал, и увидеть ее глаза в этот момент не через экран монитора, а прямо перед собой. Бессилие ярости сменяется бурным подъемом, теперь я отчасти немного даже рад, что все так случилось, ведь, не будь этого видео, я бы, возможно, никогда не принял такого прекрасного решения.

Быстро загуглив расписание, я выясняю, что нужный мне поезд отправляется с Казанского вокзала только в семь сорок шесть утра. До вокзала ехать около получаса, значит, в семь нужно выйти из дома. На часах три двадцать, так что еще можно немного поспать.

И тут вдруг я с ужасом вспоминаю, что завтра суббота, и что у Мишки день рождения, и что мы с мамой должны ехать его поздравлять. Окрыляющий энтузиазм сменяется отчаянием, и какое-то время я сижу у себя на кровати в полнейшем ступоре и прострации, взвешивая все «за» и «против», хоть и понимаю: на самом деле выбор уже сделан.

Мама, конечно, страшно на меня обидится, но отказаться от этой поездки я уже не могу. Если не поеду и подчинюсь обстоятельствам, никогда себе этого не прощу.

Я знаю, что у Нели порой возникает желание спрятаться, сбежать, закрыться от всего мира, трогательно надеясь, что в один прекрасный миг появится кто-то очень сильный и добрый, чтобы избавить ее от любых проблем. Я тоже когда-то о таком мечтал, и сейчас мне отчаянно хочется сохранить в ней эту надежду. Я не допущу, чтобы Неля, как моя мама, погрузилась в свои страдания, не замечая больше ничего вокруг.

Я спасу ее, подарю надежду и объясню все, что понял про Макарова, его шоблу и крутость. Я открою ей глаза на всех этих людей, которым мы собирались что-то доказать, успокою, обниму и, возможно, даже поцелую.

И это по-любому важнее, чем унылое поедание эклеров в реабилитационном центре в честь Мишкиного дня рождения.

Если поезд отходит в половине восьмого, то у нее я буду около семи вечера, а может и раньше, это я по Москве сужу, а у них город маленький. Благо адрес я раздобыл, когда заказывал попкорн. Она такая сидит дома вся грустная и опухшая от вчерашних слез, и тут звонок в дверь, ее мама кричит: «Неля, это к тебе». Она удивленно выползает из комнаты, и видит меня: «Та-дам! Сюрприз». Только нужно обязательно купить цветы, чтобы было красиво и ее маме с сестрой я тоже понравился.

Или можно сразу отправиться на поиски Артёма и разобраться сначала с ним, чтобы бросить его голову к Нелиным ногам. Я снова вижу себя Максимусом – великим и непобежденным. Вспоминаю видео, опять закипаю и слышу хруст носа.

Обратный поезд в Москву только в воскресенье, и где ночевать, неизвестно, но это будет уже потом, после нашей встречи. В конце концов, у меня есть деньги и можно отыскать какую-нибудь гостиницу.

Уснуть не получается. Я запихиваю в рюкзак только зарядку от телефона, чистую футболку, чтобы не вонять после поезда, и зубную щетку. С трудом дожидаюсь, когда стрелка часов доползет до шести сорока пяти и, тихо пробравшись в темный коридор, обуваюсь. У мамы будильник на восемь, и, когда она обнаружит мое отсутствие, я буду уже ехать в поезде.

Я немного торможу на пороге. Нельзя просто так исчезнуть, ничего не объяснив маме. Но с другой стороны, она всегда волнуется только за Мишку и думает только о нем. Может, мне представилась отличная возможность напомнить, что у нее есть и другой сын, который тоже заслуживает, чтобы о нем волновались?

Мысль эгоистичная, но согревающая. Чтобы лишний раз не шуметь, я выскальзываю из квартиры без куртки и одеваюсь лишь на улице. Пронизывающий ветер тут же пробирается сквозь толстовку и немного остужает мой пыл. Я решаю, что позвоню маме из поезда и, может, скажу даже, что рванул с одноклассниками к Равилю на дачу, – они туда действительно собирались. Она будет сильно ругаться, но все же лучше пусть ругается, чем переживает. А Неле ничего говорить не надо. Мое появление обязательно должно стать сюрпризом. Очень важно понять, будет ли она мне рада или испугается и не захочет общаться.

Засунув руки глубоко в карманы куртки и спрятавшись под капюшон, я неторопливо шагаю по пустой черной улице и испытываю странное приятное ликование от этого непривычного, но воодушевляющего движения жизни.

Глава 37. Нелли

Бывают моменты, которые навсегда меняют тебя, забирают наивность и веру в людей, ломают траекторию дальнейшей жизни и выводят ее на другую дорогу – на ту, что не должна была стать твоей.

Получив по лбу граблями, мы не умнеем, не взрослеем и не приобретаем нужный опыт – лишь становимся более циничными, осторожными, отстраненными, равнодушными.

Слезы текут по щекам, в груди горит, будто я пробежала стометровку на лютом морозе. Ни черта вокруг не вижу, и ноги сами несут меня к исписанным стенам заброшенного универмага. Ветер гоняет по асфальту сухие листья, фонарь, ссутулившись, пристально смотрит в спину, моя дергающаяся тень тянется на много метров вперед, создавая иллюзию присутствия кого-то живого.

Я стараюсь оказаться как можно дальше от проклятого коттеджа и уродов, ошибочно принятых мной за людей, но больше всего злюсь на себя: почему я искренне поверила, что смогу стать крутой и значимой, а вдобавок сумею понравиться такому жлобу, как Клименко?

От его поцелуев противно до тошноты, и я сплевываю на асфальт вязкую слюну.

Потом ныряю в кусты поредевшей сирени и быстро взбираюсь по изъеденным временем и стихией ступеням пожарной лестницы.

Наверху я опираюсь на ржавые перила и, проморгавшись, рассматриваю до оскомины надоевшие окрестности. Темные кроны тополей похожи на лес и недобро шумят, сквозь шелест сухой листвы мне все еще мерещится музыка и хохот – сдают нервы.

Зализывать раны на покинутой всеми заброшке – так себе идея, но разве со мной может случиться что-то хуже, чем выходка Артёма, тайная жизнь мамы и предательство Глеба?..

Мама… Я спорила с ней, упрямо обозначала границы, чтобы уберечь ее от своих трудностей и переживаний, – ей сполна хватило неразумных поступков старшей доченьки. Я всегда шла за ее внутренним светом, верила ей, держалась за нее. А она… обманывала, недоговаривала, скрывала. И была первопричиной всех моих бед!

Я припоминаю, как мама под покровом ночи выходила из подвозившей ее машины и, судя по габаритам, это было явно не такси и даже не «Лада Гранта» щедрого клиента-огородника. Это был огромный черный джип.

Отец Миланы по пятницам ждал дочку у школьных ворот точно в таком же, потому что мать слишком часто попадала в больницы, и они ездили ее навещать. По району упорно курсировали сплетни, что жена Орлова лечится в наркологии, но я в них не верила. И зря. Слухи о моральном облике моей семейки тоже оказались правдивыми…

Несмотря на раздирающую сердце боль, мне немного жаль Милану: выходит, это родительские скандалы сделали ее такой. Это мать научила Люду меня ненавидеть. Из-за бессильной злобы в моей некогда лучшей подруге не осталось ни совести, ни души, а слизняк Клименко их отродясь не имел.

Тошнота не проходит, в желудке тяжелеет от выпитого, об Артёме не хочется даже думать. Его переглядывания с Миланой заметил бы даже слепой, а от галантных жестов и приторных разговоров за версту несло позерством. Интуиция кричала, что ему нельзя верить, но я так стремилась заткнуть оставленную Глебом дыру в душе, что, забив на осторожность, кинулась в объятия Клименко и со всего маха приземлилась в грязь.

Так мне и надо.

Ненавижу!

Слезы снова застилают глаза, я едва держусь, чтобы не разреветься в голос.

Мне некуда идти: нельзя появиться в школе, потому что от такого позора никогда уже не отмыться. Нельзя вернуться домой, потому что я не смогу спокойно смотреть на мать.

Я поднимаю голову и вижу звезды – первая ясная ночь рассыпала их по темно-синему бархату неба гроздьями и нитками искрящихся бус. Где-то в непознанных глубинах черного космоса есть и моя звезда – это она ведет меня вперед и вселяет надежду, и, даже когда я умру, она не погаснет. Сохранит мой опыт, мои эмоции, мои мысли. Я стану ею, научусь слышать и вовремя исполнять заветные желания таких же одиноких людей, оставшихся на земле…

В пустоте торгового зала хлопает рама, жутко подвывает застрявший в плену фанеры сквозняк.

Все свои тайны я доверила только Глебу. И искренне считала, что где-то там, наверху, в миллионах световых лет отсюда, рядом с моей ярко сияет и его звезда. Прочная лента между нами была почти осязаемой, удерживала от неверных шагов, вселяла надежду.

Почему он меня бросил? Что со мной, черт возьми, не так?!

Я бы спросила его об этом, глядя прямо в глаза, – так, чтобы он не сумел увильнуть от ответа. А если бы его Оленька встряла в наш разговор, я бы заткнула ей рот кляпом и закрыла в каком-нибудь темном чулане.

Вопреки обещанию, данному себе накануне, проверяю диалог и разочарованно всхлипываю: я все еще в чс, да и глупо было ожидать чего-то другого. В своем списке заблокированных аккаунтов нахожу профиль Оли Румянцевой и медленно, вдумчиво листаю ее ленту.

Час назад на странице Оли появился свежий пост о том, что завтра она и ребята, фамилии которых много раз упоминал Глеб, планируют в десять утра собраться у школьного стадиона и, доверившись прогнозам синоптиков, пообещавших бабье лето, поехать на дачу.

Наверняка Глеб тоже будет с ними – валять дурака, веселиться, пить и целоваться с Олей.

Жужжание входящего вызова пугает до судороги, пальцы не слушаются, голубоватая подсветка бьет по глазам. Звонит мама, но я хладнокровно отсчитываю пять прозвонов, отрубаю телефон и прячу его во внутренний карман куртки.

Душа оглохла. Или умерла. Не знаю.

Да. Пусть Оля красивая. Но в ней нет глубины, которая есть в людях, умеющих сопереживать и знающих, что такое преодоление. У нее нет звезды… Несмотря на полный крах иллюзий, я все равно подхожу Глебу больше. Вместе мы смогли сделать очень многое… и победить. Но не в дурацком противостоянии со сверстниками, а в намного более сложной борьбе, именуемой жизнью. Жаль, что он поступил именно так.

Нет.

ПОЧЕМУ он поступил именно так?!

Если я не задам ему свой главный вопрос, я просто не смогу выплыть.

Отсвет фар гладит исписанный граффити бетонный забор, тишину нарушает урчание двигателя. Прищурившись, я узнаю красную тачку Сёреги, и пазл в голове мгновенно складывается: как раз в пятницу, то есть сегодня, мой несостоявшийся родственник собирался ехать по делам в Москву.

Я успею добраться до столицы раньше десяти ноль-ноль и поговорю с Глебом. Если понадобится, буду драться, плакать и умолять, но он расскажет, в какой момент между нами все пошло наперекосяк.

Пострадавшая от моей руки тачка, вильнув задом, скрывается в гаражном товариществе, и я, перепрыгивая ступеньки, бегу вниз, на ходу придумывая ультиматумы для недотепы Серёги.

Металлические створки его «ракушки» распахнуты, наружу льется тусклый желтый свет. Когда-то Алина любила сюда захаживать и частенько задерживалась за полночь, а мне приходилось прерывать романтические вечеринки и настойчиво уводить ее домой.

– Ну, здорово! – грохаю кулаком по двери, Серёга, склонившийся над багажником, подпрыгивает, ударяется затылком о дверцу и, ругнувшись, оборачивается.

– А, малая, – хрипит он. – Привет! Ты чего тут забыла?

– Привет! – Цель поставлена, и я больше не трачу время на копание в собственных болячках: прячу руки в карманы и напираю на растерянного «зятька». – Ты, говорят, в Москву намылился?

– Ага. Надо пересечься с парой серьезных ребят.

– Я тут подумала над твоей просьбой, и… что-то в ней есть. Подкину Алине информацию к размышлению. Ну, что ты нормальный парень, а ошибиться может каждый. В конце концов, есть Боря, и ради него она точно прислушается к моим доводам. Ничего не гарантирую, но попытаюсь ее убедить.

Улыбаюсь, как Чеширский кот, Серёга улыбается тоже, и я беру его тепленьким:

– А взамен ты возьмешь меня с собой и отвезешь туда, куда скажу, понял?

Серые глаза, обрамленные белесыми ресницами, бегают, Серёга мнется, и я повышаю голос:

– Понял?

– Л-ладно. Но обратно выдвинемся только завтра вечером…

– Годится!

– Тогда садись, – пожимает плечами он.

Я ныряю на заднее сиденье, пристегиваюсь и наблюдаю, как бывший парень моей сестры запирает гараж.

Многочасовая поездка в его обществе будет непростой, но я прогоняю паранойю и растущую неловкость: сейчас мне как никогда важно сменить обстановку. Усаживаюсь поудобнее, снимаю косуху и накрываюсь ею. Серёга заводит мотор, плавно трогается с места, и протекторы мягко шуршат по гравию.

Спустя полчаса город остается позади, фары выхватывают из темноты кусты, отбойники и дорожные знаки у обочин. В салоне шелестит радио, светятся зеленые огоньки на приборной панели. От волнения сводит все тело, но я упираюсь затылком в подголовник и закрываю глаза.

* * *

– Малая, подъем. Семь утра… – В сон про высокие тополя и яркое солнце вклинивается странный, чужой осипший голос, и я просыпаюсь. В пыльном окне возникают склады, бетонные стены, изрисованные заборы с колючей проволокой и отцепленные вагоны, вереницей замершие вдоль автомобильной трассы. За ними вырастают залитые слепящим красным солнцем ряды многоэтажек, деревья и трубы ТЭЦ.

– Уже? – потягиваюсь и забрасываю в рот подушечку мятной жвачки.

– Это мы еще три часа в пробке на подъезде проторчали. Большегруз столкнулся с легковушкой, и весь трафик встал. Гляди – вот она: столица!

По спине бежит холодок, от волнения и недосыпа мутит.

Не представляю, что я скажу Глебу при встрече, апломб исчез, будто его и не было.

«…Привет! Это я, Нелли. Ну, твоя знакомая из Интернета…»

А он лишь посмеется или вообще обо мне не вспомнит. А может, в прихожей меня встретит Олечка в пеньюаре на голое тело, и тогда я точно вцеплюсь ей в волосы. Или нет: я развернусь и молча уйду, а потом меня вырвет прямо на клумбу в его дворе.

– Тебе куда? – Ловлю в отражении зеркала у лобового стекла озадаченный взгляд Серёги, приглаживаю ладонями волосы и шарю по карманам в поисках черного карандаша. Называю район и улицу, которые пробила по номеру школы еще в начале сентября, Серёга послушно вбивает координаты в навигатор, тормозит у заправки и, захватив бумажник, отваливает.

Я тоже вылезаю наружу, сладко потягиваюсь, разминаю затекшие ноги, глубоко вдыхаю студеный, пахнущий гарью и мазутом воздух.

Перебираюсь на переднее сиденье, с помощью влажных салфеток привожу в порядок лицо и рисую на опухших веках густые черные стрелки – как бы там ни было, я должна предстать перед Глебом в привычном образе и непробиваемой броне.

Серёга возвращается с двумя стаканами дрянного кофе и бургерами в промасленной упаковке:

– Держи. Трескай. Завтрак – святое дело, нельзя его пропускать.

Не ожидала такой заботы и щедрости! Благодарю его от всего сердца, мы снова трогаемся и встраиваемся в поток. Потягивая адское пойло и закусывая горечь отравой из фастфуда, я вглядываюсь в утреннюю мглу.

Город давно проснулся: четырехполосная улица забита автомобилями, пространства и дома огромны, людей чересчур много, хаос вот-вот поглотит меня, но я пытаюсь с ним справиться: читаю названия улиц и проспектов, запоминаю их и дышу по системе.

Проблемы остались в сотнях километров отсюда, но, по мере приближения к красной точке на экране навигатора, меня все сильнее захлестывает страх. Или не вмещающаяся в груди радость.

Думаю, мой язык одеревенеет, и я не смогу сказать Глебу ни слова. А если он подойдет близко и улыбнется, я… свалюсь в обморок.

Но я здесь не в качестве обманутой и брошенной девушки. Я здесь как друг, приехавший в гости к лучшему другу, чтобы растормошить того и высказать все, что накипело.

– Малая, ты скажи Алине вот что, – Серёга нарушает стройный ход моих мыслей кашлем и тяжким вздохом: – Дурак я был, и этого никто не отменит. Морозился, мялся, не решался. Если бы не любил Алинку, точно бы не было сложностей, а с ней… вел себя ну точно как баран. Настюха оказалась настойчивее, а мужики тоже конформисты и не любят трудностей…

– Хочешь сказать, что парень, когда влюблен, ведет себя как баран? И может быть с другой только из соображений комфорта?

– Так и есть, – кивает он, барабаня пальцами по рулю. – Все в точку.

Протянув руку, я прибавляю звук на годном треке: даже странно, что бывший сестры – придурок и подонок – слушает такую качественную музыку. Телефон вываливается из кармана, я забрасываю его в бардачок, чтобы не разбить, и накрепко задумываюсь над словами Серёги.

А есть ли хоть маленький шанс, что Глеб тоже любит меня? Но я далеко, а Оля всегда рядом, и за нее не надо бороться даже с обстоятельствами…

– Мы на месте. Как просила. Подъеду сюда же к шести! – объявляет несостоявшийся зять, блеснув жемчужно-белой улыбкой, а я ловлю легкое головокружение.

Ужас в том, что я вдруг понимаю, чем он так зацепил Алину и что Боря как две капли воды на него похож. Поэтому я искренне собираюсь помочь придурку загладить свою вину перед ними.

– Серёг, извини за тачку! – еле слышно пищу я, и он подмигивает:

– Пустяки. Дело житейское, малая.

* * *

Бледно-голубое небо нависает над крышами многоэтажных человейников, по шоссе с грохотом и ревом проносятся машины, но, как только я выныриваю из арки, меня обступают привычные десятиэтажки, кривые деревья и песочницы во дворах. Тишина, заглушившая звуки шумной улицы, через миг распадается на приглушенные голоса, плеск воды и музыку, долетающую из открытых форточек.

Столица – огромный сияющий монстр, – прикинулась тут тихой провинцией, и ко мне возвращается полузабытое чувство уюта.

К тому же я действительно здесь уже была: гуляла таким же солнечным днем в компании Глеба – тогда еще самого загадочного, милого и доброго парня на свете.

Вот она – «Пятерочка», а чуть поодаль – школьный стадион и ЕГО дом.

Ноги подкашиваются. Я забегаю в магазин и хватаю на кассе шоколадку: не заявляться же в гости с пустыми руками…

Позвонить в домофон я уже не способна: паника вызывает ступор. В растерянности топчусь на пятачке возле скамеек, но, по счастливому совпадению, в подъезд входит бабушка с собачкой, и я просачиваюсь следом. Чтобы не вызвать подозрений, на лифте не еду – задерживаюсь у открытого окна второго этажа, смотрю вниз и собираюсь с мыслями. Итак, что я ему скажу?

Признаюсь, что люблю и мне больно? Что мой мир погрузился в хаос и никто, кроме Глеба, не может помочь? Напомню про прочную ленту и звезды, про несбывшиеся мечты и разговоры по душам?

В крайнем случае прикинусь восторженной провинциалкой, увяжусь с ним на дачу и испорчу отдых всей честной компании, раз уж мое призвание – везде и всюду лажать.

Я взбираюсь на пятый этаж, торможу у знакомой двери и, напустив на себя самый развязный вид, нажимаю на пуговицу звонка.

Дверь мгновенно распахивается, в проеме возникает женщина в длинной юбке, старомодном пиджаке и светлом платке, и до меня запоздало доходит, что с Глебом, вообще-то, проживает его верующая мать…

– Здравствуйте! А Глеб дома? – хрипло каркаю я, осознавая, как хреново, должно быть, выгляжу. Интересно, каким исчадием ада я ей представляюсь?

В ее глазах вспыхивает граничащий с безумием ужас.

– Его нет…

Ну конечно же. Поехал раньше – развести костер, нажечь углей и обустроить все удобства для своей Олечки. В груди вскипает досада и привычная, до одури надоевшая боль. Я собираюсь развернуться и уйти, но мама Глеба хватает меня за рукав косухи и, проявив недюжинную силу, втаскивает внутрь:

– А вы?..

– Нелли.

– Проходите! Не из-за вас ли он в последнее время сам не свой?

Глава 38. Глеб

Я взял верхнюю полку плацкарта. Вспомнил, как когда-то мы ездили с мамой и Мишкой в Крым. Но с тех пор длина полок и высота потолков существенно уменьшились, и, чтобы мои торчащие ноги не лезли проходящим мимо людям в лицо, я вынужден все время держать колени согнутыми. Да и повернуться с боку на бок не так-то просто. Ворочаюсь, как старый дед, пытаясь найти удобное положение. Мои попутчики – два тридцатилетних мужика с обветренными лицами в свитерах под горло и рваных носках. А на полке подо мной грузная женщина лет пятидесяти.

Сразу после проверки билетов мужики стелют себе постели и заваливаются спать, женщина достает еду и заставляет ею весь столик. Поезд движется медленно, за окошком проплывают железнодорожные постройки, жилые дома в отдалении, туманный утренний город. Пейзажи с пожелтевшими, облетающими деревьями выглядят депрессивно и тревожно. Однако настроение у меня по-прежнему боевое. От опрометчивости и вместе с тем смелости собственного поступка все еще немного захватывает дух. Я доволен собой и предвкушаю волнительную встречу с Нелей. И хотя я сразу запретил себе надеяться на нечто большее, чем доброжелательный прием, при мысли о том, что я скоро окажусь с ней рядом, замирает сердце. Эта давно позабытая детская радость невольно вытесняет и злость на Артёма, и стыд перед мамой, и тревогу путешествия в неизвестность.

Звонить маме я пока опасаюсь, поэтому, дождавшись восьми часов, пишу короткую эсэмэску: «Пожалуйста, не обижайся, но я уехал. Вернусь завтра. Не волнуйся, все в порядке, объясню, когда вернусь, но это было очень срочно и важно. Мишке я позвоню, поздравлю. Тебя тоже поздравляю и люблю».

Я не стал писать, куда еду: мама с ума сойдет, узнав, в какую даль меня понесло, а обманывать не в моем стиле. Она все поймет и обязательно одобрит, потому что сама терпеть не может несправедливость, защищает слабых и буквально вчера объясняла мне, что мужчина должен поступать решительно. Но это потом, когда я уже благополучно вернусь и, сидя на кухне, буду докладывать о том, как меня угораздило укатить за тридевять земель.

Отправляю эсэмэску и заглядываю в профиль Нелли. Со вчерашнего дня в Сети она не появлялась. Ничего удивительного. После такого-то. Хорошо еще, что страницу не удалила.

Мысль об удаленной странице заставляет меня по-настоящему испугаться. Ведь, если Неля исчезнет из Сети, связаться с ней больше не удастся. Я гоню эти страхи прочь. В любом случае, у меня есть ее адрес, а адрес не страница – его не удалишь. Снова вспоминаю, что нужно купить цветы. И тут телефон оживает. На экране высвечивается «Мама». Я тороплюсь отключить звук, чтобы звонок не успел разбудить мужиков. Сую телефон под подушку и поворачиваюсь к окну. Мы уже выехали из города и скупые урбанистические декорации сменились желто-коричневыми пейзажными красотами осеннего Подмосковья. Колеса мерно постукивают, женщина подо мной шуршит пакетами, мужики похрапывают, из соседнего купе доносятся детские голоса, я жалею, что не достал из кармана куртки наушники, но куртка висит в ногах, на крючке, и лезть за ней очень неудобно.

Заснул я раньше, чем успел почувствовать, что проваливаюсь в сон, да и спал без сновидений и ощущений, словно меня выключили. А потом вдруг включили обратно. По проходу шли люди с чемоданами: кто-то сел в поезд на маленькой станции. Мужики тоже проснулись и устроились на нижней полке, залипнув в телефонах. Я достаю из-под подушки свой. Половина третьего и десять неотвеченных звонков. Просмотреть их я не решаюсь, но подозреваю, что звонила мама. Я проспал больше шести часов – сказались бессонные ночи.

Женщина по-прежнему что-то ест. До меня доносятся запахи свежих огурцов, копченой колбасы и картошки.

Вот уж о чем я совершенно не позаботился, так это о еде. Ночью есть не хотелось, а потом я был слишком взволнован и мысли занимали настоящие проблемы, а не какие-то там бутерброды или котлеты, которые я вполне мог бы прихватить с собой.

Так что приходится все же выбраться из неудобного убежища верхней полки и отправиться на поиски проводницы, чтобы раздобыть чего-нибудь съестного. Но, кроме чая и маленькой шоколадки РЖД, у нее ничего нет.

Ресторан в девятом вагоне и забит до отказа, поэтому я просто покупаю пять завернутых в пленку бутербродов – три с сыром и два с рыбой – и иду обратно. Беру у проводницы чай в металлическом подстаканнике и возвращаюсь к себе. Поезд тормозит, мужики-попутчики торопятся выскочить покурить, а женщина с нижней полки неожиданно любезно двигается и предлагает мне поесть «нормально» за столиком. Чай – крутой кипяток. И пока он остывает, я успеваю один за другим проглотить два бутерброда. На улице снова дождь. Мужики, ссутулившись и запрятав сигареты в кулаки, суетливо дымят почти напротив нашего окна. Внезапно из туманной серости к ним подваливает какой-то тип в тонкой черной ветровке и высоких, облепленных грязью ботинках, с виду вроде молодой парень вроде меня, хотя толком разглядеть невозможно. Просит у них сигарету, но не закуривает, а прячет в карман и что-то говорит, широко жестикулируя. Но мужики только трясут головой и торопятся от него отойти.

Возвращаются мокрые, дрожащие, противно воняющие табаком.

– Да хоть и сдохнет, – ворчливо бросает один другому, убирая пачку сигарет в карман куртки. – Туда им и дорога. Воздух чище будет. Нарики как тараканы: грязь и мерзость.

– Может, он не нарик? – пожимает плечами второй. – Может, его правда кинули?

– Ага. Сто тысяч раз. Ты че? Только родился? Они же как цыгане, с три короба тебе наплетут, лишь бы денег дал.

– Да я и не собирался ничего ему давать, даже если он и не нарик. Мне самому жить не на что. – Мужик, глухо хмыкнув, подмигивает мне, и они снова, достав телефоны, усаживаются рядом.

Я с тревогой смотрю в окно. Парень в ветровке стоит на том же месте, засунув руки в карманы, голова опущена, волосы насквозь промокли, грязь с ботинок течет желтыми струями в лужу под ногами.

– А что с ним? – осторожно спрашиваю у мужиков.

Те дружно поднимают головы.

– Говорит, грабанули. Деньги отняли, и теперь не может вернуться домой. Но это точно гон. Нашел дебилов.

Вглядываюсь в темную жалкую фигуру, и не могу глазам поверить. Это же Мишка! Его острый подбородок, челка, нахохленная поза… Повинуясь внезапному необъяснимому порыву, вскакиваю и мчусь к выходу из вагона. Возле раскрытой двери стоит проводница:

– Куда намылился? Отходим уже.

– Мне на минуту.

– У нас нет минуты.

Но я все равно проскакиваю мимо нее и вылетаю на перрон.

– Немедленно вернись! – кричит проводница истерично.

Парень поворачивается в мою сторону, вытаскивает руки из карманов, и я вижу, что это, конечно же, не Мишка. Но кто-то очень похожий на него. Кто-то, кого, быть может так же умирая от страха и волнения, ждет дома мама. Достаю на ходу из джинсов стопку денег, вытаскиваю из нее пять тысяч и сую ему. Лицо парня вытягивается, поезд издает сигнал отправления.

– Бери! – кричу я.

– За что? – недоумевает парень.

– Просто поезжай домой, и все.

Дрожащие пальцы смыкаются на уголке купюры.

– Спасибо, – шепчет он, но у меня нет времени даже рассмотреть его.

Заскочить в поезд успеваю уже на ходу. Спасибо проводнице, дождавшейся меня с открытой дверью.

– Ты ненормальный! – тут же накидываются на меня мужики. – Деньги некуда девать? Ты сколько ему дал? Пять косарей?

– У вас хорошее зрение.

Оставшиеся бутерброды дожидаются на столе. Чай уже можно пить. Но теперь все смотрят на меня, как на сумасшедшего. Это так знакомо и привычно, что я неожиданно расслабляюсь.

– Как пришло, так и ушло, – глубокомысленно говорю женщине, не проронившей ни слова, но отодвинувшейся от меня подальше.

– Лучше бы ко мне ушло, – бурчит один из мужиков.

Лица у них вроде бы и разные, но различать их почему-то сложно.

– Украл, что ль? – подозрительно щурится второй.

– Да они сейчас все такие, – отмахивается женщина. – Бестолковые и жирующие. Вот ты ему сейчас деньги дал, а он пойдет и еще себе наркотиков купит. Неужели не понимаешь, что только хуже для него сделал?

– Я сделал это не для него, а для себя.

– Типа добренький? – с неприятным ехидством хмыкает мужик.

– Просто потом я бы мучился, что мог чем-то помочь, но не помог.

Женщина протяжно вздыхает, мужик крутит пальцем у виска, а второй закатывает глаза. Но мне их понимание и не нужно. Забираю бутерброды и лезу на свою полку. До моей станции остается два часа.

Скрепя сердце, открываю телефон. Количество неотвеченных вызовов возросло до пятнадцати. Двенадцать, как я и думал, от мамы и внезапно три от Румянцевой. Этой что еще нужно?

От мамы еще висят сообщения: «Ты где?», «Немедленно перезвони», «Ко мне приходила твоя подруга. Не сомневайся, ты ей очень нравишься», «Миша передает тебе привет» и «Если не позвонишь, буду искать тебя с полицией».

Очень странно, с чего вдруг Румянцева приперлась к моей маме? Не иначе как, разобидевшись, опять затеяла какую-нибудь гадость. Отвечаю маме: «У меня все хорошо. Позвоню позже» и перехожу в ВК.

Румянцева пишет непонятное: «Передай своей спасибо за представление. Мы все поржали».

Но мне не до ее придурей. Быстро пробегаю глазами по отвратительным комментариям под видео на странице Артёма и, снова распалившись, убираю телефон подальше. Оставшееся время глазею на пробегающие мимо леса и поля и борюсь с растущим волнением.

Мужики сходят на одной станции со мной, а поезд едет дальше. Уже стемнело.

– Тебе куда? – спрашивают они. – Давай с нами.

– Спасибо, – оглядевшись, я замечаю приземистое здание вокзала. – Лучше я, наверное, на такси. Чтобы точно не заблудиться.

– Такси? – хмыкает один. – Тебе тут не Москва.

– Кинут, как нечего делать, – добавляет второй.

– С такими деньжищами точно, – подтверждает первый. – Тут у нас мафия и криминал. Просто жуть.

Перебежав по шпалам запасного пути, они выводят меня за собой, минуя вокзал. Мужики мне не нравятся, и то, что они все время вспоминают про мои деньги, тоже. Но улица, на которой мы оказываемся, довольно многолюдная, и я немного успокаиваюсь. Однако потом они объявляют, что за нами сейчас приедет какой-то их приятель Гена.

Мне, может, и мало лет, но жизнь, благодаря Макарову, научила меня всегда быть начеку.

– Пожалуй, я сам, – заявляю я, как только мы доходим до широкого перекрестка. – До свидания!

Потом поворачиваюсь и быстрым шагом чешу по улице. Конечно, просто так отпускать меня они не собираются и бросаются следом.

Их намерения предельно ясны. Им нужны деньги. Мои деньги.

Спасаться бегством в незнакомом городе – хуже некуда. Но выбирать не приходится, и я мчу со всех ног куда глаза глядят. От преследователей удается отвязаться довольно быстро, но в процессе меня заносит в какие-то мрачные дворы, где я кружу среди однотипных четырехэтажных коробок, то и дело возвращаясь к одной и той же детской площадке, и только спустя минут десять додумываюсь включить GPS-навигатор.

Глава 39. Нелли

Вопрос мамы Глеба застает врасплох и отдается звоном в ушах.

На самом деле я точно знаю, из-за кого он изменился, но человек должен сам решать, когда посвящать родителей в свою личную жизнь. Да и надо ли?..

– Это вряд ли… – Я опускаю глаза на свои пыльные убитые ботинки и, справившись со ступором, бубню чужим голосом: – Он точно говорил не про меня. Я – просто подруга.

– Да что же мы тут стоим! – Спохватившись, женщина достает из шкафа смешные тапочки и кладет их на пол передо мной. – Ума не приложу, куда он мог отправиться в такую рань. Но скоро вернется, это точно. У нас сегодня важный день. День рождения моего старшего сына. Миши!

– Поздравляю вас!

С благодарностью кивнув, мама Глеба отходит в сторону и гостеприимно указывает на дверной проем, в котором виднеются стены со знакомыми обоями.

– Будьте как дома. Подождите его в комнате. У вас что-то срочное, как я вижу. Чаю? Вы уж извините, я еще должна перепроверить, все ли с вечера положила в сумки…

– Да. Конечно. Спасибо! – Мне бы вежливо отказаться от приглашения, отказаться и уйти, но я теряюсь от ее доброжелательной улыбки, спокойного взгляда и теплого приема и послушно разуваюсь.

Сую ноги в мягкие тапочки, вешаю куртку на крючок и через небольшую узкую прихожую шаркаю к комнате Глеба. От усталости, стресса последних дней и сильнейшего волнения кружится голова. Шаг – и я оказываюсь среди его мира, где мне все отлично знакомо: светлые занавески, полки с машинками и книгами, хлам, тетради на столе.

Вещи разбросаны. Глеб явно уходил в спешке. Тянет прибраться, разложить все по местам, но тут его правила, не мне лезть и что-то менять. Я присаживаюсь на край кровати, едва дышу и не смею слишком явно рассматривать обстановку и предметы. Тут классно пахнет, а еще в моем сне именно здесь Глеб меня целовал. Я заливаюсь душным румянцем, накрываю ладонями колени, потом сцепляю пальцы в замок. И как я могла забыть, что сегодня суббота? Это значит, что Глеб и его мама должны ехать в рехаб к Мишке. А уж если у того день рождения, Глеб ни за что не оставил бы маму ради тусовки с Олечкой или пьянки любой. И я загадываю: если он не с ними, значит, я в нем не ошиблась.

Теперь, оказавшись в этой комнате в сотнях километров от дома, я могу мыслить трезво и вдруг осознаю, что нет ничего невозможного, – я все могу, и мне все по плечу. Изменить жизнь так просто! А еще я всеми обострившимися чувствами улавливаю, что Глеб, сидя за этим столом и отправляя мне сообщения, не врал о себе и своих проблемах: слишком явно ощущается тут атмосфера одиночества, смирения и тихого отчаяния. Гости здесь – явление почти невозможное, и никакая Олечка отродясь сюда не приходила.

На кухне шуршат пакеты, шумит вода, свистит чайник, и мама Глеба, светло улыбнувшись, приглашает меня к столу. Я вскакиваю, плетусь за ней в маленькую кухню и, вжав голову в плечи, протискиваюсь к стулу в углу.

В отличие от норы Глеба, тут стерильно: ни пылинки, ни крошки, и даже моему взыскательному взору не к чему прицепиться. Накрахмаленные салфетки поражают воображение. Никогда раньше не видела ничего подобного: мама и Алина всегда обходятся бумажными полотенцами. На подносе, возле пиалы с душистым чаем, горкой сложены конфеты и печенье.

– Вот. Угощайтесь. – Женщина присаживается напротив и все так же тепло и с интересом рассматривает меня. – Как, говорите, вас зовут?

– Нелли, – хриплю я, делая обжигающий глоток.

– Очень приятно! – Ей вовсе не приятно, но она круто держится и даже снова улыбается. – А меня – Анна Николаевна. Вы, значит, вместе учитесь?

Я давлюсь кипятком, кашляю и сквозь навернувшиеся слезы замечаю проступившую на ее лице настороженность. Она ожидаемо сделала обо мне неверные выводы и теперь проверяет: исподволь, неявно, чтобы не обидеть, проверяет, не я ли спаиваю Глеба и подталкиваю к бунту.

– Нет. Я учусь в другой школе! – честно признаюсь я, умалчивав, однако, что и город, где я живу, тоже другой. – Мы… редко видимся. Я тут рядом оказалась и решила заскочить. Жаль, что не вовремя. Прошу прощения!

– Так вы тоже не знаете, где он может быть? – Анна Николаевна тяжело вздыхает, хватается за салфетку и нервно перебирает накрахмаленный край. – Куда его понесло в такой день? В последнее время я его не узнаю: скрывает от меня что-то, спорит, дерзит. А был такой послушный, беспроблемный мальчик…

Я не могу сладить с поднявшимся из глубин души раздражением – Анна Николаевна ничего не знает про сына, но Глеб заслуживает большего доверия и уважения!

Она с тревогой поглядывает на часы и притулившиеся в углу сумки, неожиданно резко поднимается и быстрым шагом выходит, но почти сразу возвращается с очками на носу и телефоном в руках.

– Надо же! – изумленно восклицает она. – Что это значит? Как же так?

Ничего не объясняя, она тычет в кнопки телефона, и по кухне разносятся протяжные гудки. Никто не отвечает, Анна Николаевна набирает номер снова и снова, а потом в сердцах швыряет трубку на стол.

– Все в порядке? – осторожно интересуюсь я, все больше напоминая себе доставленную не на тот адрес посылку

– Нет! Не в порядке. Это же надо! – Она вспыхивает, нервно теребит дужку и усиленно трет веки под очками. – Пишет, что уехал куда-то и вернется только завтра. В такой день! Да как он посмел?!

– Куда уехал? – Я так же ошарашена, как она. Вместо ответа, Анна Николаевна недовольно фыркает, и я чувствую, что нужно уходить, но никак не могу заставить себя это сделать. – Может, у него что-то случилось? – беспокоюсь я вслух.

– У Глеба? Случилось? – Моя собеседница смотрит так, словно я сморозила страшную глупость. – У него случился приступ непослушания – вот что случилось. Он нарочно теперь делает все, чтобы досадить мне и всем вокруг. Недавно звонила директор школы, рассказывала, как он себя там ведет.

– Мне кажется, Глеб не стал бы что-то делать вам назло. Он вас любит.

– Тебе-то откуда знать?

Я понимаю, что взывать к ее чувствам сейчас бессмысленно. Она злится из-за нарушенных планов, своеволия Глеба и моего присутствия тоже, но другой возможности что-то изменить у меня, скорей всего, больше никогда не будет. Сейчас я изнутри вижу мир Глеба, вспоминаю его долгое молчание или неприкрытый, едкий сарказм, чувствую боль, с которой он говорит о своей семье, и растерянность вытесняется стремлением к справедливости.

– Знаете, а у меня есть сестра – на год старше. – Я отставляю чашку и поднимаю голову. В груди полыхает гнев, и язык начинает жить своей жизнью. – Ей все достается легко, она не знает, что такое рамки. Недавно у нее родился ребенок, и сплетни о нашей семье вышли на новый уровень. Я очень люблю сестру, а мама очень за нее переживает. Она не говорит об этом вслух, не жалуется, но винит себя в том, что недоглядела. Маме сильно достается. Если еще и я подкину проблем, ей будет совсем плохо, поэтому в них я ее не посвящаю. А знаете, почему у меня проблемы? Потому что мама тоже стала предметом насмешек и пересудов из-за своего образа жизни. Я не говорю, что это незаслуженно. Я просто молча изо дня в день со всем справляюсь. Стиснув зубы и сжав кулаки. А Глеб… он тоже сражается в одиночку, и вы совсем не пытаетесь его понять. Вам нет до него никакого дела. Вас интересует только Миша, который и без того прекрасно себя чувствует.

Странная улыбка застывает на лице Анны Николаевны, как приклеенная, но на щеках проступает заметная бледность, а глаза краснеют. Кажется, я перегнула палку. Гнев сходит на нет, теперь мне мешает дышать всепоглощающий стыд.

– Я, пожалуй, пойду. Спасибо за чай.

Я встаю и, подхватив ботинки и куртку, спешу к выходу. Обуваюсь у порога и тихонько прикрываю дверь – меня никто не провожает, чего и следовало ожидать.

Меня все еще переполняют эмоции: сейчас я высказала то, в чем много лет не решалась признаться собственной маме. Это было жестоко и нагло с моей стороны, однако, если Глеб перестанет быть для нее идеальной, но придуманной картинкой, я как-нибудь справлюсь со стыдом.

Сбежав по ступеням вниз, я вываливаюсь из обшарпанного, пахнущего сыростью и жареной картошкой подъезда и держу путь обратно к школе: через полчаса там начнет собираться шобла Макарова. Придет и Оля, и от перспективы встречи с ней разбирает изжога, но мне просто необходимо увидеть Глеба.

Позади скрипят ржавые петли металлической подъездной двери. Оглядываюсь – Анна Николаевна с двумя сумками идет прочь со двора. Веки у нее все еще опухшие и покрасневшие: может, злится на Глеба за исчезновение и жалеет Мишку, а может, так подействовали мои слова.

Миновав заплеванную арку и распахнутые школьные ворота, я замедляю шаг и прогуливаюсь по беговой дорожке и ворохам бурой листвы на растрескавшемся асфальте, а потом сажусь на длинную сломанную лавку у кромки стадиона и смотрю в полинявшее осеннее небо – в нем кружатся черные птицы и перья бледных прозрачных облаков.

Зря я нагрубила маме Глеба. А моя мама наверняка много раз звонила – несмотря на то что, по легенде, я в безопасности и весело провожу время. Некстати вспоминается ее рассказ, услышанный в далеком детстве: когда мама была маленькой и ходила в старшую группу детского сада, в популярном тогда журнале «Мурзилка» напечатали статью о заморской кукле и объявили конкурс рисунков с этой куклой в качестве приза. Барби в то время была диковинкой, и все девочки словно сошли с ума – засыпали редакцию мешками писем, надеялись на победу и с нетерпением ждали, когда выйдет следующий номер. Естественно, мама не стала первой из миллиона желающих, не выиграла приз и потом долго плакала, но ее история потрясла меня.

Куклы стали моим хобби.

Нас с мамой связывает невидимая, но прочная нить. Несмотря на наполненное ядом признание Миланы, я все равно продолжу жить как жила, любить маму, защищать и прощать.

Я запускаю руку в карман и с ужасом понимаю, что телефона в нем нет: остался в тачке Серёги. Тот приедет не раньше шести – значит, я на целый день без трубки. В отрыве от реальности и снежного кома проблем, в огромном незнакомом городе. Хорошо хоть, есть деньги – остались на карте с продажи «азиатки» Киры, да и предоплата за очередную посылку пришла очень кстати.

Стараясь не паниковать, я глубоко дышу, вытягиваю уставшие ноги и осматриваю окрестности.

Школа представляет собой типовое здание из светло-серого кирпича, украшенное синими полосами по периметру и углам. У того, кто это намалевал, странное представление о прекрасном, впрочем, моя школа не лучше: на ней точно такие же полосы.

Я вновь ловлю ощущение сопричастности: Глеб каждый день приходит сюда учиться, нарезает круги по этому стадиону, возможно, отдыхает на этом самом месте и думает. О чем? А вдруг обо мне?..

Раздаются громкие голоса, хохот и шуршание сухой листвы, к гаражу подтягиваются два парня – в бейсболках и темных ветровках поверх толстовок. Они сваливают к ногам под завязку набитые рюкзаки, достают сигареты, прикуривают. Я точно видела этих типов среди возможных друзей Глеба, и номер школы, указанный в их профилях в соцсети, совпадал. Превратившись в слух, понимаю по обрывкам принесенных ветром фраз, что они собираются на барбекю за город к некому Равилю. И поедут на электричке, потому что на такси дорого, а сэкономленные деньги можно пустить на выпивку.

Из-за угла выплывают две девчонки в спортивных костюмах и светлых кроссовках, их сопровождают еще двое парней. В первой барышне по коротким черным волосам я узнаю Олю Румянцеву, и ее появление отдается тяжестью на сердце. Все шумно приветствуют друг друга, но Глеба нигде не видно. С души вдруг скатывается огромный валун, даже дышится легче.

Я застегиваюсь под горло, встаю и, расправив плечи, развязной походочкой подваливаю к незнакомцам. Волнуюсь до разноцветных мушек, но, по мере приближения к шобле, страх улетучивается. Эти парни и девчонки вовсе не кажутся страшными, у них те же выходки, словечки и ужимки, что у моих идиотов-одноклассничков.

– Привет! – Получается веско, в кои-то веки я благодарна природе за низкий хриплый голос. Присутствующие оборачиваются, синие глаза Олечки расширяются, в них вспыхивает узнавание и тут же – растерянность.

– Ого! Ты тут какими судьбами? – Она кривит рот, изображая снисходительную улыбочку, но получается подобие нервного тика.

Остальные, забыв про дымящиеся в пальцах сигареты, с неподдельным интересом разглядывают мое лицо, волосы и прикид. Мне не впервой реагировать на обидные выкрики, внутренне я готова отбрить любого из шоблы, но все молчат. Отмирает только Оля – подгребает ближе, но тут же сама понимает, что поступила опрометчиво. Она едва достает мне до плеча, вынуждена смотреть снизу вверх и напоминает растрепанную курицу. До Миланы ей далеко: масштаб стервозности не тот. Я была дурой и переоценила противника, накрутила себя и сама, добровольно, ушла в сторону. В ушах шелестит шепот Миланы: «Никому не отдавай то, что по праву твое, и не показывай слабость!» Я томно прищуриваюсь и расслабленно отвечаю:

– Да вот, приехала к своему парню!

– И кто же этот счастливец?

– Ты не хуже меня знаешь.

– Я с ущербными дружбу не вожу.

– С ущербными? Глеб, по-твоему, ущербный? Ты поэтому на него так вешаешься?

Возможно, я многого не знаю, но шпилька достигает цели: Оля смущена и задета, и приподнимается на цыпочки, в безотчетном порыве меня достать:

– Извелась от ревности и не выдержала? Понимаю. Но, похоже, ты опоздала. Поезд ушел.

– Что ты имеешь в виду? – настораживаюсь я.

– Твой парень больше не твой парень.

– Типа он твой?

– Угадала.

Парни и вторая девчонка стоят поодаль и продолжают внимательно прислушиваться к нашему разговору.

– Я поверю, если Глеб сам мне об этом скажет. Где он сейчас? – Я наступаю, Оля пронзает меня ледяным лазером ярко-голубых глаз и внезапно сникает. Она явно не знает ответа, ресницы ее дрожат, щеки вспыхивают:

– Я не обязана тебе отвечать. Вали отсюда!

– Ты – жалкая, – заносчиво объявляю я. – И плоская.

За спиной раздаются смешки. Оля гневно оборачивается на приятелей, и они тут же замолкают.

– А ты… Ты… – Ее взгляд останавливается на моих ботинках. – Колхозная вебкамщица!

– Мне твое мнение безразлично. – Я горделиво отворачиваюсь и обращаюсь к остальным ребятам: – Вы не знаете, где Глеб? Мне очень нужно его найти. И срочно.

Они мнутся, пожимают плечами – похоже, и в самом деле не знают.

– Дома, наверное, – отвечает один из парней.

– Мы его звали на дачу, но он сказал, что у его брата день рождения, – добавляет второй. – А его мама сказала, что он уехал до завтра.

Они снова пожимают плечами, и мое облегчение превращается в отчаяние. Просто загадка какая-то! Таинственное исчезновение Глеба. Неужто я проделала такой путь зря и не увижу его? Словно нарочно, его кто-то похитил, чтобы мы не смогли встретиться.

А вдруг действительно что-то случилось? Ведь Глеб даже из чувства протеста не мог подвести маму!

Возможно, он на даче, о которой рассказывал с таким трепетом, – поехал привести в порядок мысли. Или его мама права и это просто бунт, вызов, нежелание подчиняться. В конце концов, существует вероятность, что Глеб рассказывал о себе далеко не все. Быть может, у него есть еще какая-то другая, тайная жизнь. Я не знаю что и думать.

– Погоди, – Румянцева подскакивает и дергает меня за рукав: – Ты все равно не наездишься из своего колхоза! Встречаться раз в пятилетку – так себе вариант, не находишь?

– Чего ты от меня хочешь?

– Чтобы ты прекратила морочить ему голову. Теперь я понимаю, чего его так колбасит в последнее время. Это ты его накрутила! Ты вообще понимаешь, что из-за тебя у него проблемы со школой? А теперь еще и дома наверняка. Его мать уроет, если он пропустит день рождения брата!

– Понятия не имею, о чем ты, – бросаю я, засовываю руки в карманы и шагаю прочь, не поворачивая головы. Она бежит рядом.

– Может, вы еще виртуально поженитесь и нарожаете виртуальных детишек?

– Может. А может, и нет. А может, и реально поженимся.

– Серьезно? – Ее рот приоткрывается, и я хохочу на всю улицу.

На самом деле этот смех только для того, чтобы унять подступающую истерику. Расклад предельно ясен: между Глебом и Румянцевой ничего не было и быть не могло, мне не стоило отправлять ту чертову фотку с поцелуем. Немудрено, что он закинул меня в черный список, – это выглядело как настоящее предательство, но с моей стороны.

А ведь Глеб всегда выслушивал меня и сочувствовал – я даже на расстоянии чувствовала его тепло и надежную руку. Но мы легкомысленно заигрались, запутались и чуть не потеряли друг друга. И теперь лишь от меня зависит, будет ли в нашей истории хеппи-энд.

Выход один – дождаться возвращения Анны Николаевны, поджав хвост, извиниться, спросить у нее адрес дачи и снова воспользоваться Серёгой, за небольшую услугу продавшегося мне в рабство. Нагрянуть в загородный домик и… На большее не хватает воображения, а сердце исступленно колотится в груди. Румянцева, к счастью, отстает.

До вечера вагон времени, и я иду гулять: не каждый день бываешь в столице и дышишь ее загазованным воздухом. До Красной площади и известных достопримечательностей отсюда далеко, я не собираюсь спускаться в метро и поэтому просто прохаживаюсь по району, замечая знакомые дома и пейзажи, – именно их фотографировал Глеб в разные моменты своей жизни.

Мне все интересно и ново, душа реагирует бурно и остро.

Кажется, сама судьба, лишив меня телефона и забросив сюда, дала передышку, возможность остыть и многое переосмыслить.

Вчера я попала в кромешный ад, но стыдиться нечего: как только вернусь домой, все пойдет по-другому. Я с честью выступила на балу, у меня отличный средний балл, блестящие перспективы и идеальное школьное портфолио. Из нашего города я точно уеду – изучу требования для поступления в какой-нибудь московский универ, достойно сдам ЕГЭ и буду жить здесь. Только ради того, чтобы гулять рядом с Глебом по этим тихим улицам, обнимать его и каждый день разговаривать обо всем на свете.

А Милана будет всю жизнь сожалеть о том, как, желая унизить меня, своими руками подтолкнула к победе. И больное самолюбие придурка Клименко никогда не оправится от удара: судя по его россказням, я – единственная, кто ему отказал. На снятом Миланой видео запечатлен не мой позор, а гадкие душонки моего окружения во всей красе.

Срезав путь по тропинке, я оказываюсь на оживленной улице.

Усиленно изображаю из себя обычную местную девочку: благо тут гораздо больше потрепанных бледных фриков и странно одетых людей, так что я почти не выделяюсь. Солнце отражается от окон многоэтажек, выстроившихся вдоль шоссе, ветер треплет мусор у урн, голуби деловито клюют рассыпанные семечки. Я заруливаю в какой-то сквер или парк, приземляюсь на скамейку и наблюдаю за разношерстным народом – играющими детьми, расслабленными сонными бабушками и влюбленными парочками. Мне нравится тут, в мире Глеба. Жаль, нечем сфотографировать эти моменты, но я навсегда сохраню их в памяти.

Представляю, что Глеб рядом, – сидит, упираясь в плечо плечом, убирает с моего лица непослушные пряди, долго-долго смотрит в глаза и улыбается.

Я должна найти его. И тогда все непременно сложится хорошо.

Глава 40. Глеб

– Здравствуйте, а Неля здесь живет? – Я торопливо выставляю перед собой букет белых хризантем, но ответ уже знаю, потому что дверь мне открывает Нелина сестра Алина. Невысокая, светленькая, очень приятная, чем-то похожая на Нелю, только глаза у нее улыбаются. Неля смотрит иначе.

– Предположим, – Алина оценивающе оглядывает меня с головы до ног.

– Это вам, – протягиваю ей цветы.

– Серьезно? – недоверчиво принимает букет Алина и смотрит на меня с еще большим любопытством. – Неожиданно.

– Простите, что без предупреждения, но мне очень нужно с ней поговорить, – широко улыбаясь, скороговоркой выдаю я.

Алина улыбается в ответ:

– А ты, вообще, кто?

– Глеб. Я из Москвы. Мы с Нелей дружим. По интернету. Я тут у вас проездом оказался. Решил зайти.

– Очень интересно. – Сообщать обо мне Неле Алина не торопится и снова внимательно осматривает, словно я выставлен на витрине магазина. – Ты уверен, что ты из Москвы?

– Конечно. Могу вам паспорт показать.

Она хохочет:

– Нет, паспорт не нужен. Это я так, не обращай внимания. На самом деле Нели нет дома.

Я расстроен, но не удивлен:

– А вы не знаете, когда она вернется?

– Без понятия. Как я поняла, они там на все выходные зависли.

– Там – это где?

– У Миланы, где же еще? И как ее родители это терпят?

– А вы не могли бы подсказать мне, где живет Милана? Просто… – Я мнусь, не зная, как объяснить, что телефонного номера Нели у меня нет, но Алина опережает.

– Конечно скажу. Иначе ты Нельку до понедельника не найдешь. Эта дурочка вечно телефон отключает. Типа за независимость свою борется.

Я показываю ей карту, однако Алина отмахивается и многословно, но довольно понятно объясняет, как дойти до дома Миланы. Вежливо поблагодарив, я прощаюсь и уже спускаюсь по лестнице, как Алина окликает:

– Эй, Москва!

Я останавливаюсь внизу пролета.

– Ты симпатичный.

– Спасибо.

Чувствую, что смущаюсь, и скрыть этого не могу.

– Только ты, это… Джинсы хотя бы почисти, а то там знаешь какой у них дресс-код! Встречают по одежке и провожают тоже.

Бросаю взгляд на забрызганные грязью штанины, и у меня тут же созревает план:

– А где у вас здесь можно купить одежду?

До торгового центра несколько остановок на автобусе, я еду и глазею в окно. Уже совсем темно, и можно представить, что находишься на задворках Москвы, только тут нет такой кучности домов и высоток. А еще улицы узкие и машин намного меньше.

Довольно странно, что после столь неприятного видео и гадкого розыгрыша Артёма Неля все равно осталась у Миланы. Зная ее, в это сложно поверить.

А что, если они держат ее у себя насильно? Заперли и не выпускают? Продолжают глумиться и издеваются?

Я гоню эти мысли подальше. В любом случае для начала нужно как-то попасть в дом – ведь они просто могут захлопнуть перед моим носом дверь и сказать, что Неля не хочет со мной разговаривать или что ее у них нет. От таких, как Артём и Милана, можно ожидать чего угодно.

Торговый центр я узнаю сразу. В одну из наших прогулок Нелли мне его показывала. Внутри все как у нас, только выбор скромнее. Конечно, если я буду в шмотках, которые можно купить здесь, получится не так круто, но зато, если взять дорогую одежду, местные ребятки сразу поймут, сколько она стоит. Вообще, в брендах я совершенно не шарю, поэтому ориентируюсь по цене. Чем дороже, тем лучше.

Покупаю все новое: черные узкие джинсы, черную найковскую толстовку с капюшоном и белые кроссовки. А еще беру пальто. Темно-серое, двубортное, до колен. Я всегда о таком мечтал.

В одной из примерочных, где особенно тихо и безлюдно, я, собравшись с духом, звоню маме.

Но она не отвечает. Набираю три раза – с тем же успехом.

Старые шмотки едва удается запихнуть в рюкзак, особенно долго я вожусь с курткой. Выходит пузатый баул, готовый вот-вот лопнуть. Так что бутылка вина, купленная чуть позже, туда уже не влезает, и приходится везти ее в руках, завернув в пластиковый пакет.

Но в остальном выгляжу я неплохо: стильно, свежо, вполне по-московски.

Разглядывая себя в отражении темного стекла автобуса, я остаюсь доволен и чувствую небывалую решительность. Однако вчерашней ослепляющей злости уже нет. Мне почему-то кажется, что, стоит нам с Нелей встретиться – и все остальное станет неважным. Бессмысленным, незначительным и глупым. Сотрется и развеется, словно звездная пыль, из которой состоят все люди на земле. Все, кроме нас. Потому что мы сами себе звезды: особенные, яркие и неповторимые.

Мое отражение улыбается. А я улыбаюсь ему.

Добравшись до места за пятнадцать минут и с первого раза отыскав среди темных улиц коттеджной застройки глухой забор дома Миланы, я без колебаний жму кнопку звонка возле кованых ворот, из-за которых доносится громкая музыка и хохот.

Выступление мне предстоит, пожалуй, покруче, чем на вечере памяти, но я слишком устал от дороги и ожидания, чтобы мандражировать. Мечтаю уже наконец встретиться с Нелей, а там будь что будет.

Однако приходится жать на звонок трижды, прежде чем калитка распахивается и передо мной возникает Милана в серой толстовке и джинсах.

На секунду я замираю, изображая ослепленное потрясение.

– Здравствуйте. Мне сказали, что здесь живет Милана.

Она явно навеселе, слегка покачивается, глупо улыбается и благоухает алкогольными парами вперемешку с парфюмом.

– Милана – это я. – Она оглядывает меня примерно с тем же пристрастием, что и Алина. – Ты курьер, что ли?

– А что, похож?

– Нет. Не похож.

– Тогда не курьер.

– Ты чей-то друг, что ли? Боброва? Но он сказал, вас будет двое.

– Меня зовут Глеб, и я просто хотел бы с тобой поговорить. – Я вручаю ей бутылку.

Охотно забрав ее, Милана отступает, пропуская меня.

– Очень странно, Глеб, – воркует она, пока мы идем по дорожке к дому. – Почему я тебя не знаю? Нет, серьезно. Я в нашем городе всех симпатичных парней знаю, а тебя никогда не видела.

То, что я ей понравился, – просто отлично. На подобный расклад я не особо рассчитывал, но это мне только на руку. Неля заслуживает отмщения.

– Может, потому, что я не из вашего города? – Я немного приостанавливаюсь и, дождавшись, пока она поравняется со мной, доверительно сообщаю: – Я из Москвы.

– Да ладно? – ахает она. – Серьезно?

– Клянусь.

– А о чем ты хотел поговорить? – Она игриво покачивает плечом и надувает утиные губы.

– О тебе. – Я делаю шаг вперед, и мы оказываемся в чересчур тесной для такого короткого знакомства близости.

Но у меня нет времени ходить вокруг да около, а ее мое поведение ничуть не смущает.

– Говорят, ты шикарно танцевала на осеннем балу.

– Кто говорит?

– Все говорят. До Москвы даже докатилось.

– Очень смешно! – Она отступает, но не заметить самодовольный блеск в ее глазах невозможно.

– На самом деле я ищу одного человека.

– Какого же?

– Артёма. Знаешь такого?

– Клименко?! – радостно восклицает она. – Вот это да!

Сорвавшись с места, Милана бежит за дом и громко кричит:

– Артём, Артём, к тебе тут друг из Москвы!

Но музыка так орет, что, кроме меня, Милану вряд ли кто-то слышит.

Я выхожу следом за ней к огромной террасе, украшенной переливающейся маленькими желтыми лампочками гирляндой. Возле большого деревянного стола толпится народ, а чуть подальше, на поляне, в самом разгаре танцы. Милану не видно, и я направляюсь к тем, кто стоит у стола, однако по дороге замечаю плетеное садовое кресло и скидываю в него рюкзак, а затем и пальто. Вечер довольно прохладный, но не хочется, чтобы в случае чего новенькое пальто пострадало.

– Привет! – Я подхожу с вызывающе расслабленным видом, как тогда пришел за гаражи к шобле.

Вся компания смотрит на меня удивленно. Бегло окидываю ребят взглядом, но ничего угрожающего не замечаю. У шоблы морды пострашнее.

– Кто-нибудь знает, где найти Нелли?

– Кузю? – переспрашивает парень в красной бейсболке «Чикаго булс».

Я понятия не имею, как они между собой ее называют.

– У вас много девчонок с таким именем?

– Она сегодня не приходила, – сообщает низенькая курносая девчонка.

– Как так? – Я немного растерян. – Ее домашние сказали, что она здесь.

– Как вчера психанула, так больше и не появлялась, – вклинивается короткостриженый парень.

Предчувствие счастливой встречи мгновенно сменяется тревогой:

– Где же она может быть?

– Да где угодно, – курносая небрежно отмахивается. – Это же Кузнецова, она вечно не в себе.

– Давай-ка поподробнее, – наседаю я. – Где угодно – это где?

– А ты, вообще, кто такой? – осаживает меня парень в бейсболке. – Откуда взялся?

Ситуация усложняется. Если Нели здесь нет, представление теряет смысл.

Взывать к общему здравомыслию бесполезно. Психология толпы безжалостна. Толпу можно либо запугать, либо соблазнить деньгами, либо заинтриговать.

Деньгами после истории с мужиками из поезда я предпочитаю лишний раз не светить, запугивать умею, только прикинувшись религиозным фанатиком, а это вряд ли пойдет Неле на пользу, потому начать решаю с последнего варианта.

– Я пока не могу этого сказать. Но найти ее нужно немедленно. Это очень важно и срочно. От этого зависит… Зависит… Чья-то жизнь.

– Чья жизнь? – вылезает еще одна любопытная.

– Просто поверь. Я специально приехал из Москвы.

– А-а, – догадывается она. – Это же тот самый Нелькин парень. Она говорила.

– Точно, – подтверждает курносая.

Интрига обламывается, но от известия, что я «Нелькин парень», сердце восторженно взлетает, и возвращается уверенность.

– Вот именно! Теперь понимаете, почему мне так важно ее найти.

– Мы правда не знаем, где она, – миролюбиво говорит та, что назвала меня «Нелькиным парнем». – Ушла разобиженная, и все.

– Что «все»? – Мое негодование грозит вырваться из-под контроля. – Вы вообще чем думаете тут? Она не пришла домой, телефон отключен, человека уже нет сутки, и никто не знает, где он. И вам нормально? Вам всем нормально?

– А мы-то чего? – набычивается короткостриженый парень.

Резко развернувшись, я хватаю его за отворот куртки. Мне нужен объект, и я выбираю его, как в прошлый раз – Журкина. Чисто для показательной порки. И уже собираюсь хорошенько его встряхнуть, но тут от толпы танцующих отделяется Милана, а позади нее вышагивает Артём, который эту порку как раз заслужил. Оттолкнув стриженого, я иду навстречу Милане.

– Вот он, – показывает она на меня Артёму.

– Я его не знаю, – отзывается тот.

– Зато я знаю!

Пальто я, конечно, снял очень предусмотрительно: при виде смазливого самодовольного лица Артёма перед глазами снова встает несчастная и трясущаяся Неля и то, как он мерзко произносит: «Если хочешь, продолжим».

Опомниться Артём не успевает, да и сам я тоже. Вообще-то, я собирался высказать ему все от и до, разъяснить, за что он получает, однако меня целиком захлестывает волна ярости. Одно дело – терпеть несправедливость по отношению к себе, и совсем другое – видеть, как унижают других. Особенно если это девушка. Особенно если это девушка, которую ты любишь!

Артём валится после первого же удара. Падает и даже не пытается подняться. Народ ахает, однако спасать его никто не бросается. Милана шарахается от удивления, но визг не поднимает. У них тут тоже каждый сам за себя.

– Давай доставай телефон, – говорю я Милане. – Ты же любишь записывать видео. Сейчас будет тебе драматическое кино вот с этим горным павлином в главной роли.

Глава 41. Глеб

С трудом отыскав в доме Миланы тихую комнату, я около девяти дозваниваюсь маме:

– Прости, пожалуйста. Я звонил раньше, но ты не отвечала.

– Я сплю, – мамин голос слабый и приглушенный. – Как приехала от Миши, так и сплю.

– Феназепам? – догадываюсь я.

– А как еще мне пережить твою выходку?

– За меня не волнуйся. Все в порядке. Как вернусь, все я тебе объясню. Правда. – Я пытаюсь говорить бодро и весело: – Ты еще скажешь, что я молодец.

– И когда же это случится?

– Лучше спи и ни о чем не думай. Утро вечера мудренее.

– Скажи, – мама делает такую долгую паузу, что я уже начинаю беспокоиться, не заснула ли, – ты в самом деле считаешь меня источником своих проблем?

– С чего ты взяла?

– Подруга твоя сказала. Это так странно слышать, Глеб. Особенно когда живешь только для детей, делаешь для них все, а потом оказывается, что вот так…

Я не знаю, что ей наговорила Румянцева, да и обострять ситуацию не собираюсь:

– Никаких проблем нет. Все нормально. Я привык.

– К чему это ты привык?

– Да ко всему привык. Не бери в голову.

– Нет, Глеб, я хочу понять. Это ты нарочно так сделал, да? Сбежал именно сегодня, в Мишин день рождения. Хотел мне отомстить? Считаешь, что я уделяю тебе мало внимания?

– Я этого не говорил.

– Мне не говорил, но друзьям своим на меня жалуешься.

– Каким друзьям, мам? Ты когда-нибудь видела, чтобы у меня были друзья?

– Эта твоя девушка… Она…

– Румянцева не моя девушка, – взрываюсь я. – И я понятия не имею, зачем она приперлась. Она злится на меня, поэтому могла наболтать что угодно.

– Румянцева? Оля? – В мамином голосе неподдельное удивление. – Ко мне приходила не Оля. Ту девочку звали… Кажется, Неля. Розовенькая такая, похожая на куколку, но разговаривала дерзко и отчитала меня по первое число.

– Что? – Я не могу поверить своим ушам. – Неля в Москве? Не может быть! Неля в Москве!

Мама еще что-то говорит, но я уже не слышу.

– Она не сказала, сколько пробудет и как ее найти?

– Ничего не сказала.

– Вот это да!

Я по-быстрому прощаюсь с мамой и открываю ВК в надежде, что Неля объявилась там. Но со вчерашнего дня ничего не изменилось. Я пишу, что приехал к ней, что ищу ее и прошу при первой же возможности связаться со мной, а потом набираю Румянцеву. Теперь-то я понял, что значит ее сообщение.

Оля отвечает на звонок почти сразу:

– Что тебе нужно, Филатов?

– Ты виделась с Нелей? Как так получилось?

– А разве не ты натравил ее на нас?

– Я понятия не имел, что она в Москве.

– С чего бы она тогда заявилась за гаражи?

– Расскажи мне, что было.

– Тупая она – вот что.

– А конкретнее?

– Да просто выделывалась и угрожала. Переполошилась, что я тебя у нее уведу. Они же, деревенские, все спят и видят, как бы поскорее в Москву свинтить. А ты правда ей жениться обещал?

До колкостей Румянцевой мне нет дела.

– Она не говорила, куда потом пойдет и что будет делать? Надолго ли она в Москве?

– Поосторожнее нужно быть с интернет-связями, Святоша. Похоже, девочка решила взять тебя измором.

– Что ты хочешь сказать?

– Она объявила, что остается в Москве и будет жить у тебя. А ты не знал? – Румянцева громко хохочет. – Представляю, какой для твоей мамы это будет сюрприз.

Не дослушав, я сбрасываю вызов и перезваниваю маме:

– Прошу тебя, умоляю, если Неля снова придет, задержи ее. Как угодно. Пусть дождется меня!

– А когда ты будешь?

– Посмотрю расписание и напишу.

– Глеб, – мама тяжело вздыхает, – я тебя не узнаю.

– А знаешь почему? Потому что ты меня толком и не знала никогда. Но не подумай, это не упрек. Я и сам себя не знал.

Обратный поезд в Москву только в восемь пятнадцать. Значит, дома буду после шести.

Мне непонятно, как вышло, что Неля искала меня, но не написала сообщение и не позвонила. Она могла узнать мой номер у мамы. Так сделал бы каждый на ее месте.

А может, она приехала вовсе не ко мне, как я было подумал? Скорей всего, у нее в Москве родственники и ко мне она зарулила мимоходом, без каких-то ожиданий – ведь где-то же она ночует. Очень хочется верить, что Румянцева ее не отпугнула и что она не постесняется зайти ко мне еще раз, несмотря на то что наговорила маме. Впрочем, подробностей я не знаю, а мама склонна драматизировать.

И тут я вспоминаю, что телефон у Нели отключен – так сказали все, кто ей звонил, а значит, ни о каком выходе в интернет речь не идет. Может, трубка потерялась, или ее украли в поезде?

Предположений множество, и единственное, что я могу сделать, это поскорее вернуться в Москву и искать Нелю там.

В комнату с бокалом в руке заглядывает Милана.

– Вот ты где!

Я думал, после устроенного мной представления она обозлится и выгонит меня, но вместо этого настроение ее становится еще более игривым и, пройдя манерной походочкой до кресла, где я сижу, она протягивает мне свободную руку и покачивает бедрами.

– Идем. Ты хотел посмотреть, как я танцую.

Я не льщу себе. Возможно, я ей поначалу и понравился, но теперь нравлюсь во сто крат сильнее. Я же «Нелькин парень», и это главная причина, по которой она меня не выгнала. Милана тешит себя надеждой отбить меня у Нели, и это так очевидно, что даже смешно. Я никогда в подобные игры не играл и вообще далек от каких-либо интриг, тем более любовных, но вспоминая Нелины слова о том, что корона Миланы прибита к голове гвоздями, испытываю огромный соблазн это исправить.

Я беру ее за руку, встаю, выпрямляюсь во весь рост и смотрю на нее сверху вниз.

– Ты чего улыбаешься? – настороженно спрашивает Милана.

– Думаю о твоем танце.

С облегчением вздохнув, она тащит меня за собой во двор. Там ничего не изменилось. Веселье продолжается так же бурно, как до моего появления. Только Артёма не видно, а тусовка встречает меня радостными возгласами, словно мы старые знакомые и давно не виделись. Совсем как шобла: «Король умер – да здравствует король!»

Как же мы с Нелей все-таки просчитались! Ничего крутого в том, чтобы получать внимание этой толпы, нет. И звездность эта – фальшивка, и трон гнилой, и корона. Таким людям ведь совершенно без разницы, кто перед ними: злобный Макаров, красавчик Артём или какой-то левый «Нелькин парень» из Москвы…

По распоряжению Миланы парнишка, отвечающий за репертуар, заводит Another Love. Не расставаясь с бокалом, Милана кладет обе руки мне на плечи и прижимается всем телом, вынуждая приобнять ее крепче, чем хотелось бы. Ее движения слишком раскованы, даже, можно сказать, отвязны, и, не будь я Святошей, возможно, ей удалось бы меня обезоружить. Но мое тело, а вместе с ним и дух давно закалены не одной провокационной проверкой, потому я сохраняю полное спокойствие и лишь выжидаю подходящий момент, когда все уже точно обратят на нас внимание. Будут смотреть и обсуждать.

Краем глаза замечаю, что Миланины подружки достали телефоны. Не иначе как планируют показывать Неле «ее парня» во всей красе. Очень хорошо. Это именно то, что нужно.

Медленно снимаю руку Миланы с плеча и забираю из нее бокал с вином. Она приостанавливается, решив, что я собираюсь из него пить, и интимным голосом произносит:

– Тебе я разрешаю.

– А мне не нужно разрешение.

– Ого! – Она делает вид, что смущена. – Кажется, становится жарко.

– Ничего. Я тебя остужу. – Я так же медленно поднимаю бокал и выливаю его содержимое прямо на ее роскошные платиновые волосы.

Милана вскрикивает и отшатывается, бордовые струйки, омыв ее лицо, стекают за ворот толстовки, она размахивается, намереваясь отвесить мне пощечину, но я вовремя уворачиваюсь, и от этого местная королева выглядит еще глупее и нелепее.

Все смотрят. Слышно только Тома Оделла. Намертво прибитую корону с легкостью смывает одним бокалом вина.

– Больше к Неле не лезь, – говорю я спокойно, но строго. – Она лучше тебя во всем.

Потом иду, забираю на глазах у потрясенной общественности пальто и рюкзак и, бросив на ходу девчонкам с телефонами: «Не забудьте это запостить», покидаю гостеприимную вечеринку.

На улице горят желтые фонари, где-то вдалеке лают собаки, ветер приносит холод и запахи осени. Небо усыпано звездами. Я запрокидываю голову и смотрю на них долго, не отрываясь, от чего вскоре начинает казаться, что я тоже там, в космосе, парю вместе с ними среди непроглядной вечности и черноты. Нет, я не пыль и не соринка Вселенной, во мне живут разум и способность принимать решения. У меня есть чувства, желания, нежелания, мечты…

Я еще не успеваю осмыслить положение, в котором оказался, и испугаться одинокой ночи на улицах чужого незнакомого города, когда слышу звук приближающихся шагов. На дороге появляется темная мужская фигура и прямиком направляется ко мне.

– Ее нигде нет, – издалека говорит Артём. – Если только нарочно не прячется дома и не попросила родных не выдавать ее.

Он по-настоящему взволнован, куртка расстегнута, на губе ссадина. Его одолевает чувство вины, а может, и еще что-то, о чем мне бы знать не хотелось.

– Я нашел ее, – не без гордости сообщаю я. – Можешь расслабиться и идти пить дальше.

– Да? – Он с удивлением останавливается передо мной. – И где же она?

– В Москву рванула, прикинь. Я к ней, а она ко мне.

Я стою, засунув руки в карманы пальто, улыбаюсь. Я победил его по всем статьям, и осознавать это приятно.

– Понятно, – Артём задумчиво кивает. – И чего теперь?

– Утром поезд. Поеду встречусь с ней, уговорю вернуться. Скажу, что вы раскаиваетесь и больше так не будете. Правда же?

Вопросительно заглядываю ему в глаза и жду ответа.

– На самом деле она мне нравится, – признается он. – Очень. И я не знаю, почему так поступил. Разозлился, наверное, что ей до меня дела нет. Подумал, она специально играет, чтобы Милану позлить. Они же соперничают во всем, а на войне, как говорится, все средства хороши.

– Когда вернется, попробуешь снова подкатить? – Я не свожу с него взгляда, и он тоже смотрит мне в глаза.

– Попробую.

Я должен забеспокоится и разозлиться, но вместо этого смеюсь.

– Теми же способами?

– Нет. По-нормальному.

– С букетами и конфетами?

– Вроде того.

– Ну-ну. Посмотрим.

– Что ты имеешь в виду?

– Что у тебя ничего не получится.

– Почему это?

– Потому что я тебе ее не отдам.

– Это вызов?

– Ага.

На этот раз смеется Артём.

– Ну ладно, на что забьемся? – Он протягивает руку.

– Да ни на что. Просто, кого она выберет, тот и победил.

– Неужели ты думаешь, что у тебя есть шанс?

– Думаю, у тебя его нет.

Теперь уже хохочем мы оба, и напряжение между нами рассеивается.

– Когда поезд? – спрашивает Артём.

– В девять утра.

– И куда ты сейчас?

– Без понятия.

– Ладно, идем ко мне, переночуешь.

– Серьезно?

– Ну не брошу же я тебя здесь.

– Только поклянись, что подставы не будет и ты не запрешь меня в каком-нибудь подвале, чтобы я опоздал на поезд.

– Да ты параноик, – Артём хитро улыбается.

– Я осторожный.

– Не вижу смысла задерживать тебя здесь. Если Неля что-то решила, то будет сидеть в Москве до победного. А в моих интересах побыстрее вернуть ее сюда.

Глава 42. Нелли

Вечереет, на асфальт причудливым узором ложатся сиреневые тени. Теплая погода осенью обманчива: едва солнце скрылось за домами, похолодало так, что кончик носа защипало, а по коже поползли ледяные мурашки. Повыше поднимаю воротник, дышу на озябшие пальцы и возвращаюсь в знакомый двор. Набираю комбинацию цифр и долго торчу у домофона, но никто не отвечает: мама Глеба еще не вернулась, его самого тоже нет, а меня разрывает от разочарования и отчаяния. Неужели все было зря?.. Может, Анна Николаевна рассказала Глебу, что я приходила, но, судя по недоверию и легкой панике в ее глазах, надеяться на это не приходится. К тому же едва ли Глеб встретит меня с распростертыми объятиями – ведь просто так человека в черный список не отправляют.

Если бы Глеб хотел, мы бы продолжали общаться, и мне не пришлось нестись за тридевять земель ради разговора с глазу на глаз. Я спрашиваю у проходящей мимо женщины время и плетусь к месту встречи с Серёгой.

Слезы жгут веки, а в горле вырастает противный скользкий ком. Надежды не сбылись, я не исправила ситуацию и не готова уехать ни с чем, но мой несостоявшийся родственник пунктуален: спустя минуту он тормозит у бордюра и, перегнувшись через кресло, услужливо открывает переднюю дверцу. Плюхаюсь рядом, пристегиваюсь и выдыхаю в темноту салона грязное ругательство.

– Ну что, малая, все пучком? – тупит Серёга, и я устало киваю:

– Ага. Все просто потрясно.

Первым делом я лезу в бардачок: телефон на месте, но, сколько я ни нажимаю на кнопки, он не подает признаков жизни. Я все еще отрезана от цивилизации и натурально задыхаюсь от тревоги и ощущения замкнутого пространства, хотя за окном, сменяя друг друга, медленно проплывают широкие улицы.

Прошу у Серёги зарядник, но и тут поджидает подстава: у него намного более крутое средство связи, и разъем на проводе не подходит к моей старенькой, неубиваемой «лопате».

– А я не везде еще успел. Перед отъездом надо попасть в пару мест, – оправдывается Серёга и легонько хлопает себя ладонью по лбу: – Кстати, тебе Алинка недавно голосовуху отправила. Я прослушал. Ну, пока телефон еще не сел. Все же это Алина, ты уж не обессудь… Иначе я бы не полез, честно…

Сердце екает, я подпрыгиваю, но ремень безопасности надежно вжимает меня в кресло.

– Что она сказала?!

– Там какой-то парень тебя искал. С цветами. Вроде как отсюда, из Москвы… – Серёга включает поворотник и замедляется под желтым сигналом светофора. – Она его к Милане отправила… Мол, там тусовка на все выходные.

Мгновение я не верю своим ушам и пялюсь на Серёгу, как на призрак. Если Глеб там, да еще и с цветами, значит… Это значит так много, что не укладывается ни в сердце, ни в голове.

Я икаю и судорожно соображаю, что предпринять, но вариантов нет. Полное бессилие парализует и окончательно перекрывает кислород.

Время тянется, словно густой кисель, – Серёга, как нарочно, очень долго решает свои проблемы с партнерами по бизнесу, заезжает на заправку, заставляет меня слопать хот-дог с горчицей, а потом авто намертво застревает в пробке на выезде из города.

Уже совсем стемнело, зажглись ряды холодных окон в домах и фонари вдоль тротуаров и обочин.

Пробка медленно, но верно рассасывается, машины разъезжаются, освобождают дорогу, и Серёга давит на газ.

Впору биться головой о бардачок: я покидаю Москву, не сделав самого главного, – не выяснив отношений, не попросив у Глеба прощения, не взяв его за руку, не заглянув ему в душу. Не представляю, где он сейчас, что думает и к чему пришел, дождется ли меня, успеем ли мы встретиться… Я ору на Серёгу, ругаюсь на чем свет стоит, умоляю ускориться, но он оправдывается, что кругом камеры, а ему не нужны штрафы, и не соглашается утопить педаль в пол.

Кроме трагических, бывают и другие моменты, когда мысли и чувства взлетают на пик, становятся нужными и важными здесь и сейчас, и, если этот миг упустить, шанса вернуться к нему уже не представится. Если я не успею и мы не поговорим, у нас останется интернет, но разговоры по Сети не передадут и сотую долю того, что я хочу сказать Глебу и от чего горит в груди. С каждым днем мы будем все дальше друг от друга, однажды не найдем общих тем, не проверим диалог, не выйдем в Сеть. Наступит зима. Звезды потускнеют. Жизнь пойдет своим чередом без намека на чудо.

Но пока я помню его улыбку и голос, и сердце заходится. Мне очень нужна звезда, чтобы загадать свое самое заветное и главное желание. Пусть Глеб меня дождется!

Последние городские постройки остаются позади, я упираюсь затылком в подголовник и без всяких надежд смотрю в небо. Оно мутное, желто-розовое, низкое.

Но в тучах возникает просвет, и на черном бархате я вижу яркие, ясные звезды…

Со всех сторон наползает темнота, меня укутывают липкие объятия сна, отяжелевшие веки опускаются, на периферии зрения вспыхивают неясные образы и картинки. Серёга заботливо переключает радиостанцию, убавляет громкость, голос ведущего шелестит в ночи, а я окончательно засыпаю.

* * *

Границу родной области мы пересекаем на рассвете. Малиновый шар восходящего солнца выползает из-за горизонта, мгновенно светлеет. Снаружи тянутся бесконечные поля и перелески, укутанные молочно-белым туманом. Серёга включает печку и пускается в болтовню о качестве дорог, но я не слушаю. Недосып играет злую шутку – все произошедшее за эти сутки кажется сном, а волнение превратилось в ноющую боль и накрепко засело в солнечном сплетении.

– Только дождись меня, пожалуйста!.. – шепчу еле слышно, и Серёга с подозрением косится в зеркало над лобовым стеклом.

Я прогоняю сомнения и стараюсь мыслить позитивно: зная Глеба, он просидит на вписке у Орловой хоть неделю – найдет, о чем поговорить и чем заинтересовать моих придурков-одноклассников. Это точно будет фурор: я представляю вытянувшиеся физиономии Миланы и Клименко, и губы разъезжаются в злорадной улыбке.

Так вам и надо. Знайте теперь, что я не одна и вы меня не сломали!

Окраины еще мирно спят, но по мере приближения к городу транспорта и людей на улицах становится больше. Впрочем, наш путь лежит к спальному району, и, чем ближе мы к нему подъезжаем, тем сильнее, до стука зубов, одолевает паника.

Виляя по колдобинам и ямам, авто замедляется и тормозит у гаража. Отсюда до дома Орловой рукой подать, под утренним солнцем блестят красные крыши коттеджей. Урчание мотора смолкает, я быстро отстегиваюсь, открываю дверцу и, не дожидаясь полной остановки, бегу. Затекшие ноги заплетаются, в мышцы вонзаются миллионы иголок, в ушах шумит, сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Малая, ну ты поговоришь с Алиной? – кричит Серёга мне вслед, но я не оборачиваюсь:

– Да поговорю, поговорю! Забились!

* * *

Высокий металлический забор отгораживает владения Орловых от остальной улицы, из-за него доносятся хриплые голоса и тихая музыка – видимо, выжили самые стойкие. Задержав дыхание, нажимаю на кнопку звонка и прислушиваюсь к приближающимся шагам. С лязгом открывается кованая створка, и передо мной показывается Милана собственной персоной. Выглядит она погано, даже хуже, чем я, когда убегала отсюда в растрепанных чувствах в пятницу вечером. Макияж растекся, лицо опухло, словно она ревела навзрыд, из-под наброшенного на башку капюшона свисают слипшиеся патлы. Пошли вторые сутки безудержного веселья, так что немудрено. Где-то тут ошивается и Артём, но, сколько ни копайся в себе, мысли о нем проваливаются в глубокий колодец равнодушия и не вызывают никаких эмоций.

– Придурка своего ищешь? – Орлова считывает мой немой вопрос, поднимает локоть и встает так, чтобы я не смогла прорваться внутрь.

– Я ищу моего парня! – перебиваю я.

– Ха. Вы друг друга стоите, психи ненормальные. Вам дурка светит или тюрьма. Так и передай ему, что ты мне на фиг не сдалась, я в твою сторону больше не посмотрю. Мамаша твоя утерлась. Папа остался с нами. Так что… мне вообще плевать на тебя.

– То есть Глеба тут нет? Где он?

– Откуда мне знать? – Милана прищуривается, шарит взглядом по моему лицу, надувает губы уточкой и, тряхнув головой, обреченно вздыхает: – Ладно, не расплачься мне тут. В Москву он собрался. Подорвался на поезд, как только что-то в телефоне прочитал. Ты все равно не успеешь, – она смотрит на фитнес-браслет на запястье, – поезд через двадцать минут.

Выругавшись, я разворачиваюсь на подошвах, спешу к остановке, приподнимаюсь на цыпочки и в дурном волнении вглядываюсь в утреннюю осеннюю мглу. Автобуса нет целую вечность, а когда он наконец приходит, как нарочно плетется в потоке транспорта и тормозит под каждым светофором, попадая под красный. Через шесть остановок я выпрыгиваю на асфальт у железнодорожного вокзала и бегу к мосту над путями: посадка заканчивается, несколько пассажиров с сумками, баулами и чемоданами подают документы и билеты проводнице и скрываются в серо-красных вагонах фирменного поезда. Покачнувшись, состав трогается и медленно отползает к складам с рядами колючей проволоки, и я застываю у края платформы. От горечи нечем дышать и темнеет в глазах.

Я опоздала. Поезд набирает ход, и я, сжав кулаки и кусая губу, бесцельно считаю вагоны. По щекам текут слезы, разочарование оглушает и валит с ног.

Последний вагон скрывается за бетонными стенами складов, повисает тишина, на всем белом свете остаюсь только я и высокий красивый парень в сером пальто, будто сошедший с кадра корейской дорамы. Переводя сбившееся дыхание, он провожает взглядом поезд, безучастно и рассеянно смотрит на меня и, прищурившись, замирает.

Я тоже впадаю в ступор, не в силах поверить своим глазам.

– Ты же помнишь, что рыбы связаны такой прочной нитью, что не могут потеряться даже в космосе? – кричит он на весь перрон.

Сердце ухает в пятки, подпрыгивает и взрывается, разлетевшись на миллионы сияющих звезд. Я узнаю широченную улыбку и пристальный взгляд, паникую, хватаю ртом воздух, глупо моргаю и… улыбаюсь.

Сорвавшись с места, парень бежит ко мне.

– И пусть я не верю в гороскопы… – Он тормозит в одном шаге и широко раскрывает объятия. – Но это, кажется, действительно работает.

Теперь длины руки достаточно, чтобы, протянув ее, убедиться, что Глеб действительно существует. И в следующее мгновение я кидаюсь к нему, крепко обхватываю и прижимаюсь так, как все это время мечтала. Он здесь, он рядом, он именно такой, каким я его себе представляла! И что бы потом ни случилось, сейчас я знаю точно, что звезды сделаны из нас.

Content

Мартин Ида и др Звезды сделаны из нас

Ида Мартин, Тори Ру Звезды сделаны из нас

Глава 1. Глеб

Глава 2. Нелли

Глава 3. Глеб

Глава 4. Нелли

Глава 5. Глеб

Глава 6. Нелли

Глава 7. Нелли

Глава 8. Глеб

Глава 9. Глеб

Глава 10. Нелли

Глава 11. Нелли

Глава 12. Глеб

Глава 13. Глеб

Глава 14. Нелли

Глава 15. Глеб

Глава 16. Нелли

Глава 17. Глеб

Глава 18. Нелли

Глава 19. Глеб

Глава 20. Нелли

Глава 21. Глеб

Глава 22. Нелли

Глава 23. Глеб

Глава 24. Нелли

Глава 25. Глеб

Глава 26. Нелли

Глава 27. Глеб

Глава 28. Нелли

Глава 29. Глеб

Глава 30. Нелли

Глава 31. Глеб

Глава 32. Нелли

Глава 33. Глеб

Глава 34. Нелли

Глава 35. Нелли

Глава 36. Глеб

Глава 37. Нелли

Глава 38. Глеб

Глава 39. Нелли

Глава 40. Глеб

Глава 41. Глеб

Глава 42. Нелли