Дэвид Саймон

Убойный отдел: Год на смертельных улицах

Copyright © 1991, 2006 by David Simon «Ante Mortem»

copyright © 2006 by Richard Price «Case Closed»

copyright © 2006 by Terry McLarney

© Сергей Карпов, перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Для Линды

Если в земле, которую Господь Бог твой дает тебе во владение, найден будет убитый, лежащий на поле, и неизвестно, кто убил его, то пусть выйдут старейшины твои и судьи твои и измерят расстояние до городов, которые вокруг убитого;

и старейшины города того, который будет ближайшим к убитому, пусть возьмут телицу, на которой не работали, и которая не носила ярма, и пусть старейшины того города отведут сию телицу в дикую долину, которая не разработана и не засеяна, и заколют там телицу в долине;

и придут священники, сыны Левиины; и все старейшины города того, ближайшего к убитому, пусть омоют руки свои над головою телицы, зарезанной в долине, и объявят и скажут:

руки наши не пролили крови сей, и глаза наши не видели; очисти народ Твой, Израиля, который Ты, Господи, освободил, и не вмени народу Твоему, Израилю, невинной крови.

Второзаконие, 21: 1-9

При ранении от выстрела в упор ствол подносится вплотную к телу… края отверстия обожжены горячими газами и черные от сажи. Следы остаются в обожженной коже и их нельзя удалить, отмывая или с силой оттирая ранение.

Винсент Дж. М. Димайо, доктор

«Огнестрельные ранения: практические аспекты огнестрельного оружия, баллистики и криминалистической техники»

Ante mortem[1]

Ричард Прайс

Однажды Джимми Бреслин написал о Дэймоне Раньоне[2]: «Он делал все, что и положено делать хорошему журналисту, – шел на улицу и общался». Но в «Убойном отделе», хронике одного года в отделе по расследованию убийств Балтиморского департамента полиции, Дэвид Саймон не просто общался с полицией – он в ней прямо-таки поселился. Саймон и как репортер, и как писатель всегда верил, что Бог – перворазрядный романист, и быть рядом, когда Он поигрывает своими драматургическими мускулами, – не только нужно для работы, но и в целом почетное доброе дело. Саймон – прекрасный коллекционер и толкователь фактов, к тому же еще и наркоман с особой зависимостью – зависимостью от желания видеть.

Я говорю как эксперт (рыбак рыбака), и эта зависимость устроена так: что бы мы ни видели на улице – полицию, дилеров, людей, которые просто пытаются выжить, не потеряв семью, в мире, усеянном разномастными минами, – все только обостряет аппетит и желание общаться, общаться и еще раз общаться с кем угодно, кто поможет в бесконечных поисках какой-то городской протоправды. Вот наша молитва перед сном: «Прошу, Господи, дай еще денек, еще ночку, дай увидеть, услышать то, что будет ключом, золотой метафорой для всего на свете», – а это, как вам скажет любой безнадежный игроман, обязательно выпадет в следующем броске костей. Истина всегда прямо за углом, в следующей уличной фразочке вскользь, в следующем вызове по рации, в следующей передаче наркотиков из рук в руки, в следующей полицейской ленте вокруг места преступления, пока этот зверь по имени Балтимор, по имени Нью-Йорк, по имени городская Америка, аки ненасытный Сфинкс с совершенно невразумительными загадками, все жрет и жрет отчаянные души одну за другой.

А может, дело просто в нашем неумении успевать к дедлайнам…

Впервые я встретился с Саймоном 29 апреля 1992 года, в ночь бунтов из-за Родни Кинга[3]. Мы оба только что опубликовали Большие Книги: Саймон – ту, что вы держите в руках; я – роман «Толкачи» (Clockers). Нас свел наш общий редактор Джон Стерлинг. Причем получилось это почти комично: «Дэвид – Ричард, Ричард – Дэвид. Вы должны стать друзьями – у вас столько общего». И, естественно, первым делом мы двинули через реку в Джерси-Сити, одну из горячих точек той ночи, где нас встретил Ларри Маллейн, детектив убойного отдела округа Хадсон и мой Вергилий в предыдущие три года творчества. Отец Дэвида вырос в Джерси-Сити, так что Маллейны и Саймоны наверняка не раз пересекались в прошлом – и теперь пересеклись вновь. Сами бунты оказались неуловимыми, вечно где-то за углом и за кадром, так что главное, что я запомнил из той ночи, – желание Саймона быть там, а для меня это все равно что встретить давно утраченного сиамского близнеца.

Во второй раз мы встретились через несколько лет, когда я после страшного дела Сьюзан Смит[4] в Южной Калифорнии отправился в этакий тур на тему Медеи, чтобы заложить основу романа «Страна свободы» (Freedomland). В Балтиморе произошла отдаленно похожая трагедия: белая мать двух девочек смешанного происхождения спалила собственный дом, пока они спали. Предполагаемый мотив – убрать все преграды с пути ее истинной любви к новому парню, который, по ее словам, был не в восторге от перспективы заиметь двух дочек (сам он это впоследствии отрицал).

Дэвид, не слезая с телефона, свел меня со всеми основными лицами, которых только можно было опросить: с проводившими задержание детективами, парнем матери, втройне скорбящей бабушкой, арабом – хозяином магазинчика через улицу, куда мать прибежала якобы позвонить 911. (По словам хозяина, первым делом она позвонила своей матери.) С журналистской точки зрения у сюжета уже вышел срок годности, но Саймон, просто из желания помочь мне, все равно переключился в рабочий режим. Мне впервые пришлось успевать за уличным репортером как умственно, так и физически; вдобавок к сбору интервью мы еще безуспешно пытались не мытьем, так катаньем проникнуть за кордон копов, по-прежнему охранявших место преступления; не смутились из-за холодного приема и применили обходной маневр; зашли сзади и перелезли через забор, пока не оказались в почерневшем доме; поднялись по обгорелой лестнице в спаленку, где девочки задохнулись дымом. И вот наконец мы стояли там – и это было как стоять в брюхе прозрачного тигра: мы не могли оторвать глаз от стен, потолка, пола, от оставленных пламенем обугленных полос. Гнетущий уголок ада.

Но вернемся к той первой ночи в Джерси-Сити. В какой-то момент до нас дошли слухи, что бунтующие натягивают на улице струну, чтобы обезглавить копов на мотоциклах, и Ларри Маллейну – тоже в прошлом мотокопу, – пришлось сорваться и оставить нас. Мы оказались в одиночестве в полицейской машине без опознавательных знаков (каков оксюморон), я – за рулем, Саймон – на пассажирском. Маллейн дал на прощание совет: «Оставайтесь в движении – и если к вам кто-нибудь приблизится, дайте по газам со злобным видом». Так мы и делали, и тут встает вопрос, который давно меня мучает: писатели вроде нас – одержимые тем, чтобы записать в фактах и небылицах мелочи жизни в уличных окопах Америки, писатели, во многом зависящие от благородства полиции, – неужто мы (ох черт…) фанаты копов?

И я пришел к такому ответу: да не больше, чем фанаты преступников или штатских. Просто мы неизбежно сопереживаем любому, кто разрешает нам пожить в его шкуре, по какую бы сторону закона он ни находился, – по сути, становимся «сообщниками». Хотя это не так уж страшно, как можно подумать, покуда благодарственная мантра звучит так: погостив в твоей жизни, я, хроникер, отблагодарю тебя точным репортажем о том, что видел и слышал. А уж каким ты предстанешь – тут ты сам копаешь себе могилу или возводишь памятник своим образом жизни, так что удачи и спасибо за потраченное время.

Саймон невероятно подробно и ясно пишет о том, что работа детектива убойного отдела невозможна. Полиции приходится разбираться не только с трупом, но и с тем, что лежит на их плечах, то есть с целой иерархией начальников и их начальников – тяжким грузом бюрократического самосохранения. Несмотря на прогресс криминологии, который показывают в сериалах вроде CSI, временами кажется, что у детективов внизу пищевой цепочки есть в распоряжении только одна надежная наука – физика карьеризма, где один-единственный простой и надежный закон гласит: как только убийство попадет в газеты или заденет какой-нибудь политический нерв, достается всегда крайнему. И от лучших детективов – то есть тех, кто под огромным и бессмысленным давлением чаще других превращает красные имена на доске в черные, – веет как усталостью от жизни, так и заслуженной элитистской гордостью.

«Убойный отдел» – это дневник повседневности, мешанина из быта и библейского зла, где на каждой странице чувствуется готовность и страсть Саймона поглощать, переваривать, быть там и показывать всей остальной вселенной то, что он видит. Это любовь ко всему подряд перед глазами, неизбывная вера в красоту простой идеи: все, что происходит в реальном времени, и есть «истина» мира – вот как бывает, вот как все устроено, вот что говорят люди, как себя ведут, как не ведут, как отстраняются, оправдываются, где терпят неудачу, где прыгают выше головы, выживают, гибнут.

Еще у Саймона есть дар передавать огромность мелочей: легкое удивление в приоткрытых глазах свежего мертвеца, невыразимую поэзию брошенной вскользь глупости, физический балет бесцельности на углах улиц, неосознанный танец гнева, скуки и радости. Он документирует жесты, прискорбные ошибки, как буравят глаза, как поджимаются губы. Он записывает неожиданные любезности между врагами, кладбищенский юмор (якобы спасающий от безумия, бездушия или что там еще считается оправданием шуток о недавно убиенных), умопомрачительную дурость, из-за которой и совершается большинство убийств, стратегии выживания людей, находящихся в самых отчаянных обстоятельствах, которые просто хотят увидеть еще один день. Саймон доносит до нас, что улицы – сами по себе наркотик и для копов, и для уличных бойцов (а время от времени – и писателей). Здесь всех ломает без новой предсказуемой и все же неожиданной драмы, когда обе стороны вдруг приходят в движение, а оказавшиеся поблизости зеваки бросаются под окно спальни или во вроде бы пуленепробиваемую ванну – в тесноте, зато не под пулями. И раз за разом Саймон вдалбливает нам, что в мире очень мало черного и белого, зато серого – до черта.

«Убойный отдел» – это книга о войне, причем театр военных действий раскинулся от развалившейся блокированной застройки Восточного и Западного Балтимора до палат заксобрания штата в Аннаполисе. Здесь не без иронии разоблачается, что игры за выживание на улицах – это отражение игр за выживание в ратуше, что все участники войны с наркотиками живут и умирают в цифрах: у одной стороны это килограммы, унции, граммы, колеса, прибыль; у другой – преступления, аресты, процент раскрываемости, сокращения бюджета. Эта книга – исследование муниципальной реалполитик посреди городского бунта в замедленном действии, и авторская рука уверенно указывает на скрытые в хаосе закономерности. Балтимор, по сути, и есть воплощение теории хаоса.

После успеха экранизации этой книги Саймон попробовал себя и в сценаристике – у него есть блестящий шестисерийный мини-сериал, основанный на следующей книге, «Угол» (The Corner, в соавторстве с Эдом Бернсом), и сериал, который не сериал, а прямо-таки целый русский роман, – «Прослушка» на HBO (The Wire). В этих проектах он срезает кое-какие углы, подгоняет истину под слегка искусственную стройность, чтобы ярче показать масштабные социальные проблемы. Но даже со всей творческой свободой Саймон по-прежнему выше всего ставит нюансы, постоянно исследует, как мельчайшие внешние поступки приводят к величайшим внутренним революциям – хоть в жизни одного человека со дна, хоть в духовном и политическом биоритме крупного американского города.

Я это все к тому, что если бы Эдит Уортон[5] вернулась из мертвых, заразилась интересом к муниципальным политическим игрокам, копам, нарикам, жанру репортажа и не волновалась о том, в чем пойти на работу, то она бы, пожалуй, малость смахивала на Дэвида Саймона.

Действующие лица

Лейтенант Гэри Д’Аддарио

начальник смены

Сержант Терренс Макларни

начальник группы

Детектив Дональд Уорден

Детектив Рик Джеймс

Детектив Эдвард Браун

Детектив Дональд Уолтемейер

Детектив Дэвид Джон Браун

Сержант Роджер Нолан

начальник группы

Детектив Гарри Эджертон

Детектив Ричард Гарви

Детектив Роберт Боумен

Детектив Дональд Кинкейд

Детектив Роберт Макаллистер

Сержант Джей Лэндсман

начальник группы

Детектив Том Пеллегрини

Детектив Оскар Ри́кер

Детектив Гэри Данниген

Детектив Ричард Фальтайх

Детектив Фред Черути

1

Вторник, 19 января

Вынув руку из теплого кармана, Джей Лэндсман приседает и берет мертвеца за подбородок, поворачивает голову, пока не показывается рана – маленькое овальное отверстие, откуда сочится красное и белое.

– Так вот же ваша проблема, – говорит он. – Мелкая протечка.

– Протечка? – подыгрывает Пеллегрини.

– Мелкая.

– Это не беда.

– Еще бы, – соглашается Лэндсман. – Сейчас даже продают такие наборы для домашнего ремонта…

– Как для шин.

– Точно, как для шин, – говорит Лэндсман. – Там и заплатка, и все, что может понадобиться. Вот если рана большая, как от 38-го, тут уже придется голову менять, ничего не попишешь. А это залатать – раз плюнуть.

Лэндсман поднимает глаза, и его лицо – сама озабоченность.

Господи ты боже мой, думает Том Пеллегрини, что может быть лучше расследования убийства на пару с шизиком. Ночь в сердце гетто, когда полдесятка патрульных смотрят, как их дыхание замерзает над очередным трупом, – самое то для винтажного Лэндсмана и его шуточек с непрошибаемо каменным лицом, пока уже даже местный начальник смены не хохочет в синем мерцании мигалок. Хотя, конечно, полуночную смену Западного района рассмешить несложно; нельзя поездить в патрульной машине в Первом или Втором секторе и не приучиться к больному чувству юмора.

– Его кто-нибудь знает? – спрашивает Лэндсман. – Успели с ним поговорить?

– Какой там, – отвечает патрульный. – Он был «десять-семь» еще до нашего приезда.

Десять-семь. Полицейский код, означающий поломку, в безыскусном приложении к человеческой жизни. Красота. Пеллегрини улыбается, твердо зная: ничто в мире не сможет изменить настоящего копа.

– Карманы уже смотрели? – спрашивает Лэндсман.

– Нет пока.

– А где, блин, карманы-то?

– Гляньте на штанах под спортивным костюмом.

Пеллегрини наблюдает, как Лэндсман встает над телом, расставив ноги по сторонам от талии мертвеца, и свирепо стягивает треники. От его неуклюжих рывков тело сползает по тротуару на пару дюймов, оставляя там, где пробитый череп царапает асфальт, тонкую пленку спекшейся крови и мозга. Лэндсман запихивает мясистую ручищу в передний карман.

– На иголки не напоритесь, – говорит патрульный.

– Эй, – отвечает Лэндсман. – Если тут у кого-то и будет СПИД, никто в жизни не поверит, что это от какой-то сраной иголки.

Сержант достает руку из правого кармана мертвеца – и на тротуар высыпается мелочь где-то на доллар.

– В переднем кошелька нет. Будем ждать, когда тело перевернет медэксперт. Его же вызвали, да?

– Да, должен был выехать, – отзывается второй патрульный, заполняя верхнюю страницу протокола. – Сколько раз в него попали?

Лэндсман указывает на отверстие на голове, потом приподнимает плечо и демонстрирует рваную дырку в кожаной куртке мертвеца.

– Раз в голову, раз в спину, – Лэндсман замолкает, и Пеллегрини видит, как он снова делает каменное лицо. – Может, и больше.

Патрульный старательно записывает.

– Существует вероятность, – произносит Лэндсман профессорским тоном, – и вероятность немалая, что две пули вошли в одно и то же отверстие.

– Да ладно, – ведется патрульный.

Ну, одно слово – шизик. Ему вручили пистолет, значок и сержантские полоски и выпустили на улицы Балтимора – города, вдоволь нахлебавшегося насилия, грязи и отчаяния. Потом еще окружили хором из простофиль в голубой форме и разрешили играть роль одинокого блудного джокера, случайно попавшего в колоду. Джей Лэндсман, с кривой улыбкой и рябым лицом, заявляющий матерям преступников в розыске, что им не о чем волноваться, это всего лишь стандартный ордер на арест за убийство. Лэндсман, который оставляет пустые бутылки в столах других сержантов и не преминет случайно выключить свет в мужском туалете, когда там расположится старший по званию. Лэндсман, который, проехав с комиссаром полиции в лифте, выходит и жалуется, что какой-то сукин сын спер у него кошелек. Джей Лэндсман, который, еще будучи патрульным на Юго-Западе, парковался на Эдмондсон и Хилтон и доставал «радар», сделанный из коробки из-под овсянки «Квакер», обернутой фольгой.

– В этот раз отпускаю с предупреждением, – говорил он благодарным водителям. – И помните: только вы можете предотвратить лесные пожары.

И вот теперь, если только Лэндсман не сорвется и не заржет, в архив почтой департамента уйдет протокол за номером 88-7A37548, где указано, что жертве выстрелили один раз в голову и два раза – в спину, в одно и то же пулевое отверстие.

– Да не, слышь, шучу я, – говорит наконец Джей. – Пока еще ничего не ясно, вскрытие утром покажет.

Он переводит взгляд на Пеллегрини.

– Эй, Филлис, тело перевернет медэксперт.

Пеллегрини выдавливает слабую улыбку. Сержант звал его Филлис, начиная с того длинного дня в тюрьме на Райкерс-Айленде в Нью-Йорке, когда начальница отказалась подчиниться ордеру и отпустить заключенную под охрану двух балтиморских детективов-мужчин: по правилам в конвое должна быть минимум одна женщина. После продолжительных прений Лэндсман выпихнул вперед Тома Пеллегрини, грузного итальянца из семьи шахтера, родом из округа Аллегейни.

– Прошу любить и жаловать, Филлис Пеллегрини, – заявил Лэндсман, расписываясь за заключенную. – Это моя напарница.

– Здрасьте, – не смутился Пеллегрини.

– Вы не женщина, – сказала начальница.

– Но когда-то был.

В синем свете мигалок, отражающемся на бледном лице, Том Пеллегрини делает шаг, чтобы присмотреться к тому, что еще полчаса назад было двадцатишестилетним уличным дилером. Мертвец раскинулся на спине, ногами в придорожной канаве, руки частично разведены в стороны, головой на север, у боковой двери углового дома в ряду[6]. Темно-карие глаза застыли под прикрытыми веками в выражении смутного узнавания, распространенного у скончавшихся недавно и внезапно. Это не ужас, не ступор и даже не страдание. Чаще всего последнее выражение лица убитого напоминало изумленного школьника, которому только что объяснили логику простого уравнения.

– Если у тебя здесь все схвачено, – говорит Пеллегрини, – я перейду улицу.

– А что такое?

– Ну…

Лэндсман подходит поближе, и Пеллегрини понижает голос, словно само предположение, что у этого убийства может быть свидетель, – постыдная демонстрация оптимизма.

– В дом на той стороне зашла женщина. Первым патрульным на месте происшествия сказали, что она была на улице, когда начали стрелять.

– Она все видела?

– Ну, вроде как она кому-то рассказала, что это были трое черных в темной одежде. После стрельбы они убежали на север.

Мелочь, и Пеллегрини так и читает мысли сержанта: трое йо в черном – да уж, сузили, на хрен, круг подозреваемых до половины города. Лэндсман неопределенно кивает, и Пеллегрини идет через Голд-стрит, осторожно обходя ледяные лужицы на перекрестке. Сейчас ночь, полвторого, температура – сильно ниже нуля. На середине улицы детектива застигает бодрящий ветер, пробираясь под пальто. На той стороне Эттинг-стрит в честь такого события собрались местные – молодые парни и подростки, которые по-бандитски жестикулируют, наслаждаются внезапным развлечением и силятся разглядеть лицо мертвеца на той стороне. Они шутят и шепчутся, но даже самым младшим хватает соображения замолкнуть и отвести глаза при первом же вопросе патрульного. А какой смысл поступать иначе? Мертвеца через полчаса положат на стол медэкспертизы на Пенн-стрит, патрули с Запада будут попивать кофе в «7-элевен» на Монро-стрит, а барыги – снова толкать синие колеса на этом богом забытом перекрестке Голд и Эттинг. Что сейчас ни скажи, ничего из вышеперечисленного не изменится.

Толпа пронзает Пеллегрини глазами, как умеют только угловые пацаны[7] с западной стороны, пока он переходит улицу к крашеному каменному крыльцу и три раза коротко стучит в деревянную дверь. В ожидании ответа детектив смотрит, как на запад по Голд катит мятый «бьюик», неторопливо проезжая мимо. Пеллегрини оборачивается и провожает его взглядом еще пару кварталов на запад, до углов Брант-стрит, где уже возобновила работу ватага бегунов и зазывал[8], толкая героин и кокаин на почтительном расстоянии от места убийства. «Бьюик» включает задние фары, и от угла отделяется одинокая фигура, наклоняется к окну водителя. Бизнес есть бизнес, и рынок Голд-стрит никого не ждет – уж точно не дохлого дилера через улицу.

Пеллегрини снова стучит и подходит ближе к двери, прислушиваясь к движению внутри. Сверху доносится сдавленный звук. Детектив медленно выдыхает и барабанит до тех пор, пока в следующем доме в ряду, в окне второго этажа, не показывается девочка.

– Привет, – говорит Пеллегрини, – полиция.

– Ага.

– Не знаешь, это тут живет Кэтрин Томпсон?

– Да, тут.

– Она дома?

– Наверно.

Наконец в ответ на тяжелый грохот наверху загорается свет, внезапно и резко поднимают окно. На улицу над подоконником высовывается крупная женщина средних лет – полностью одетая, замечает детектив, – и буравит взглядом Пеллегрини.

– Кого там черт принес в такой час?

– Миссис Томпсон?

– Да.

– Полиция.

– Поли-иция?

Господи, думает Пеллегрини, а с чего еще белому мужику в тренчкоте быть на Голд-стрит после полуночи? Он достает и показывает значок.

– Можно с вами поговорить?

– Нет, нельзя, – отвечает она нараспев настолько внятно и громко, чтобы слышала толпа через улицу. – Мне вам сказать нечего. Тут люди спят, а вы долбитесь в дверь в такое время.

– Значит, вы спали?

– Я не обязана говорить, что делала.

– Мне нужно поговорить с вами о стрельбе.

– А мне нечего вам сказать.

– Там человек умер…

– Я знаю.

– Мы ведем следствие.

– И?

Том Пеллегрини с трудом подавляет желание затащить эту тетку в автозак и прокатить по всем колдобинам на пути к штабу. Вместо этого он сурово смотрит на нее и говорит свое последнее слово лаконичным тоном, выдающим только усталость.

– Я ведь могу вернуться с повесткой большого жюри[9].

– Ну и возвращайтесь со своей чертовой повесткой. А то ходите в такое время ночи и говорите, что я должна что-то рассказать, когда я вовсе даже не хочу.

Пеллегрини сходит с крыльца и смотрит на синее мерцание мигалок. У тротуара уже встал фургон из морга – «додж» с тонированными стеклами, – но пацаны на каждом углу теперь смотрят через улицу на то, как эта женщина четко дает понять детективу, что ни при каких обстоятельствах не пойдет свидетельницей убийства из-за наркотиков.

– Это же ваш район.

– Вот именно, – говорит она и захлопывает окно.

Пеллегрини чуть качает головой, затем переходит улицу обратно – как раз вовремя, чтобы увидеть, как криминалисты из фургона переворачивают тело. Из кармана куртки достают наручные часы и ключи. Из заднего кармана штанов – удостоверение. Ньюсом, Рудольф Майкл, мужчина, черный, дата рождения 02.05.61, адрес – 2900 по Аллендейл.

Лэндсман стягивает с рук белые резиновые перчатки, бросает в канаву и смотрит на своего детектива.

– Есть что? – спрашивает он.

– Нет, – отвечает Пеллегрини. Лэндсман пожимает плечами.

– Тогда я рад, что этот достался тебе.

На точеном лице Пеллегрини мелькает слабая улыбка – он принимает за утешительный приз веру сержанта в его силы. Том Пеллегрини проработал в убойном меньше двух лет, но его уже повсеместно считают самым трудолюбивым сотрудником в бригаде сержанта Джея Лэндсмана из пятерых человек. А сейчас это немаловажно, ведь они оба знают, что тринадцатое убийство 1988 года в Балтиморе, зарегистрированное под конец полуночной смены на углу Голд и Эттинг, – совершенно дохлый номер: убийство из-за наркотиков, без известных свидетелей, без конкретного мотива и без подозреваемых. Возможно, единственного человека во всем Балтиморе, который мог бы проявить хоть какой-то интерес к распутыванию этого дела, как раз упаковывают в мешок. Позже, утром, брат Руди Ньюсома опознает его с порога «холодильника» напротив прозекторской, но после этого пользы от родственников будет немного. В утренней газете о происшествии не напечатают ни слова. Жизнь района – ну или того подобия района, что еще осталось у Голд и Эттинг, – пойдет своим чередом. Западный Балтимор, родина убийств небольшой тяжести.

Все это, конечно, не говорит о том, что в группе Лэндсмана никто не потормошит убийство Руди Ньюсома. Полицейский департамент живет статистикой, и за раскрытие дела – любого – детектива всегда вызовут за дополнительную плату в суд и погладят по головке. Но Пеллегрини играет в эти игры ради чего-то большего: он все еще что-то себе доказывает, все еще голоден до опыта, свеж и полон сил. Лэндсман видел, как он раскручивает убийства, о которых вроде бы ничего нельзя было узнать. Дело Грина из проджекта[10] Лафайет-Корт. Или стрельба перед «Оделлом» на Норт-авеню, где Пеллегрини бродил по раздолбанной подворотне и копался в мусоре, пока не нашел пулю 38-го калибра, закрывшую дело. Больше всего Лэндсмана поражает, что Том Пеллегрини, ветеран с десятилетним стажем в органах, перешел в убойный из службы безопасности мэрии через пару недель после того, как мэр победил в праймериз демократов и стал верным фаворитом в губернаторы. Проще говоря, это было политическое назначение, спущенное от самого замкомиссара по вопросам правоприменения, – как будто Пеллегрини благословил сам губернатор. В убойном все считали, что новенький выставит себя полным клоуном месяца за три.

– Ну, – говорит Пеллегрини, втискиваясь за руль «шеви кавалер» без опознавательных знаков, – пока что все неплохо.

Лэндсман смеется.

– Раскроем на раз-два, Том.

Пеллегрини бросает на него взгляд, который сержант подчеркнуто игнорирует. «Кавалер» минует квартал за кварталом гетто, едет по Друид-Хилл-авеню до пересечения с бульваром Мартина Лютера Кинга, где Западный район уступает место утреннему запустению в центре города. Не видать даже алкашей на скамьях Говард-стрит – все из-за холода. Пеллегрини замедляется, потом без проблем проезжает все перекрестки, но все-таки натыкается на красный на Лексингтон и Калверт, в паре кварталов от штаба, где из подъезда угловой конторы их незаметно манит одинокая шлюха – явный транс. Лэндсман угорает. Пеллегрини удивляется, как проститутка в этом городе может не знать, что предвещает «шеви кавалер» с пятнадцатисантиметровой антенной на жопе.

– Ты только глянь на этого красавца, – говорит Лэндсман. – Давай тормознем и постебемся.

Машина замедляется и сворачивает на обочину. Лэндсман опускает окно со своей стороны. Лицо шлюхи – жесткое, мужиковатое.

– Сэр?

Шлюха отворачивается в немой ярости.

– Мистер! – кричит Лэндсман.

– Я не мистер, – отвечает шлюха, возвращаясь на свой угол.

– Сэр, у вас не найдется пара минут?

– Иди на хер.

Лэндсман злорадно хохочет. Пеллегрини знает, что однажды сержант ляпнет глупость кому не следует – и полгруппы будет еще неделю писать рапорты.

– По-моему, ты задел его чувства.

– Ну, – говорит Лэндсман, отсмеиваясь, – я же не хотел.

Через пару минут они сдают задом во второй ряд в полицейском гараже. Внизу той же страницы, где указаны детали смерти Руди Ньюсома, Пеллегрини записывает номер парковочного места и пробег со спидометра, потом обводит. В этом городе убийства приходят и уходят, но не дай бог тебе не указать в ведомости правильный пробег или того хуже – забыть отметить парковочное место, чтобы следующий коп пятнадцать минут ходил по гаражу и гадал, к какому же «кавалеру» подходит ключ зажигания у него в руке.

Пеллегрини идет за Лэндсманом по гаражу и через металлическую тяжелую дверь – в коридор второго этажа. Лэндсман вызывает лифт.

– Интересно, что там у Фальтайха на Гейтхаус-драйв.

– Там же мокруха? – спрашивает Пеллегрини.

– Ага. Судя по рации, типа того.

Лифт медленно поднимается и выпускает их в другой, похожий длинный коридор с начищенным линолеумом и по-больничному голубыми стенами, и Пеллегрини следует за сержантом. Из аквариума – звуконепроницаемой комнаты из металла и стекла, где ждут допроса свидетели, – доносится тихий женский смех.

Слава тебе Господи. Сие есть свидетельницы фальтайховской перестрелки на другом конце города – дарованные небесами живые свидетельницы из плоти и крови с четырнадцатого убийства этого года. Ну, думает Пеллегрини, хоть кому-то в группе сегодня повезло.

Голоса в аквариуме затихают позади. Перед тем как повернуть за угол в отдел, Пеллегрини заглядывает в боковую дверь темного аквариума и замечает оранжевое свечение сигареты и силуэт ближайшей к двери девушки. Видит ожесточенное лицо, твердые, как гранит, темно-коричневые черты, глаза, в которых читается лишь закаленное презрение. Но формы офигительные: красивая грудь, ножки ничего, желтая мини-юбка. Кто-нибудь уже наверняка бы подкатил, если бы не ее настрой.

Превратно приняв случайный взгляд за настоящую возможность, девушка небрежно выходит из аквариума к двери офиса, тихонько стучит по металлическому косяку.

– Можно позвонить?

– С кем собралась говорить?

– Машину вызвать.

– Нет, рано еще. После допроса.

– А машина?

– Тебя подвезет кто-нибудь из патрульных.

– Я уже час здесь сижу, – говорит она, скрещивая ноги в дверном проеме. У нее лицо дальнобойщицы, но все же она старается как может. Впрочем, Пеллегрини не впечатлен. Он видит, как Лэндсман лукаво улыбается ему с другого конца кабинета.

– Мы постараемся подойти как можно быстрее.

Оставив всякие надежды на соблазнение, она возвращется к подружке на зеленый виниловый диван в аквариуме, снова скрещивает ноги и закуривает новую сигарету.

Она здесь потому, что ей не повезло оказаться в полуподвале многоквартирника Пернелл-Виллидж на Гейтхаус-драйв, где ямайский наркодилер Кэррингтон Браун принимал в гостях коллегу по имени Рой Джонсон. Предварительные ласки, пара обвинений с переливчатым вест-индским акцентом, а потом – продолжительная пальба.

Дика Фальтайха – лысеющего коротышку и ветерана бригады Лэндсмана – вызвали спустя пару минут после того, как диспетчер отправил Пеллегрини с сержантом на Голд-стрит. По прибытии Фальтайх обнаружил в гостиной мертвого Роя Джонсона с более чем десятком пулевых отверстий во всех возможных частях тела. А хозяин квартиры, Кэррингтон Браун, как раз направлялся в реанимацию Университетской больницы с четырьмя ранениями в грудь. Там же были обнаружены дырки в стенах, дырки в мебели, гильзы от автоматического пистолета девятимиллиметрового калибра и дамы в истерике. Следующие пять часов Фальтайх с двумя криминалистами будет собирать улики на месте.

А значит, именно Лэндсману с Пеллегрини остается сортировать свидетелей, отправленных в центр. Начинается опрос довольно рассудительно и спокойно: детективы по очереди отводят каждую свидетельницу в отдельный офис, заполняют форму с их данными, записывают показания на нескольких страницах и дают на подпись. Рутинная и однообразная работа; только за прошлый год Пеллегрини опросил, наверное, пару сотен свидетелей: многие – врали, все – не желали сотрудничать.

Через полчаса процесс резко переходит во вторую стадию, более интенсивную, когда разъяренный Лэндсман швыряет четыре страницы показаний на пол заднего офиса, грохает рукой по столу и кричит, чтобы эта телка в желтой мини-юбке тащила свою стремную лживую наркоманскую задницу отсюда на хрен. Что ж, думает Пеллегрини, слушая с другого конца коридора, Лэндсман вообще долго тянуть не любит.

– ЛЖИВАЯ ТЫ СУКА, – орет Лэндсман, хлопнув дверью о резиновый упор. – ТЫ МЕНЯ ЗА ДЕБИЛА ПРИНИМАЕШЬ? Я, БЛЯТЬ, ПО-ТВОЕМУ, ДЕБИЛ?

– Да где я вру-то?

– Все, вали отсюда. Наговорила себе на обвинение.

– За что?

Лицо Лэндсмана искажается в чистейшем гневе.

– ТЕБЕ ЭТО ЧТО, ИГРЫ, ЧТО ЛИ? ИГРЫ?

Девушка молчит.

– Я только что тебя привлек, сука лживая.

– Да я не врала.

– Пошла ты. Привлеку за ложные показания.

Сержант указывает ей на маленькую допросную, где она падает на стул и вытягивает ноги под пластмассовым столом. Мини-юбка задирается, но Лэндсман сейчас не в том настроении, чтобы оценить, что под юбкой у нее ничего нет. Уходя, он сначала оставляет дверь приоткрытой и кричит Пеллегрини через всю инструктажную.

– НА НЕЙТРОН ЭТУ СУКУ, – и только потом закрывает звуконепроницаемую дверь в малую допросную, оставляя девушку гадать, что за технологические пытки ее теперь ждут. Нейтронно-активационный анализ – всего лишь безболезненный мазок с рук для определения наличия бария и антимония – продуктов выстрела, но Лэндсман хочет, чтобы она мариновалась в этой коробчонке и думала, будто ее будут облучать, пока она не засветится от радиации. Напоследок сержант для пущей важности бьет ладонью по металлической двери, но, когда входит в главный офис, гнева уже и след простыл. Театральная постановка со смаком и правдоподобием – снова-таки винтажный Лэндсман, – для лживой суки в желтой мини-юбке.

Пеллегрини выходит из комнаты отдыха и закрывает за собой дверь.

– Что говорит твоя?

– Ничего не видела, – отвечает Пеллегрини. – Но сказала, что твоя в курсе.

– Да я, блин, знаю, что в курсе.

– И что будешь делать?

– Пока возьму показания у твоей, – говорит Лэндсман, стрельнув сигарету у детектива. – А эта пусть посидит, потом вернусь ей мозги трахать.

Пеллегрини уходит обратно в комнату отдыха, а Лэндсман падает на стул за столом. Из уголка рта тянется сигаретный дым.

– Ну на хер, – произносит Джей Лэндсман в пустоту. – Ебал я два открытых дела в одну ночь.

И безыскусный ночной балет возобновляется – свидетельницы сменяют друг друга под выцветшим светом фосфоресцентных ламп, каждая – в сопровождении усталого бесстрастного детектива, прижимающего к груди черный кофе и стопку пустых форм для записи следующего раунда полуправд. Страницы скрепляются и подписываются, одноразовые стаканчики наполняются вновь, сигареты переходят из рук в руки, пока детективы не собираются в инструктажной вновь, чтобы сравнить показания и решить, кто врет, кто врет еще больше и кто совсем заврался. Еще через час вернется после посещения места преступления и больницы Фальтайх и принесет достаточно подробностей, чтобы поручиться за единственную честную свидетельницу, привезенную той ночью в центр: за девушку, которая шла через парковку и узнала одного из двух стрелков, когда тот вошел в квартиру. Она знает, чем чревато проболтаться об убийстве из-за наркотиков, и уже вскоре пожалеет, что столько наговорила Фальтайху на месте преступления. Немедленно отправленная в центр, она находится отдельно от остальных лиц из квартиры и попадает на допрос к Лэндсману и Фальтайху только после того, как детектив возвращается с Гейтхаус-драйв. Стоит им сказать о показаниях перед большим жюри, как она резко мотает головой:

– Не могу, – говорит и заливается слезами.

– Тут без вариантов.

– Мои дети…

– Мы проследим, чтобы с ними ничего не случилось.

Лэндсман и Фальтайх выходят, чтобы тихо переговорить в коридоре.

– Да она в ужасе, – говорит Лэндсман.

– Неужто.

– Завтра же первым делом с утра тащим ее к большому жюри, пока она не дала заднюю.

– Еще ее надо держать отдельно от остальных, – говорит Фальтайх, указывая на свидетельниц в аквариуме. – Не хочу, чтобы они ее запомнили.

К утру у них будет кличка и описание исчезнувшего стрелка, а к концу недели – имя, фамилия, номер личного дела, фото в анфас и профиль и адрес родственников в Северной Каролине, которые его укрывают. Еще неделя – и пацан уже снова в Балтиморе, схлопотал обвинение в убийстве первой степени[11] и незаконном хранении оружия.

История убийства Роя Джонсона брутальна в своей простоте и проста в своей брутальности. Стрелок – Стэнли Гвинн, восемнадцатилетний круглолицый паренек, служивший телохранителем Джонсона, нью-йоркского поставщика кокаина, который вооружил своего преданного подчиненного пистолетом-пулеметом «Ингрэм МАК-11» девятимиллиметрового калибра. Джонсон пришел в квартиру на Гейтхаус-драйв, потому что Кэррингтон Браун задолжал ему за кокаин, а когда Браун отказался платить, Гвинн закончил переговоры долгим залпом из «Ингрэма», выпускающего шесть пуль в секунду.

Импульсивное, неуклюжее нападение – чего еще ожидать от подростка. И настолько очевидное, что Кэррингтону Брауну с лихвой хватило времени схватить Роя Джонсона и прикрыться им. Не успел Стэнли Гвинн осознать происходящее, как уже изрешетил того, кого был нанят охранять. Первоначальная цель, Кэррингтон Браун, истекал кровью от четырех пуль, которые каким-то чудом пробили мертвеца, и Стэнли Гвинн – позже признавший вину в убийстве второй степени и получивший двадцать пять лет – в панике скрылся из многоквартирника.

Когда детективы дневной смены приходят пораньше, в 6:30, дело H88014 об убийстве Роя Джонсона уже лежит в аккуратном манильском конверте на столе административного лейтенанта[12]. Через час Дик Фальтайх отправляется домой быстренько принять душ, чтобы потом вернуться на вскрытие. Лэндсман будет в постели уже к восьми утра.

Но когда в окна шестого этажа просачивается солнечный свет и доносится шум утреннего часа пик, ошметки H88013 – убийства на Голд и Эттинг – так и лежат перед Томом Пеллегрини, этим упитым кофе призраком, что пустыми глазами таращится на протокол первого патрульного, дополнительные данные, квитанции по вещдокам, отчет о приеме тела и отпечатки пальцев Рудольфа Ньюсома. Плюс-минус какие-то пятнадцать минут – и это Пеллегрини бы выехал на Гейтхаус-драйв, где поджидали живая жертва и живые свидетели, готовые добавить убийство в список раскрытых. Но попал Пеллегрини на Голд и Эттинг, где на него с внезапным немым пониманием уставился двадцатишестилетний мертвец. Лотерея.

После отъезда Лэндсмана Пеллегрини еще десять часов ковыряет эту катастрофу по краям – организует материалы, звонит помощнику прокурора штата, чтобы выписать повестку на слушание большого жюри для Кэтрин Томпсон, передает личные вещи жертвы в отдел вещественных доказательств в подвале штаба. Тем же утром патрульный Западного района звонит в отдел по расследованию убийств насчет уличного пацана-наркодельца, которого взяла полуночная смена и который якобы что-то знает о стрельбе на Голд-стрит. Похоже, он готов заговорить, если ему снизят залог в связи с обвинением в обороте наркотиков. Пеллегрини допивает пятую чашку кофе и едет в Западный, чтобы взять короткое показание у пацана, якобы видевшего, как после стрельбы трое мужчин убежали с Голд-стрит на север. Он говорит, что знает одного, но только по имени Джо: заявление довольно конкретно, чтобы соответствовать истинным событиям, но при этом расплывчато настолько, чтобы не принести никакой пользы. Пеллегрини спрашивает себя, правда ли парень там был – или наслушался об убийстве на Голд-стрит за ночь в обезьяннике и постарался грамотно обернуть сведения себе на пользу, чтобы отделаться от обвинений.

Вернувшись в отдел, детектив подшивает его показания к делу H88013, а папку подкладывает под дело Роя Джонсона на столе административного лейтенанта, который заступил на смену с восьми до четырех часов и теперь уже уехал домой. Сначала хорошие новости, потом плохие. Затем Пеллегрини отдает ключи от «кавалера» детективу на смене с четырех до полуночи и едет домой. Время – чуть позже семи вечера.

Через четыре часа он возвращается на полуночную смену и кружит, как мотылек, у красного огонька кофемашины. Несет полную чашку в инструктажную, где до него начинает доебываться Лэндсман.

– Привет, Филлис.

– Привет, сержант.

– Раскрыл уже дело, да?

– Мое?

– Да.

– Это какое именно?

– Свежее, – говорит Лэндсман. – С Голд-стрит.

– Ну, – медленно произносит Пеллегрини, – уже готов выписывать ордер.

– Ну прям?

– Ну прям.

– Хм-м-м, – Лэндсман выпускает сигаретный дым в телеэкран.

– Но есть один нюанс.

– Это какой же? – спрашивает сержант уже с улыбкой.

– Не знаю, на кого.

Лэндсман смеется, тут же закашлявшись от сигаретного дыма.

– Не парься, Том, – говорит он наконец. – Раскроем.

Такая работа:

Сидишь за казенным металлическим столом на шестом этаже из десяти, в поблескивающей стальной душегубке с хреновой вентиляцией, нерабочим кондиционером и таким количеством асбеста, что хватит на полный огнеупорный костюм для самого дьявола. Трескаешь пиццу за два пятьдесят по акции, бутерброды с итальянской колбасой и запиваешь горячим кофе от «Марко» на Эксетер-стрит, глядя повторы «Гавайи 5-O» на общем девятнадцатидюймовом телевизоре с непослушной синхронизацией строк. Берешь трубку только на втором-третьем звонке, потому что Балтимор сэкономил на телефонном оборудовании, и новая система не столько звонит, сколько издает металлическое блеяние. Если на том конце провода диспетчер, записываешь адрес, время и его номер на отрывном блокноте или старых погашенных квитках из ломбарда размером 7 на 12 дюймов.

Потом выклянчиваешь или вымениваешь ключи от одного из полудюжины «шевроле кавалеров» без опознавательных знаков, берешь пушку, блокнот, фонарик, белые резиновые перчатки и едешь по адресу, где, скорее всего, стоит полицейский в форме над остывающим телом.

Смотришь на тело. Смотришь на тело так, будто это какое-то произведение абстрактного искусства, глазеешь со всех мыслимых точек зрения в поисках глубокого смысла и текстуры. Почему, спрашиваешь себя, здесь это тело? О чем автор умолчал? Что внес? Что хотел нам донести? Какого хрена не так на этой картинке?

Ищешь причины. Передоз? Сердечный приступ? Огнестрельные ранения? Порезы? Это вон там, на левой руке – раны, полученные в попытке защититься? А украшения? А кошелек? Карманы вывернуты? Трупное окоченение? Трупные пятна? Почему есть кровавый след, почему брызги направлены в сторону от тела?

Обходишь место преступления по краям в поисках пуль, гильз, брызг крови. Просишь патрульного опросить всех в домах и заведениях поблизости – или, если хочешь, чтобы это было сделано хорошо, обходишь сам, задавая те вопросы, которые, возможно, патрульному в жизни в голову не придут.

А потом бросаешь на это весь свой арсенал в надежде, что хоть что-нибудь – что угодно – сработает. Криминалисты забирают оружие, пули и гильзы на баллистическую экспертизу. Если ты в помещении, просишь снять отпечатки с дверей и ручек, с мебели и столовых приборов. Осматриваешь тело и непосредственное окружение на предмет волос или волокон ткани – на тот редкий случай, если трасологическая лаборатория поможет раскрыть дело. Ищешь другие странные признаки – все, что не соответствует окружению. Если что-то бросается в глаза – пустая наволочка, брошенная банка из-под пива, – просишь упаковать на экспертизу и их. Потом просишь измерить ключевые расстояния и сфотографировать место преступления со всевозможных ракурсов. Сам зарисовываешь в своем блокнотике: жертва – палка-палка-огуречик, расположение всей мебели и всех найденных улик.

Исходя из того, что приехавшим патрульным хватило мозгов схватить всех, кто попался под руку, и отправить в центр, возвращаешься в офис и обрушиваешь на обнаруживших тело всю уличную психологию, какую только знаешь. Повторяешь то же самое с теми, кто знал жертву, сдавал ей комнату, взял на работу, трахался, ссорился или ширялся с жертвой. Они врут? Ну естественно врут. Все врут. Они врут больше обычного? Наверняка. А почему? Совпадает ли их полуправда с тем, что ты узнал на месте преступления, или это полная и безоговорочная брехня? На кого наорать первым? На кого наорать громче? Кому угрожать привлечь за соучастие? Кто выслушает речь о том, что может пойти либо свидетелем, либо подозреваемым? Кому подкинуть оправдание – Выход – предположение, что несчастного засранца и правда надо было убить, что в их обстоятельствах его убил бы любой, что они убили засранца только из-за провокации, что они не хотели и это вышло случайно, что они стреляли только в целях самообороны?

Если все пройдет удачно, закроешь кого-нибудь в ту же ночь. Если не так удачно, берешь все, что узнал, и разрабатываешь перспективные направления, расшатываешь факты в надежде, что какой-нибудь поддастся. Когда ничего не поддается, ждешь пару недель, пока из лаборатории не придут подтверждения по баллистике, волокнам или сперме. Когда результаты отрицательные, ждешь звонка. А если нет и звонка, вздыхаешь и снова даешь умереть чему-то внутри. Потом идешь за стол, ждешь нового вызова диспетчера, который рано или поздно отправит тебя смотреть на очередное тело. Потому что в городе, где в год происходит 240 убийств, тело будет всегда.

Телевизор подарил нам миф об энергичном преследовании, бешеной погоне, но на самом деле так не бывает; даже если бы и было, то «кавалер» загнулся бы уже через десяток кварталов, и тебе бы пришлось писать объяснительную по форме 95, уважительно перечисляя старшему по званию причины, почему ты загнал городское четырехцилиндровое ведро до смерти. И драк не бывает, и перестрелок не бывает: славные деньки рукопашной во время бытовухи или пары выстрелов в разгар ограбления заправки закончились, когда ты перевелся из патруля в центр. Убойный приезжает, когда уже все полегли, и детективу перед выездом приходится напоминать себе прихватить 38-й калибр из верхнего правого ящика. И уж точно не бывает тех идеальных мгновений правосудия, когда детектив – научный волшебник с зорким глазом – наклоняется к пятнышку на окровавленном ковре, находит яркий рыжий волос белого мужчины, собирает подозреваемых в изящном салоне и объявляет, что дело раскрыто. Сказать по правде, в Балтиморе вообще с изящными салонами плоховато; а если б их и было больше, даже лучшие детективы признают, что в девяноста случаях из ста расследование спасает поразительная предрасположенность убийц к дилетантству или, по крайней мере, заметной ошибке.

Чаще всего убийца оставляет живых свидетелей или даже сам хвастается о преступлении. Удивительно часто из убийцы – особенно незнакомого с системой уголовного правосудия – можно хитростью вытянуть чистосердечное в допросной. В редком деле скрытый отпечаток со стакана или рукоятки ножа совпадает с чьей-нибудь карточкой в компьютере «Принтрак», но большинство детективов могут пересчитать дела, раскрытые лабораторией, по пальцам одной руки. Хороший коп едет на место преступления, собирает все возможные улики, говорит с правильными людьми и, если повезет, находит вопиющие промашки убийцы. Но для этого достаточно таланта и инстинкта.

Если все сойдется, какому-нибудь невезучему гражданину достанутся серебристые браслеты и поездка на автозаке в тесную камеру Балтиморской городской тюрьмы. Там он сидит, пока дату судебного заседания откладывают на восемь, десять или столько месяцев, сколько нужно, чтобы твои свидетели два-три раза изменили показания. Затем тебе звонит помощник прокурора, готовый любой ценой не уронить уровень осуждаемости ниже среднего, чтобы в будущем устроиться в юридическую контору выше среднего. Он тебя заверяет, что это самое слабое обвинительное заключение, какое он только имел несчастье видеть, настолько слабое, что ему не верится, что его одобрило большое жюри, и не мог бы ты, пожалуйста, собрать тот безмозглый скот, который зовешь свидетелями, и привезти на досудебный опрос, потому что вообще-то дело идет в суд уже в понедельник. Если, конечно, он до этого не уговорит адвоката на сделку об убийстве по неосторожности и пятерке условно.

Если по делу не будет сделки, отказа и приостановки на неопределенный срок, если по какому-то внезапному благоволению судьбы его будет слушать суд присяжных, тебе представится возможность сесть на свидетельскую скамью и пересказать под присягой факты дела – недолгий миг в лучах славы, который быстро помрачнеет с появлением вышеупомянутого адвоката. В худшем случае он обвинит тебя в вопиющем нарушении, а в лучшем – в настолько некомпетентном ведении следствия, что настоящему убийце позволили сбежать на свободу.

Когда обе стороны громко обсудят факты, двенадцать присяжных заседателей, отобранных из компьютерных баз зарегистрированных избирателей в городе с одним из самых низких уровней образования в Америке, отправятся в отдельную комнату и начнут орать. Если этим милым людям удастся преодолеть природное нежелание заниматься коллективным осуждением, может случиться и так, что они в самом деле признают одного человека виновным в убийстве другого. Тогда ты сможешь пойти в паб «Шер» на Лексингтон и Гилфорд, где все тот же помощник прокурора, если в нем есть хоть что-то человеческое, поставит тебе бутылочку домашнего пива.

И ты его выпьешь. Потому что в департаменте полиции с тремя сотнями душ ты – один из тридцати шести сотрудников, уполномоченных расследовать самое серьезное преступление: лишение человеческой жизни. Ты говоришь от лица мертвых. Ты несешь возмездие за ушедших. Может, платят тебе из налогов, но твою мать, после шести бутылок пива ты уже можешь себя убедить, что работаешь на самого Господа Бога. Если ты не так уж хорош, через год-другой ноги твоей здесь не будет – переведут в другой конец коридора: в отдел розыска беглецов, автоугонов или мошенничества. Если ты хорош, то тебе уже не найти в органах ничего важнее. Убойный – это высшая лига, главный ринг, гвоздь программы. И так было всегда. Когда Каин грохнул Авеля, Большой Босс послал возбуждать дело не парочку зеленых патрульных. Ни хрена – он послал, сука, детектива. И будет так всегда, потому что убойный отдел любого города уже много поколений является ареалом обитания особо редкого вида: думающего копа.

Это измеряется не корочками из вузов, не особой подготовкой и не умными книжками, потому что вся теория мира ничего не значит, если ты не умеешь читать улицу. Но и этого мало. В каждом гетто найдутся престарелые патрульные, которые знают все то же, что и человек из убойного, но все-таки проводят жизнь в помятой машине, ведут собственные битвы по восемь часов подряд и переживают о преступлении только до следующей смены. Хороший детектив начинается с хорошего патрульного, бойца, который годами расчищает уличные углы и останавливает на дорогах машины, разнимает бытовые драки и проверяет черные ходы на складах, пока городская жизнь не станет для него второй натурой. И дальше этот детектив оттачивает навыки во время работы в штатском – в отделе ограблений, наркотиков или угонов, – пока не поймет, что такое наружка, как использовать информатора, а не быть использованным им, как писать вменяемый ордер на обыск. И, конечно, есть специализированная подготовка – солидная база в криминологии, патологической анатомии, уголовном праве, дактилоскопии, волокнах ткани, типах крови, баллистике и ДНК. Еще хорошему детективу необходимо так набить голову фактами из существующей полицейской базы данных – аресты, тюремные сроки, регистрация оружия, технические характеристики транспорта, – что хоть сдавай госы по информатике. Но при всем этом у хорошего детектива есть что-то еще, что-то внутри, инстинктивное. В каждом хорошем детективе сидят скрытые механизмы – компасы, которые в кратчайшие сроки ведут от окоченевшего тела к живому подозреваемому, гироскопы, которые гарантируют устойчивость даже в самые страшные бури.

Балтиморский детектив ведет около девяти-десяти убийств в год как старший следователь и еще полдесятка – как младший, хотя нормы ФБР предписывают нагрузку вдвое меньше. Он берет на себя от пятидесяти до шестидесяти тяжких нападений с тупыми предметами, огнестрельным и холодным оружием. Он расследует все сомнительные или подозрительные смерти, которые нельзя списать на возраст или здоровье жертвы. Передозировки, припадки, самоубийства, случайные падения, утопления, внезапные детские смерти, аутоэротические удушения – все рассматривает тот же детектив, у которого в любой момент на столе лежат еще три заведенных дела по убийствам. Еще в Балтиморе все происшествия с участием полиции также достаются детективам убойного, а не отделу внутренних расследований; на каждый инцидент назначается сержант и группа детективов, чтобы на следующее же утро представить всесторонний отчет начальству департамента и прокуратуре штата. Помимо этого любая угроза любому полицейскому, прокурору или госслужащему проходит через убойный, как и все заявления о запугиваниях свидетеля обвинения.

Но и это еще не все. Испытанная способность убойного отдела расследовать и полностью документировать любой инцидент ведет к тому, что его же привлекут к политически чувствительным делам: утопление в городском бассейне, где есть подозрение на административную ответственность, звонки с угрозами главе администрации мэра, длительная проверка странного заявления от законодателя штата о похищении неведомыми врагами. В Балтиморе правило простое: если что-то выглядит как скандал, пахнет как скандал и крякает как скандал, отправляйте убойному. Того требует пищевая цепочка.

Судите сами:

Двумя сменами по восемнадцать детективов и сержантов убойного руководит пара многострадальных лейтенантов, которые отвечают перед капитаном, стоящим во главе отдела преступлений против личности. Капитан, желающий уйти с пенсией майора, не торопится связываться с тем, что доставит неприятности полковнику во главе угрозыска. И не только потому, что полковник – такой приятный и интеллигентный чернокожий, имеющий все шансы взлететь на пост заместителя комиссара или еще выше – ведь он живет в городе с новым черным мэром и черным большинством, которое не отличается ни доверием, ни почтением к полиции. Полковника оберегают от неприятностей потому, что ему достаточно подняться на лифте на пару этажей, чтобы довести что угодно до сведения самого Яхве – заместителя комиссара по операциям Рональда Дж. Маллена, который возвышается над Балтиморским департаментом полиции, как колосс, и требует, чтобы ему обо всем докладывали спустя пять минут после того, как оно случится.

Для руководства среднего звена он просто Большой Белый Маллен – человек, чей непрерывный путь наверх начался после недолгой службы в патруле Юго-Западного района и продолжался, пока он не остановился на восьмом этаже штаба. Там-то Маллен и поселился почти на десять лет в качестве второго человека в департаменте, закрепившись благодаря неизменной осторожности, хорошему политическому чутью и настоящему управленческому дару, но все же не имея шансов на кресло комиссара, потому что он – белый в городе черных. В результате комиссары приходят и уходят, а Рональд Маллен остается, чтобы следить, кто и в какие шкафы раскладывает скелеты. Каждое звено в цепочке, от сержанта и выше, скажет вам, что заместитель знает почти все, что творится в департаменте, и может угадать почти все остальное. А то, что не знает или не может угадать, ему после всего одного звонка положат на стол уже к обеду в виде аккуратной служебной записки. Вот почему замкомиссара Маллен – вечный геморрой всей уличной полиции и незаменимая подмога для комиссара Эдварда Дж. Тилмана, копа-ветерана, тридцать лет накапливавшего политический капитал, чтобы мэр назначил его на пятилетний срок. А в таком однопартийном городе, как Балтимор, офис мэра – это поднебесная вершина, место неограниченных полномочий, ныне принадлежащее Курту Л. Шмоку – черному выпускнику Йеля, которому повезло с метрополией, где проживает подавляющее демократическое и черное большинство. Естественно, комиссару положено дышать только после того, как он угодит всем потребностям мэра, у которого выше шансы на перевыборы, когда Его полицейский департамент не причиняет Ему унижений или скандалов, служит, как Он того пожелает, и борется с преступностью во имя всеобщего блага – примерно в таком порядке.

Под этой тяжкой пирамидой власти раскорячился детектив убойного, бесславно трудящийся над телом какой-нибудь забитой насмерть проститутки или расстрелянного барыги, пока в один прекрасный день телефон не проблеет дважды, и это не окажется тело одиннадцатилетней девочки, спортсмена из городской сборной, священника на пенсии или какого-нибудь заезжего туриста из другого штата, который забрел в проджекты с фотоаппаратом «Никон» на шее.

«Красные шары»[13]. Убийства, имеющие значение.

В этом городе карьера детектива зависит от безумных дел, на которых сразу становится ясно, кто заправляет городом и что им нужно от полиции. Майоры, полковники и заместители комиссара, даже слова не сказавшие за всю летнюю нарковойну 86-го, когда на Лексингтон-Террас так и валились трупы, теперь вдруг стоят над душой сержанта и проверяют мелкий шрифт. Зам просит держать в курсе. Мэр требует новостей. 11-й канал на второй линии. Лэндсмана ждет какой-то урод из «Ивнинг Сан». А кто это у вас ведет дело, что за Пеллегрини? Новенький? Мы ему доверяем? Он свое дело знает? Вам надо больше людей? Больше сверхурочных? Вы же понимаете, что это в приоритете?

В 1987-м, в четыре утра в гараже отеля «Хайатт» в Иннер-Харборе – поблескивающей застройке на набережной, на которую Балтимор возлагал большие надежды, – убили двух парковщиков, и уже днем губернатор Мэриленда рявкнул на комиссара полиции. Нетерпеливый человек, склонный к внезапным истерикам, Уильям Дональд Шафер повсеместно считается самым раздражительным губернатором в стране. Избранный на высший пост Мэриленда не в последнюю очередь благодаря символической привлекательности все той же восстановленной гавани, Шафер четко дал понять в коротком телефонном звонке, что в Иннер-Харборе без его разрешения не убивают и что преступление надо раскрыть немедленно – как, по сути, и произошло.

«Красный шар» может требовать круглосуточной работы и постоянных отчетов перед всеми инстанциями; может вылиться в спецгруппу, когда детективов снимают с обычной ротации, а другие дела откладывают на неопределенное время. Если следствие кончается арестом, детектив, его сержант и лейтенант могут с чистой совестью отдыхать до следующего крупного дела, зная, что их капитана не сожрет полковник, а тот не будет опасаться замкомиссара, который в этот самый момент отчитывается по телефону перед Самим, что в гавани все спокойно. Но если «красный шар» не раскрывается, начинается обратное движение – полковники пинают майоров, майоры пинают капитанов до тех пор, пока детектив и его сержант не утонут в служебных отчетах, объясняя, почему ни разу не допросили насчет какого-нибудь несуразного заявления человека, которого полковник считает подозреваемым, почему пропустили наводку от безмозглого информатора или почему криминалистам не приказали дактилоскопировать собственную задницу.

Детектив из убойного выживет, если научится читать командование, как цыгане читают кофейную гущу. Когда начальство задает вопросы, он становится незаменим благодаря ответам. Когда ищут повода взять кого-нибудь за горло, он пишет настолько грамотный рапорт, что покажется, будто он спит в обнимку с уставом. А когда просто просят жертву на заклание, он учится становиться невидимым. Если детективу хватает смекалки, чтобы остаться на ногах после периодически прилетающих «красных шаров», департамент признает его великий ум и оставляет в покое, чтобы он дальше отвечал на звонки и таращился на трупы.

А посмотреть там есть на что – начиная с людей, забитых палками и бейсбольными битами либо монтировками и бетонными блоками. Тела с зияющими ранами от разделочных ножей или от выстрела из дробовика с такого близкого расстояния, что из ран достают пыж. Тела в подъездах проджектов – с торчащей из руки иглой и тем самым жалким выражением покоя на лице; тела, выловленные из гавани, с цепляющимися за руки и ноги упрямыми синими крабами. Тела в подвалах, тела в подворотнях, тела в постелях, тела в багажнике «крайслера» с номерами другого штата, тела на каталках за синей ширмой в реанимации Университетской больницы, с все еще торчащими трубками и катетерами, словно в насмешку над прогрессом медицины. Тела и части тел, упавшие с балконов, с крыш, с погрузочных кранов в морском терминале. Тела, раздавленные тяжелыми механизмами, удушенные углекислым газом или висящие в петле из носков в КПЗ Центрального района. Тела в колыбели, окруженные плюшевыми зверюшками, крошечные тела в объятьях скорбящих матерей, не понимающих, что их малыш просто перестал дышать, безо всякой на то причины.

Зимой детектив стоит в воде и пепле, принюхиваясь к характерному запаху, пока пожарные убирают обломки с тел детей, оставшихся в спальне, когда закоротило обогреватель. Летом стоит в квартире на третьем этаже без окон и с плохой вентиляцией, глядя, как медики переносят раздутый труп восьмидесятишестилетнего пенсионера, скончавшегося в постели и пролежавшего там до тех пор, пока соседи уже не могли выносить эту вонь. Он уступает дорогу, когда беднягу выкатывают наружу, зная, что тело того и гляди лопнет, еще зная и то, что запах пропитает ткань одежды и волосы в носу до конца дня. Он видит утопленников после первых теплых дней весны и бессмысленную стрельбу в баре – обряд первой июльской жары. В начале осени, когда желтеют листья и школы открывают двери, он проводит несколько дней в Юго-Западной, Лейк-Клифтонской или в еще какой-нибудь школе, куда семнадцатилетние дарования приходят с заряженными магнумами и заканчивают учебный день, отстрелив однокласснику пальцы на парковке. И время от времени в течение всего года он стоит по утрам в дверях кафельного помещения в подвале государственного здания на Пенн и Ломбард, глядя, как опытные патологоанатомы разбирают мертвецов на запчасти.

Он уделяет каждому телу столько, сколько может, но не больше. Аккуратно отмеряет требуемые силы и эмоции, закрывает папку и едет на следующий вызов. И даже после многих лет выездов, тел, мест преступлений и допросов хороший детектив по-прежнему берет трубку с упрямой непоколебимой верой в то, что если он выполняет свою работу, то истину всегда можно будет узнать.

Детектив убойного отдела держится.

Понедельник, 18 января

Здоровяк сидит спиной к зеленой металлической перегородке, разделяющей офисы убойного и отдела ограблений, и отрешенно глядит в угловое окно на город. Его левая рука покоится на стеклянной кружке в виде глобуса, заполненного по самый полярный круг бурой желчью со дна офисного кофейника. На столе перед ним – толстая красная папка с надписью H8152 на обложке. Он отворачивается от окна и с ненавистью смотрит на папку. Папка смотрит в ответ.

Идет смена с четырех до полуночи, и для Дональда Уордена – Здоровяка, Медведя, единственного прирожденного детектива в Америке, – это первый день после долгого отпуска, нисколько не улучшившего его настроение. Остальная группа это чувствует и обходит его за милю, забегая в комнату отдыха только по делу.

– Привет, Дональд, – пускает пробный шар Терри Макларни во время одной такой вылазки. – Как отдохнул?

Уорден пожимает плечами.

– Куда-нибудь ездил?

– Нет, – говорит Уорден.

– Ясно, – отвечает Макларни. – Вот и поговорили.

Это все стрельба на Монро-стрит – вот почему он засел за угловым столом в комнате отдыха, словно какой-то железный дредноут на мели в ожидании прилива, который может никогда не прийти.

Пять недель – а он не приблизился к разгадке ближе, чем на утро после убийства, и смерть Джона Рэндольфа Скотта в переулке на Монро-стрит в Западном Балтиморе все так же считается приоритетом полицейского департамента. Рапорты Уордена и его напарника идут не сержанту с лейтенантом, как при обычном следствии, а напрямую административному лейтенанту и капитану во главе отдела преступлений против личности. Оттуда рапорты несут дальше по коридору полковнику, а от него – замкомиссара Маллену двумя этажами выше.

В этих рапортах сложно разглядеть прогресс. И в каждой беседе с начальством сквозит паранойя. Дональд Уорден практически чувствует, как нервно потеют все инстанции. Да и в его собственном представлении дело Монро-стрит – это пороховая бочка, только и ждущая, когда за нее ухватится какой-нибудь активист или святоша из уличной церкви и начнет вопить про расизм, полицейскую жестокость или круговую поруку так громко и долго, что майор или комиссар полиции потребуют крови. Часто Уорден задумывается, почему это еще не началось.

Он наблюдает в западное окно кухни, как зимнее небо темнеет до темно-синего оттенка и розово-оранжевый свет заходящего солнца прячется за городским горизонтом. Детектив допивает первую чашку кофе, бредет к металлической вешалке и достает из внутреннего кармана бежевого пальто сигару. Он курит «Бэквудс» – черные сигары, которые можно найти в любом хорошем «7-элевен».

За Уорденом следует тонкий завиток едкого дыма, когда тот возвращается за стол и открывает красную папку.

H8152

Убийство / применение оружия сотрудником полиции

Джон Рэндольф Скотт Ч/М/22

3022, бульвар Гаррисон, кв. 3

CC№ 87-7L-13281

– Угораздило же вляпаться, – тихо говорит Уорден, пролистывая служебные отчеты в начале стопки. Откинувшись на спинку, забрасывает одну ногу на стол и открывает вторую папку, с набором цветных фотографий, пристеплеренных по две на странице.

Посреди переулка лежит навзничь Джон Рэндольф Скотт. У него гладкое и какое-то неношенное лицо – он выглядит младше своих двадцати двух. Пустые глаза прикованы к краснокирпичной задней стене сплошного ряда домов южнее. Одежда – такая же, как у любого пацана на углу: черная кожаная куртка, голубые джинсы, бежевая рубашка, белые кеды. На другой фотографии жертву перекатили на бок, рука детектива в резиновой перчатке указывает на маленькую дырочку в спине куртки. Входное отверстие – с соответствующим выходным слева на груди. Над глазом молодого человека – окровавленный подтек от падения на асфальт.

Позже судмедэксперт установил, что убившая Джона Рэндольфа Смита пуля пробила сердце под легким углом сверху вниз, что отвечает наклону переулка, где его обнаружили. Он умер почти мгновенно, говорили патологоанатомы, – от выстрела в спину во время побега от офицеров Балтиморского департамента полиции.

В первые часы дело Скотта считалось не убийством, а полицейской стрельбой – и стрельбой неудачной, требовавшей грамотной отписки, чтобы копа не сожрало большое жюри, – но все же ничего такого, что можно назвать преступлением.

Жертва – один из двух молодых людей в «додж кольте», который двое патрульных Центрального района опознали как угнанный и преследовали от бульвара Мартина Лютера Кинга по шоссе I-170 вплоть до Рейнор-авеню, где Скотт и его двадцатиоднолетний сообщник выскочили из машины и разбежались в противоположных направлениях по переулкам гетто. Когда двое патрульных из Центрального приступили к пешему преследованию, один из них, двадцатисемилетний Брайан Педрик, споткнулся и произвел выстрел из табельного револьвера. Позже Педрик заявил следователям, что выстрел был случайным – шальная пуля вылетела, когда он неудачно вышел из машины. Педрик считал, что целился в асфальт и что пуля срикошетила прямо перед ним; так или иначе, похоже, она не задела подозреваемого, исчезнувшего в лабиринте задворок. Педрик потерял его из виду, но к тому времени по ближайшим боковым улицам и переулкам уже курсировали другие машины из Центрального, Западного и Южного районов.

Спустя считаные минуты сержант Центрального района вызвал скорую и отдел убийств, стоя над телом в переулке у Монро-стрит, где-то в трех кварталах от места, где выпустил свою пулю Педрик. «Это полицейская стрельба?» – спросил диспетчер. «Нет», – ответил сержант. Но тут на место преступления вышел сам Педрик и признался в случайном выстреле. Сержант снова взялся за рацию. «Поправка, – сказал он, – есть участие полиции».

Через несколько минут на место прибыли Уорден и его напарник Рик Джеймс, осмотрели покойника, поговорили с сержантом из Центрального, после чего проинспектировали табельный револьвер Педрика. Выпущена одна пуля. У патрульного изъяли оружие и проводили в машину, где тот подтвердил, что произвел один выстрел, но отказался говорить что-либо еще, пока не встретится с юристом полицейского профсоюза. Уорден знал, что это значит.

У профсоюзного юриста один ответ на просьбу детектива допросить полицейского в ходе уголовного расследования. По приказу сотрудник полиции подаст рапорт с объяснением своих действий во время происшествия; в противном случае он будет молчать. Ведь когда рапорт пишут по прямому приказу, он уже не считается добровольным заявлением, а значит, не может быть использован против сотрудника в суде. В этом случае дежуривший той ночью прокурор штата отказался дать приказ, и в результате юридического ограничения следствие встало на очевидную колею: доказать, что офицер Брайан Педрик – сотрудник с пятилетним сроком службы без случаев злоупотреблений или чрезмерного применения силы в послужном списке, – застрелил убегающего человека в спину из табельного револьвера.

В течение двенадцати часов дело Монро-стрит было железобетонным и таким бы и осталось, если бы не один критически важный факт: офицер Педрик не убивал Джона Рэндольфа Скотта.

На утро после выстрела помощники судмедэксперта раздели тело Скотта и нашли пулю 38-го калибра, застрявшую в окровавленной одежде. В тот же день ее изучили в баллистической лаборатории, но она не совпала с револьвером Педрика. Более того, Скотта убила 158-грановая полуоболочечная пуля с круглым носиком – стандартный патрон «смит-вессона», уже лет десять не состоящего на вооружении полиции.

Тогда Уорден и несколько других детективов вернулись на место преступления и тщательно обыскали при свете дня переулок, где, как утверждалось, Педрик произвел выстрел. Попинав мусор у Рейнор-авеню, они нашли отметину на асфальте со следами свинца от рикошета. Детективы проследовали по вероятной траектории на другую сторону переулка и вышли на соседнюю стоянку, где в то самое утро, как ни поразительно, убирался местный житель. Из всех замусоренных стоянок во всех гетто мира, думал Уорден, этот парень убирается именно на нашей. Уже собравшись перерыть полдесятка мусорных мешков, собранных последним добрым самаритянином Западного Балтимора, детективы вдруг обнаружили пулю 38-го калибра, частично зарывшуюся в землю. Позднее баллистики подтвердили, что она выпущена из оружия Брайана Педрика.

Но если стрелок не Педрик, тогда кто?

Уорден не любил очевидные ответы. Он сам был копом и всю сознательную жизнь провел в братстве копов – в отделениях и патрульных машинах, в коридорах суда и районных обезьянниках. Он не хотел верить, что человеку в форме хватило бы дурости пристрелить кого-то и сбежать, бросив тело в подворотне, как любому другому поганому убийце. И все же он не мог закрыть глаза на тот факт, что Джон Рэндольф Скотт убит пулей 38-го калибра, убегая от людей с револьверами 38-го калибра. В любом другом расследовании никто бы не сомневался, с чего и как положено начать детективу. В любом другом расследовании детектив начал бы с этих людей с оружием.

Уорден – это Уорден, так что с этого он и начал, потребовав почти у двух десятков полицейских из трех районов сдать служебные револьверы в отдел улик в обмен на новые. Но в каждом случае баллистическая экспертиза показывала, что смертельная пуля выпущена не из этого оружия. Снова тупик.

Мог коп иметь при себе второй пистолет, тоже 38-го калибра, который уже давно выкинул с пирса в Кантоне? А может, пацан убегал от полиции, решил угнать другую машину и нарвался на пулю от разгневанного гражданского, который затем растворился в ночи. Маловероятно, признавал Уорден, но в той округе нет ничего невозможного. Куда вероятнее, что пацана во время драки прикончил выстрел из его собственного оружия 38-го калибра, который был отобран у него сотрудником полиции при попытке задержания. Это бы объяснило и то, почему пуля – не казенная, и оторванные пуговицы.

Уорден и Рик Джеймс нашли на теле жертвы и рядом четыре пуговицы. Одна, похоже, не имела к жертве никакого отношения; три других, как выяснилось, были с его рубашки. Две пуговицы, окровавленные, нашли рядом с телом; третью – у входа в переулок. Уордену и Джеймсу оторванные пуговицы говорили о том, что жертву схватили и она сопротивлялась, а наличие одной у входа в переулок говорило, что схватка началась всего в паре метров от того места, где упала жертва. Этот сценарий предполагал уже не просто один выстрел со стороны подозреваемого в гражданском, а уличное задержание – попытку схватить или остановить жертву.

Куда ни кинь – всюду клин, думал Дональд Уорден о смерти Джона Рэндольфа Скотта: один возможный исход хуже другого.

Если убийство не раскроют, выглядеть будет так, словно департамент прикрывает своих. Но если обвинят копа, то Уорден с Джеймсом, как люди, отвечающие за обвинение, станут париями для патрулей. Юристы полицейского профсоюза уже советовали своим членам не общаться с убойным и намекали, что отдел преступлений против личности равен ОВР[14]. Как дальше расследовать убийства, когда патрульные настроены против тебя? Но третий вариант – то есть слабая вероятность вмешательства гражданского, что Джона Рэндольфа Скотта застрелил местный при его попытке влезть в дом или угнать вторую машину для побега от полиции, – в чем-то хуже всех. Уорден понимал, что если и найдет подозреваемого из гражданских, то начальство будет из кожи вон лезть, чтобы всучить его политической верхушке города, не говоря уже о лидерах черного сообщества. Итак, господин мэр, нам казалось, что это сделали белые полицейские во время преследования мистера Скотта, но теперь мы уверены, что виновен черный из квартала 1000 по Фултон-стрит.

Ага. Конечно. Вот и разрулили.

Двадцать пять лет в Балтиморском департаменте полиции – и теперь Дональда Уордена просят увенчать карьеру делом, из-за которого за решетку могут угодить копы. Сначала эта мысль приводила в ужас – ведь Уорден сам плоть от плоти патрульный. Он перевелся в центр, и то с неохотой, после более десяти лет в спецподразделении Северного района. А теперь из-за этого воришки с дыркой в спине патрульные трех районов стоят на пустых парковках в машинах бок о бок и перешептываются о человеке, охранявшем улицы, когда они еще в началке на дальность плевались. Что этот Уорден за хрен? Он правда может закатать полицейского за ту фигню на Монро-стрит? Примотается к сослуживцу из-за какого-то дохлого йо? Он что, крыса, что ли?

– Ой-ой, Уорден смотрит на нехорошее дело.

В дверях комнаты отдыха стоит напарник Уордена со страничкой из блокнота в руках. Рик Джеймс на десять лет младше Дональда Уордена и лишен его чутья и смекалки, но, с другой стороны, в этом мире с Уорденом вообще мало кто может потягаться. Он работает с напарником моложе, потому что Джеймс в состоянии осмотреть место убийства и написать хороший членораздельный рапорт, а сам Уорден, при всех талантах, лучше мозги себе вышибет, чем просидит два часа за пишмашинкой. В приступы хорошего настроения Уорден считает Джеймса достойным проектом – подмастерьем, которому можно передать знания, обретенные после четверти века в полиции.

Здоровяк медленно поднимает взгляд и видит страничку в руке молодого напарника.

– Это что?

– Это вызов, детка.

– Мы не выезжаем на вызовы. У нас задание.

– Терри говорит, надо ехать.

– Что там?

– Убийство.

– Я больше не занимаюсь убийствами, – саркастично отзывается Уорден. – Отныне ко мне только с долбаной полицейской стрельбой.

– Да ладно тебе, детка, пошли зарабатывать.

Уорден опустошает кружку с кофе, бросает в банку окурок сигары и на секунду-другую разрешает себе поверить: все-таки есть жизнь после Монро-стрит. Затем идет к вешалке.

– Не забудь пистолет, Дональд.

Здоровяк впервые улыбается.

– Я его продал. Заложил на Балтимор-стрит за дрель. Где там твое убийство?

– Гринмаунт. Квартал 3800.

Сержант Терренс Патрик Макларни наблюдает, как двое детективов собираются на выезд, и довольно кивает. Со времен Монро-стрит прошел уже месяц, и Макларни хочется, чтобы его люди вернулись в ротацию и отвечали на вызовы. Главное – потихоньку, чтобы начальство не подумало, будто спецгруппа по Монро-стрит зашла в тупик. Если повезет, рассуждает Макларни, Уорден поймает убийцу по этому вызову, и административный лейтенант перестанет проедать плешь из-за дела Скотта.

– Наряд выезжает, сержант, – говорит Уорден.

В лифте Рик Джеймс крутит ключи от машины и смотрит на свое размытое отражение в металлических дверях. Уорден следит за загорающимися кнопками.

– Макларни-то какой довольный, видел?

Уорден молчит.

– Ты сегодня медведь больше обычного.

– За рулем будешь ты, засранец.

Рик Джеймс закатывает глаза и смотрит на напарника. Он видит перед собой двухметрового стокилограммового полярного медведя, замаскированного под щербатого сорокавосьмилетнего мужика с бездонными голубыми глазами, белыми волосами с залысинами и повышенным давлением. Да, он медведь, но главный плюс работы в паре с Уорденом виден невооруженным глазом: он прирожденный полицейский.

«Я просто бедный белый оболтус из Хэмпдена, который пытается протянуть на этом свете, пока не попадет на тот», – часто говорит при знакомстве Уорден. И по документам именно так и кажется: уроженец Балтимора, школьное образование, несколько лет службы во флоте, впечатляющий срок полицейской работы – но не выше патрульного или детектива. Однако на улице Уорден – один из самых даровитых копов во всем городе. Он провел в департаменте больше четверти века и знает Балтимор как мало кто еще. Двенадцать лет в Северо-Западном районе, три – в отделе розыска беглецов, еще восемь – в отделе ограблений, а теперь – три в убойном.

В этот отдел он перешел не без колебаний. Раз за разом сержанты убойного зазывали его к себе, но Уорден был человеком старой закалки, для которого преданность – не пустой звук. Его хотел оставить у себя лейтенант, когда-то приведший его в отдел ограблений, и Уорден чувствовал себя ему обязанным. Еще одной причиной остаться были его отношения с напарником Роном Грейди – неправдоподобная дружба без пяти минут деревенщины из белого анклава Хэмпдена, что на севере Балтимора, и увесистого черного копа с западной стороны города. Они стали легендарной черно-белой командой, и Уорден не стеснялся напоминать Рику Джеймсу и всем остальным в убойном, что только Грейди может считаться его истинным напарником.

Но к началу 1985-го работа в ограблениях стала отупляющей и однообразной. Уорден провел сотни расследований – банки, машины инкассаторов, налеты в центре, магазины. В былые деньки, рассказывал он младшим детективам, коп гонялся за ворами классом повыше; теперь-то ограбление банка на Чарльз-стрит скорее будет порывом какого-нибудь полудохлого наркомана, чем работой профессионала. В конце концов, служба сама приняла решение за него: Уорден до сих пор во всех красках помнит утро, когда прибыл в офис и увидел на столе отчет о происшествии в Восточном районе – ограблении алкогольного магазина на Гринмаунт-авеню. Его записали как ограбление с оружием летального действия, а значит, следствие продолжил бы детектив из центра. Уорден прочитал рапорт и узнал, что банда пацанов схватила упаковку пива и выбежала из магазина. Продавец пытался их преследовать и за свою отвагу схлопотал кирпичом. Не самое тяжкое преступление – черт, да тут и патрульный бы разобрался. И для Уордена, проработавшего в ограблениях почти восемь лет, этот рапорт стал последним звоночком. На следующий день он пошел к капитану и попросился в убойный.

Репутация шла впереди него по коридору шестого этажа, и в следующие два года он доказал, что не только готов к убийствам, но и может стать украшением бригады Макларни – а это дорогого стоит в группе из пятерых, куда входят еще двое ветеранов с двадцатилетним стажем. Рик Джеймс перевелся в убойный в июле 1985-го, всего за три месяца до Уордена. Быстро сообразив, что к чему, попросился в пару к Здоровяку и так к нему привязался, что теперь над ним подтрунивали другие детективы. Но Уорден явно наслаждался ролью мудрого старца, а Джеймс был готов отрабатывать свою сторону сделки – грамотно осматривать место преступления и писать все нужные бумажки. Если Уорден до выхода на пенсию научит его хотя бы половине того, что знал сам, Рик Джеймс проработает в убойном еще очень-очень долго.

Самым паршивым в работе с Уорденом были приступы его мрачного настроения – угрюмые думы о том, что он до сих пор служит за зарплату патрульного, когда по-хорошему давно пора на пенсию жить в свое удовольствие, работая каким-нибудь консультантом-безопасником или подрядчиком по ремонту. Уорден до странного болезненно относился к тому, что все еще гоняет убийц в гетто, когда многие его одногодки уже на пенсии или начали вторую карьеру. Немногие оставшиеся в органах либо спокойно заканчивали деньки дежурными сержантами или охранниками КПЗ, либо в сторожевых будках у штаба слушали по транзисторам, как проигрывают «Ориолс», досиживая последний год-другой до пенсии повыше. А люди помоложе в это время уходили на места получше.

В эти дни Уорден все чаще ловил себя на мысли взять и все бросить. Но по большому счету ему не хотелось даже думать о пенсии; департамент был его домом с 1962-го – перевод в убойный отдел стал лишь последним завитком в долгой изящной траектории. Три года работа в отделе поддерживала Уордена и даже вдыхала в него жизнь.

Особое удовольствие Здоровяк получал от регулярных попыток наставлять молодежь своей группы – Рика Джеймса и Дэйва Брауна. Джеймс был парнем что надо, но вот что получится из Брауна, думал Уорден, еще неясно. Он не стеснялся говорить об этом вслух, подвергая молодого детектива такому режиму тренировок, который лучше назвать «обучение оскорблением».

Дэйв Браун, самый неопытный в группе, терпел напыщенность Здоровяка – в основном потому, что знал: он искренне печется о будущем Брауна в убойном; а в остальном потому, что его, собственно, никто не спрашивал. Их отношения идеально передает цветная фотография, снятая криминалистом на месте убийства в Черри-Хилле. На первом плане – ретивый Дэйв Браун бестолково собирает на месте преступления пивные банки с избыточно оптимистичной надеждой, что они имеют хоть какое-то отношение к убийству. На заднем плане, присев на крыльцо муниципального многоквартирника, Дональд Уорден наблюдает за младшим детективом, кажется, с беспримесным отвращением. Браун конфисковал фотографию из папки себе на память. Такого Здоровяка он узнал и полюбил. Сварливого, раздраженного, вечно придирчивого. Последний одинокий центурион, видящий в молодом поколении криворуких дилетантов свою беду и вызов.

На фотографии Здоровяк – в расцвете сил: резкий, уверенный в себе, беспощадная совесть всех молодых или менее опытных детективов в смене. И, конечно, дело Черри-Хилла раскрыли – Уорден нашел наводку, приведшую к орудию убийства в доме подружки стрелка. Но это было, когда Уорден еще получал какое-то удовольствие от работы. Это было еще до Монро-стрит.

Сев в «кавалер» на нижнем этаже здания, Джеймс снова рискует и заводит разговор.

– Если это убийство, – говорит он, – чур, я старший.

Уорден смотрит на него.

– Не хочешь сперва посмотреть, взяли там кого-нибудь или нет?

– Нет, детка. Мне нужны деньги.

– Вот же ты шлюха.

– Еще какая, детка.

Джеймс скатывается по пандусу на Файет, оттуда – на север по Гей-стрит до Гринмаунт, погруженный в сложные расчеты ожидаемого сверхурочного времени. Два часа на месте преступления, три часа допросов, еще три – на бумажную работу, еще четыре – на вскрытие; Джеймс представляет, как красиво будут смотреться эти двенадцать часов на его расчетном листе.

Но на Гринмаунт – вовсе не убийство; даже стрельбой это толком нельзя назвать. Это понимают оба детектива, выслушав нечленораздельный трехминутный монолог шестнадцатилетнего свидетеля.

– Вау, так, давай-ка еще раз сначала. Помедленней.

– Вбегает, значит, Деррик…

– Кто такой Деррик?

– Мой брат.

– Сколько лет?

– Семнадцать. Вбегает, взлетает по лестнице. Мой старший брат поднимается за ним, видит, что его ранили, и звонит 911. Деррик сказал, что стоял на автобусной остановке, и тут в него выстрелили. Больше ничего не сказал.

– Он не знает, кто в него выстрелил?

– Нет, просто сказал, что выстрелили.

Уорден берет у Джеймса фонарь и выходит на улицу с патрульным.

– Это ты приехал первый?

– Нет, – говорит патрульный. – Это был Родригез.

– Где он?

– Уехал с вашей жертвой в травматологию[15].

Уорден пронзает патрульного взглядом, потом подходит обратно к двери и наводит фонарик на пол крыльца. Ни кровавых следов. Ни крови на ручке двери. Детектив осматривает со светом кирпичный фасад. Ни крови. Ни свежих повреждений. Одна дырка – да и та вряд ли от пули. Скорее всего, кто-то просверлил давным-давно, чтобы повесить светильник.

Уорден проходит с фонариком по дорожке к улице. Возвращается в дом и проверяет комнаты наверху. Все еще никакой крови. Детектив спускается и слушает, как Джеймс допрашивает шестнадцатилетку.

– Куда, говоришь, побежал твой брат, когда пришел домой? – перебивает Уорден.

– Наверх.

– Наверху нет крови.

Пацан смотрит себе под ноги.

– Что тут творится? – надавливает Уорден.

– Мы все помыли, – говорит пацан.

– Помыли?

– Ага.

– А, – Уорден закатывает глаза. – Тогда пошли наверх.

Пацан скачет через ступеньку, потом сворачивает в бардак типичной комнаты подростка, украшенной постерами с моделями в бикини и нью-йоркскими рэперами в дизайнерских спортивных костюмах. Не дожидаясь просьб, пацан достает из бельевой корзины две окровавленные простыни.

– Это где было?

– На кровати.

– На кровати?

– Мы перевернули матрас.

Уорден переворачивает матрас обратно. Добрую его четверть покрывает красно-бурое пятно.

– В какой куртке был твой брат, когда пришел?

– В серой.

Уорден берет с кресла дутую куртку и внимательно проверяет снаружи и с изнанки. Крови нет. Он идет к чулану и проверяет все зимние куртки до последней, бросая их на пол, пока Джеймс медленно качает головой.

– Вот что случилось, – говорит Джеймс. – Вы игрались со стволом и случайно подстрелили брата. Если теперь начнешь говорить правду, тебя не посадят. Где ствол?

– Какой ствол?

– Да господи. Где хренов ствол?

– Не знаю ни про какой ствол.

– У твоего брата был ствол. Давай сразу с ним разберемся.

– Деррика подстрелили на автобусной остановке.

– Хрена с два, – закипает Джеймс. – Он тут развлекался, а ты или твой брат, или кто-то еще случайно его подстрелил. Где хренов ствол?

– Нет никакого ствола.

Классика, думает Уорден, глядя на пацана. Золотая классика. Наглядный пример первого правила из справочника по расследованию убийств, первый пункт из букваря детектива:

Все врут.

Убийцы, аферисты, насильники, наркодилеры, наркоманы, половина свидетелей тяжких преступлений, политики всех убеждений, продавцы подержанных машин, подружки, жены, бывшие жены, оперативные сотрудники полиции званием выше лейтенанта, шестнадцатилетние школьники, которые случайно подстрелили своего старшего брата и спрятали ствол, – для детектива земля вертится на оси отрицания по орбите обмана. Блин, да иногда и сами полицейские не лучше. Последние шесть недель Дональд Уорден выслушивал долгую череду показаний от людей в униформе, в которой и сам провел целую жизнь; выслушивал, как они на ходу правят свои версии и объясняют, почему в принципе не могли оказаться в том переулке рядом с Монро-стрит.

Джеймс идет к двери спальни.

– Можешь говорить, что хочешь, – ожесточенно бросает он. – Когда умрет твой брат, мы вернемся и обвиним тебя в убийстве.

Пацан продолжает молчать, и оба детектива выходят за патрульным из дома. Уорден терпит, пока «кавалер» не выезжает обратно на Гринмаунт.

– Что еще на хрен за Родригез?

– Видимо, у тебя есть для него пара ласковых.

– Даже больше. Первый полицейский охраняет место преступления. А они что делают? Едут в больницу, в штаб, на обед – заходи и бери, что хочешь. Понятия не имею, чем он там поможет в больнице.

Но Родригеза в больнице нет. И нет для Уордена утешения в короткой беседе с рассеянной матерью жертвы, сидящей в комнате ожидания травматологического с двумя детьми и комкающей в руках салфетку.

– Я честно не знаю, – говорит она детективам. – Я сидела с другим сыном, смотрела телевизор и вдруг что-то услышала – вроде петарды или звона разбитого стекла. Брат Деррика, Джеймс, пошел наверх и потом сказал, что Деррик возвращался с работы и в него выстрелили. Я попросила его не шутить.

Уорден перебивает.

– Миссис Аллен, буду говорить откровенно. Вашего сына подстрелили у него в комнате, скорее всего – случайно. Кроме кровати, крови больше нигде нет, даже на куртке, в которой он пришел домой.

Женщина смотрит на детектива и не видит. Уорден продолжает, рассказывает о попытке ее детей скрыть место преступления и о том, что оружие, из-за которого ее сын угодил под нож хирурга, наверняка еще у них дома.

– Никто никого не собирается обвинять. Мы из убойного отдела, и если это случайный выстрел, тогда мы зря тратим время. Нам надо разобраться.

Женщина кивает с отрешенным видом. Уорден спрашивает, может ли она позвонить домой и попросить детей сдать оружие.

– Если хотят, пусть хоть на крыльце оставят и дверь закроют, – говорит Уорден. – Нам важно только забрать оружие.

Мать спихивает ответственность.

– Лучше вы, – отвечает она.

Уорден выходит в коридор и видит, что Рик Джеймс общается с санитаром. Деррик Аллен в критическом состоянии, но стабилен; скорее всего, жить будет. А офицер Родригез, сообщает Джеймс, уже в убойном, пишет рапорт.

– Давай я высажу в офисе тебя. Если вернусь туда сейчас, устрою сцену, – говорит Уорден. – Лучше съезжу еще раз за стволом. Не спрашивай, почему меня волнует, останется у них эта хрень или нет.

Через полчаса Уорден снова обыскивает спальню Деррика Аллена, находит и отверстие в окне, выходящем во двор, и пулю на заднем крыльце. Показывает пулю и окно шестнадцатилетнему брату.

Тот пожимает плечами.

– Видать, в Деррика стреляли, когда он был в комнате.

– Ствол-то где?

– Не знаю ни про какой ствол.

Божественная истина: все врут. И из этой аксиомы есть три следствия:

А. Убийцы врут, потому что должны.

Б. Свидетели и другие фигуранты врут потому, что думают, что должны.

В. Все остальные врут ради чистого удовольствия и простого принципа: ни при каких обстоятельствах не давай точных показаний копу.

Брат Деррика – живое доказательство второго следствия. Свидетель врет, чтобы защитить друзей и родственников, даже тех, кто без разбора проливает кровь. Врет, чтобы замести свою связь с наркотиками. Врет, чтобы скрыть свои предыдущие приводы или тайную гомосексуальную ориентацию или что вообще знал жертву. А главное – врет, чтобы дистанцироваться от убийства и возможного требования выступить в суде. В Балтиморе, когда коп спрашивает, что ты видел, обязательный ответ – даже непроизвольный моторный навык, развившийся у населения за многие поколения, – это медленно качать головой, прятать глаза и говорить:

– Я ничего не видел.

– Да ты же в упор стоял.

– Я ничего не видел.

Все врут.

Уорден в последний раз смеряет взглядом пацана.

– Твой брат игрался в этой комнате с пистолетом и сам в себя выстрелил. Давай просто заберем оружие из дома?

Подросток даже не задумывается.

– Не знаю ни про какой пистолет.

Уорден качает головой. Можно позвонить криминалистам и за пару часов разворотить весь дом в поисках чертова ствола; будь это убийство, он бы уже так и сделал. Но при случайном выстреле – какой смысл? Заберешь один ствол – и к концу недели здесь уже будет другой.

– Твой брат в больнице, – говорит Уорден. – Тебе что, вообще наплевать?

Пацан смотрит в пол.

Ладно, думает Уорден. Я пытался. Я что-то сделал. Ну и подавись своим пистолетом, пусть тебе будет сувенир, а когда всадишь пулю себе в ногу или в младшую сестренку, опять звони нам. И на хрена, думает Уорден, мне тратить время на ваш идиотизм, когда ко мне и так выстроилась целая очередь желающих соврать? На хрена искать ваш ствол за двадцать баксов, когда у меня на столе разложена целая Монро-стрит?

Уорден едет в офис с пустыми руками и еще мрачнее обычного.

Среда, 20 января

На стене висит большой прямоугольник – белая бумага почти во всю длину комнаты отдыха. Она покрыта ацетатной пленкой и поделена черными линиями на шесть столбцов.

Над тремя справа – шапка с фамилией лейтенанта Роберта Стэнтона, руководителя второй смены отдела убийств. Слева, под фамилией лейтенанта Гэри Д’Аддарио, три других столбца. Под ними в шапке каждого столбца – фамилия сержанта: Макларни, Лэндсман и Нолан – в смене Д’Аддарио; Чайлдс, Ламартина и Бэррик – под командованием Стэнтона.

Под каждым сержантом – короткий список покойников: первые жертвы в первый месяц года. Имена жертв в закрытых делах написаны черным фломастером; имена жертв в ведущихся расследованиях – красным. Слева от имени каждой жертвы – номер дела: 880001 – первое убийство года, 88002 – второе, и т. д. Справа от имени каждой жертвы – буква или буквы: А – Боумен, Б – Гарви, В – Макаллистер, что соответствует именам назначенных детективов, записанных внизу каждого столбца.

Сержант или лейтенант, ищущий дело по старшему детективу или наоборот, может пробежаться глазами по белому прямоугольнику и в считаные секунды определить, что на Томе Пеллегрини – убийство Руди Ньюсома. Еще по цвету имени Ньюсома он может установить, что дело пока что открыто. По этой причине руководители убойного отдела считают прямоугольник необходимым для отчетности и точности инструментом. Из-за этого же детективы считают прямоугольник чумой, безжалостной пыткой, пережившей давно ушедших в отставку сержантов и покойных лейтенантов, которые его создали. Детективы называют белый прямоугольник «доска».

За время, пока наполняется кофейник, старший смены лейтенант Гэри Д’Аддарио – он же Ди, ЛТД или просто Его величество, – может подойти к доске, как языческий жрец подходит к храму бога солнца, изучить красно-черные иероглифы под своей фамилией и увидеть, кто из трех сержантов следует его заповедям, а кто сбился с пути истинного. Еще он может посмотреть на буквы рядом с именем из каждого дела и сделать тот же вывод о каждом из своих пятнадцати детективов. Доска показывает все: на ее ацетате начертано прошлое и настоящее. Кто тучнеет на бытовых убийствах с полудюжиной свидетелей из семьи жертвы; кто голодает на наркоубийстве в заброшенном доме. Кто пожал обильный урожай убийства-самоубийства с приложенной предсмертной запиской; кто вкусил горького плода неопознанной жертвы, связанной в багажнике прокатной машины из аэропорта.

Сегодня лейтенанта встречает порочная, кровавая доска, и больше всего красных имен горит под сержантами Д’Аддарио. Смена Стэнтона началась в полночь нового года – с пяти убийств 1 января спозаранку. Впрочем, из них все, кроме одного, – результаты пьяных ссор и случайной стрельбы, и все, кроме одного, уже записаны черным. Затем, неделю спустя, смены поменялись местами: люди Стэнтона перешли на дневную работу, а команда Д’Аддарио взяла на себя смены с четырех до полуночи и полуночную, когда и получила свои первые убийства года. Первое убийство смены зарегистрировала группа Нолана 10 января – разбой из-за наркотиков, жертву обнаружили зарезанной на заднем сиденье «доджа». В ту же ночь группа Макларни получила худанит, когда в нижнем Чарльз-Виллидже гомосексуал средних лет открыл дверь квартиры на стук, и его застрелили из дробовика. Затем Фальтайху досталось первое убийство года для лэндсмановской группы – убийство тупым предметом во время ограбления в Рогнел-Хайтсе без подозреваемых, после чего Макаллистер разбавил красное черным благодаря легкому аресту на Диллон-стрит, где пятнадцатилетнего белого подростка ударили ножом в сердце из-за долга в 20 долларов за наркоту.

Но все эти убийства так и оставались открытыми – Эдди Браун и Уолтемейер приехали в многоквартирник на Уолбрук-джанкшен и нашли Кенни Вайнса, лежащего в коридоре первого этажа ничком, с красной лужицей вместо глаза. Сначала Браун не узнал покойника, хотя вообще-то с давних пор знал сорокавосьмилетнего Вайнса – черт, да все, кто работал на западной стороне, знали Кенни Вайнса. Этот хозяин автомастерской на Блуминдейл-роуд много лет промышлял фальшивыми номерами и крадеными автозапчастями, но серьезных врагов заработал, когда взялся за кокаин. Через два дня за делом Вайнса последовали Руди Ньюсом и Рой Джонсон – оба у команды Лэндсмана, – а за ними двойное убийство на Люзерн-стрит, где стрелок во время разборок из-за территории ворвался в схрон наркотиков и начал палить во все стороны, прикончив двоих и ранив еще двоих. У выживших, понятное дело, заодно отшибло память.

Итого – девять трупов в восьми делах, всего одно дело закрыто и еще одно – в шаге от ордера; уровень раскрываемости настолько низкий, что Д’Аддарио вполне мог считаться одним из самых отстающих лейтенантов всего департамента полиции.

– Не могу не заметить, сэр, – начинает Макларни, войдя в комнату отдыха, – как, уверен, уже заметили и вы в своей бесконечной мудрости…

– Продолжай, мой верный сержант.

– …на нашей стороне доски что-то многовато красного.

– Да, изрядно, – отвечает Д’Аддарио, поощряя классическую придворную речь: его излюбленный приемчик, всегда веселивший сержантов.

– Можно сделать предложение, сир?

– Слушаю с безраздельным вниманием, сержант Макларни.

– Быть может, лучше обозначать открытые дела черным, а закрытые – красным, – говорит Макларни. – Так мы хотя бы ненадолго обдурим начальство.

– Тоже решение.

– Или, – добавляет Макларни, – еще можно пойти и кого-нибудь арестовать.

– И это тоже решение.

Макларни смеется, но негромко. Среди сержантов и детективов Гэри Д’Аддарио как начальник слывет принцем, благодушным автократом, просящим поданных лишь о компетентности и преданности. Взамен он дарует своей смене безграничную поддержку и прибежище от самых страшных прихотей и капризов начальства. Д’Аддарио, высокий мужчина с редеющими клоками серебристо-серых волос и тихими благородными манерами, – один из последних выживших итальянского халифата, недолго правившего департаментом после многолетней ирландской династии. Эта эпоха обозначилась восшествием на пост комиссара Фрэнка Баттальи и продолжалась вплоть до того, что членство в «Сынах Италии»[16] стало для повышения таким же обязательным, как сержантский экзамен. Но эта Священная Римская империя простояла меньше четырех лет: уже в 1985-м мэр обратил внимание на меняющуюся демографию города, низверг Батталью на хорошо оплачиваемую должность консультанта и твердо гарантировал верхние эшелоны департамента черному сообществу.

За то, что во время последовавшего отлива Д’Аддарио остался лейтенантом в убойном, его люди должны благодарить позитивную дискриминацию. Обходительный и вдумчивый, Д’Аддарио был руководителем редкого сорта для военизированной организации. Он уже давно приучился подавлять в себе первый начальственный порыв – запугивать людей, следить за каждым шагом и стоять над душой при расследовании. В масштабах района такое поведение обычно вело к примитивному умозаключению младших звеньев: если не вести себя как мелочный тиран, тебя примут за слабака. В каждом участке найдется лейтенант смены или сержант сектора, требующий объяснительную форму 95 от любого, кто опоздал на инструктаж на десять минут, или прочесывает все закоулки района в четыре ночи, надеясь подловить несчастного полицейского, задремавшего в патрульной машине. Такие руководители либо умнели, либо их лучшие люди переводились в другой сектор.

Детективы в убойном отделе презирали бы авторитарного начальника смены еще больше – ведь они не попали бы на шестой этаж, если бы не были восемнадцатью самыми упертыми копами в департаменте. В убойном действует естественный отбор: кто раскроет много дел, тот останется, остальные – уйдут. С учетом этой основополагающей истины здесь мало кто подумает, что начальнику смены надо поучать копа, которому хватило смекалки пробраться в убойный, а потом раскрыть сорок-пятьдесят дел. У ранга, конечно, есть свои привилегии, но начальник, пользующийся богоданным правом устраивать разнос по поводу и без, в конце концов, получит на руки смену из враждебных сержантов и чересчур осторожных детективов, не желающих или уже не способных доверять собственному чутью.

Поэтому Гэри Д’Аддарио, хоть это и стоило его карьере, давал людям пространство для маневра, а сам выступал буфером перед капитаном и всеми выше в вертикали власти. У такого метода был значительный риск, и за последние четыре года отношения Д’Аддарио с капитаном сильно пострадали. Напротив, Боб Стэнтон, второй лейтенант, был больше по душе капитану. Дисциплинированный ветеран из отдела наркотиков, лично отобранный капитаном во вторую смену, Стэнтон руководил жестко, его сержанты сильнее контролировали детективов и вынуждали их меньше перерабатывать и выступать в суде, хотя на этом держится вся система. Стэнтон – хороший лейтенант и умный коп, но в сравнении с альтернативой его умеренность и дотошность доходили до того, что не один ветеран из его смены поговаривал о желании присоединиться к крестовому походу Д’Аддарио при первой же возможности.

Для сержантов и детективов, благословленных великодушием Д’Аддарио, расклад прост и очевиден. Раскрывайте убийства. Раскрывайте столько убийств, чтобы уровень раскрываемости оправдывал Его величество и его методы и тем самым упрочил его великодушное и славное правление. В убойном раскрываемость – это лакмусовая бумажка, альфа и омега всех споров.

По этой-то причине Д’Аддарио так долго и сурово всматривается в красные чернила на своей стороне доски. Белый прямоугольник позволяет легко сравнить не только детективов, но и точно так же поверхностно сравнить смены. В этом смысле доска – и отображенный на ней уровень раскрываемости – дробит балтиморский отдел по расследованию убийств, словно каждая смена действует независимо от второй. Детективы постарше, еще помнящие жизнь до доски, помнят и отдел более единой сущностью; тогда все были готовы работать по делу, начатому или законченному другой сменой, зная, что славу за раскрываемость разделят все. Доска же, созданная ради прозрачности и отчетности, вынудила обе смены – и каждую из шести групп – соревноваться друг с другом за черные и красные чернила, словно в автосалоне уцененных машин «Луби Шевроле».

Эта тенденция зародилась задолго до прихода Стэнтона, но разные стили управления только обострили конкуренцию. И в последние годы детективы одной смены общались с детективами другой только в получасовые пересменки или в редких случаях, когда детектив работал сверхурочно и ему требовался лишний человек из дежурной смены, чтобы поучаствовать в допросе или помочь куда-нибудь ворваться. О конкуренции никогда не заговаривали вслух, но вскоре даже детективы стали ловить себя на том, что созерцают белый прямоугольник и молча подсчитывают раскрываемость групп или смен. И это тоже по-своему иронично, ведь детективы первыми же признают, что доска искажает реальность, что она показывает не более чем число убийств за год. Группа могла три недели работать в ночную по локоть в полицейской стрельбе, сомнительных смертях, тяжких нападениях, похищениях, передозировках и прочих видах расследований. Но черно-красные чернила ничего из этого не отобразят.

Даже если говорить о, собственно, убийствах, самую большую роль в раскрытии играет случай. В словаре убойного есть две четких категории дел: худаниты и данкеры[17]. Худаниты – настоящие загадки; данкеры – дела с изобильными уликами и очевидным подозреваемым. Для худанитов характерны такие места преступления, когда детектива вызывают в какую-нибудь богом забытую подворотню, где есть труп и больше ничего. Для данкеров характерно, когда детектив переступает через труп и натыкается на нераскаявшегося мужа, который даже не потрудился снять окровавленную одежду и без принуждения признается, что зарезал суку и зарезал бы еще раз, если б мог. Разницу между делами, требующими расследования, и делами, требующими бумажной работы, понимают и принимают все в отделе, и не раз один сержант обвинял другого в том, что тот торопил детектива на вызов, по описанию смахивающий на бытовуху, или того хуже – уклонялся от вызова со всеми признаками профессиональной мокрухи из-за наркоты.

А доска, конечно, не видит различий между данкерами, раскрытыми из-за обстоятельств, и худанитами, раскрытыми после длительного расследования: что то, что другое записывается одними и теми же черными чернилами. В результате детективы начинают мыслить худанитами и данкерами вплоть до того, что ветераны, смотря старый вестерн по офисному телевизору, всегда говорят одно и то же, когда ковбоя убивают на улицах фронтира в окружении богобоязненных горожан:

– М-да. Явный данкер.

Но в последнее время данкеры на смену Д’Аддарио выпадают редко, и зависимость лейтенанта от доски и уровня раскрываемости обострилась в свете уорденовского расследования убийства Джона Скотта на Монро-стрит. Капитан пошел на беспрецедентные меры – устранил из вертикали власти Д’Аддарио с Макларни, приказав Уордену и Джеймсу отчитываться напрямую перед административным лейтенантом. С одной стороны, решение отстранить от дела Макларни логично: он близок со многими патрульными Западного района, а некоторые из них – потенциальные подозреваемые по делу. Но у Д’Аддарио подобного конфликта интересов нет, и после девяти лет в убойном он повидал достаточно «красных шаров», чтобы знать правила игры. Приказ дальше посвящать время рутине, а не заниматься таким деликатным расследованием, как Монро-стрит, можно трактовать лишь как оскорбление. Поэтому теперь отношения Д’Аддарио с капитаном неизбежно натянулись до предела.

За Гэри Д’Аддарио закрепилась репутация человека, которого трудно разозлить, но Монро-стрит явно расшатала ему нервы. Ранее на этой неделе Терри Макларни написал стандартную докладную с запросом двух сотрудников из Западного для помощи в следствии – а затем направил ее напрямую административному лейтенанту через голову Д’Аддарио. Мелкая оплошность в субординации, но сейчас, в тишине комнаты отдыха, Д’Аддарио поднимает эту тему, приправив юмором и вычурной формальностью.

– Сержант Макларни, – говорит он с улыбкой, – пользуясь случаем, хотел бы задать административный вопрос.

– Это не мой вискарь в верхнем правом ящике, – выпаливает Макларни, не меняясь в лице. – Меня хочет дискредитировать сержант Лэндсман.

Д’Аддарио впервые смеется.

– К тому же, – не унимается Макларни, – я бы хотел со всем уважением обратить внимание, что люди сержанта Нолана не расписываются за машину в книге, как я приучил свою группу.

– У меня другой вопрос.

– Что-нибудь насчет недостойного офицера поведения?

– Вовсе нет. Вопрос исключительно административный.

– А, – Макларни пожимает плечами и садится. – А я уж было испугался.

– Меня просто немного беспокоит, что одна ваша служебная записка адресована лейтенанту этого департамента, а не мне.

Макларни тут же понимает свою промашку. Из-за Монро-стрит все начали ходить с оглядкой.

– Виноват. Не подумал.

Д’Аддарио отмахивается от извинений.

– Мне просто нужен ответ на один конкретный вопрос.

– Сэр?

– Во-первых, я так понимаю, вы принадлежите римско-католической вере.

– И горжусь этим.

– Хорошо. Тогда позвольте спросить: вы принимаете меня как своего истинного и единородного лейтенанта?

– Да, сэр.

– И не будет у вас других лейтенантов пред лицом моим?

– Никак нет, сэр.

– И вы будете верно блюсти сей завет и не станете поклоняться и служить ложным лейтенантам?[18]

– Да.

– Очень хорошо, сержант, – Д’Аддарио протягивает правую руку. – Можете поцеловать кольцо.

Макларни наклоняется к большому кольцу выпускника Балтиморского университета, разыгрывая жест преувеличенного подобострастия. Оба смеются, и довольный Д’Аддарио уносит чашку кофе в свой кабинет.

Оставшись в комнате отдыха один, Терри Макларни долго смотрит на длинный белый прямоугольник, понимая, что ту блудную записку Д’Аддарио уже забыл и простил. Но вот красные чернила на его стороне доски – реальный повод для беспокойства.

Как и большинство начальников в убойном отделе, Макларни – сержант с сердцем детектива, а в своей роли он, как и Д’Аддарио, по большей части видит роль защитника. В районах лейтенанты командуют сержантами, а сержанты командуют полицейскими, все устроено по уставу, – для патруля подходит субординация. Но в убойном, где детективы руководствуются как собственными инстинктами и талантами, так и загрузкой, хороший начальник редко выдвигает беспрекословные требования. Он мягко предлагает, поощряет, подталкивает и умасливает, потому что подчиненные сами без лишних объяснений знают, как закрыть дело. Во многом сержант лучше всего помогает своим людям административной бумажной работой, умиротворением начальства и тем, что не путается под ногами. Это рациональная философия, и Макларни придерживается ее девять дней из десяти. Но на каждый десятый день внезапно скатывается в поведение тех сержантов, о которых предупреждают в академии.

Коренастый ирландец с личиком херувима, Макларни закидывает одну короткую ногу на угол стола и смотрит на белый прямоугольник и три красных записи под своим именем. Томас Уорд. Кенни Вайнс. Майкл Джонс. Три мертвеца; три открытых дела. Явно не лучшее начало года.

Макларни все еще рассматривает доску, когда входит один из его детективов. Дональд Уолтемейер с папкой старого дела односложно буркает приветствие и проходит мимо к пустому столу. Макларни наблюдает за ним несколько минут, придумывая, как бы начать разговор, начинать который совсем не хочется.

– Привет, Дональд.

– Привет.

– Что читаешь?

– Старое дело с Маунт-Вернона.

– Убийство гомосексуала?

– Ага, Уильям Лей, восемьдесят седьмой. Где мужика связали и забили, – отвечает Уолтемейер, пролистывая папку до цветных фотографий 5 на 7 дюймов с полуголым окровавленным куском мяса, связанным по рукам и ногам на полу квартиры.

– А что с ним?

– Позвонил полицейский штата из Нью-Джерси. У них там в дурдоме сидит мужик, сказавший, что связал и забил человека в Балтиморе.

– Из этого дела?

– Не знаю. Я, Дэйв или Дональд съездим и поговорим с ним. Может, просто фигня.

Макларни сменяет передачи.

– Я всегда говорил, что ты самый трудолюбивый человек в моей группе, Дональд. Всем так говорю.

Уолтемейер кидает на сержанта подозрительный взгляд.

– Да нет, правда…

– Что надо, сержант?

– А почему мне обязательно что-то надо?

– Эй, – Уолтемейер откидывается на спинку стула, – сколько лет я уже в полиции?

– Что, сержант не может просто сделать комплимент своему детективу?

Уолтемейер закатывает глаза.

– Что надо-то?

Макларни посмеивается, слегка пристыженный тем, как легко его раскусили в роли руководителя.

– Ну, – говорит он аккуратно, – что там с делом Вайнса?

– Ничего особенного. Эд хочет снова привезти Эдди Кэри и поговорить, но больше похвастаться нечем.

– Ну, тогда что с Томасом Уордом?

– Это к Дэйву Брауну. Там он старший.

Толкаясь ногой, Макларни подкатывается на кресле к столу Уолтемейера. Опускает голос до заговорщицкого тона.

– Дональд, со свежими делами надо что-то делать. Всего пару минут назад Ди смотрел на доску.

– От меня-то ты что хочешь?

– Я просто спрашиваю – мы ничего не упускаем?

– В смысле, не упускаю ли что-то я? – переспрашивает Уолтемейер, встает и забирает со стола папку Лея. – Это уж ты мне скажи. Я работаю, как могу, но дело либо есть, либо его нет. Как тогда быть? Ты и скажи.

Дональд Уолтемейер медленно закипает. Макларни это видит по тому, как он закатывает глаза – так он делает всегда, когда ему действуют на нервы. Макларни работал в Центральном с одним мужиком, делавшим так же. Душа компании. Практически железная выдержка. Но пусть его только попробует довести какой-нибудь борзый йо – и глаза уже вращаются в орбитах, как на слот-машинах в Атлантик-Сити. Тут уж все копы понимали: переговоры закончены, в ход идут дубинки. Макларни пытается выкинуть воспоминание из головы, продолжая давить на Уолтемейера.

– Дональд, я просто говорю: не годится начинать год со стольких красных дел.

– То есть хочешь мне сказать, сержант, что сюда пришел лейтенант, посмотрел на доску и дал тебе пенделя, а теперь ты передаешь пендель по эстафете мне.

Правда и ничего кроме правды. Макларни вынужден рассмеяться.

– Ну, Дональд, зато ты всегда можешь пнуть Дэйва Брауна.

– Как говорится, дерьмо всегда течет сверху вниз, да, сержант?

Фекальная гравитация. Определение вертикали власти.

– Не знаю, – говорит Макларни, уходя от разговора как можно изящнее. – Вряд ли я видел, как именно течет дерьмо.

– Понял, сержант, я понял, – говорит Уолтемейер, выходя из комнаты отдыха. – Не первый день в полиции.

Макларни откидывается на спинку, привалившись затылком к офисной доске объявлений. Рассеянно берет со стола бюллетень департамента и проглядывает передовицу. Рукопожатия и улыбки комиссаров и замов с каким-нибудь копом, который умудрился пережить очередную перестрелку. Спасибо, сынок, что закрыл от пули Балтимор.

Сержант кладет бюллетень обратно и встает, бросив напоследок взгляд на доску.

Вайнс, Уорд и Джонс. Красный, красный и красный.

Ну, говорит себе Макларни, значит, такой вот у нас будет год.

Вторник, 26 января

Гарри Эджертон начинает день правильно – его начищенный лофер не касается уха мертвеца, когда он входит в экранную дверь таунхауса в Северо-Восточном Балтиморе.

– Чуть на ухо не наступили.

Эджертон вопросительно смотрит на краснолицего патрульного, привалившегося к стене гостиной.

– Что-что?

– Ухо, – повторяет патрульный, указывая на паркет. – Говорю, чуть не наступили.

Эджертон переводит взгляд на бледный кусочек плоти рядом со своей правой туфлей. И в самом деле, ухо. Большая часть мочки и изогнутый ошметок раковины у дверного коврика. Детектив бросает взгляд на мертвеца с дробовиком на диване, потом идет в другой конец комнаты, теперь уже глядя себе под ноги.

– Как это там говорится, – начинает патрульный, словно репетировал целую неделю. – «Римляне, сограждане, друзья…»[19]

– Полицейские – больные извращенцы, – смеется Эджертон, качая головой. – Кто оформляет?

– Тут явное самоубийство. Ей вон досталось.

Пожилой патрульный указывает на молодую напарницу, сидящую за столом в столовой. Черная женщина с тонкими чертами лица уже пишет протокол. Эджертон тут же признает в ней новичка.

– Привет.

Она кивает.

– Вы его нашли? Ваш номер?

– Четыре-два-три.

– Вы его трогали, что-нибудь передвигали?

Она смотрит на Эджертона так, словно он прилетел с другой солнечной системы. Трогать? Да ей и смотреть-то на бедолагу страшно. Она качает головой, косится на тело. Эджертон смотрит на краснолицего полицейского, который понимает и принимает беззвучную просьбу.

– Мы за ней проследим, – тихо говорит ветеран. – Все будет в порядке.

Академия выпускает женщин уже более десяти лет, и если спросить Эджертона, то они себя до сих пор не проявили. Многие вступают в полицию с пониманием своего дела и готовностью работать; кое-кого можно даже назвать хорошими полицейскими. Но Эджертон знает, что есть на улицах и попросту опасные сотрудницы. Секретарши, как их зовут старожилы. Секретарши с пушками.

Эти истории с каждым пересказом все страшнее. В департаменте все слышали про девчонку на Северо-Западе – новичка, у которой в магазине в районе Пимлико какой-то псих отнял оружие. И еще та полицейская в Западном, объявившая код 13, пока ее напарника избивала семья из пятерых в доме во Втором секторе. Когда примчались машины, она стояла на обочине и указывала на дверь, будто регулировщица какая-то. И такие истории можно услышать в инструктажных любого района.

Пока остальные отделы департамента нехотя свыкались с концепцией женщин-полицейских, убойный оставался последним оплотом мужского правоохранения – пошлой раздевалкой, где второй развод считается чуть ли не обрядом посвящения. Здесь продержалась только одна женщина-детектив: Дженни Уэр провела в убойном три года – достаточно, чтобы показать себя хорошим следователем и мастером допросов, но не настолько, чтобы традиция закрепилась.

Вообще-то всего две недели назад в смену Стэнтона перевели Бертину Сильвер, ставшую единственной женщиной среди тридцати шести детективов и сержантов. По мнению других детективов, которые работали с ней в наркотиках и в патруле, Берт Сильвер – настоящий коп: агрессивная, жесткая, умная. Но ее появление в отделе убийств несильно повлияло на превалирующие политические взгляды многих детективов, трактовавших решение выдавать значки женщинам однозначно: варвары уже у ворот Рима. Для многих в убойном Бертина Сильвер не опровергала утвердившуюся теорию, а просто являлась исключением из нее. От обычного уравнения ее спасала безосновательная, но вынужденная логическая гимнастика: женщины в полиции – секретарши, но Берт – это Берт. Друг. Напарник. Коп.

Гарри Эджертон последним пожалуется на Берт Сильвер – он ее считал одной из лучших новеньких в отделе. И не поменял мнение даже вопреки ее неустанной захватнической войне за его стол. Уже много лет просидев за личным столом, в начале года он услышал, что ему придется делиться с Берт из-за нехватки места. Он нехотя согласился, но вскоре обнаружил себя под огнем. Стоило разрешить поставить на стол такие невинные вещицы, как семейные фотографии и золотую статуэтку полицейской, как за ними последовали щетки для волос и запасные сережки в верхнем правом ящике. Затем – нескончаемый поток помад и, наконец, надушенный шарф, то и дело пробиравшийся в нижний ящик, где Эджертон хранил папки подозреваемых от своих предыдущих расследований в отделе наркотиков.

– Ну все, – сказал детектив, уже в третий раз вынимая шарф и засовывая в почтовый ящик Берт. – Если я не дам отпор, она начнет развешивать занавески в допросной.

Но отпор так и не дал, и, в конце концов, Берт Сильвер завоевала половину стола. В глубине души Гарри Эджертон знает, что так и должно быть. Но эта девица, составляющая протокол в гостиной, – не Берт Сильвер. Несмотря на заверения старшего патрульного, он отводит его в сторонку и тихо говорит:

– Если она первый патрульный на месте, ей придется ждать криминалистов, а потом подать документы в отдел вещдоков.

Это замечание – почти что открытый вопрос. Судмедэксперты уже не раз превращали очевидные самоубийства в убийства, и ни к чему, чтобы вчерашняя выпускница академии запорола акты приема-передачи по каждой улике. Патрульный понимает без лишних слов.

– Не волнуйтесь. Мы проследим, – повторяет он.

Эджертон кивает.

– Она справится, – патрульный пожимает плечами. – Черт, да она посообразительней некоторых.

Эджертон открывает стенографический блокнот и возвращается в столовую. Задает обоим патрульным стандартные вопросы, собирая сырой материал для расследования.

На первой странице с датой 26 января в верхнем правом углу детектив уже записал детали вызова, поступившего от полицейского диспетчера в 13:03: «13:03 / Диспетчер № 76 / громкий выстрел / 5511 Лит-уок». На две строчки ниже Эджертон отметил время приезда на место.

Он добавляет имя молодой полицейской, номер ее значка и время приезда. Спрашивает и записывает номер протокола происшествия – 4A53881, где 4 – Северо-Восточный Район, «А» – месяц январь, а остальные цифры – учетный номер. Потом записывает номер прибывшей кареты скорой помощи и имя медика, засвидетельствовавшего факт смерти. Заканчивает первую страницу на времени подтверждения.

– Ладно, – произносит Эджертон, впервые приглядываясь к мертвецу. – Кто у нас здесь?

– Роберт Уильям Смит, – говорит краснолицый полицейский. – Тридцать восемь… нет, тридцать девять лет.

– Проживает здесь?

– Проживал, да.

Эджертон записывает на второй странице имя, затем «М/Б/39» и адрес.

– Здесь кто-нибудь был, когда это произошло?

Отвечает патрульная:

– Его жена позвонила 911. Сказала, что была наверху, а он внизу чистил ружье.

– Где она теперь?

– Увезли в больницу из-за шока.

– Успели с ней поговорить?

Полицейская кивает.

– Отрази ее слова в дополнительном рапорте, – говорит Эджертон. – Она сказала, почему он мог застрелиться?

– Сказала, у него давняя история психических расстройств, – вклинивается краснолицый полицейский. – Он только что, одиннадцатого, выписался из Спрингфилдской больницы. Вот его направление.

Эджертон берет у полицейского мятый зеленый листок и пробегает глазами. Мертвец проходил лечение от расстройств личности и – бинго – суицидальных наклонностей. Детектив возвращает бумажку и пишет еще две строчки в своем блокноте.

– Где нашли направление?

– Оно было у его жены.

– Криминалисты уже едут?

– Мой сержант их вызвал.

– А судмедэксперт?

– Сейчас узнаю, – отвечает полицейский и выходит за своей рацией. Эджертон бросает блокнот на стол и снимает пальто.

Он не направляется прямиком к телу, а сначала обходит гостиную по периметру, глядя на пол, стены и мебель. У него уже вошло в привычку начинать на периферии и приближаться к телу сужающимися кругами. Метод рожден тем же инстинктом, который позволяет детективу войти в комнату и десять минут записывать в блокнот голые факты, прежде чем, собственно, взглянуть на труп. Все детективы несколько месяцев приучаются к тому, что труп никуда не денется, будет невредимый и неподвижный ровно столько, сколько нужно времени на осмотр места преступления. А вот у самого места – будь то перекресток, салон автомобиля или гостиная – срок годности начинает выходить, как только кто-то находит тело. Любой детектив, прослуживший больше года, уже может рассказать историю-другую о патрульных, затаптывающих следы крови или хватающих оружие, найденное на месте убийства. И ладно бы патрульные: уже не раз балтиморские детективы приезжали на место стрельбы и обнаруживали какого-нибудь майора или полковника, бродящего там, лапающего гильзы или обшаривающего кошелек жертвы в неугасимом стремлении заляпать своими отпечатками все улики, какие только возможно.

Второе правило из справочника убойного: жертву убивают один раз, зато место преступления можно убить тысячу раз.

Эджертон отмечает направление брызг, успокаивая себя тем, что оно соответствует одному ранению в голову. На длинной белой стене за диваном направо от мертвеца тянется непрерывная красно-розовая дуга – от точки в пятнадцати сантиметрах над головой жертвы до почти что уровня глаз у косяка входной двери. Эта длинная изогнутая линия, состоящая из разрозненных капель, как будто указывает на кусочек уха на дверном половичке. Такая же линия, но меньше, раскинулась на верхних подушках дивана. В щели между диваном и стеной Эджертон находит пару осколков черепа, а на полу сразу справа от мертвеца – практически все, что когда-то занимало голову жертвы.

Детектив присматривается к отдельным брызгам и с удовлетворением подтверждает, что их направление соответствует одиночному ранению от выстрела в левый висок снизу вверх. Эти расчеты – простая физика: капля крови, упавшая на поверхность под прямым углом, будет симметрична, с лучеобразными ответвлениями во все стороны; капля, упавшая на поверхность под острым углом, засохнет так, что длинные ответвления укажут в противоположном направлении от источника крови. В данном случае было бы трудно объяснить кровавый след с ответвлениями в любую сторону, кроме как от головы жертвы.

– Ладно, – говорит детектив, отодвинув журнальный столик, чтобы встать прямо перед трупом. – Посмотрим, что тут у нас.

Мертвец голый, его нижняя половина накрыта клетчатым пледом. Он сидит посреди дивана, остатки его головы покоятся на спинке. Левый глаз таращится в потолок, второй гравитация втянула глубоко в глазницу.

– Там на столе – налоговая форма, – краснолицый патрульный указывает на журнальный столик.

– Правда?

– Сами гляньте.

Эджертон видит знакомый титульный лист формы 1040.

– Меня они тоже бесят, – говорит патрульный. – Похоже, он совсем потерял голову.

Эджертон громко стонет. Сегодня еще рановато для необузданных полицейских острот.

– Видать, он расставил приоритеты.

– Полицейские, – повторяет Эджертон, – больные извращенцы.

Он смотрит на дробовик между ног жертвы. 12-й калибр, прикладом на полу, стволом вверх, на стволе покоится левая рука жертвы. Детектив смеряет оружие взглядом, но криминалисты еще будут его фотографировать, так что он ничего не трогает. Берет руки мертвеца в свои. Еще теплые. Подвигав его пальцами, Эджертон убеждается, что смерть наступила недавно. Периодически муж или жена в гневе стреляют во вторую половинку, а потом три-четыре часа думают, как быть дальше. Когда им в голову приходит светлая мысль подстроить самоубийство, температура тела уже падает, и в мышцах лица и пальцев начинается трупное окоченение. У Эджертона были случаи, когда убийцы напрасно портили себе нервы, пытаясь впихнуть непослушные пальцы не столь свежего покойника в пусковую скобу, и это выдавало их план с головой, потому что труп напоминал манекен из магазина с реквизитом, приклеенным к безвольной руке. Но Роберт Уильям Смит – очень свежий кусок мяса.

Эджертон записывает: «Ж. зажала ружье между ног… ствол к правой щеке… большое ОР с правой стороны головы. Теплый на ощупь. Окоченения нет».

Оба патрульных наблюдают, как Эджертон надевает пальто и убирает блокнот во внешний карман.

– Не будете ждать криминалистов?

– Ну, я бы хотел, но…

– С нами скучно, да?

– Что тут скажешь? – говорит Эджертон, изображая что-то вроде баритона юной звезды экрана. – Я сделал здесь все, что мог.

Краснолицый полицейский смеется.

– Когда приедут, попросите фотографии комнаты и скажите, чтобы сняли мужика с ружьем между ног. Нам понадобится и ружье, и тот зеленый листок.

– Больничная выписка?

– Да, все пойдет в центр. А квартиру мы закрываем? Жена еще вернется?

– Когда ее увозили, она была сбита с толку. Пожалуй, мы придумаем, как закрыть место преступления.

– Ну и хорошо.

– Это все?

– Да, спасибо.

– Без проблем.

Эджертон смотрит на патрульную, все еще сидящую за столом.

– Как там протокол?

– Готово, – она показывает листок. – Хотите прочитать?

– Да нет, я уверен, что все в порядке, – отвечает Эджертон, зная, что его проверит сержант сектора. – Как вам пока служба?

Полицейская смотрит на мертвеца, затем на детектива.

– Да ничего.

Эджертон кивает, машет на прощание краснолицему и уходит, на этот раз аккуратно обходя ухо.

Через пятнадцать минут он уже за печатной машинкой в офисе убойного отдела, переносит содержимое трех страничек блокнота в одностраничный рапорт для круглосуточного журнала происшествий – форма уголовного розыска 78/151. Даже при том, что Эджертон тыкает одним пальцем, детали кончины Роберта Уильяма Смита ужимаются во внятный текст меньше чем за четверть часа. Основная документация убойного – дела в папках, но круглосуточный журнал – это бумажный след деятельности всего отдела преступлений против личности. Сверившись с ним, детектив может быстро ознакомиться с любым текущим следствием. По каждому происшествию есть соответствующая одно— или двухстраничная запись с коротким описательным заголовком, и, пролистав журнал, по этим заголовкам можно составить полную хронологию насилия в Балтиморе:

«…огнестрел, огнестрел, сомнительная смерть, ножевое, арест / убийство, серьезный огнестрел, убийство, убийство / серьезный огнестрел, самоубийство, изнасилование / ножевое, сомнительная смерть / возможная передозировка, коммерческое ограбление, огнестрел…»

Мертвый, умирающий или только раненый – на каждую жертву в городе Балтимор найдется форма 78/151. Меньше чем за год в убойном Том Пеллегрини заполнил, наверное, больше сотни бланков. Гарри Эджертон со времен перевода в убойный в феврале 1981-го – более пятисот. А Дональд Кинкейд, пожилой детектив из группы Эджертона, – в убойном с 1975-го и наверняка напечатал больше тысячи.

Журнал происшествий – основной инструмент измерения загрузки детективов, и он важнее доски, где фиксируются только убийства и их раскрытия. Если под записью стоит твое имя, это значит, что ты взял трубку, когда раздался звонок, или еще лучше – вызвался поехать, когда другой детектив высоко поднял зеленую карточку – бывший квиток из ломбарда – с записанным адресом и задал вопрос, что старше самого здания: «Кто возьмет?»

Гарри Эджертон вызывался нечасто, и этот простой факт стал в его группе не просто мозолью, а открытой раной.

Никто не сомневался в его способностях следователя, а многие признавали, что и как человек он им нравится. Но в бригаде из пятерых, где каждый работает по своим и чужим делам и отвечает на разнообразные вызовы, Гарри Эджертон был этаким одиноким волком и регулярно отлучался на собственные продолжительные приключения. В отделе, где большинство дел выигрываются или проигрываются в первые сутки следствия, Эджертон мог работать по одному делу днями или даже неделями, бесконечно опрашивая свидетелей или ведя наблюдение в свободное от работы время. Его, вечно опаздывающего на ночные инструктажи и пересменку, можно было легко застать за столом в три часа ночи, несмотря на то, что его смена закончилась в полночь. По большей части он расследовал без второго детектива, сам брал показания и сам вел допросы, в упор не замечая никаких бедствий, от которых страдала остальная группа. Эджертон считался скорее кем-то вроде бейсбольного контролирующего подающего, чем рабочей лошадкой, а там, где количество казалось важнее качества, его рабочая этика служила вечным источником трений.

Его происхождение только способствовало оторванности от коллектива. Сын уважаемого нью-йоркского джазового пианиста и дитя Манхэттена, в балтиморский департамент он вступил интереса ради, увидев рекламу в газете. В убойном многие провели все детство на тех улицах, которые теперь охраняли, а для Эджертона точка отсчета – это Верхний Манхэттен и воспоминания о походах в музей Метрополитен после школы и о ночных клубах, где его мать зналась с такими людьми, как Лина Хорн или Сэмми Дэвис-младший. Его юность настолько далека от полицейской работы, насколько это вообще возможно: Эджертон мог похвастаться тем, что видел вживую Дилана в его первые годы в Гринвич-Виллидже и что сам потом был лид-вокалистом в рок-н-ролл группе – ансамбле с названием в духе «детей цветов» – «Афродита».

Беседа с Гарри Эджертоном могла блуждать от иностранного артхауса к джаз-фьюжну или сравнительным достоинствам импортных греческих вин – последние знания он приобрел благодаря женитьбе на дочери греческого торговца, который после многих лет успешной работы в Судане перевез семью в Бруклин. Все это вместе взятое делало Гарри Эджертона даже в его почтенном возрасте сорока лет загадкой для коллег. В полуночную смену, пока остальная его группа вместе наблюдает за тем, как Клинт Иствуд ласкает самый большой и мощный револьвер в мире, Эджертон в комнате отдыха пишет служебные записки под кассету с песнями Вуди Гатри в исполнении Эммилу Харрис. А в обеденное время он обычно пропадал на Восточной Балтимор-стрит, в задней части ресторана с едой на вынос, где зависал перед рядом игровых автоматов и забывал обо всем на свете в лихорадочных попытках расстрелять разноцветных космических пришельцев лазерными лучами. В офисе, где подозрительной считается даже любовь к розовым галстукам, Эджертон безусловный чудак. Мнение всей группы выразил Джей Лэндсман, как-то раз бросив вскользь: «Для коммуниста Гарри охренительный сыщик».

И хотя Эджертон – черный, его космополитическое происхождение, хипстерские наклонности и даже нью-йоркский акцент настолько обманывали ожидания, что белые детективы, привыкшие видеть черных через ограниченную призму своего опыта в балтиморских трущобах, считали его ненастоящим черным. Эджертон нарушил все стереотипы и размыл все расовые предрассудки отдела: даже черные детективы местного происхождения вроде Эдди Брауна периодически говорили, что Эджертон, может, и черный, но не «нищебродский черный» – эту категорию Браун, водивший «кадиллак бругем» размером с маленький танкер, припасал для себя. И когда белым детективам нужно было анонимно позвонить на какой-нибудь адрес в Западном Балтиморе, чтобы узнать, дома ли разыскиваемый подозреваемый, от помощи Эджертона энергично открещивались.

– Только не ты, Гарри. Нам нужен тот, кто говорит как черный.

Еще больше Эджертон отбился от коллектива из-за сотрудничества с Эдом Бернсом, с которым его направили в Управление по борьбе с наркотиками для ведения расследования, сожравшего два года. Все началось, когда Бернс узнал имя крупного наркодельца, заказавшего мокруху своей подружки. Не в силах доказать его вину, Бернс и Эджертон несколько месяцев вели прослушку телефонов и наблюдение за электронными средствами, после чего посадили дилера за продажу наркотиков на тридцать лет без права на досрочное. Для Эджертона это было что-то вроде заявления, решительного ответа организованной наркопреступности, что заказные убийства не останутся безнаказанными.

Это был убедительный аргумент. Считалось, что почти половина убийств в Балтиморе связана с употреблением или продажей наркотиков, но уровень их раскрываемости исторически ниже, чем в делах с почти любым другим мотивом. И все же методология убойного отдела не менялась: детективы работали по наркоубийствам независимо друг от друга, как и по любым другим. А Бернс и Эджертон заявили, что преступления в городе взаимосвязаны и сократить их – или того лучше, предотвратить, – можно, только ударив по крупным наркоорганизациям. С этой точки зрения, неуклонное насилие городских наркокругов обнажало слабости отдела убийств – а именно, что расследования ведутся отдельно, бессистемно и постфактум. Через два года после первого дела в УБН Эджертон и Бернс снова доказали свою правоту, когда целый год прослушивали организацию, которой причислялся десяток убийств и покушений в проджекте Мерфи-Хоумс. Пока детективы следовали традиционному подходу, все нападения с огнестрельным оружием так и оставались открытыми, но в результате этого продолжительного расследования четыре убийства закрыли, а ключевые фигуранты получили двойные пожизненные.

Это было хирургическое правоохранение – но другие детективы не преминули заметить, что два расследования сожрали три года, и на большую часть этого времени оголились две группы, оставшиеся без своих детективов. Кому-то все равно надо было отвечать на телефон, и, пока Эджертон работал в полевом штабе УБН, на других членов его группы – Кинкейда и Гарви, Макаллистера и Боумена – свалилось больше огнестрелов, больше сомнительных смертей, больше самоубийств, больше убийств. Продолжительные отсутствия еще сильнее оттолкнули Эджертона от остальных детективов.

Эд Бернс, верный себе, сейчас был переброшен на масштабное расследование ФБР по наркоорганизации в проджектах Лексингтон-террас – в общем счете оно тоже займет два года. Сначала Эджертон работал с ним, но два месяца назад после скандального спора федеральных и местных руководителей из-за бюджета его сдали обратно в убойный. И то, что теперь Эджертон в обычной ротации и набивает рапорт по такому рутинному и недраматичному происшествию, как суицид, служит источником веселья для всей смены.

– Гарри, что это ты там печатаешь?

– Гарри, ты что, ответил на вызов?

– Гарри, у тебя что, большое расследование?

– Скоро тебя снова командируют, Гарри?

Эджертон закуривает и смеется. После своих специальных назначений он ничего другого и не ожидал.

– Смешно, смешно, – отвечает он все еще с улыбкой. – С вами просто со смеху помрешь.

Боб Боумен, с документами под мышкой, по пути к другой пишмашинке наклоняется и смотрит на заголовок Эджертона.

– Самоубийство? Гарри, ты ездил на самоубийство?

– Да, – подыгрывает Эджертон. – Вот видишь, что бывает, если отвечать на вызовы?

– Наверняка это в первый и последний раз.

– Хотелось бы верить.

– Я и не знал, что тебя пускают на самоубийства. Я думал, ты у нас теперь важняк.

– Да вот побираюсь теперь.

– Эй, Родж, – говорит Боумен, когда в офис заходит сержант, – а ты знал, что Гарри ездил на самоубийство?

Роджер Нолан только улыбается в ответ. Может, Эджертон и трудный ребенок, зато хороший детектив, Нолан это знает и терпит его тараканов. К тому же у Эджертона на руках не только это простое самоубийство: ему же досталось первое убийство года в группе Нолана – особо жестокое нападение с холодным оружием на Северо-Западе, которое отказывалось раскрываться так просто.

В начале полуночной смены две недели назад Эджертон познакомился с Брендой Томпсон – толстой женщиной с грустным лицом, которая завершила двадцать восьмой год жизни на заднем сиденье четырехдверного «доджа», пыхтящего на холостом ходу рядом с автобусной остановкой и таксофоном в квартале 2400 по Гаррисон-бульвару.

Место преступления, по сути, ограничивалось «доджем» – жертва развалилась на заднем сиденье, ее рубашка и лифчик задраны, обнажая грудь и живот с более чем десятком ножевых ранений. На пол убийца вывернул содержимое ее сумочки, что указывало на ограбление. Кроме этого, других улик в машине не нашли – ни отпечатков, ни волос, ни волокон ткани, ни кожи или крови под ногтями жертвы, ничего. Без свидетелей Эджертону это предстояло разгребать долго.

Две недели он шел в обратном порядке от последних часов Бренды Томпсон, узнав, что в ночь убийства она забрала деньги у молодых уличных дилеров на Пенсильвания-авеню, продававших героин ее мужа. Наркотики – это один мотив, но Эджертон не мог списать и обычное ограбление. На самом деле как раз сегодня он ходил в отдел ограблений по соседству, поднимал все нападения с ножом на Северо-Западе в поисках даже призрачных зацепок.

То, что Эджертон расследует новое убийство, мало что меняет. Как и то, что он без жалоб группе поехал на самоубийство. Его загрузка по-прежнему раздражает сослуживцев, особенно Боумена и Кинкейда. Роджер Нолан, будучи их сержантом, понимает, что дальше будет только хуже. А его работа – не давать детективам грызться, поэтому сержант, слушая перебранки, лучше других понимает, что в каждой шутке есть только доля шутки.

Например, Боумен никак не может уняться:

– До чего мы докатились, раз теперь даже Гарри приходится выезжать на самоубийство.

– Не переживай, – бормочет Эджертон, вынимая листок из печатной машинки, – на этом я исчерпал свою квоту на год.

Тут даже Боумен не может не рассмеяться.

2

Четверг, 4 февраля

Только кажется, что это слезы; дождевая вода, скопившаяся в глазах, сбегает мелкими каплями. Темное-карие, они широко распахнуты, смотрят в сторону над сырым асфальтом; угольно-черные волосы обрамляют темно-коричневую кожу, высокие скулы и курносый носик. Губы приоткрыты, искривлены смутным недовольством. Красива даже сейчас.

Она лежит на левом боку, изогнув спину, подвернув одну ногу под другую. Правая рука – над головой, левая вытянута, тонкие изящные пальчики стремятся по асфальту к чему-то, кому-то, кого уже нет.

На ней красный виниловый дождевик. Штаны с желтым рисунком, грязные и замызганные. Блузка и нейлоновая куртка под дождевиком разорваны, пропитались красным там, где из нее вытекала жизнь. Вокруг шеи идет странгуляционная борозда – глубокий отпечаток веревки или троса, – скрещиваясь под затылком. У правой руки на асфальте стоит голубая матерчатая наплечная сумка с библиотечными книжками, газетами, дешевым фотоаппаратом и косметичкой с продуктами ярких цветов – красного, синего и лилового – преувеличенно девчачьи, больше говорят о желании развлечься, нежели привлечь внимание.

Ей одиннадцать лет.

Среди детективов и патрульных над телом Латонии Ким Уоллес нет простодушной болтовни, грубоватых полицейских шуточек или усталого безразличия. Джей Лэндсман, обходя место преступления, говорит только клинически точными описательными фразами. Том Пеллегрини молча стоит под моросящим дождем, зарисовывая окружение на промокшей странице блокнота. За ними к задней стене дома в сплошном ряду прислонился сотрудник Центрального района, одним из первых прибывший на место: одна рука – на кобуре, вторая рассеяно сжимает рацию.

– Холодно, – говорит он почти что сам себе.

С самого начала никто не сомневается, что Латония Уоллес – настоящая жертва, невинная, как редкие убитые в этом городе. Дитя, пятиклассница – ее использовали и бросили; чудовищное подношение беспримесному злу.

Вызов принял Уорден – ему сообщили не более чем о теле в переулке за кварталом 700 по Ньюингтон-авеню, жилым кварталом в районе Резервуар-Хилл в центре города. Неделю назад смена Д’Аддарио перешла на дневное дежурство, и, когда в 8:15 зазвонил телефон, детективы как раз собирались для утреннего инструктажа в 8:40.

Уорден набросал детали на тыльной стороне квитка из ломбарда, показал Лэндсману.

– Мне взять?

– Да не, все мои уже пришли, – ответил сержант. – Наверняка там какой-нибудь алкаш откинулся рядом с бутылкой.

Лэндсман закурил, нашел в комнате отдыха Пеллегрини, затем перехватил у уходящего с полуночной смены детектива ключи от «кавалера». Через десять минут он уже связывался по рации с Ньюингтон-авеню, вызывал подмогу.

Приехал Эджертон. Потом Макаллистер, Боумен и Рич Гарви – рабочие лошадки из группы Роджера Нолана. За ними Дэйв Браун из команды Макларни и Фред Черути из группы Лэндсмана.

Пеллегрини, Лэндсман и Эджертон обрабатывают место преступления. Остальные рассеиваются в стороны от тела: Браун и Боумен медленно бредут под моросящим дождем по соседним дворам и замусоренным подворотням, не отрывая глаз от земли в поисках кровавого следа, ножа, отрезка полусантиметровой веревки, совпадающей с бороздой на шее, или обрывка одежды; Черути, а следом и Эджертон поднимаются по деревянным лестницам на крытые гудроном крыши соседних одно— и двухэтажных домов, ищут то, что не видно с земли; Гарви и Макаллистер ушли узнавать последние известные передвижения девочки, начиная с сообщений о пропавших за два дня, а затем опрашивая учителей, друзей и библиотекаршу на Парк-авеню, где Латонию Уоллес в последний раз видели живой.

В доме 718 по Ньюингтон Пеллегрини в окружении детективов, патрульных и криминалистов ставит на кухонный стол промокшую сумку. Лэндсман аккуратно откидывает клапан и изучает имущество школьницы.

– В основном книжки, – объявляет он через пару секунд. – Пусть в лаборатории посмотрят. Здесь нам это ни к чему.

Пеллегрини аккуратно передает синюю сумку Фасио – криминалисту. Потом возвращается к блокноту и заново читает голые факты с места преступления – время вызова, номера патрульных, время прибытия, – после чего выходит в заднюю дверь и снова недолго смотрит на мертвую девочку.

В конце переулка уже стоит черный фургон «додж» из морга, и Пеллегрини наблюдает, как во двор заходит Первис из бюро судмедэкспертизы. Первис бросает короткий взгляд на тело, после чего находит Лэндсмана на кухне.

– Мы готовы ехать?

Лэндсман косится на Пеллегрини, и тот сначала колеблется. Там, на пороге дома на Ньюингтон-авеню, его охватывает мимолетное желание попросить подождать, оставить тело на месте – замедлить процедуру и взять под контроль место преступления, будто испарявшееся на глазах. Все-таки это его убийство. Они с Лэндсманом приехали первыми; это он теперь старший детектив. И, хотя сейчас район прочесывается половиной его смены, ответственность лежит только на одном Пеллегрини.

Много месяцев спустя детектив будет вспоминать то утро в Резервуар-Хилле с сожалением и досадой. Будет ловить себя на мысли, как было бы хорошо разогнать со двора за домом 718 всех детективов, патрульных, криминалистов и помощников судмедэксперта. Будет сидеть за столом в дополнительном офисе и воображать неподвижный немой пейзаж, где он сидит в кресле или, может, на стуле на краю двора, изучает тело Латонии Уоллес и окрестности с вдумчивой и рациональной точностью. Будет он вспоминать и то, что в первые моменты уступил решение ветеранам, Лэндсману с Эджертоном, передал свою власть тем, кто проходил подобное уже не раз. И это понятно, но впоследствии Пеллегрини будет кусать локти из-за того, что с самого начала не контролировал собственное дело по-настоящему.

Но тем утром в многолюдной кухне, когда Первис заглядывал к ним в дверь, дискомфорт Пеллегрини – не более чем смутное чувство без голоса и оснований. Он уже набросал в блокноте место преступления и вместе с Лэндсманом и Эджертоном обошел каждый дюйм двора и большую часть переулка. Фасио сделал фотографии и теперь измеряет ключевые расстояния. А главное, время уже к девяти. Район просыпается, и в блеклом свете февральского утра детское тело, распластанное на мокром асфальте под моросью, с каждым мигом выглядит все непристойнее. Даже детективы убойного подчиняются естественному невыраженному желанию забрать Латонию Ким Уоллес с непогоды.

– Да, думаю, мы готовы, – говорит Лэндсман. – Что скажешь, Том?

Пеллегрини молчит.

– Том?

– Да. Готовы.

– Погнали.

Лэндсман с Пеллегрини едут за фургоном в центр, чтобы послушать заключение о вскрытии, а Эджертон и Черути отправляются на разных машинах к мрачной коробке жилого многоквартирника на Друид-Лейк-драйв, в трех с половиной кварталах от места происшествия. Перед подъездом оба бросают окурки и быстро поднимаются на лестничную площадку второго этажа. Перед тем как постучать, Эджертон смотрит на Черути.

– Давай говорить буду я.

– Да пожалуйста, Гарри.

– А ты тогда отвезешь ее к медэксперту, идет?

Черути кивает.

Эджертон стучит. Достает значок и глубоко вдыхает, услышав шаги в квартире 739А. Дверь медленно открывается, и они видят мужчину тридцати лет в джинсах и футболке. Он впускает детективов с легким кивком раньше, чем Эджертон успевает представиться. Молодой человек идет в квартиру, детективы следуют за ним. В столовой сидит маленький мальчик, ест холодные хлопья и листает раскраску. Из спальни доносится звук открываемой двери, потом шаги. Голос Эджертона опускается до шепота.

– Мать Латонии дома?

Ему не успевают ответить. В дверях столовой стоят женщина в халате и девочка-подросток с тем же безупречным лицом, что и у девочки на Ньюингтон-авеню. Глаза женщины, испуганные и невыспавшиеся, прикованы к лицу Гарри Эджертона.

– Моя дочь. Вы ее нашли?

Эджертон смотрит на нее, качает головой, но ничего не говорит. Женщина смотрит мимо Эджертона на Черути, затем на пустую дверь.

– Где она? С ней… все хорошо?

Эджертон снова качает головой.

– О боже.

– Мне жаль.

Девочка сдавливает всхлип и падает в объятья матери. Та обхватывает ребенка и отворачивается к стене. Эджертон смотрит, как женщина борется с нахлынувшими чувствами, как она вся оцепенела, как ее глаза зажмурились на долгую минуту.

– Как… – заговаривает молодой человек.

– Ее нашли этим утром, – произносит Эджертон едва слышно. – Зарезанной в переулке недалеко отсюда.

Мать поворачивается обратно к детективу и пытается заговорить, но слова теряются в могучем всхлипе. Эджертон смотрит, как она отворачивается и идет к спальне, где ей протягивает руки другая женщина, тетя жертвы и мать мальчика с хлопьями за столом. Затем детектив поворачивается к открывшему дверь – он, хоть и оглушенный, похоже, все еще усваивает, что ему говорят.

– Она должна приехать в бюро медэкспертизы на опознание. А потом, если это возможно, мы бы хотели видеть вас всех в штабе в центре. Нам теперь потребуется ваша помощь.

Тот кивает, затем исчезает в спальне. Пару минут Эджертон и Черути стоят в столовой одни, не зная, куда себя деть, пока тишину не нарушает истерзанный вопль из спальни.

– Как же я это ненавижу, – тихо произносит Черути.

Эджертон подходит к полкам и берет фотографию двух девочек в розовых бантах и кружевах, чинно сидящих на синем фоне. Сияющие улыбки – «скажите чизбургер». Все косички и кудряшки на месте, как положено. Эджертон показывает фотографию Черути, рухнувшему в кресло.

– Вот, – говорит Эджертон, глядя на фото, – что заводит эту гниду.

Девочка тихо закрывает за собой дверь в спальню. Эджертон вдруг узнает в ней старшую сестру со снимка, который уже вернул на полку.

– Она одевается, – говорит им девочка. Эджертон кивает.

– Как тебя зовут?

– Рейшон.

– И сколько тебе лет?

– Тринадцать.

Детектив снова смотрит на фотографию. Девочка ждет новых вопросов; не дождавшись, уходит обратно в спальню. Эджертон тихо проходит по столовой и гостиной, потом заглядывает на крохотную кухоньку. Мебели мало, вся разномастная, диван в гостиной протерся. Но квартира опрятная и чистая – даже очень. Эджертон замечает, что большинство полок отдано под семейные снимки. К дверце холодильника на кухне приклеен детский рисунок – большой дом, синее небо, улыбающийся ребенок и собака. На стене – распечатанный список школьных мероприятий и родительских собраний. Может и нищета, но не отчаяние. У Латонии Уоллес был дом.

Дверь спальни открывается, в коридор выходит одетая мать в сопровождении старшей дочери. Устало идет через столовую к шкафу в прихожей.

– Готовы? – спрашивает Эджертон.

Она кивает, снимает пальто с вешалки. Ее сожитель надевает куртку. Тринадцатилетка мнется у шкафа.

– Где твоя куртка? – спрашивает мать.

– Наверное, у меня в комнате.

– Ну, иди за ней, – тихо говорит она. – На улице холодно.

Эджертон возглавляет процессию из квартиры, потом наблюдает, как мать, ее парень и сестра втискиваются в «кавалер» Черути для медленной поездки на Пенн-стрит, где в кафельном помещении их уже ждет серебристая каталка.

Тем временем Рич Гарви и Боб Макаллистер на юго-западном краю Резервуар-Хилла устанавливают последние передвижения Латонии Уоллес. Заявление о пропаже ребенка подано семьей 2 февраля около 20:30, двумя днями ранее, но выглядит оно так же, как десятки других заявлений, которые подают в Балтиморе каждый месяц. Бумаги еще не успели дойти до убойного отдела, расследование ограничивалось рутинными проверками районного подразделения по поиску пропавших людей.

Сначала двое детективов направляются в школу Латонии, чтобы опросить директора, нескольких учителей, а также девятилетнюю одноклассницу жертвы и ее мать, которые видели Латонию в день ее исчезновения. Результаты подтверждают заявление о пропаже:

2 февраля, во второй половине вторника, Латония Уоллес вернулась домой из начальной школы Ютоу-Маршберн. Она пришла около трех и меньше чем через полчаса ушла с голубой сумкой, сказав маме, что хочет дойти до филиала городской библиотеки на Парк-авеню, в четырех кварталах от дома семьи. Затем Латония зашла в дом по соседству и постучалась к подруге, чтобы спросить, не хочет ли сходить в библиотеку и она. Когда мать ее не пустила, Латония Уоллес пошла одна.

Гарви и Макаллистер продолжили хронологию в библиотеке на Парк-авеню, где библиотекарша вспомнила девочку в красном дождевике. Она сказала, что та зашла всего на несколько минут и взяла практически наугад несколько книг, не обращая внимания на названия или темы. Подумав, библиотекарша добавляет, что вид у нее был рассеянный или обеспокоенный и перед уходом она задержалась у двери, погрузившись в мысли.

Затем Латония Уоллес ушла с сумкой и растворилась в дневной суете балтиморской улицы, без известных свидетелей. Она отсутствовала еще полтора дня, после чего ее выкинули в том переулке. Куда ее забрали, где она провела больше тридцати шести часов – то есть где находится главное место преступления, – неизвестно. Детективы начнут поиски убийцы Латонии Уоллес, из улик имея практически только ее тело.

С этого Том Пеллегрини и начинает. Он с Джеем Лэндсманом ждет в подвальной прозекторской в бюро судмедэкспертизы на Пенн-стрит, глядя, как медики извлекают из останков Латонии Уоллес голые клинические факты. Сначала все указывает на продолжительное похищение: в желудке жертвы обнаружены полностью переваренные спагетти с фрикадельками, недопереваренные хот-доги и измочаленное жилистое вещество, в котором опознали квашеную капусту. Детектив звонит в школьную столовую и узнает, что на обед 2 февраля подавали спагетти, а дома, перед библиотекой, Латония ничего не ела. Убийца продержал ее живой так долго, что даже покормил последним обедом?

Пока детективы совещаются с медэкспертами в прозекторской, у Пеллегрини крепнут нехорошие предчувствия: Ньюингтон-авеню действительно очистили слишком рано. Как минимум одна улика утеряна навсегда.

Узнав об убийстве девочки, когда детективы уже заканчивали осмотр места, старший медэксперт штата Джо Шмялек примчался из офиса в Резервуар-Хилл после того, как тело уже увезли. Утрачена возможность измерить внутренним термометром температуру тела на месте, что позволило бы Шмялеку сузить время смерти на основе формулы теплопотери в час.

Без этого медэксперту остается отталкиваться только от трупного окоченения (затвердевание мышц) и трупных пятен (затвердевание крови в нижерасположенных участках тела). Но время всех трупных явлений широко варьируется в зависимости от размера, веса и строения тела жертвы, внешней температуры тела на момент смерти и температуры или условий на месте смерти. Более того, в первые часы после смерти трупное окоченение наступает, пропадает, затем снова наступает; патологоанатому приходится осматривать тело через несколько часов повторно, чтобы правильно оценить статус окоченения. Как следствие, детективы привыкли работать с периодами в шесть, двенадцать и даже восемнадцать часов. В случаях, когда уже начинается разложение, шансы оценить время смерти снижаются еще больше, хотя часто сократить период до двух-трех дней помогает мрачная задача – измерение отдельных личинок с тела. Суть в том, что часто медэксперты могут разве что грубо предполагать; коронеры, заявляющие Коджаку[20], что его жертва перестала дышать в период с 22:30 по 22:45, – вечный повод для шуток копов, развалившихся перед телевизором в скучную ночную смену.

Когда Пеллегрини с Лэндсманом просят у патологоанатомов ориентировочное время, те отвечают, что у жертвы заканчивается первая стадия окоченения, а следовательно, она мертва по меньшей мере двенадцать часов. Учитывая отсутствие разложения и наличие еды в желудке, детективы делают первую догадку: скорее всего, Латонию Уоллес продержали где-то целый день, убили ночью в среду и бросили на Ньюингтон-авеню в ранние часы четверга.

В остальном же результаты вскрытия однозначны. Латонию Уоллес задушили веревкой, потом жестоко распотрошили острым инструментом – вероятно, столовым ножом с серрейтором. Ей нанесли как минимум шесть глубоких ран в грудь и живот, что детективы относят к избыточному насилию. Хотя жертву обнаружили одетой, недавний разрыв влагалища говорит о растлении, но вагинальный, анальный и оральный мазки не показывают наличие спермы. Наконец, патологоанатомы отмечают, что в одной мочке есть маленькая сережка в виде звездочки, а в другой – нет. Позже семья подтвердит, что во вторник в школу она надела обе.

Подробно осмотрев ранения, Пеллегрини и Лэндсман лишний раз убеждаются, что задворки Ньюингтон-авеню – не место убийства. Слишком мало крови, хотя раны глубокие и кровотечение было бы значительным. Встает первостепенный вопрос: где убита девочка, если не в переулке? Где основное место преступления?

Когда детективы, работающие по делу, садятся в тот день в офисе сверить заметки, Джей Лэндсман описывает все более очевидный собравшимся сценарий:

– Ее обнаружили на пути между библиотекой и домом, – говорит сержант, – а значит, похититель – из этого района, и она наверняка его знала, если он смог забрать ее с улицы средь бела дня. Он завел ее в какое-то помещение. Если хватаешь кого-нибудь на улице и сажаешь в машину, то не повезешь же после убийства обратно в район.

Еще Лэндсман предполагает – и с ним соглашаются все, – что девочку наверняка убили в одном-двух кварталах от места, где ее бросили. Он рассуждает, что человеку с окровавленным телом ребенка, прикрытым разве что красным дождевиком, даже ночью не захочется уходить далеко.

– Если только он не привез ее в переулок на машине, – добавляет Пеллегрини.

– Но тогда опять встает вопрос, почему убийца, если она и так у него в машине, сбрасывает ее в переулке, где его можно увидеть из любого окна, – возражает Лэндсман. – Чего тогда не отвезти ее в какой-нибудь лес?

– Может, мы имеем дело с психом, – говорит Пеллегрини.

– Нет, – говорит Лэндсман. – Твое место преступления – прямо посреди района. Небось, это кто-нибудь из того же квартала – вынес ее из задней двери… или из заброшенного дома, гаража, чего-то такого.

Лэндсман дробит собрание, если его можно так назвать, на группы, чтобы проработать отдельные частички единого целого.

Пеллегрини, как старший детектив, начинает читать ключевые показания родственников, взятые полудюжиной детективов, чтобы усвоить детали головоломки, уже известные другим. Анкеты семьи жертвы, кое-кого из одноклассников, пятидесятитрехлетнего жильца дома 718, который и обнаружил тело, когда выносил с утра мусор, – Пеллегрини пробегает каждую страницу в поисках необычных фраз, нестыковок, чего угодно странного. При одних опросах он присутствовал лично; другие прошли до того, как он вернулся со вскрытия. Теперь он наверстывает, чтобы не потерять представление о деле, расширяющемся в геометрической прогрессии.

В это же время Эджертон и Черути сидят в дополнительном офисе, в окружении коричневых бумажных пакетов для улик, где лежат вещи с утреннего вскрытия: туфли, окровавленная одежда, частицы из-под ногтей для возможного анализа ДНК или типа крови напавшего, образцы крови и волос самой жертвы для возможных будущих сравнений, а также волосы – людей как негроидной, так и европеоидной расы, – которые находились на жертве и могут иметь (а могут и не иметь) какое-то отношение к преступлению.

То, что чужие волосы есть, аккуратно фиксируется, но как минимум в Балтиморе детективы убойного отдела привыкли считать подобные трасологические улики наименее ценными. Для начала, лаборатория только в редких случаях – обычно с европеоидными волосами определенных цветов – может безусловно сопоставить найденный образец с образцами подозреваемого. В случае негроидных и темных европеоидных волос криминология может разве что сказать, что у образцов есть схожие классовые характеристики. Сейчас для правоохранительных органов становится доступнее ДНК-анализ, однозначно связывающий трасологические улики с конкретным подозреваемым на основании генетических характеристик, но лучший результат дают образцы крови и ткани. А чтобы сверить ДНК найденного волоса и волоса подозреваемого, требуется как минимум один целый волос с корнем. К тому же Лэндсман и многие другие детективы сильно сомневаются в чистоте содержания трасологических улик в бюро медэкспертизы, где в стесненных условиях ежедневно проводится множество вскрытий. Волосы могли с тем же успехом попасть на тело Латонии Уоллес с мешка для тела или с полотенца, которым жертву протирают перед внутренним осмотром. Это могут быть волосы помощников медэксперта, следователей, засвидетельствовавших смерть медиков и даже прошлого трупа на носилках или каталке.

Эджертон начинает заполнять пустые строчки в первой из множества криминологических форм: один красный дождевик, в крови. Один красный жилет, в крови. Пара синих сапог. Запрос на анализ крови и трасологических улик. Особый анализ скрытых отпечатков.

Другие детективы сводят и каталогизируют показания свидетелей или сидят за печатными машинками в административном офисе, набивая рапорт за рапортом о деятельности в течение дня. Третья группа сгрудилась в том же офисе у компьютерного терминала, чтобы поднять судимости почти всех жильцов, чьи имена собраны после предварительного обхода северной стороны квартала 700 по Ньюингтон – шестнадцати домов, на чьих задворках и нашли тело.

Результат компьютерной проверки – сам по себе срез городской жизни, и Пеллегрини, просмотрев показания свидетелей, теперь знакомится с каждой распечаткой. Скоро однообразие приедается. На более чем половине из сорока имен компьютер выдает пару страниц приводов. Разбой, нападение со злым умыслом, изнасилование, кража, применение смертельного оружия – в плане криминального поведения в Резервуар-Хилле не так уж много девственников. Особый интерес для Пеллегрини представляют полдесятка мужчин, за кем числится хотя бы одно половое преступление.

Еще по базе пробивают имя, которое назвала семья жертвы, – имя владельца рыбного магазина на Уайтлок-стрит. Латония Уоллес иногда подрабатывала там за карманные деньги, пока что-то не заподозрил сожитель ее матери – тот тихий молодой человек, открывший утром Эджертону. Рыбник, как его давно зовут в районе, – пятидесятиоднолетний холостяк, проживающий в квартире на втором этаже напротив своего магазина. Сам магазин – одно помещение на повороте Уайтлок-стрит, в коротком коммерческом ряду Резервуар-Хилла, – и в двух кварталах к западу от переулка, где оставили тело. Рыбник – седой и побитый временем мужчина – вел себя с Латонией дружелюбно, даже слишком, считает семья девочки. Среди школьников и их родителей ходили разные слухи, и Латонии недвусмысленно велели избегать магазина на Уайтлок-стрит.

Пеллегрини обнаруживает, что и у Рыбника есть история в базе, в которой зарегистрированы аресты в городе вплоть до 1973 года. Но в его досье ничего не бросается в глаза – в основном пара арестов за нападения, хулиганство и тому подобное. Пеллегрини читает внимательно, но не меньше внимания уделяет краткому и незначительному досье сожителя матери. Работа в отделе по расследованию убийств требует мыслить цинично, и детектив только после подробной проверки вычеркивает из списка подозреваемых самых близких к жертве людей.

Эта канцелярская работа тянется до пересменки в четыре часа, а затем – до вечера. Шесть детективов Д’Аддарио перерабатывают безо всяких причин, кроме самого дела, не задумываясь о зарплате. Это дело – классический «красный шар», и поэтому к нему приковано внимание всего департамента: подразделение по преступлениям несовершеннолетних дает убойному в помощь двух детективов; спецподразделение выделяет восемь сотрудников в штатском; отдел особых расследований с другого конца коридора шлет двух специалистов из подразделения по профессиональным преступникам; Центральный и Южный районы присылают по два человека из своих оперативных отделов. В убойный набивается толпа теплых тел: кто-то занят конкретным аспектом следствия, кто-то попивает кофе в допофисе, все – ждут указания Джея Лэндсмана, сержанта, контролирующего следствие. Предлагают помочь и детективы с ночной смены, но, видя растущую армию, постепенно ретируются в прибежище комнаты отдыха.

– Сразу видно, что сегодня убили маленькую девочку, – говорит приехавший пораньше Марк Томлин из смены Стэнтона. – Восемь вечера, а весь департамент остается на работе.

Но и оставаться в офисе никому не хочется. Пока основная группа из Пеллегрини, Лэндсмана и Эджертона сортирует накопленные за день сведения и планирует фронт работ на следующий день, остальные присланные детективы и сотрудники мало-помалу удаляются в Резервуар-Хилл, и скоро на всех улицах и переулках от Норт-авеню до Друид-Парк-Лейк-драйв кишат патрульные машины и «кавалеры» без опознавательных знаков.

Оперативники в штатском почти весь вечер дрючат барыг на Уайтлок и Брукфилд, уезжают, через час возвращаются и дрючат еще. Патрульные машины Центрального района катаются по всем задворкам и требуют предъявить документы у каждого, кто попадется рядом с Ньюингтон-авеню. Пешие патрули зачищают углы Уайтлок-стрит от Ютоу до Кэллоу, допрашивая любые подозрительные лица.

Впечатляющая демонстрация силы, успокаивающая тех в районе, кому нужно успокоиться. И все же это преступление не торговцев кокаином, героиновых наркоманов, мошенников или проституток. Это совершил один человек, без посторонней помощи, под покровом ночи. Даже когда их гонят с насиженных углов, пацаны с Уайтлок-стрит говорят что-нибудь вроде:

– Надеюсь, вы словите эту мразь, мужики.

– Найдите гада.

– Заприте эту падлу.

На один февральский вечер уличный кодекс забыт, и дилеры с нариками охотно делятся с полицией всем, что знают: в основном – ерундой, часто – нечленораздельной. На самом деле маневры в Резервуар-Хилле вызваны не расследованием, а территориальным императивом – чтобы побряцать оружием. Они заявляют жителям одной улицы в обшарпанных измученных трущобах, что смерть Латонии Уоллес выделили с первых же минут и возвысили над обычными грешками и пороками. Балтиморский политический департамент, включая отдел убийств, наведет порядок на Ньюингтон-авеню.

Но, несмотря на все раздувание щек и воинственность, проявленные в первую ночь после обнаружения Латонии Уоллес, на улицах и переулках Резервуар-Хилла царит не менее сильная противоположная атмосфера – какая-то чужеродная, неестественная.

Первым это чувствует Черути, когда делает всего два шага от «кавалера» на Уайтлок – и какой-то лох пытается толкнуть ему героин. Потом это затрагивает и Эдди Брауна, когда тот зашел в корейскую забегаловку на Брукфилд за сигаретами, но столкнулся с пьяным в дым забулдыгой с выпученными глазами, пытавшимся вытолкать детектива взашей.

– Иди ты на фиг, – рычит Браун, швыряя алкоголика на тротуар. – Из ума выжил?

А через полчаса этот дух снова дает о себе знать целой машине детективов, приехавших на задворки Ньюингтон-авеню, чтобы в последний раз глянуть на место происшествия. Когда машина крадется по замусоренному переулку, свет фар падает на крысу размером с собачонку.

– Господи, – говорит Эдди Браун, выходя из машины. – Вы только гляньте, какого она размера.

Из неприметной машины высыпают остальные детективы. Черути подбирает обломок кирпича и запускает через полквартала, промазав мимо крысы на пару метров. Зверь невозмутимо таращится на «шевроле», потом убредает по переулку и там припирает к стенке из бетонных блоков большую черно-белую дворовую кошку.

Эдди Браун в шоке.

– Нет, ты видел размер этого монстра?

– Эй, – говорит Черути. – Я увидел больше, чем хотел.

– Я уже давно живу в городе, – говорит Браун, качая головой, – и ни разу – ни разу – не видел, чтобы крыса так гоняла кошек.

Но в ту ночь, в том переулке, за ветхим рядом домов на Ньюингтон-авеню, привычный мир исчез. Крысы охотятся за кошками, детективам суют целлофановые пакетики с героином, школьниц используют потехи ради, потрошат и выбрасывают.

– Ну на фиг, – говорит Эдди Браун, садясь обратно в «шевроле».

По крайней мере, на бумаге у детектива балтиморского отдела убийств немного полномочий. Эта специализация не дает рост в звании и, в отличие от других американских городов, где в комплекте с должностью детектива и золотым значком идет повышение зарплаты и власти, балтиморский детектив носит серебряный значок и считается начальством патрульным в штатском – а эта разница приносит лишь небольшую прибавку к жалованию для расходов на одежду. Вне зависимости от своей подготовки или стажа, детектив работает за те же деньги, что и другие офицеры. Даже учитывая возможность получать – по желанию – еще треть зарплаты за переработки и показания в суде, профсоюзные ставки все равно начинаются с 29 206 долларов после пяти лет службы, затем 30 666 – после пятнадцати лет и 32 126 – после четверти века.

Так же нормы департамента равнодушны к особым обстоятельствам детектива убойного отдела. Устав БПД (для начальства это разумные положения об авторитете и порядке; для рабочего копа – вечно переписываемая хроника горя и страданий) почти не различает патрульных и детективов. За одним критическим исключением: детектив – главный на месте преступления.

Где бы и когда бы в Балтиморе ни упал труп, на месте преступления детектив – царь и бог; никто не может ему сказать, что делать или не делать. Комиссары полиции, замкомиссара, полковники, майоры – там все равны перед детективом. Конечно, это не значит, что детективы то и дело отменяют приказ замкомиссара, стоя над покойником в комнате. Сказать по правде, никто толком и не знает, что тогда будет, и общий консенсус в убойном – все бы хотели посмотреть на того психа, который это выкинет. Дональд Кинкейд, ветеран из смены Д’Аддарио, десять лет назад вошел в историю, когда приказал командиру спецподразделения – всего-то занюханному капитану – проваливать на хрен из номера в мотеле после того, как тот пустил десяток человек из своего стада безнаказанно пастись на еще необработанном пастбище Кинкейда. Тут же посыпались служебные записки и обвинения в административках, потом еще записки, потом ответы на записки, ответы на ответы, пока Кинкейда не вызвали на комиссию в кабинет замкомиссара, где ему тихо подтвердили, что он правильно толковал устав, что его власть безусловна и что он имел полное право ею воспользоваться. Полнейшее право. И если он решит оспорить обвинения на разбирательстве, его наверняка осудят и сошлют из убойного в пешие патрульные южных пригородов Филадельфии. Но если он согласится проглотить наказание в виде лишения пяти отпускных дней, то может оставаться детективом дальше. Кинкейд прозрел, увидел свет и отступился; полицейский департамент редко дружит с логикой.

Но все-таки особые полномочия детектива на крошечном пятачке, где упадет труп, говорят о важности и хрупкости места преступления. Люди из убойного любят напоминать друг другу – и всем, кто под руку подвернется, – что у детектива есть всего один шанс осмотреть место. Делаешь, что должен, а потом все оклеивают желтыми полицейскими лентами «не входить». Пожарные смывают кровь из шланга; криминалисты уезжают на следующий вызов; район возвращает себе аннексированную территорию.

Место преступления приносит самую большую порцию улик – первую из Святой троицы детектива, по принципам которой преступление раскрывают три вещи:

Вещдоки.

Свидетели.

Признания.

Без одного из первых двух элементов у детектива почти нет шансов найти подозреваемого, который даст третий элемент. В конце концов, расследование убийства ограничено тем самым фактом, что жертва – в отличие от разбоя, изнасилований или тяжких нападений, – уже не в состоянии дать показания.

В троицу детектива не входит мотив, который в большинстве расследований не играет большой роли. Лучшие произведения Дэшилла Хэммета и Агаты Кристи говорят, что для поимки убийцы сначала нужно установить мотив; в Балтиморе, в отличие от Восточного экспресса, мотив – это интересно, даже полезно, но часто – мимо кассы. К черту «зачем», скажет вам детектив; узнай «как» и в девяти случаях из десяти поймешь «кто».

Эта истина идет вразрез с традициями, и присяжным в суде всегда непросто перестроиться, когда детектив выходит на трибуну и объявляет, что понятия не имеет, за что Джонни выстрелил Джеки в спину пять раз, и, если честно, плевать хотел. Джеки уже не может рассказать, а Джонни – не хочет. Но, эй, слушайте, вот вам ствол, вот вам пули, отчет баллистиков и два невольных свидетеля, видевшие, как Джонни спустил курок, а потом выбрали этого вшивого неграмотного убийцу из набора снимков. Ну и какого хрена вам еще от меня надо? Дворецкого, блин, допросить?

Вещдоки. Свидетели. Признания.

Вещдоками может быть что угодно, от читаемого скрытого отпечатка на стакане до пули, выковырянной из гипсокартона. Это может быть что-то очевидное, как следы обыска в доме, что-то малозаметное, как номер в пейджере жертвы. Одежда жертвы или сама жертва, если крошечные темные пятнышки на ткани или коже указывают на то, что рану нанесли с близкого расстояния. Или кровавый след, демонстрирующий, что сначала на жертву напали в ванной, а потом преследовали до спальни. Или игра «что не так на этой картинке», когда свидетель заявляет, что дома никого не было, но на кухонной стойке находятся четыре грязные тарелки. Вещдоками с места преступления является и их отсутствие: когда нет следов взлома; когда нет крови из зияющей раны на шее, что говорит об убийстве в другом месте; когда у мертвеца в подворотне вывернуты карманы, что указывает на мотив ограбления.

Есть, конечно, священные случаи, когда одни уже улики изобличают подозреваемого. Недеформированная и целая пуля, пригодная для баллистической экспертизы с найденным оружием или патронами того же калибра от другой перестрелки, на которой опознали подозреваемого; образец спермы с вагинального мазка, совпадающий по ДНК с образцом возможного насильника; след ноги рядом с телом на железнодорожной насыпи, сверенный с кроссовкой подозреваемого, сидящего в допросной. Такие случаи неопровержимо доказывают, что Творец еще не забыл о своем промысле и что на какое-то мимолетное мгновение детектив убойного служит сосудом его божественной воли.

Впрочем, гораздо чаще улики с места преступления дают детективу менее конкретную, но все-таки важную информацию. Даже если голые факты не ведут к подозреваемому сразу, они позволяют составить в общих чертах картину преступления. Чем больше фактов детектив уносит с места, тем больше он знает о том, что могло быть, а что – нет. И в допросной это дорогого стоит.

В звуконепроницаемых кабинках отдела убийств свидетель сходу заявит, что спал, пока в соседней комнате палили без разбора, и будет твердить это до тех пор, пока детектив не возразит, что простыни не помяты. Свидетель скажет, что стреляли никак не из-за наркотиков, он вообще ничего не знает о них, пока детектив не ответит, что уже нашел под матрасом 150 капсул героина. Свидетель заявит, что вооружен был только один нападавший, и перестрелки как таковой не было, пока детектив не обозначит четко, что в гостиной найдены гильзы от девятимиллиметрового и 32-го калибра.

Не имея знаний, выведенных из вещдоков, детектив входит в допросную без рычага давления, без способа вытянуть правду из подозреваемых или свидетелей-молчунов. Эти сволочи могут врать до умопомрачения, а детективы от досады – орать на них до умопомрачения. Но без вещдоков ситуация патовая.

Улики помогают не только в случае с теми, кто говорить не желает, но и с теми, кто дает показания добровольно. Заключенные в городской тюрьме, чтобы скостить срок, то и дело заявляют, будто слышали похвальбу или признания сокамерников, но всерьез детективы расследуют лишь заявления с подробностями о преступлении, известными только преступнику. И точно так же признание с подробностями, полученное у подозреваемого, правдоподобнее звучит в суде. Поэтому детектив возвращается с каждого места преступления с мысленным списком важных деталей, которые он не скажет газетным и телевизионным репортерам, когда в офис начнут названивать уже через полчаса после того, как жертва испустит дух. Обычно детектив скрывает калибр оружия, точное расположение ранений или необычные предметы поблизости. Если убийство произошло в доме, а не на улице, где могут собраться зеваки, следователь умолчит об одежде жертвы или точном расположении тела. В случае Латонии Уоллес Лэндсман и Пеллегрини не говорили о странгуляционной борозде на шее или о том, что ее задушили веревкой. Еще не говорили о признаках растления – ну или пытались: через неделю после убийства один полковник счел нужным поделиться мотивом убийства с озабоченными родителями на собрании в Резервуар-Хилле.

С точки зрения детектива, нет места преступления лучше, чем труп в доме. Мало того, что туда проще не допускать зевак или любопытных репортеров, но и сам дом тут же подкидывает вопросы. Кто владелец или съемщик? Кто тут живет? Кто был внутри? Почему моя жертва в этом доме? Она тут жила? Кто ее сюда привел? К кому она пришла? И да, можно сразу вызывать грузовик, потому что в центр отсюда поедет все.

Чтобы убить в доме, убийце сначала нужно проникнуть внутрь – либо по приглашению жертвы, либо взломав дверь или окно. Так или иначе следователь что-то да узнает. Отсутствие следов взлома допускает возможность, что нападавший и жертва знали друг друга; следы взлома допускают возможность, что убийца оставил отпечатки пальцев на стене или косяке. В самом доме убийца мог коснуться кухонных предметов или гладких поверхностей, оставив еще больше скрытых отпечатков. Если убийца палил без разбора, большинство шальных пуль останется в дырках в стене, потолке, мебели. Если жертва оказала сопротивление и ранила нападавшего, то брызги крови или вырванные волосы куда проще найти в ограниченных пределах гостиной. То же самое относится к волокнам ткани и другим трасологическим уликам. Криминалист пропылесосит трехкомнатный дом меньше, чем за час, потом сдаст содержимое пылесоса специалистам в белых халатах – и те его просеют в своей лаборатории на пятом этаже.

Но на улице тело не говорит ничего. Убей человека по дороге в магазин за выпивкой – и можешь не переживать, что госслужащие пойдут пылесосить пыль по всему кварталу 2500 на Дивижн-стрит. Расстреляй человека на улице – и велик шанс, что большую часть пуль уже никто не найдет. Убей кого-нибудь на улице – и на месте преступления детектив найдет от силу брызги крови да пару стреляных гильз. Здесь не только меньше возможностей найти улики, но также размываются пространственные отношения между убийцей, жертвой и местом преступления. В четырех стенах у убийцы и жертвы есть определимая привязка к конкретному месту; на улице детектив не вычитает имена в счетах за квартплату или в договоре о съеме. Не соберет фотографии и разрозненные бумажки, его не будут ждать записки и телефонные сообщения, накарябанные на полях газет.

Конечно, детектив знает, что у убийства на улице есть и свои преимущества, а именно – возможное наличие свидетелей, второго элемента в следственной триаде. Поэтому в путеводителе уличных убийц отдельное место давно занимает одна альтернатива – особенно в таком городе с блокированной застройкой, как Балтимор, где у каждого квартала есть задний переулок. Убей человека на задворках – и минимизируешь риски оставить как улики, так и свидетелей. В Балтиморе сообщение о теле в переулке дежурный детектив неизбежно встречает стонами и прочими горловыми звуками.

На самом деле только при одном раскладе надежды еще меньше, чем с трупом в переулке. Когда балтиморского детектива вызывают в лес и заросли ежевики вдоль западной окраины города, это может означать только одно: кто-то из горожан совершил что-то очень плохое, но очень-очень хорошо. Уже два поколения Ликин-парк является излюбленной балтиморской свалкой для тех, кто покинул этот свет из-за пули или ножа. Эта обширная лесистая глушь вокруг ручья под названием Гвиннс-Фоллс послужила местом стольких незаконных захоронений, что должна бы считаться городским кладбищем. В Нью-Йорке есть джерсийские болота или реки в черте города; в Майами – Эверглейдс; в Новом Орлеане – байу. В Балтиморе случайный неудобный труп частенько прикапывают на обочине петляющей Франклинтаун-роуд. Среди легенд департамента полиции бытует одна – возможно, апокрифическая, – о классе кадетов, искавших на участке лесопарка пропавшего человека, которым начальник смены Юго-Западного района лукаво заметил, что они ищут одно конкретное тело: «Если будете хватать все, что попадется, мы тут зависнем на весь день».

Детективы-ветераны заявляют, что даже самые неприметные места что-то да говорят о преступлении. В конце концов, даже труп в переулке оставляет детективу вопросы: что убитый в переулке делал? Откуда пришел? С кем? Но перевезенный труп – будь то в Ликин-парке или в переулке, в заброшенном доме или багажнике, – не скажет ничего. Он молчит об отношениях убийцы, жертвы и самого места. Он по определению лишает убийство хронологии и – за исключением предметов на нем – улик.

Где бы и каким бы ни было место преступления, его ценность для следствия целиком и полностью зависит от самого детектива. От его способности устранить посторонних и сохранить все в нетронутом виде; от его наблюдательности, умения увидеть место преступления в целом, в частностях и со всех возможных ракурсов; от его готовности сделать все, что хотя бы теоретически принесет вещдоки; от его сообразительности, благодаря которой можно избежать бессмысленных или бесплодных процедур.

Это субъективный процесс. Даже лучшие следователи признают, что, сколько улик ни вывози, детектив неизбежно вернется в отдел с гложущим ощущением, будто он что-то упустил. Эту истину ветераны вбивают новичкам в головы первым делом, эта истина – неуловимый характер самого места преступления.

Что бы ни происходило до того, как место происшествия будет оцеплено, проконтролировать это невозможно, и сразу после огнестрела или поножовщины некому приструнить патрульных, медиков или зевак, видоизменяющих окружение в попытке обезоружить участников или оказать первую помощь жертве. Но если не считать таких необходимых действий, первый полицейский на месте убийства обязан не дать его затоптать – причем не только местным, но и сослуживцам. Еще хорошему первому полицейскому и прибывающим после положено хватать всех потенциальных свидетелей, ошивающихся рядом.

Обязанности первого полицейского заканчиваются с прибытием детектива, который, если знает свое дело, начинает с замедления всех неотложных следственных действий и тем самым мешает чьей угодно дурости причинить значительный ущерб. Чем сложнее место преступления, тем медленнее тянется процесс, чтобы у детектива было хотя бы подобие контроля над полицией, свидетелями, зеваками, криминалистами, помощниками медэксперта, младшими детективами, начальниками смены и вообще всем живым в окрестностях. Не считая гражданских, все знают свои обязанности, всем можно доверять, но, как и в остальном, на бога надейся, а сам не плошай.

Еще до конца года детектив из смены Стэнтона приедет на место преступления, откуда команда медиков-новичков заберет мертвеца – причем мертвее мертвого – на последнюю поездку в ближайшую реанимацию. Там им разъяснят, что политика больницы – принимать только тех пациентов, которые хотя бы цепляются за жизнь. Смущенные медики подумают-подумают да и вернут тело обратно на улицу. После их приезда план нерешительно одобрят патрульные, предположив, что уж медики-то знают, как правильно. Патрульные бы наверняка еще постарались и уложили тело так, как оно лежало изначально, если бы не приехал детектив и не сказал, что все уж, спасибо, не надо. Хрен с ним теперь, везите бедолагу сразу на вскрытие.

Точно так же Роберт Макаллистер, опытный детектив и ветеран с сотнями мест преступлений за плечами, вскоре окажется на кухне в Пимлико, над окровавленным телом восьмидесятиоднолетнего старика, которого в жестоком ограблении с взломом пырнули ножом сорок-пятьдесят раз. На комоде в спальне будет лежать орудие убийства с запекшейся кровью на изогнутом лезвии. То, что такую вопиющую улику потревожат, настолько немыслимо, что Макаллистер сочтет излишним об этом напоминать. И из-за этого умолчания молодая патрульная, недавно попавшая на улицы, забредет в спальню, возьмет нож за рукоятку и принесет на кухню.

– Я нашла это в спальне, – скажет она. – Это важно?

Допустим, всех подобных бедствий избежали и место преступления сохранили; детективу остается найти и забрать доступные улики. Для этого не пылесосят все комнаты подряд, не снимают отпечатки со всех плоских поверхностей и не везут в отдел вещдоков все пивные банки, пепельницы, обрывки бумаги и фотоальбом в придачу. Приличия и здравый смысл ценятся не меньше усердия, и детектив, не видящий разницы между возможностью, вероятностью и догадками, вскоре обнаружит, что рискует перегрузить процесс сбора улик.

Вспомним, например, что заваленные работой эксперты в баллистической лаборатории отстают от графика на недели. Вы хотите, чтобы они сравнили вашу пулю 32-го калибра с пулями 32-го из других перестрелок конкретно этого года – или заодно и прошлого? Точно так же с экспертами по отпечаткам пальцев, которые вдобавок к открытым убийствам занимаются скрытыми отпечатками с грабежей, разбоев и еще десятка видов преступлений. Вы скажете им проверить поверхности, которые кажутся непотревоженными и не имеющими отношения к преступлению, – или попросите сосредоточиться на предметах, которые сдвигались или находятся близко к месту смерти? Когда старушку задушат в постели, нужно ли пылесосить весь дом, зная, как долго трасологическая лаборатория будет перебирать грязь и пыль, волосы и волокна ткани только из одной комнаты? Или, понимая, что здесь не было масштабной борьбы в разных комнатах, лучше попросить помощников медэксперта осторожно завернуть тело в простыни, чтобы сохранить волосы и волокна ткани на кровати?

Криминалисты, доступные на каждой смене лишь в небольшом количестве, сами по себе ограниченный ресурс. Возможно, человека, работающего у вас, пришлось сдернуть на убийство с коммерческого грабежа, и, возможно, спустя полчаса его затребуют на другой огнестрел в противоположном конце города. Не менее ценно и ваше время. Часы активной полуночной смены может понадобиться поделить между двумя убийствами и полицейской стрельбой. Да и при одном убийстве часы, проведенные на месте преступления, следует соизмерять с тем временем, какое можно выделить на допрос свидетелей в центре.

Все места преступлений разные, один и тот же детектив может отвести двадцать минут на уличный огнестрел или двенадцать часов – на нападение с холодным оружием на двоих человек в двухэтажном доме. В обоих случаях важны баланс, понимание, что надо сделать и что можно сделать, чтобы получить улики. Еще требуется настойчивость, чтобы проследить за самыми важными процедурами, проверить, что все делается правильно. В каждой смене есть криминалисты, при чьем виде детективы на сложном месте преступления вздыхают с облегчением, тогда как некоторые не смогут снять четкий отпечаток даже с руки подозреваемого. А если нужны фотографии месторасположения критических улик, лучше так сразу и сказать – иначе тебе придут глянцевые снимки 5 на 8 дюймов со всех ракурсов, кроме самого нужного.

Это базовые требования. Но есть в местах преступлений что-то еще, что-то неосязаемое на спектре между отточенными навыками и чистейшим чутьем. Обычный человек, даже самый наблюдательный, посмотрит, увидит много деталей и сделает общий вывод. Хороший детектив посмотрит на то же место и осмыслит все как части единого целого. У него как-то так получается выделить важное, разглядеть, что соответствует месту, что ему противоречит, что на нем необъяснимо отсутствует. Если заговоришь с балтиморским детективом о дзене и искусстве следствия, тебе вручат «Миллер Лайт» и попросят завязывать со своей хиппи-коммунистической пропагандой. Но есть что-то на месте преступления если не совсем антирациональное, то уж точно интуитивное.

Тут сложно что-то объяснить, когда Терри Макларни, глядя на полуголое тело пожилой женщины, окоченевшей без видимых травм в постели, на основании открытого окна и единственного лобкового волоса на простыне делает правильный вывод, что расследует изнасилование и убийство.

Или когда Дональд Уорден, пройдясь по пустой улице Восточного Балтимора через минуту после огнестрела, прикладывает руку к капоту одной из двадцати припаркованных машин и чувствует теплый двигатель – явный признак, что недавно в машине сидели люди, но сбежали, чтобы не стать свидетелями. «Заднее окно запотело, – пожмет он потом плечами. – И стояла она чуть в стороне от бордюра, будто водитель парковался в спешке».

Или когда Дональд Стайнхайс, ветеран из смены Стэнтона, всей душой верит, что висящая на потолке спальни женщина наложила на себя руки, но все-таки не может выйти из комнаты, пока не разберется с одной-единственной мелочью. Он полчаса сидит в тени покойницы, глядя на тапочки под трупом. Левый – под правой ногой, а правый – под левой. Она что, неправильно надела тапочки? Или их туда подложил кто-то другой – тот, кто инсценировал самоубийство?

– Это, если честно, единственное, что меня беспокоило, причем беспокоило долго, – вспоминает он потом, – пока я не вспомнил, как люди снимают тапочки.

Наконец Стайнхайс представляет, как женщина скрестила ноги, чтобы мыском одного тапочка стянуть сзади другой, – самый обычный маневр, после которого тапочки меняются местами.

– И только тогда, – говорит он, – я смог уйти.

Пятница, 5 февраля

В ясном солнечном свете зимнего утра кадеты полицейской академии, собравшиеся в переулке за рядом домов на Ньюингтон-авеню, уже не чувствуют зловещей ауры. Ползая по всем закоулкам и переворачивая мусор, они не видят здесь ничего особенного.

Класс из тридцати двух стажеров в униформе цвета хаки, присланный из отдела подготовки и обучения кадров, начинает второй день расследования убийства Латонии Уоллес с того, что медленно продвигается по переулку и задворкам квартала от Ньюингтон до Уайтлок, от Парк до Кэллоу. Они продвигаются дюйм за дюймом, наступая только на проверенные места, с величайшим вниманием подбирая каждую соринку и с той же осторожностью возвращая ее на место.

– Не торопитесь. Проверяйте каждый дюйм своего двора, – говорит Дэйв Браун классу. – Если что-то найдете – что угодно, – не трогайте. Просто позовите детектива.

– И не бойтесь задавать вопросы, – добавляет Рич Гарви. – Глупых вопросов не бывает. По крайней мере, мы сейчас так притворимся.

Ранее, глядя, как кадеты сходят с автобуса и проводят перекличку перед инструктором, Гарви поделился мрачными предчувствиями. Выпустить стадо зеленых новобранцев пастись на месте преступления – напрашиваться на то, что детективы и военные зовут «пиздец». В мыслях Гарви плясали образы самодовольных кадетов, затаптывающих кровавые следы и пинающих крохотные улики в сток. С другой стороны, рассуждал он, тридцать два заинтересованных человека могут покрыть большую площадь, а делу Латонии Уоллес нужна вся поддержка, какая только бывает.

Выпущенные в переулок, стажеры проявляют искренний интерес – что никого не удивляет. Большинство берутся за дело яро, копаются в кучах хлама и листвы с жаром и рвением новообращенных фанатиков. Та еще картина – Гарви даже задумывается, что за первобытная сила природы способна вдохновить тридцать ветеранов из патруля так же ползать на четвереньках по переулку Резервуар-Хилла.

Детективы разбили новобранцев на пары и каждой назначили задний двор за кварталом 700 по Ньюингтон-авеню, а также дворы на Парк-авеню и Кэллоу-авеню – восточной и западной границе квартала, где был найден ребенок. За северной границей – Уайтлок-стрит – нет ни дворов, ни открытых участков: там вдоль переулка идет задняя стена склада из красного кирпича. Поиски занимают больше часа, и стажеры приносят три ножа для стейка, один нож для масла и один нож для разделки – причем на всех больше ржавчины, чем может нарасти на орудии убийства за ночь. Еще собран урожай разнообразных шприцев – распространенного среди местного населения предмета, не представляющего для детективов особого интереса, – а также расчесок, срезанных кос, предметов одежды и одной детской туфельки – не имеющих ровным счетом никакого отношения к преступлению. Один предприимчивый новобранец добывает на заднем дворе дома 704 по Ньюингтон прозрачный целлофановый пакетик, наполовину заполненный тускло-желтой жидкостью.

– Сэр, – спрашивает он, поднимая пакетик, – это важно?

– Судя по всему, это пакет с мочой, – говорит Гарви. – Можешь выкинуть, когда пожелаешь.

При поисках не обнаружена маленькая детская золотая сережка в форме звезды. Не найден кровавый след – улика, которая может указать место убийства или хотя бы направление, откуда тело принесли на двор дома 718. Асфальт, где вчера утром нашли маленькую девочку, испещрен маленькими лиловыми сгустками свернувшейся крови, но ни детективы, ни кадеты больше нигде не находят ни капли. Тяжесть нанесенных увечий и то, что девочку принесли в переулок всего лишь в дождевике, почти гарантирует брызги крови, но дождь, накрывавший город с конца среды до утра четверга, начисто смыл любые следы.

Пока кадеты рыщут, Рич Гарви еще раз проходится по двору за домом 718. Сам двор – три метра с половиной на пятнадцать – по большей части залит асфальтом и один из немногих в квартале огорожен сеткой-рабицей. Вместо того, чтобы бросить тело в общем переулке или на открытых дворах поблизости, убийца необъяснимо тратил время на то, чтобы открыть калитку и пронести тело через весь двор. Девочку нашли всего в метре от двери на кухню, у основания металлической пожарной лестницы, спускающейся с крыши на задворок.

Бессмыслица какая-то. Убийца мог бросить девочку где угодно – так зачем рисковать и вносить ее в огороженный двор жилого дома? Или он хотел, чтобы ее обнаружили быстро? Или хотел перевести подозрения на престарелую чету из 718-го? Или в итоге испытал извращенное чувство раскаяния: какой-то человеческий порыв велел ему оставить тело за забором, подальше от дворняг и крыс, кишащих в Резервуар-Хилле?

Гарви смотрит на другой конец двора, где за забором начинается общий переулок, и замечает на земле за мятым мусорным баком что-то серебристое. Он подходит и видит пятнадцатисантиметровый отрезок металлической трубы, который аккуратно поднимает за один конец на свет. Внутри – как будто бы густая масса спекшейся крови и темная прядь волос. Труба выглядит частью чего-то большего, и Гарви задумывается, могла ли такая штука разорвать влагалище. Он аккуратно передает находку криминалисту, тот убирает ее в пакет.

Это замечает телеоператор – один из нескольких, кружащих этим утром у Ньюингтон-авеню, – и подходит к детективу.

– Что это было?

– Что – «что»?

– Вы подобрали какую-то железяку.

– Слушай, – говорит Гарви, задушевно положив руку ему на плечо. – Будь другом и вырежи это из материала. Это может быть уликой, но если вы это покажете по ящику, то нам жопа. Ладно?

Оператор кивает.

– Спасибо. Серьезно.

– Без проблем.

Присутствие этим утром на Ньюингтон-авеню операторов – по одному от филиалов трех основных телесетей – на самом деле было другой причиной привлечь к поискам кадетов. Лейтенант Рича Гарви, Гэри Д’Аддарио, неплохо понял приоритеты начальства в первые часы расследования, когда капитан вышел из кабинета администрации и предложил детективам поддерживать в Резервуар-Хилле заметное присутствие. Можно, сказал он, даже сделать что-нибудь на камеру. Д’Аддарио не смог сдержать раздражения. С обнаружения девочки еще и пары часов не прошло, а верхушка уже просит его людей поплясать для СМИ.

Ответил он с нехарактерным отсутствием дипломатического такта:

– Пусть лучше они занимаются расследованием.

– Ну конечно, – сказал капитан со смесью гнева и стыда. – Я же не о том.

Этот разговор, состоявшийся в главном офисе отдела убийств, слышали несколько детективов Д’Аддарио и передали все остальным. Уже скоро многие в обеих сменах считали, что Д’Аддарио, будучи на взводе из-за отлучения от дела Монро-стрит, зря бросил перчатку. Пускай за звонком в отдел подготовки последовал звонок и редакторам на ТВ: все-таки привлечь к поискам кадетов – не самая худшая идея начальства. И главное, капитан – это капитан, а Д’Аддарио – все-таки лейтенант, и если дело кончится скандалом, то крайними наверняка станут руководители званием пониже. И теперь Д’Аддарио, непосредственного начальника всех участвующих в следствии детективов, могут распять уже за одно только дело Латонии Уоллес.

Отрекшись от начальства, Д’Аддарио поставил – причем, вполне возможно, всю свою карьеру – на Джея Лэндсмана, который, несмотря на все свои нецензурные и юмористические наклонности, считался самым старшим и опытным сержантом в отделе убийств.

Тридцатисемилетний Лэндсман был одним из целой династии: его отец ушел в отставку в звании лейтенанта с должности главы Северо-Западного района – первый еврей, поднявшийся до этой ступени в преимущественно ирландских органах; его старший брат Джерри ушел из отдела убийств всего год назад – лейтенантом после двадцати пяти лет выслуги. Джей Лэндсман вступил в органы по тем же причинам, что и его отец, и семейные традиции помогли выпуститься из академии сразу с ветеранскими знаниями о внутреннем устройстве департамента. Фамилия помогала ему по службе, но Лэндсман доказал, что он и сам умный и агрессивный коп. Не заставили себя ждать три бронзовых звезды, одна поощрительная нашивка, три-четыре объявления благодарности. Он провел в патруле Юго-Запада меньше четырех лет, как уже перевелся в центр, в уголовный розыск; точно так же он провел в отделе убийств всего несколько месяцев, как в 1979-м его повысили до сержанта, – причем за этот короткий срок он не оставил ни одного глухаря. Затем его на одиннадцать месяцев направили руководителем сектора в Центральный район, после чего вернули на шестой этаж в звании сержанта. Ко времени, когда началось следствие по делу Латонии Уоллес, Лэндсман возглавлял свою группу уже почти семь лет.

В лице старшего сержанта Д’Аддарио получил руководителя, который мог поработать детективом, следовать чутью и держать расследование на плаву днями или неделями. Лэндсман умудрился ограничить эффект гравитации на свое коренастое 90-килограммовое тело, после шестнадцати лет службы его всклокоченные черные волосы и усы только-только тронула седина. Другие сержанты в отделе напоминают бакалейщиков, переевших собственного продукта, но Лэндсман все еще выглядел как патрульный – крепкий орешек чуть выше метра восьмидесяти, хоть сейчас возьмет дубинку и пройдется по Поплар-Гроув на рандеву с судьбой. И на самом деле лучше всего он себя показывал не как руководитель, а как шестой детектив в своей группе – брался за «красные шары», полицейскую стрельбу и прочие щекотливые дела и делил со старшими детективами осмотр мест преступлений, беготню и допросы.

Чутье у Лэндсмана было особенно острое: за свою службу детективом и сержантом добрую половину дел он расколол, прислушиваясь к нутру. Часто его лепта, если приглядеться, выражалась не более чем в чистом порыве: безумная речь в допросной, наглое обвинение в адрес с виду честного свидетеля, спонтанный обыск по согласию в спальне свидетеля. С точки зрения устава – случайно и эксцентрично, но ведь работало. А при двух новых убийствах каждые три дня отдел убийств Балтиморского полицейского департамента – не то место, где надо дотошно следовать правилам. Бесшабашный метод Лэндсмана находил свою поддержку среди детективов, зато даже они признавали, что он бывает суров. Многие из смены Д’Аддарио помнят ночи, когда Лэндсман срывал голос в криках на трех разных подозреваемых в трех разных допросных, обвиняя их в убийстве одного и того же человека, а через час извинялся перед двумя, пока на третьего надевали наручники.

Частенько лэндсмановский блицкриг удавался просто за счет скорости. Лейтенант действовал быстро и давал волю своим порывам – а так же твердо верил в Третье правило из руководства убойного отдела, гласящее, что первые десять-двенадцать часов после убийства – самые критичные для успеха расследования. В это время выбрасывают или сжигают окровавленную одежду, избавляются от угнанных машин или от номеров, плавят или топят в гавани оружие. Соучастники репетируют свои версии и договариваются насчет места и времени, избавляясь от случайностей или нестыковок. Создаются логичные и надежные алиби. А в окрестностях, где произошло убийство, местные замешивают слухи и факты в одну густую однообразную кашу, когда детектив уже почти не может разобрать, что ему предоставил потенциальный свидетель – факты из первых уст или кабацкие сплетни. Этот процесс начинается, когда тело падает на асфальт, и продолжается без перерыва, пока уже и самые надежные свидетели не забудут критические подробности. Но когда вызовы принимает группа Лэндсмана, этот процесс распада не успевает зайти далеко, как кого-то уже запрут в звуконепроницаемой кабинке потеть наедине с сержантом, живущим на грани спонтанного самовозгорания.

Но часто этот метод конфликтует с противоположной истиной о следствии: скорость – и союзник, и риск. Если в тактическом напоре Лэндсмана и есть слабость, так это его несгибаемо линейная последовательность, предпочтение глубины сейчас, чем широкого масштаба – потом. Слепая атака в одном направлении – это всегда решение в духе «пан или пропал», и детектив, бегущий по одному коридору в целом лабиринте, не может знать наверняка, что не мчится в тупик. Как не может знать, останутся ли на месте другие, неоткрытые двери, когда он к ним вернется.

Лабиринт Резервуар-Хилла как будто с каждым часом растет в размерах и сложности. Не успели кадеты вернуться в свой автобус, а детективы и прикомандированные сотрудники уже расширяют опрос свидетелей на ряды домов на Парк-авеню и Кэллоу-авеню – к востоку и западу от переулка, где обнаружено тело. Другие проверяют забегаловки и угловые магазинчики на Уайтлок-стрит и близлежащей Норт-авеню, выясняют, где продаются хот-доги с квашеной капустой и не заказывал ли это кто-нибудь во вторник или среду. Третьи сейчас в домах одноклассников Латонии Уоллес, узнают о ее распорядке дня, привычках, интересе к мальчикам, их интересе к ней – нужные вопросы, которые все равно звучат нелепо, когда речь идет о маленькой девочке.

Главные детективы, Том Пеллегрини и Гарри Эджертон, проводят день за компьютером, подбрасывая базе данных новые имена и распечатывая новую стопку криминальных досье. Эджертон еще не раскрыл дело Бренды Томпсон, но папка с рукописным протоколом допроса потенциального подозреваемого уже пропала с его стола – ее место заняли белые манильские конверты, где уголовные послужные списки жильцов Резервуар-Хилла группируются по улицам и номерам кварталов. И Тома Пеллегрини уже не заботит убийство Руди Ньюсома двухнедельной давности; от него, как от старшего по детоубийству, ничего иного и не ждут. Спускаемые сверху приоритеты – реалия убойного отдела, с которой учатся мириться все детективы. При жизни Руди Ньюсом был безликой букашкой в балтиморской наркоторговле с миллионным оборотом, уличным предпринимателем, оказавшийся вдруг легко заменимым. После смерти его заменили вновь – на этой раз трагедией, громче взывающей к возмездию.

На второй день Пеллегрини на несколько часов выезжает из офиса на Уайтлок-стрит, беседует там с торговцами и жильцами, интересуется жизнью Рыбника, который пока остается наверху его списка подозреваемых. Пеллегрини спрашивает всех встречных о его квартире, передвижениях в течение недели, кажущемся интересе к маленьким девочкам, отношениям с жертвой. По плану Рыбника привезут в центр завтра, когда Пеллегрини с остальными детективами покопаются в его подноготной. И если повезет, кто-нибудь на Уайтлок-стрит что-то да знает о старике – то, с чем можно будет надавить в допросной.

Пеллегрини прорабатывает улицу и слышит новые двусмысленности, новые слухи. О Рыбнике и девочках говорят много, но ничего из этого не назовешь железобетонным доказательством – и пока что Пеллегрини остается считать его лишь первым подозреваемым из множества.

После опроса на улицах он возвращается в офис проведать Эджертона, все еще распределяющего уголовное прошлое жильцов Ньюингтон по улицам и номерам квартала. Пеллегрини берет папку Кэллоу-авеню и пролистывает десяток компьютерных распечаток. Досье с арестами за половые преступления отмечены красным восковым карандашом.

– Что-то многовато извращенцев на один квартал, – устало говорит Пеллегрини.

– Ага, – соглашается Эджертон, – их, видимо, специально сюда расселили.

Самые маловероятные варианты выдаются приданным сотрудникам, пока детективы проверяют алиби перспективных подозреваемых. Эджертон берет себе молодого наркомана на Линдин, Пеллегрини знакомится с прошлым жителя Кэллоу-авеню. Это почти как пытаться добрать дырявый стрит в покере – вот только без места убийства отсеять подозреваемых невозможно.

Где же оно, черт его дери? Где эта мразь продержала девочку полтора дня так, что об этом никто не узнал? Ведь с каждым часом, говорит себе Пеллегрини, срок годности места убийства выходит. Он уверен, что это где-то в Резервуар-Хилле – в какой-нибудь спальне или подвале так и поджидает целый кладезь улик. Но где же они еще не смотрели?

К вечеру Джей Лэндсман, Эдди Браун и приданные сотрудники снова собираются в Резервуар-Хилле, проверяют заброшки и гаражи на Ньюингтон, Кэллоу и Парк. Предположительно, все пустые владения в округе уже вчера вечером прочесали спецподразделения, но Лэндсман хочет успокоить совесть. После очередного обыска все идут за газировкой в забегаловку с едой на вынос на Уайтлок-стрит, где завязывают беседу с хозяйкой – девушкой со светлым оттенком кожи, которая отмахивается от их оплаты.

– Как идут дела? – спрашивает Лэндсман.

Она улыбается, но молчит.

– Ничего не слышали?

– Вы здесь из-за девочки, да?

Лэндсман кивает. Кажется, ей хочется что-то сказать – она смотрит то на обоих детективов, то на улицу.

– Что такое?

– Ну… я тут слышала…

– Секундочку.

Лэндсман прикрывает дверь забегаловки, затем облокачивается на стойку. У девушки перехватывает дыхание.

– Может, это ерунда…

– Да все нормально.

– На Ньюингтон живет мужчина, напротив места, где все случилось. Он, типа, выпивает, и в то самое утро пришел сюда и сказал, типа, что девочку изнасиловали и убили.

– Это во сколько?

– Где-то в девять.

– В девять утра? Точно?

Она кивает.

– И что конкретно он сказал? Сказал, как убили девочку?

Она качает головой.

– Просто сказал, что убили. Я удивилась, потому что у нас об этом еще не слышали, и вел он себя, типа, странно…

– Странно – то есть нервничал?

– Нервничал, вот да.

– И он выпивает?

– Пьет без продыху. Он уже старый. И знаете, он всегда немного, типа, странно себя вел.

– Как зовут?

Она закусывает нижнюю губу.

– Эй, никто не узнает, что это ты нам сказала.

Она шепчет имя.

– Спасибо. Мы нигде тебя не укажем.

Продавщица улыбается.

– Пожалуйста… Не хочу настраивать тут против себя народ.

Лэндсман садится обратно на пассажирское «кавалера» и только тогда записывает в блокнот имя – новое имя. А когда в тот же день имя пробивает Эджертон, он действительно находит человека с адресом на Ньюингтон-авеню. И подумать только – в его досье есть пара давних приводов за изнасилования.

Еще один коридор.

Понедельник, 8 февраля

Они приезжают на двух машинах – Эджертон, Пеллегрини, Эдди Браун, Черути, Бертина Сильвер из смены Стэнтона и еще двое приписанных сотрудников; целый парад для одного старого пьянчуги, но в самый раз для осмотра квартиры без разрешения.

Для разрешения у них еще нет полномочий: причины для подозрения старика не дотягивают до достаточного основания, а без ордера за подписью судьи детективы не могут изымать вещи или проводить тщательный обыск – переворачивать матрасы и вытряхивать ящики столов. Но если старик впустит их сам, они могут осмотреться и без разрешения. И для этого чем больше глаз, тем лучше.

Берт Сильвер берет подозреваемого в оборот, как только он им открывает: обращается к нему по имени и одним ясным предложением дает понять, что о его присутствии в штабе приехало вежливо попросить полдепартамента. Другие детективы проскальзывают мимо них и медленно обходят зловонную трехкомнатную квартиру.

Старик ноет и мотает головой, потом пытается собрать возражение из бессвязных слогов. Берт Сильвер расшифровывает это только через пару минут.

– Нмоху сеня.

– Можете-можете. Нам надо с вами поговорить. Где ваши штаны? Это ваши штаны?

– Не хочу.

– Ну, а нам надо поговорить.

– Не-е… не хочу.

– Ну, хотите не хотите, а надо. Вы же не хотите, чтобы вас арестовали? Это ваши штаны?

– Щерны.

– Хотите черные?

Пока Бертина Сильвер готовит подозреваемого, остальные детективы внимательно оглядывают комнаты – ищут капли крови, ножи с серрейтором, маленькую золотую сережку в форме звездочки. Гарри Эджертон проверяет кухню на хот-доги или квашеную капусту, потом возвращается в спальню, где находит на кровати старика темно-красное пятно.

– Ого. А это что за нахрен?

Эджертон и Эдди Браун наклоняются. Цвет – лилово-красный, но с отливом. Эджертон касается края пальцем.

– Липкое, – говорит он.

– Да вино, поди, – говорит Браун и оборачивается к старику. – Слышь, ты тут бутылку разлил?

Старик бурчит и кивает.

– Это не кровь, – посмеивается Браун. – Это «Тандерберд»[21].

Эджертон соглашается, но все равно достает карманный ножик и соскребывает крошку, чтобы опустить в целлофановый пакетик. В прихожей он точно так же поступает с красно-бурым пятном, тянущимся на метр по штукатурке. Если в том или ином образце найдут кровь, они вернутся с ордером и возьмут на анализ свежие образцы, но Эджертон сомневается, что до этого дойдет. Лучше передать образцы в лабораторию и поставить на этом точку.

Старик озирается, вдруг осознав, кто его окружает.

– Че они делают?

– Вас ждут. Куртка нужна? Где ваша куртка?

Он указывает на черную лыжную куртку в углу чулана. Сильвер ее достает, поднимает перед стариком, который с трудом попадает руками в рукава.

Браун качает головой.

– Это не он, – тихо говорит детектив. – Мимо.

Через пятнадцать минут, стоя перед допросной на шестом этаже, к тому же выводу приходит и Джей Лэндсман. Он смотрит через маленькое оконце двери в большую комнату. Окно из проволочного стекла – одностороннее: лица Лэндсмана изнутри кабинки два на три метра не видно; и само окно кажется почти металлическим – нечто среднее между сталью и непрозрачным стеклом.

В его обрамлении сидит старик с южной стороны Ньюингтон – предположительно, узнавший об убийстве раньше всех в квартале. Вот он, их новый подозреваемый, во всей красе – прожженный алкоголик, застигнутый где-то на протоптанной дорожке между «Тандербердом» и «Кольтом 45», ширинка расстегнута, пуговицы замызганной рабочей рубашки продеты не в те петли. Берт Сильвер не тратила время на презентабельный вид.

Сержант смотрит, как старикан потирает глаза и разваливается на металлическом стуле, потом наклоняется вперед, чтобы почесаться в тайных запретных местах, о которых даже Лэндсману думать не хочется. Хоть его выдернули из ступора и бардака меньше часа назад, он уже проснулся, терпеливо ждет в пустой кабинке, размеренно и хрипло дышит.

А это само по себе плохой знак, явно противоречащий Четвертому правилу в руководстве убойного, которое гласит: невинный человек, оставшись один в допросной комнате, будет бодрствовать, потирать глаза, таращиться в тонкие стены и чесаться в темных запретных местах. Виновный, оставшись один в допросной, засыпает.

Как и большинство теорий о допросной, правило о спящем подозреваемом не универсальное. Некоторые новички, еще не привычные к неизбежному стрессу преступления и наказания, склонны болтать без умолку, потеть и вообще доводить себя до тошноты до и во время допроса. Но Лэндсман точно не видит поводов радоваться тому, что старик с Ньюингтон-авеню, пьяный, растрепанный и выдернутый посреди ночи из постели, все равно не желает считать свое нынешнее состояние анестетиком. Сержант качает головой и возвращается в офис.

– Блин, Том, он выглядел лучше, когда мы его еще не привезли, – говорит Лэндсман. – Мне сложно представить его кем-то страшнее обычного забулдыги.

Пеллегрини согласен. Появление старика в убойном и почти немедленный отказ Лэндсмана считать его за подозреваемого – это финальная стадия в превращении из стареющего алкоголика в подозреваемого по делу о детоубийстве и обратно в безобидного синяка. Это лихорадочная трехдневная метаморфоза, о которой сам старик остается в блаженном неведении.

С момента, когда хозяйка забегаловки на Уайтлок-стрит впервые назвала его имя Лэндсману и Брауну, все выглядело неплохо.

Во-первых, он сказал ей про убийство ребенка в девять утра в четверг – раньше, чем детективы освободили место преступления, – и при этом странно себя вел. Откуда он мог об этом знать? Да, престарелая чета из дома 718 рассказала соседям о находке перед тем, как вызвать полицию, но ничего не указывает на то, что они разговаривали с соседом через улицу. К тому же детективы почти сразу разогнали зевак из переулка за Ньюингтон – раз старик жил на южной стороне улицы, он вообще не должен был видеть тело.

Потом еще обвинения в изнасилованиях без записи о судимости или приговоре – давние, но все же. Подняв материалы в Центральном архивном управлении, детективы обнаружили, что одной из жертв была маленькая девочка. А еще старик жил один, и его квартира находилась в одноэтажном доме в квартале 700 по Ньюингтон – в двух шагах от места, где оставили труп.

Может, и натяжка. Но Лэндсман и Пеллегрини знали, что с момента обнаружения тела прошло уже четыре дня, и других зацепок у них не осталось. Первого и лучшего подозреваемого – Рыбника – уже привозили в центр два дня назад, но его допрос ничего не дал.

Рыбник как будто не проявлял интереса к смерти девочки, когда-то работавшей в его магазине. А также не проявлял интерес к тому, чтобы точно назвать свое местонахождение во вторник и среду. Преодолев потерю памяти, он назвал алиби на вторник, на время исчезновения Латонии Уоллес, – дела в другом конце города, которыми он занимался вместе с другом. Проверив алиби, Пеллегрини и Эджертон установили, что на самом деле поездка состоялась в среду, и тут вставал вопрос: умышленно ли соврал подозреваемый или просто перепутал дни? Далее детективы обнаружили, что в среду вечером Рыбник приглашал к себе в квартиру двух друзей поесть курочку. Это, понятно, создавало очевидную проблему: раз вскрытие вроде бы показывает, что Латонию Уоллес похитили во вторник, убили в среду вечером и выбросили ночью в четверг, как бы тогда Рыбник успел съездить по делам в среду днем или готовить курицу в среду вечером? После субботнего допроса Эджертон и Пеллегрини, учитывая количество вопросов без ответа, все еще считали его подозреваемым. Хотя по-прежнему надо было решить нестыковку со временем смерти – установленным исходя из непереваренной еды и отсутствия разложения.

Но в этом деле даже время смерти так же, как все остальное, оставалось подвижной мишенью. Ранее, до облавы в квартире старика, Эджертон оспорил популярное мнение:

– А если ее убили ночью вторника? Ее же могли убить под конец вторника или утром среды?

– Никак нет, – сказал Лэндсман. – У нее только-только прошло окоченение. И глаза еще влажные.

– Окоченение могло пройти и через сутки.

– Ни фига, Гарри.

– Могло-могло.

– Ни фига. Она маленькая, поэтому окоченение прошло быстрее…

– Но на улице холодно.

– Но мы знаем, что перед тем, как перенести ее на улицу, ее держали где-то в четырех стенах.

– Да, но…

– Нет, Гарри, прости, но тут ты облажался, – сказал Лэндcман, достал официальное медицинское заключение и раскрыл на трупном окоченении. – Глаза влажные, разложения нет. От двенадцати до восемнадцати часов, Гарри.

Эджертон просмотрел страницу.

– Да, – признал он наконец. – От двенадцати до восемнадцати. И если от нее избавились часа в три-четыре… получается…

– Середина среды.

Эджертон кивнул. Если ее убили в среду, Рыбник отпадал, и оставалось перенести наверх списка подозреваемых лэндсмановского кандидата – старого алкоголика.

– Ладно, на фиг, – говорит, наконец, Лэндсман. – У нас не было причин его не трогать.

Не было, не считая той, что их подозреваемый и бутылку-то с трудом в руках держал, куда там продержать маленькую девочку в плену полтора дня. Допрос заканчивается, как только они выявляют, что старый пьянчужка услышал об убийстве утром четверга от соседа, а сосед – от женщины из дома 718. Он ничего не знает об убийстве. Ничего не знает о девочке. Даже про свои древние приводы ничего не помнит, кроме того, что был невиновен. И теперь он хочет домой.

Криминалист приносит образцы Эджертона к его столу и проводит тест с лейкооснованием малахитового зеленого красителя: химический анализ, когда образцов касаются ватной палочкой, которая окрасится в синий, если в веществе есть кровь человека или животного. Эджертон видит, как каждая палочка окрашивается в тускло-серый – указание на грязь и больше ничего.

За несколько часов до рассвета, когда патрульная машина Центрального района возвращает старика в трущобы, а детективы подбивают результаты очередного дня, Пеллегрини саркастично предлагает новую альтернативу.

– Эд, хочешь расколоть это дело?

Браун и Черути удивленно вскидывают глаза. С интересом оглядываются и другие детективы.

– Тогда я скажу, что надо делать.

– И что же?

– Ты, Эд, пиши обвинительное заключение.

– Да?

– А ты, Фред, зачитай мне права…

Комната взрывается от хохота.

– Эй, – говорит Лэндсман, отсмеявшись. – Как думаете, это дело доведет Тома до ручки? А то уже такое ощущение, что он линяет на глазах.

Пеллегрини робко посмеивается; он и правда выглядит замученным. Это почти классический итальянец: коренастый, темные глаза, точеные черты, густые усы, угольно-черные волосы зачесаны в помпадур, который в хороший день как будто бросает вызов самой гравитации. Но сейчас далеко не хороший день; глаза затуманились, волосы темным непокорным каскадом ниспадают на бледный лоб. Слова, замедленные нехваткой сна, растягиваются с горным акцентом.

Это знакомо всем собравшимся – работа 120 часов в неделю старшим следователем по делу, которое просто никак не складывается, где в фактах, как их ни крути, никак не проступает подозреваемый. Открытый «красный шар» – пытка, это играющее на нервах и вынимающее душу испытание, и оно-то сильнее всех раскрытых дел определяет характер детектива на годы вперед. И для Пеллегрини, еще новенького в группе Лэндсмана, убийство Латонии Уоллес оказывается труднейшим обрядом посвящения.

Том Пеллегрини отслужил в органах девять лет перед тем, как наконец одобрили его перевод в отдел убийств, – девять лет гаданий, действительно ли это его призвание или только очередной поворот в целой жизни блужданий.

Он родился в семье угольного шахтера в горах западной Пенсильвании, но его отец – сам сын шахтера – ушел из семьи, когда Пеллегрини был еще мальчишкой. После этого их уже ничего не связывало. Однажды уже во взрослом возрасте он ездил к отцу на выходные, но родства, которого он искал, попросту не было. Отец не знал, куда себя девать, его вторая жена вела себя неприветливо, и в то воскресенье Пеллегрини уехал с твердым знанием, что вся эта затея была ошибкой. Не мог он найти утешения и у матери. Она ничего от него не ожидала и время от времени даже говорила это прямо. По большей части Пеллегрини растила бабушка, а лето он проводил у тети, возившей его в Мэриленд, в гости к кузенам.

Его первые решения в жизни кажутся – как, собственно, и детство – неопределенными, даже, пожалуй, случайными. В отличие от большинства в убойном, у Пеллегрини до вступления в департамент в 1979-м году не было связи с Балтимором или правоохранительными органами. Он пришел, будучи практически чистым листом, – настолько без корней и привязанностей, насколько это вообще возможно. За его спиной была пара неудачных лет учебы в Янгстаун-колледже в Огайо, где он уже через несколько семестров убедился, что академик из него никакой. Был за спиной и распавшийся брак, и полгода в пенсильванской угольной шахте – этого Пеллегрини хватило за глаза, чтобы понять, что от семейной традиции лучше держаться подальше. Пару лет он провел в странствующем карнавале, работал на каруселях по мелким городкам и ярмаркам штатов. В конце концов, такая карьера привела его к постоянной позиции управляющего парком развлечений на озерном острове между Детройтом и Виндзором, что в Канаде, где Пеллегрини в основном только следил, чтобы аттракционы не заржавели в северных зимах. Когда хозяева парка отказались повышать расходы на ремонт, Пеллегрини ушел, не желая оказаться рядом, когда карусель «Сюрприз» слетит с орбиты.

Объявления о работе привели на юг – сначала в Балтимор, где он гостил у тети, к которой в детстве приезжал на лето. Уже через неделю в Мэриленде он пришел по рекламе в Балтиморский департамент полиции. Когда-то он недолго работал в частной охранной фирме и, хотя это и близко не похоже на полицию, у него осталось расплывчатое впечатление, что ему понравится быть копом. Но в конце 1970-х карьерные перспективы в органах были смутными – почти все городские департаменты переживали бюджетные ужесточения и сокращения. И все же Пеллегрини заинтриговался и пришел на собеседование. Но, не дожидаясь ответа, двинул в Атланту, поверив, будто экономический бум Солнечного пояса[22] – лучшая гарантия трудоустройства. Он переночевал в Атланте, читая объявления о вакансиях в депрессивной закусочной обшарпанного района, а когда вернулся в мотель, ему позвонила тетя и сказала, что его приняли в балтиморскую академию.

Почему бы и нет, сказал он себе. Балтимор он знал плохо, но ведь и Атланту раем не назовешь. Почему бы и нет.

После выпуска его назначили в Четвертый сектор Южного района – белый анклав, почти ровно поделенный между зажиточными домовладельцами и этническим рабочим классом. Далеко не самая преступная округа, и Пеллегрини понял, что если просидит там десять лет, то не научится ничему, что нужно для карьерного роста в департаменте. Если уж хочется стать лучше, сказал себе Пеллегрини, надо переводиться в суровые районы вроде Западного, а еще лучше – в общегородской отдел. Откатавшись в патрульной машине меньше двух лет, он получил свой билет из захолустья в виде одобренного перевода в группу быстрого реагирования – тяжеловооруженное подразделение по спасению заложников и проникновению в захваченные здания. ГБР работала из штаба полиции и считалась элитным подразделением; сотрудников делили на взводы по четыре человека, все время проводившие на тренировках. День за днем Пеллегрини с сослуживцами учились выбивать двери, рассеиваться по незнакомым помещениям и палить в картонные мишени преступников. Там были и картонные мишени заложников, и после долгих тренировок команда дошла до уровня, когда в оптимальных условиях, если каждый делал свое дело как положено, заложника задевали не больше одного раза из четырех-пяти.

Работа была точная и требовательная, но в ГБР Пеллегрини снова не почувствовал себя на своем месте. Начать с трудных отношений с напарниками – в основном потому, что в отделе не хватало одного сержанта, поэтому остальные выбрали Пеллегрини исполняющим обязанности. Он узнал, что эта должность дает как повышение жалования, так и падение уважения среди подчиненных. В конце концов, одно дело – подчиняться приказам сержанта с настоящими полосками, а другое – и. о. в том же звании, что и рядовые бойцы. Но важнее офисной политики для Пеллегрини стал конкретный случай из 1985-го – происшествие, когда он впервые увидел ту полицейскую работу, что привлекла его по-настоящему.

В том году ГБР почти на неделю перешла в непосредственное подчинение отделу убийств и во время розыска подозреваемого обшарила несколько десятков точек в Восточном Балтиморе. Облавы начались после происшествия с участием полиции, когда в ходе попытки остановить угнанный автомобиль убили Винса Адольфо, патрульного из Восточного района. Стрелка быстро опознали – это был парень с восточной стороны, – но он умудрился скрыться. Как только детективы из отдела убийств нашли его возможный адрес, ГБР с тараном и щитом вынесла дверь. Тогда Пеллегрини впервые наблюдал отдел убийств в деле, и по окончании задания в его голове засела одна мысль: он хочет быть тем, кто живет поисками нужной двери. А выбивают ее уже пусть другие.

И тогда он совершил кое-что из ряда вон – по крайней мере, по стандартам среднего департамента полиции. Вооружившись аккуратно составленным резюме и письмом-представлением, он поднялся на лифте на шестой этаж и прошел в административный офис рядом с отделом убийств, где располагается глава отдела преступлений против личности.

– Том Пеллегрини, – протянул он руку капитану. – Я бы хотел стать детективом отдела убийств.

Капитан, естественно, посмотрел на Пеллегрини так, словно тот с луны свалился, – и не без оснований. В теории сотрудник имеет право претендовать на вакансию в любом отделе; на практике назначение в отдел преступлений против личности – штука тонкая и политическая, тем более с тех пор, как в департаменте отменили стандартное тестирование.

Такие старожилы, как Дональд Уорден и Эдди Браун – и даже Терри Макларни, пришедший в 1980-м, – еще помнят вступительный экзамен отдела преступлений против личности: тест, успешно отсеивающий претендентов, не умеющих толком составить протокол, но при этом продвигающий много таких, кто просто умеет сдавать тесты. К тому же результаты – хотя и предполагавшие количественный подход, – всегда зависели от политики: обычно, чем больше у претендента связей, тем выше и балл на устном экзамене. Затем в начале 1980-го тестирование отменили – и назначение в детективы стало уже чисто политическим. В теории сотрудники попадали в отдел убийств, отличившись где-нибудь еще – желательно в другом отделе по расследованию на шестом этаже. Хотя большинство действительно отвечали этому требованию, итоговое решение обычно зависело от других факторов. В десятилетие политики позитивной дискриминации не мешало быть черным; еще никогда не мешало иметь в наставниках подполковника или замкомиссара.

У Пеллегрини состоялся с капитаном краткий и неопределенный разговор. Он был хорошим копом с приличным послужным списком, но при этом не черным и не протеже какого-нибудь начальника. Зато об этой короткой встрече прослышал Джей Лэндсман и восхитился подходом Пеллегрини. Чтобы войти в кабинет начальника всего лишь с парой страничек и рукопожатием, нужно иметь яйца. Лэндсман сказал Пеллегрини: если он все-таки попадет в отдел, то милости просим в его группу.

В конце концов, у Пеллегрини остался только один козырь: юрист со связями, который задолжал ему услугу во время его работы в Южном. Проси чего хочешь, сказал тогда юрист. Прошло уже несколько лет, но Пеллегрини обналичил обещание. Тот согласился помочь, чем сможет, потом перезвонил спустя два дня. В отделе преступлений против личности вакансий не было, но благодаря связям с одним замкомиссара он смог пробить Пеллегрини в личную охрану Уильяма Дональда Шефера. Это, конечно, не отдел убийств, сказал юрист, но, если продержишься год-другой на службе у Нервного Мэра, перед тобой откроются все двери.

Пеллегрини нехотя согласился и следующие два года сопровождал Самого с собраний на благотворительные вечера или Парады Прикнесс. Шефер был тяжелым начальником – политиком, выведенным системой, превыше всех человеческих качеств ценившим преданность и готовность жрать дерьмо. Не раз Пеллегрини возвращался домой со звенящими в ушах оскорблениями мэра; не раз возвращался, с трудом подавляя желание приковать самого высокопоставленного чиновника в городе к бамперу патрульной машины.

Однажды, на мероприятии Марша десятицентовиков[23], где Шефер был ведущим, Пеллегрини совершил страшную ошибку – вмешался в его выступление. Пока Шефер разливался соловьем обо всем подряд – от врожденных пороков до нового балтиморского аквариума, – организатор события сказал, что мэр забыл рассказать о девочке с обложки Марша: инвалидке, прикованной к коляске. Предчувствуя катастрофу, Пеллегрини опасливо подкатил дитя к мэру и заговорил театральным шепотом:

– Эм-м, господин мэр.

Шефер не обратил внимания.

– Господин мэр, сэр.

Шефер отмахнулся.

– Господин мэр…

Когда мэр закончил речь, тут же накинулся на детектива в штатском.

– Отвали от меня на хрен, – сказал он.

И все-таки Пеллегрини оставался верным солдатом, зная, что в Балтиморе слово политика имеет немалый вес. И действительно, когда в 1986-м Шефера избрали губернатором Мэриленда, люди из его свиты сорвали куш. С разницей в пару дней в убойный отдел произвели два назначения: Фред Черути, черный полицейский в штатском из Восточного района, и Том Пеллегрини. Оба попали в группу Джея Лэндсмана.

Там Пеллегрини удивил всех, в том числе самого себя, тем, что делал свое дело. На первых вызовах он еще не мог положиться на врожденное чутье или опыт: охрана ратуши – не то чтобы известная школа компетентных детективов. Но чего ему недоставало в смекалке, он восполнял готовностью учиться. И ему нравилась работа – а главное, он почувствовал, что наконец-то в этом мире ему что-то подходит. На ранних вызовах Пеллегрини помогали Лэндсман и Фальтайх, а Данниген и Рикер готовили Черути, поделившись с ним своими делами.

Профориентация в отделе убийств – не самый сложный на свете процесс. Никаких справочных пособий нет – просто на первых вызовах тебя за ручку водит ветеран, а потом вдруг отпускает, чтобы ты пошел сам. Нет ничего страшнее первого раза на позиции старшего детектива, когда на асфальте перед тобой лежит труп, в тебе прожигает глазами дырки уличная шпана, а патрульные, медики и криминалисты гадают, знаешь ли ты хотя бы половину того, что должен. Для Пеллегрини переломным моментом стало дело Джорджа Грина из проджектов, когда в его группе никто не ожидал не то что ареста, а даже подозреваемого. Черути и Пеллегрини поехали на вызов вместе – но Черути на следующий день ушел на долгие выходные. Вернувшись в понедельник, он, походя, спросил, что нового по их делу.

– Оно раскрыто, – ответил Пеллегрини.

– Чего?

– Я арестовал на выходных двух подозреваемых.

Черути не верил своим ушам. Дело Грина было самым обычным – простое убийство из-за наркотиков, без свидетелей или улик. Учитывая, что вел его новичок, все ожидали глухаря.

Пеллегрини добился всего терпением и трудом – водил в офис людей и допрашивал часами. Скоро он узнал, что его хватает на долгие допросы – его выдержкой мало кто мог похвастаться. Пеллегрини в своем медленном лаконичном стиле мог три минуты перечислять, что ел на завтрак, или целых пять минут рассказывать анекдот о священнике, епископе и раввине. Может, таких, как Джей Лэндсман, это доводит до белого каления, зато для допроса преступников подходит идеально. Медленно и верно Пеллегрини постигал все больше нюансов работы и начал раскрывать львиную долю своих дел. Но еще он понял, что его успех имел значение только для него самого. Его вторую жену – бывшую медсестру из травмпункта – не смущала мрачность его работы с убийствами, но детали ее не интересовали. Его мать гордилась успехом сына лишь на словах; отец был для него целиком потерян. В конце концов, Пеллегрини пришлось смириться, что победу придется праздновать одному.

По крайней мере, он считал это победой, пока в том переулке не появилась мертвая Латония Уоллес. Впервые за очень долгое время Пеллегрини усомнился в своих способностях, уступил руль Лэндсману и Эджертону, позволил более опытным следователям прокладывать курс.

И это понятно: в конце концов, настоящий «красный шар» ему еще не попадался. Но смесь характеров и разных стилей только усилила сомнения. Лэндсман был не только громким и агрессивным, но и бесконечно уверенным в себе, и в любом расследовании становился его осью, притягивал к себе остальных детективов центробежной силой. Эджертон тоже был сама уверенность, не стеснялся выдвигать теории или спорить с Лэндсманом о версиях. У Эджертона был нью-йоркский характер – тот, что велит городскому парню заговаривать первым в многолюдной комнате, пока рот не раскрыл кто-нибудь другой и возможность еще не упущена.

Пеллегрини был не таким. У него водились свои мысли по делу, да, но он вел себя так сдержанно, говорил так невыразительно и медленно, что ветераны в любом споре его заглушали. Сначала это только чуть раздражало, да и велика ли разница? Он же был согласен и с Лэндсманом, и с Эджертоном. Он поддерживал их, когда они сосредоточились на Рыбнике, и поддерживал версию Лэндсмана, что убийца живет в том же квартале. Он согласился забрать старого алкоголика в доме через улицу. Все это звучало логично, и, что ни говори о Джее и Гарри, нельзя не признать, что они знают свое дело.

И пройдут еще месяцы, когда Пеллегрини начнет укорять себя за нерешительность. Но, в конце концов, мысли, тревожившие его еще на месте преступления, – ощущение, что он не контролирует собственное дело, – вернутся. Латония Уоллес стала «красным шаром», а «красный шар» – к добру ли, к худу, – втягивает всю смену. Лэндсман, Эджертон, Гарви, Макаллистер, Эдди Браун – все вставили свои пять центов, все стремились вывести на чистую воду детоубийцу. Да, так они охватывали большую площадь, но все-таки на папке будет стоять имя не Лэндсмана, не Эджертона и не Гарви.

Но в одном Лэндсман был прав: Пеллегрини устал. Все устали. В ту ночь, на пятый день расследования, все уходят из офиса в три часа, зная, что вернутся через пять – и еще зная, что шестнадцати— и двадцатичасовые смены, которыми они работают с четверга, кончатся нескоро. Очевидный негласный вопрос – сколько они еще такими темпами продержатся. Под глазами Пеллегрини уже появились темные круги, а его сон урывками часто перебивает ночными требованиями второй сын, трех месяцев от роду. Лэндсман, никогда не придававший значения внешнему виду, теперь бреется через день, а его спортивный пиджак сначала сменился шерстяным свитером, затем скатился до кожаной куртки с джинсами.

– Эй, друг мой Джей, – говорит ему Макларни на следующее утро, – какой-то ты помятый.

– В порядке я.

– Как дела? Есть что-нибудь новенькое?

– Вот-вот раскроем, – говорит Лэндсман.

Но на самом деле повода для оптимизма нет. Красная папка за номером 88021 на столе Пеллегрини толстеет от опросов соседей, уголовных досье, внутренних рапортов, квитков от вещдоков и письменных показаний. Детективы опросили весь квартал вокруг переулка и уже начинают забираться в соседние; большинство жителей с уголовным прошлым, попавших в первые опросы, уже вычеркнуты из списка. Другие детективы и прикомандированные сотрудники проверяют все заявления о взрослых мужчинах, которые как минимум косятся на девочек младше пятнадцати. И хотя несколько телефонных звонков дали наводки на возможных подозреваемых – Лэндсман лично полдня изучал ненормального, о котором говорила мать из Резервуар-Хилла, – никто не заявил, что видел, как маленькая девочка возвращается из библиотеки. Что касается Рыбника, он оправдан из-за той среды. Ну а старый алкаш теперь, собственно, просто старый алкаш. Хуже всего, говорит Лэндсман, что они так и не нашли место убийства.

– Вот что нас топит-то, – втолковывает им Лэндсман. – Он знает больше нашего.

Эджертон понимает, насколько малы их шансы.

Во вторник, в ночь после того, как они тряхнули старого алкаша, Эджертон оказывается в краснокирпичной баптистской церкви в северной части Парк-авеню, за углом от Ньюингтон, – медленно идет в духоте набитого битком святилища. В другом конце центрального прохода – маленький гробик, беловатый, с золотой отделкой. Детектив проходит всю церковь, потом медлит, коснувшись угла гробика, и оборачивается к первому ряду скорбящих. Берет за руку мать и, склонясь, шепчет ей:

– Когда будете молиться перед сном, – говорит он, – помолитесь за меня. Нам это понадобится.

Но ее лицо опустошенное, отсутствующее. Она отрешенно кивает, мазнув глазами по детективу и снова зафиксировавшись на цветочной композиции перед ней. Эджертон отходит в сторонку и прислоняется спиной к стене, закрыв глаза больше от усталости, чем из-за религиозности, и прислушиваясь к глубокому проповедническому тону молодого священника:

– … Если я пойду и долиною смертной тени… И услышал я громкий голос с неба, говорящий… смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.[24]

Прислушиваясь к мэру, чей голос надламывается, пока он путается в словах:

– Семье и друзьям… я, э-э… ужасная трагедия, не только для вашей семьи… но и для всего города… Латония была дочерью Балтимора.

Прислушиваясь к сенатору:

– …нищета, неграмотность, жадность… вот что губит маленьких девочек… она была ангелом для всех нас – ангелом Резервуар-Хилла.

Прислушиваясь к пустякам из жизни ребенка:

– …училась в школе с трех лет до настоящего времени, не пропуская занятий… участвовала в школьном совете, хоре, кружке современных танцев, оркестре мажореток… Латония стремилась стать великой танцовщицей.

Прислушиваясь к панихиде, к словам, что еще никогда не казались такими выхолощенными, такими пустыми:

– Теперь она дома… потому что нас судят не быстрейшие или сильнейшие, а те, кто выживает.

Эджертон следует за толпой, собравшейся за белым гробиком, который выносят в двери. Уже вернувшись в рабочий режим, он ловит служку в белых перчатках и просит у него книгу с подписями скорбящих. В фургоне наружки, стоящем на другой стороне Парк-авеню, техник скрытно снимает уходящих – в надежде, что убийце хватит совести, чтобы рискнуть и прийти на службу. Эджертон стоит внизу лестницы в церковь, вглядывается в лица, пока люди медленно выходят на улицу.

– «Не быстрейшие или сильнейшие, а те, кто выживает», – говорит он, доставая сигарету. – Это мне нравится… Надеюсь, это он о нас.

Эджертон провожает взглядом последних скорбящих и идет к своей машине.

Понедельник, 8 февраля

Дональд Уорден сидит в комнате отдыха и просматривает в газете рубрику новостей метрополии, краем уха слушая инструктаж в офисе. Молча попивает кофе и осмысляет заголовок:

ПО ДЕКАБРЬСКОМУ УБИЙСТВУ ПОДОЗРЕВАЕМОГО УЛИК НЕТ; ВНИМАНИЕ ПЕРЕХОДИТ С ПОЛИЦЕЙСКИХ НА ГРАЖДАНСКИХ.

Сама статья начинается с вопроса:

Кто убил Джона Рэндольфа Скотта-мл.? Детективы из балтиморского отдела убийств задавали этот вопрос сотню раз с 7 декабря, когда мистера Скотта, 22 года, застрелили в спину во время пешего преследования полицией. Уже несколько недель кажется, что следствие сосредоточилось на сотрудниках, присутствовавших поблизости, когда молодого человека – убегавшего от угнанной машины после полицейской автопогони, – застрелили в квартале 700 по Монро-стрит. Но сейчас следователи, по всей видимости, рассматривают другого возможного подозреваемого – гражданского из этого же района, чью мать, девушку и сына, согласно источникам в полиции, уже допросили перед большим жюри.

Уорден медленно скользит глазами по колонке, потом перелистывает и читает продолжение на странице 2D. Там лучше не становится:

Источник в полиции сообщил, что жителя дома рядом с Монро-стрит с пристрастием допросили в связи со смертью… Тот же человек – о ком сообщил другой местный житель, – заявил следователям, что видел, как в утро убийства с Монро-стрит на большой скорости уехала полицейская машина с выключенными мигалками. По словам источника, доказательств этому не найдено, и теперь следователи считают, что именно этот человек может нести ответственность за убийство – или как минимум знать больше, чем желает сказать.

Уорден допивает кофе и передает газету своему напарнику Рику Джеймсу, который берет ее, закатив глаза.

Чудесно. Впервые за два месяца в этом обреченном деле произошел прорыв – и кончается все тем, что Роджер, сука, Твигг, репортер-ветеран из утренней газеты, вывалил их находки в передовице местных новостей. Замечательно. Два месяца никто в районе у Фултон и Монро не признавался, что знает что-то об убийстве Джона Скотта. И вот неделю назад Уорден наконец откопал для большого жюри отмалчивавшегося свидетеля – а то и очевидца. Но не успели прокуроры на него надавить, чтобы он дал показания под присягой, как в «Балтимор Сан» его уже обозвали подозреваемым. Попробуй теперь развяжи ему язык перед большим жюри, ведь если он читает газеты – если газеты читает его адвокат, – здравомыслие подскажет воспользоваться Пятой поправкой и хранить молчание.

«Твигг, жалкий ты мудень, – думает Уорден, слушая, как Д’Аддарио зачитывает сегодняшние телетайпы. – Подставил ты меня. Как же некрасиво подставил».

Один факт, что Уорден нашел хоть какого-то свидетеля, уже говорит о том, как тяжело он работал по делу. После обнаружения тела Джона Скотта в начале декабря он лично провел четыре разных опроса местных жителей вокруг квартала 800 по Монро-стрит – и первые три попытки ничего не дали. Только на четвертый раз Уорден узнал от соседа имя возможного очевидца – жильца квартала 800, припарковавшегося на Монро-стрит у того переулка и рассказавшего паре человек, что был на улице, когда раздался выстрел. Наконец до него добравшись, Уорден обнаружил трудягу средних лет, жившего с подружкой и престарелой матерью на Монро-стрит. Нервный и мнительный свидетель отрицал, что был на улице во время происшествия, но признался, что слышал выстрел, а потом видел из окна, как из квартала 800 уехала полицейская машина с выключенными мигалками. Потом он увидел, как на Монро-стрит с Лафайет сворачивает вторая полицейская машина и останавливается у переулка.

Еще он сообщил Уордену, что, когда там начали собираться полицейские, он позвонил с новостями сыну. Тогда Уорден допросил и сына. Тот вспомнил этот звонок, а заодно вспомнил, что отец выразился куда конкретнее: мол, он видел, как в переулке напротив дома полицейский застрелил человека.

Уорден вернулся к свидетелю, поставил вопрос ребром. Нет, сказал тот, я не говорил такого сыну. И стоял на своей предыдущей версии о двух машинах.

Уорден подозревал, что новообретенный свидетель видел куда больше, чем приезд и отъезд полицейских машин, и у детектива было два возможных объяснения запирательства. Первое – свидетель искренне боится выступать против сотрудника органов в суде по убийству. Второе – не проезжала по Монро-стрит никакая полицейская машина без мигалок. А видел он на самом деле стычку Джона Скотта с другим гражданским – может, соседом или другом, которого он теперь хочет защитить. Раз уж на то пошло, свидетель и сам мог участвовать в стычке, раз припарковался у переулка за несколько минут до выстрела.

Значит, технически в утренней газете не ошибаются, называя свидетеля потенциальным подозреваемым. Но Роджер Твигг не знает – или источники ему не сказали, – что этот новый свидетель существует не в вакууме; другие улики ведут Уордена в обратном направлении, к полиции.

Речь не только о пуговицах рубашки у входа в переулок. И не только о том, что слишком много полицейских путаются в показаниях о событиях того дня. Самое тревожное в папке – транскрипция переговоров по рации в Центральном районе, которую высылали в ФБР для улучшения звука. Расшифрованная детективами недели спустя после убийства, она раскрыла довольно странные реплики.

На пленке слышно, как сотрудник полиции Центрального района передает описание подозреваемого, выскочившего с пассажирского сиденья угнанной машины.

– Мужчина, первый[25], метр восемьдесят – девяносто, темная куртка, синие джинсы… последний раз видели на Ланвейл и Пейсон…

Затем подает голос сержант Центрального, Джон Уайли, семь лет в полиции. Это именно он, приехав в Западный район для участия в погоне, обнаружил тело Джона Скотта.

– Один-тридцать, – называет Уайли свой номер. – Розыск закончен в квартале 800 по Фултон… или Монро.

Тогда говорит один из участвовавших с самого начала полицейских, решив, что подозреваемый арестован.

– Один-двадцать-четыре. Могу его опознать…

Уайли отвечает не сразу:

– Один-тридцать. Я слышал выстрел, потом нашел его.

– Один-тридцать: где это? В квартале 800 по Монро?

– Десять-четыре.

Затем, немного погодя, снова слышно Уайли – он впервые признает, что в переулке, «возможно, есть раненый».

Перед Уорденом встает очевидный вопрос: зачем сержанту заканчивать розыск, если только он не решил, что подозреваемый уже арестован? Пуговицы, переговоры – все это вело не к гражданскому подозреваемому, а к полицейским из погони. И все же Уорден и Джеймс проверяли и перепроверяли журнал записей каждого сотрудника рядом с Монро-стрит – обязательную ведомость, регистрирующую весь путь патрульного с вызова на вызов. Но на момент стрельбы как будто бы известно местонахождение всех машин Центрального, Западного и Южного районов. Сотрудники, участвовавшие в погоне за угнанным «додж кольтом» и в дальнейшем пешем преследовании, уже отчитались о передвижениях в дополнительных рапортах – и два детектива их читали. Причем обнаружили, что во время происшествия большинство сотрудников видели друг друга и могут подтвердить чужие показания.

Если стрелок – полицейский, скрывшийся до появления сержанта Уайли, в бумагах ничто на него не указывало. Всего опрошены пятнадцать сотрудников Западного и Центрального районов, но они мало что могли сообщить, а Уайли настаивал, будто ничего не видел ни до, ни после выстрела. Нескольким сотрудникам – в том числе Уайли и еще двоим, прибывшим на место преступления среди первых, – приказали пройти детектор лжи. Судя по результатам, никто из них не врал, если не считать Уайли и еще одного, чьи результаты сочли неубедительными.

Полиграф в паре с сообщением Уайли о прекращении розыска привели Уордена с Джеймсом к выводу, что сержант Центрального по самой меньшей мере что-то увидел перед тем, как найти тело. Но в течение двух часов с половиной допроса он настаивал, что только слышал выстрел и не видел других полицейских у переулка на Монро-стрит. Он якобы не знал, зачем прекратил розыск, и не помнил, как это сделал.

Уайли спросил детективов, считается ли он сам подозреваемым.

Нет, сказали ему.

И все-таки детективы попросили сержанта сектора добровольно согласиться на обыск его дома. И Уайли согласился, после чего детективы изъяли его форму, табельный и неслужебный револьверы для проверки, которая тоже не дала однозначных результатов.

Я подозреваемый? – снова спросил сержант. Если да, зачитайте мне права.

Нет, ответили ему, вы не подозреваемый. На данный момент. Пока сержант настаивал, что не видел и не слышал ничего, кроме выстрела, следователям оставалась только возможность, что выстрел или все произошедшее после видел другой коп или гражданский. А теперь, когда эта возможность почти воплотилась в жизнь, всего одна газетная колонка грозила загнать их единственного свидетеля обратно в глухую оборону.

Но если даже Джона Скотта убил коп, Уорден не верил, что речь идет об умышленном убийстве. Он предполагал, что это неудачная драка в подворотне, потасовка, завершившаяся тем, что патрульный – оправданно или нет – произвел выстрел из своего оружия или, возможно, другого пистолета 38-го калибра, отнятого у Джона Скотта. Секунда – и вот подозреваемый уже на земле, с пулевым ранением в спине, а у копа всплеск адреналина, паника, он гадает, как теперь выбраться из этой жопы.

Если все так – если патрульный скрылся из переулка, потому что не верил, что его защитит департамент, – тогда это неизбежность. Тогда Монро-стрит – очередной кривой поворот на скользкой дорожке, на которую балтиморский департамент вступил уже довольно давно. Дональд Уорден присутствовал в начале пути и видел, как набиралась скорость.

Сам он применял боевое оружие всего раз за долгую службу. Это был выстрел в никуда – круглоносая пуля 38-го калибра с почти вертикальной траекторией, улетевшая выше любой живой мишени. Случилось это двадцать лет назад, летним днем, когда они с напарником напоролись на ограбление в Пимлико, застав живьем столь неуловимое единство преступника и преступления. Исправно преследуя злоумышленника дольше, чем посчитает разумным средний коп, напарник Уордена открыл огонь. Только тогда Уорден из смутного чувства солидарности и сам послал пулю куда-то в эфир.

Уорден, конечно же, знал, кого они преследовали, а тот знал Уордена. Ибо тогда еще шли славные двенадцать лет Здоровяка на Северо-Западе – между всеми игроками царило грубоватое дружелюбие, и Уорден был в районе на «ты» со всеми, кого там стоило арестовать. Когда стрелявшие прекратили погоню и нагнали подозреваемого, тот отходил от шока.

– Дональд, – сказал он, – я просто поверить не могу.

– Что?

– Ты хотел меня убить.

– Не хотел.

– Ты в меня стрелял.

– В воздух я стрелял, – пристыженно ответил Уорден. – Но слушай, извини, ладно?

У него так и не проснулся аппетит к стрельбе, его так и не покинул стыд из-за той шальной пули. Для Уордена показателями авторитета были значок и репутация на улицах; пушки имели к этому весьма отдаленное отношение.

И все же Уордена правильно поставили на убийство Джона Рэндольфа Скотта. За более чем четверть века на улицах он повидал немало убийств и ранений полицейскими. Большинство – оправданные, кое-какие – неоправданные, а некоторые – откровенные правонарушения. Чаще всего исход решался за секунды. Нередко сжать спусковой крючок требовал всего лишь инстинкт. Обычно подозреваемый действительно заслуживал пулю, иногда – нет, а иногда вопрос был дискуссионным. Бывало и такое, что в подозреваемого стоило бы выстрелить, причем не раз, но почему-то не стреляли.

Решение открывать огонь на поражение неизбежно субъективное и определяется не столько эмпирическими стандартами, сколько тем, что полицейский готов оправдать для себя самого и на бумаге. Но вне зависимости от обстоятельств одно этическое правило оставалось нерушимым: если коп кого-то убивает, то он не отпирается. Он берет рацию и сообщает. Он ждет рядом с телом.

Но времена изменились. Четверть века назад американский блюститель порядка мог палить без опасений, спереди или сзади останется входное ранение. Теперь же каждый раз, доставая оружие из кобуры, коп вспоминает о риске гражданской ответственности и возможного уголовного преследования; за что прошлое поколение патрульных могли оправдать, нынешнее могли и осудить. Правила в Балтиморе, как и во всех американских городах, изменились, потому что изменились сами улицы, потому что и полицейский департамент уже не тот, что прежде. Да и город тоже, раз уж на то пошло.

В 1962-м, когда Дональд Уорден выпустился из академии, обе стороны подписывались под кодексом. Будешь доводить полицию – нарвешься на безнаказанное применение оружия. Особенно ясно кодекс говорил о случаях, когда кому-то хватало глупости стрелять в полицейских. У таких подозреваемых был один-единственный шанс. Доберется до полицейского отделения – выживет. Побить побьют, но жить будет. Если же попытается скрыться и попадется на улице в подходящих условиях – ему крышка.

Но то была другая эпоха – времена, когда балтиморский коп мог уверенно заявить, что состоит в самой большой, суровой и тяжеловооруженной банде на районе. То были деньки до того, как главной отраслью гетто стала торговля героином и кокаином, до того, как каждый семнадцатилетний пацан мог оказаться социопатом с девятимиллиметровой пушкой за поясом треников, до того, как департамент начал уступать наркоторговле целые районы. А еще, то были деньки, когда в Балтиморе действовала сегрегация, когда голос движения за гражданские права звучал не страшнее сердитого шепота.

Вообще-то в те времена у большинства перестрелок с участием полиции имелись расовые обертона – самое смертельное доказательство утверждения, что у многих поколений черных районов Балтимора присутствие органов считалось одной из кар египетских: нищета, неграмотность, отчаяние, полиция. Черные балтиморцы росли со знанием, что два преступления – дерзить копу или, что еще хуже, убегать от него, – практически гарантируют в лучшем случае избиение, в худшем – пулю. Даже самые выдающиеся члены черного сообщества терпели лишения и оскорбления, и до 1960-х к департаменту почти повсеместно относились с презрением.

В департаменте дела обстояли не лучше. Когда Уорден вступил в органы, черным сотрудникам (среди них – двум будущим комиссарам полиции) все еще запрещалось ездить в патрульных машинах – причем запрещалось по закону; заксобрание Мэриленда еще не приняло закон о доступе черным в места общественного пользования. Черным сотрудникам ограничивали рост в звании и ссылали на пешие посты в трущобах или отправляли работать под прикрытием под эгидой зарождающихся наркоотделов. На улицах они терпели бойкот белых сослуживцев; в отделениях выслушивали расистские оскорбления на инструктажах и пересменках.

Реформы наступили не сразу, вызванные в равной мере как растущим активизмом черного сообщества, так и приходом в 1966-м нового комиссара – бывшего морпеха Дональда Померло, вступившего на пост с намерением навести порядок. За год до этого Померло написал разгромный доклад о БПД, изданный независимо Международной ассоциацией начальников полиции[26]. В исследовании он заявлял, что полиция Балтимора – одна из самых закосневших и коррумпированных в стране, применяет силу избыточно, а ее отношения с черным сообществом – нулевые. Из памяти лидеров общественности еще не изгладился бунт Уоттса, встряхнувший Лос-Анджелес в 1965-м, и в период, когда все города страны находились под угрозой волны летнего насилия, губернатор Мэриленда и мэр Балтимора приняли оценку IACP всерьез – они наняли ее автора.

Появление Померло стало концом палеозойского периода в балтиморском департаменте. Начальство чуть ли не на следующий день взялось за улучшение связей с общественностью, профилактику преступлений и внедрение современных правоохранительных технологий. Создавались общегородские спецподразделения, на смену полицейским таксофонам наконец-то пришли многоканальные рации. Впервые начались систематические расследования происшествий с участием полиции, и это дало результат – вместе с общественным давлением покончило с самыми откровенными зверствами. Но при этом сам же Померло успешно вел упорную борьбу против учреждения комиссии гражданского контроля, заверяя, что балтиморский департамент и дальше может самостоятельно следить за случаями избыточной жестокости. В результате полицейские на улицах в конце шестидесятых и начале семидесятых сделали выводы: преступную стрельбу можно выставить оправданной, а оправданную можно выставить еще более оправданной.

В балтиморских полицейских отделениях вошел в практику запасной пистолет – вплоть до того, что один конкретный инцидент из начала семидесятых навсегда стал легендой департамента, приметой времени в крупнейшем городе Мэриленда. Это случилось на улочке рядом с Пенсильвания-авеню, когда перед началом облавы пятерых детективов из наркоотдела вдруг произошел всплеск насилия. Из темноты соседней подворотни кто-то крикнул копу, что к нему подкрадывается человек с ножом.

Из-за нахлынувшего адреналина детектив выпустил все шесть пуль, хотя потом клялся – пока сам не проверил, – что спустил курок всего раз. Он вбежал в переулок и обнаружил, что подозреваемый лежит на спине, а рядом с ним – целых пять ножей.

– Вот его нож, – сказал один коп.

– Чувак, это ни хрена не мой, – заявил раненый и указал на выкидной нож в нескольких метрах. – Мой – вон тот.

Но запасное оружие было не более чем временным решением, ставшее менее эффективным и более опасным, когда об уловке прознала общественность. В итоге, пока заявления на избыточное применение силы множились, а фраза «полицейская жестокость» стала расхожей, департаменту пришлось уйти в оборону. На взгляд Дональда Уордена, конец старого Балтиморского департамента полиции можно определить с точностью до дня. 6 апреля 1973 года двадцатичетырехлетнему патрульному Норману Бакману на улице в Пимлико шесть раз выстрелили голову из его собственного служебного револьвера. Двое сослуживцев на расстоянии квартала услышали пальбу и примчались по Куантико-авеню. Они увидели, что над телом мертвого полицейского стоит молодой парень, а рядом лежит орудие убийства.

– Да, – сказал он, – это я пристрелил ублюдка.

Вместо того чтобы изрешетить стрелка на месте, полицейские просто надели на него наручники и увезли в центр. Где раньше на улицах Балтимора царил кодекс, теперь были мертвые полицейские и живые убийцы копов.

Уорден не знал, как к этому относиться. Отчасти он понимал, что старые обычаи невозможно оправдать и уж тем более продолжать, но Бакман все-таки был другом, молодым патрульным, который вкалывал как проклятый, чтобы попасть в спецподразделение Уордена в Северо-Западном районе. Когда домой Уордену дозвонился лейтенант, он быстро оделся и приехал в участок еще с десятком сотрудников, как раз когда в КПЗ привезли убийцу Бакмана. По официальной версии во время оформления и фотографирования подозреваемый жаловался на боли в животе, но в городе все понимали, что эта за боль. И когда черная газета Балтимора, «Афроамерикан», отправила в Синайскую больницу фотографа, чтобы снять травмы подозреваемого, именно Уорден арестовал его за незаконное проникновение. Когда NAACP[27] потребовала провести расследование, начальники просто уперлись и твердили, что никаких избиений и в помине не было.

Но это была жалкая, мелкая победа, а в инструктажных и патрульных машинах неласково отзывались о полицейских, которые, увидев пистолет на земле, позволили убийце Бакмана сдаться. После суда заговорили еще жестче, когда убийца отделался обвинением в убийстве второй степени и сроком с правом на досрочное освобождение через десяток лет.

Убийство Бакмана стало вехой – но только первой на долгом пути. Через семь лет в забегаловке Восточного Балтимора департамент снова столкнулся со своим будущим. И снова на периферии стоял Уорден, беспомощно наблюдая, как очередного копа, очередного друга приносят в жертву – теперь уже совсем иначе.

В марте 1980-го жертвой стал семнадцатилетний пацан с несуразным именем Джа-Ван Макги; убийцей – тридцатитрехлетний детектив Скотти Маккаун. Ветеран с девятилетним стажем, работавший вместе с Уорденом в отделе ограблений угрозыска, Маккаун – не при исполнении и в штатском – пришел за пиццей в закусочную на Эрдман-авеню, когда в нее вошли Макги со спутником и направились к стойке. Маккаун уже какое-то время приглядывался к подросткам, заметив, что они несколько раз подходили к витрине и оглядывали снаружи помещение, как будто чего-то поджидая. Только когда большинство посетителей ушли, они оставили свой пост на тротуаре и двинулись к стойке. Маккаун пять лет проработал в ограблениях, так что эта сцена была ему знакома, даже слишком. Началось, подумал он, перекладывая неслужебное оружие из кобуры в карман дождевика.

И когда у стойки Джа-Ван Макги достал из кармана куртки что-то блеснувшее, Маккаун был наготове. Он без предупреждения произвел три выстрела в спину Макги. Затем приказал второму подростку оставаться на месте и крикнул продавцу вызывать полицию и скорую. И тогда склонился над жертвой. На полу лежала черно-серебристая зажигалка.

Убийство Джа-Вана Макги произошло всего через несколько недель после того, как не менее сомнительный выстрел другого белого полицейского разжег расовые бунты в Майами. Когда перед ратушей начались нешуточные пикеты, в департаменте все поняли, чем это пахнет. Все, кроме Скотти Маккауна.

Уорден пришел в отдел ограблений в 1977-м, через два года после Маккауна, и знал, что это хороший молодой коп, но сейчас его похоронит один неудачный выстрел. Уорден раскопал парочку свежих рапортов из Восточного района – об ограблениях, где подозреваемый применял маленький хромированный пистолет 25-го калибра.

– Вдруг поможет, – сказал Уорден.

– Спасибо, Дональд, – ответил Маккаун, – но мне ничего не сделают.

Сделали. Протесты и перешептывания о бунтах стали только громче, когда прокуратура штата отказалась представить дело большому жюри на основании отсутствия преступного умысла у детектива. Через три месяца показания Маккауна заслушала комиссия департамента: он утверждал, что стрелял из-за опасений о безопасности – как своей, так и окружающих. Затем пятеро заседателей выслушали спутника жертвы, объяснившего, что они с другом не собирались грабить закусочную, а в витрину заглядывали, потому что внутри было много народу и им не хотелось стоять в очереди за газировкой. Самое важное – комиссия заслушала самого Джа-Вана Макги, сидевшего в инвалидной коляске и парализованного ниже пояса, который заявил, что «просто вошел в дверь, а тот парень сделал два шага и начал палить». Комиссия взяла час на размышления, потом признала детектива виновным в нарушении трех правил департамента о применении боевого оружия, а также в «поведении, дискредитирующем департамент». Через неделю комиссар отказался рассмотреть ослабление наказания или реабилитацию. Померло просто согласился с рекомендацией комиссии и уволил детектива.

– Майами принесло нам правосудие, – заявил глава регионального филиала NAACP, но полиция на улице поняла дело Скотти Маккауна иначе: департамент, когда-то спускавший с рук даже самую безрассудную жестокость, теперь трубит отступление по всем фронтам. Вопроса об оправданности этого выстрела в Джа-Вана Макги не стояло; все копы, когда-то выхватывавшие оружие, морщились при мысли о зажигалке на линолеуме и семнадцатилетнем парне, оставшемся инвалидом на всю жизнь. Вопрос был в другом: будет ли департамент и дальше жертвовать своими, вместо того, чтобы заговорить вслух об одной из самых неизбежных истин полицейской работы: укоренившейся фантазии, будто хороший коп в любых обстоятельствах стреляет оправданно.

В склонной к насилию и тяжеловооруженной стране вполне логично выдавать правоохранительным органам оружие и полномочия его применять. В Соединенных Штатах только у копа есть право на убийство по собственному суждению. Поэтому Скотти Маккауна и триста других мужчин и женщин отправили на улицы Балтимора со «смит-вессонами» 38-го калибра, владению которыми они несколько недель обучались в академии, после чего еще каждый год ездили на полицейское стрельбище. Считалось, что этих знаний и собственного суждения полицейского достаточно, чтобы каждый раз принимать правильное решение.

Это ложь.

И эту ложь в департаменте полиции допускают, потому что иначе рухнет миф о непогрешимости, на котором, собственно, и зиждется право открывать огонь на поражение. И эту ложь требует сама общественность, потому что иначе столкнется со страшной неопределенностью. Ложная уверенность, миф о совершенстве, поддерживающий нашу культуру, требуют, чтобы Скотти Маккаун перед тремя выстрелами сделал предупреждение, назвался полицейским и приказал Джа-Вану Макги бросить оружие. Маккаун должен был либо дать ему время, либо стрелять не на поражение, а только чтобы ранить или обезоружить подозреваемого. Миф утверждает, что если детектив так не делает, то это говорит о плохой подготовке и халатности, а если этот детектив еще и белый – то, вполне возможно, он вдобавок расист, видящий в каждом черном подростке с блестящей зажигалкой вооруженного грабителя. И неважно, что из-за предупреждения полицейский лишается всех преимуществ – пока представляется и требует бросить оружие, он может сам получить пулю. И неважно, что в столкновении, длящемся каких-то пару секунд, с расстояния шести метров непросто попасть хотя бы в центр массы, не то что в конечности или в оружие, чтобы выбить его из рук подозреваемого. И неважно, что коп – достойный человек, что он искренне верил в угрозу, что стрелять в черного подозреваемого ему нравится ненамного больше, чем в белого. Маккаун – хороший служака, но он всего на долю секунды поспешил выпустить пулю 38-го калибра – и за это время и жертва, и стрелок сплелись в одной трагедии.

Для общественности – в частности, черной, – ранение Джа-Вана Макги стало долгожданной победой над департаментом, много поколений обесценивавшим черную жизнь. Можно сказать, вот что неизбежно бывает, когда зло покрывают слишком долго. Никого не волновало, что конкретно Скотт Маккаун – не дилетант и не расист; в Балтиморском, как и в любом другом полицейском департаменте по всей стране, за грехи отцов пришлось расплачиваться детям.

Копам на улицах, что белым, что черным, происшествие с Макги неоспоримо доказало, что отныне они сами по себе, больше система их не защищает. Чтобы сохранить авторитет, департаменту придется избавляться не только от тех, кто поддерживает и применяет жестокость, но и от тех, кто во внезапный страшный момент принимает всего одно неверное решение. Если выстрел оправданный, тебя прикроют, – правда, в Балтиморе теперь даже самое правильное применение силы не проходит без того, чтобы кто-нибудь и где-нибудь не вышел перед камерами и не заявил, что полиция безнаказанно убивает людей. Да и если выстрел – на грани, тебя, скорее всего, тоже прикроют – при условии, что ты умеешь писать рапорты. Но если выстрел не оправданный – ты уже никому не нужен.

Для департамента и самого города последствия были предсказуемыми и неизбежными. И теперь каждый коп, знающий недавнюю историю, смотрит на дело Монро-стрит и видит в нем бастарда той трагедии в закусочной на восточной стороне. Может, Джона Скотта убила полиция, и может, это даже умышленное убийство – хотя Уордену или кому угодно трудно представить, на кой черт копу рисковать карьерой и свободой из-за какого-то угонщика. Скорее всего, смерть Джона Скотта – не более чем результат погони, потасовки в темном переулке и испуганного решения в долю секунды. Возможно, курок спустил тот, кто помнил о Нормане Бакмане и всех тех копах, которые помедлили и проиграли. Возможно, еще не успел стихнуть грохот, а он уже панически думал, как об этом написать, чем это кончится. И, возможно, перед тем как уехать с выключенными мигалками с Монро-стрит, балтиморский коп вспомнил Скотти Маккауна.

– Роджер Твигг вынес на улицы всю нашу херню, – говорит Рик Джеймс, перечитав статью и перейдя на говор западной стороны. – Кто-то у нас стуканул, йо.

Дональд Уорден смотрит на напарника, но молчит. Д’Аддарио в главном офисе заканчивает с последними пунктами на планшете. Вокруг него сгрудились два десятка детективов – из убийств, ограблений, сексуальных преступлений, – слушая очередную утреннюю порцию телетайпов, особых распоряжений и внутренних решений. Уорден тоже слушает, но не слышит.

– В этом беда всего расследования, – говорит он наконец, отправляясь во второй поход к кофейнику. – В нем утечек больше, чем в решете.

Джеймс кивает, потом бросает газету на стол Уолтемейера. Д’Аддарио заканчивает инструктаж, и Уорден выходит из комнаты отдыха, вглядываясь в лица, по меньшей мере, полудюжины человек, друживших с некоторыми полицейскими Западного и Центрального районов, теперь угодившими под расследование убийства Скотта. И допускает трудную мысль: источником репортера здесь может быть любой.

Черт, в список подозреваемых придется занести даже сержанта. Терри Макларни – не любитель преследовать сослуживцев, особенно своих из Западного. Он этого и не скрывал с того самого момента, когда обнаружили Джона Скотта, и по этой самой причине у него забрали дело Монро-стрит.

Макларни противна мысль, что его детективов науськали на его же старых корешей из Западного. Перед возвращением в отдел убийств в восемьдесят пятом он служил в той проклятой дыре сержантом сектора. Там его чуть не убили – чуть не пристрелили, как пса, во время погони за грабителем на Аруна-авеню, – и он видел, что далеко не один такой. Если хотите копать под копов в Западном, то это, пожалуйста, без него. В его мире маловато оттенков серого. Копы – хорошие, преступники – плохие; а если копы и не хорошие, то они все равно копы.

Но стал бы Макларни сливать информацию? Уорден сомневается. Макларни может ныть и воротить нос от дела Скотта, но Уорден не верит, что тот готов подставить своих детективов. На самом деле трудно представить, что кто угодно из детективов сознательно слил информацию, чтобы помешать расследованию.

Нет, думает Уорден, покончив с сомнениями. Скорее всего, источник действительно в департаменте, но вряд ли в отделе убийств. Вероятно, это юристы полицейского профсоюза пытаются выставить нового свидетеля подозреваемым, чтобы отвести внимание от сотрудников. Это логично, тем более что в конце статьи приведена цитата одного из юристов с указанием имени.

И все же Уорден с Джеймсом знают, что статья – точная и актуальная: грубоватая в своем предположении, будто новый гражданский свидетель стал подозреваемым, но в остальном – в десяточку. И оба понимают: следовательно, источник Твигга близок к следствию. Даже если основной источник – юристы профсоюза, они все равно знают слишком много внутряка.

Для Уордена эта газетная статья – лишь один из симптомов общей проблемы Монро-стрит: их следствие идет в аквариуме. И как иначе? Когда одни копы допрашивают других, обычно этим занимается отдел внутренних расследований – детективы, специализирующиеся конкретно на преследовании сослуживцев. Детектива ОВД готовят к роли врага. Он работает в другом офисе, на другом этаже, отчитывается перед другими руководителями, ему платят за то, чтобы доказывать вину приносивших присягу людей. Детектив ОВД свободен от верности участку, от самого братства; он предан системе, департаменту. Или, если словами патрульного, он – гребаная крыса.

Поскольку потенциальные подозреваемые – все участники погони за Джоном Скоттом, фактически расследование Монро-стрит внутреннее. Но раз Джона Скотта убили, ОВД уже не может его вести. Это уголовное дело и находится оно в юрисдикции убойного отдела.

У Уордена и самого хватает конфликтов интересов. Четверть века – в любой профессии не пустяк, но для Уордена его годы службы в форме – это все. Он пронес с собой частичку Нормана Бакмана, частичку Скотти Маккауна. И все-таки он вел дело Монро-стрит, потому что на доске стоит его буква – его буква рядом с красным именем Джона Скотта. Это убийство; это его убийство. И если какому-то копу не хватило мозгов или смелости в нем признаться, то Уорден готов его списать.

Отчасти это давалось проще потому, что многие сослуживцы вели себя так же, как свидетели по любому другому делу. Кто-то врал, не ведя и бровью, кто-то сознательно юлил; все запирались. Уордену и Джеймсу больно сидеть в допросной, когда люди в форме ссут им в глаза и говорят, что это божья роса. Не дождались они сотрудничества и со стороны районных отделений. Что-то телефон не разрывался от звонков патрульных, боящихся, что их втянут в преступление другого копа, и которые бы хотели дистанцироваться или договориться о сделке. Уорден понимает: очевидно, все слышали, что у отдела убийств маловато улик для предъявления обвинений. Если убийство и правда совершил коп, никто об этом не скажет ни слова, пока следствие не покажет что-то конкретное.

И это тоже результат большого числа болтунов, большого числа связей между отделом убийств и остальным департаментом. Уорден и Джеймс два месяца вели уголовное расследование на полном обозрении потенциальных подозреваемых и свидетелей, о каждом их шаге тут же разносили по сарафанному радио. Нынешняя газета – только один яркий пример.

Хрен с ним, думает Уорден с зажатой в зубах сигаретой по дороге в туалет. Хотя бы начальникам пришлось пошевелиться. Когда у тебя половина сраного дела просочилось в газету, пора менять тактику. Этим утром из прокуратуры уже дважды звонил Тим Дури, чтобы договориться о встрече с Уорденом и Джеймсом в отделе насильственных преступлений.

Все еще мысленно передвигая детальки головоломки, Уорден выходит из туалета и натыкается на полковника Дика Лэнэма, главу уголовного розыска, выходящего из-за угла по дороге в свой кабинет. Лэнэм тоже пребывает в возмущении – в его кулаке туго свернута газета.

– Мне жаль, Дональд, – полковник качает головой. – Подвалило вам забот.

Уорден пожимает плечами.

– Одной больше, одной меньше.

– Что ж, мне все равно жаль, что вам приходится это терпеть, – говорит Лэнэм. – Я изо всех сил отговаривал Твигга от статьи и думал, что он согласился.

Уорден молча слушает, как полковник распространяется о стараниях отложить публикацию, неоднократно подчеркивая, что Роджер Твигг – самый упертый, самодовольный и приставучий репортер на его памяти.

– Я ему объяснял, как это на нас отразится, – рассказывает полковник, – просил подождать всего пару недель – а он что делает?

В звании майора Лэнэм сам возглавлял ОВД и сталкивался с Твиггом в ряде чувствительных дел. Поэтому Уордена не удивляет, что у полковника с репортером состоялся долгий разговор перед публикацией. Но стал бы он умышленно сливать информацию? Вряд ли, думает Уорден. Лэнэму, как начальнику угрозыска, не хочется видеть на балансе нераскрытую полицейскую стрельбу, а как бывший работник ОВД он не испытывает угрызений совести из-за следствия против копов. Нет, думает Уорден, это не полковник. Если Лэнэм и общался с Твиггом, то действительно только чтобы придержать публикацию.

– Что ж, – говорит Уорден, – хотелось бы знать, кто источник.

– О да, – Лэнэм уже отворачивается к кабинету, – мне бы и самому хотелось знать. Слишком уж много ему известно.

Через три часа после прочтения статьи Уорден и Джеймс проходят пешком три квартала от штаба до суда имени Кларенса М. Митчелла-мл. на Калверт-стрит, где предъявляют значки приставам судебного шерифа и поднимаются на лифте на третий этаж дворца правосудия.

Там они пробираются через тесный лабиринт кабинетов, где располагается отдел насильственных преступлений, и садятся в самой большой кабинке – кабинете Тимоти Дж. Дури, помощника прокурора штата и главы ОНП. На его столе, конечно же, газета «Сан», сложенная на эксклюзиве Роджера Твигга.

Разговор длится долго, и в убойный детективы возвращаются со списком из десятка свидетелей – гражданских и полицейских, – которым теперь пришлют повестку в суд.

Я не против, думает Уорден по дороге. На этом деле мне врали, играли со мной в молчанку, мои лучшие зацепки размазали по газетной странице. Если им так хочется врать об убийстве, то хрен с ним, пусть теперь врут сразу под присягой. А если им хочется сливать данные репортерам, пусть теперь сливают из суда.

– Блин, Дональд, – говорит Джеймс напарнику, вешая куртку в главном офисе. – Если спросишь меня, Дури надо было это сделать уже пару недель назад.

Пока дело Монро-стрит не скомпрометировали еще больше – Твигг или кто-нибудь другой, – его забирают у отдела убийств. Оно идет к большому жюри.

Среда, 10 февраля

Рыбник открывает дверь с вилкой в руке, в потертой фланелевой рубахе и вельветовых штанах. Его небритое лицо бесстрастно.

– Отойдите, – говорит Том Пеллегрини. – Мы заходим.

– Я арестован?

– Нет. Но у нас есть ордер на обыск вашей квартиры.

Рыбник хмыкает, потом уходит на кухню. Лэндсман, Пеллегрини и Эджертон заводят в трехкомнатную квартиру на втором этаже еще полдесятка человек. Здесь грязно, но терпимо; вещей мало. Даже шкафы почти пустые.

Каждый детектив берет на себя комнату и приступает к обыску, а Рыбник возвращается к жареной курице, овощам и банке «Кольта 45». Он отрывает вилкой мясо от бедрышка, потом берет пальцами ножку.

– А можно посмотреть? – спрашивает он.

– На что? – уточняет Лэндсман.

– На ордер. Можно посмотреть?

Лэндсман возвращается на кухню и кладет на стол копию.

– Можете оставить себе.

Рыбник ест курицу и медленно читает аффидевит[28]. В нем технически описаны причины обыска: знал жертву. Трудоустраивал жертву в магазине. Вводил следователей в заблуждение касательно алиби. Неизвестно местонахождение в день похищения. Рыбник читает, не выдавая на лице ничего. Его пальцы оставляют на краю каждой страницы жирный отпечаток.

Лэндсман присоединяется к Эджертону и Пеллегрини в спальне, пока остальные детективы и приписанные сотрудники перебирают немногие пожитки торговца.

– Здесь почти ничего, Джей, – говорит Пеллегрини. – Может, возьмем парней и заедем на Ньюингтон, пока ты сходишь в его магазин через улицу?

Лэндсман кивает. Ньюингтон-авеню – вторая запланированная на эту ночь облава. Разные ордеры на разные адреса отражают раскол мнений по делу Латонии Уоллес. Сегодня основные следователи засели на противоположных концах административного офиса и устроили дуэль на пишмашинках: Пеллегрини и Эджертон подбивали данные на новых подозреваемых в доме 702 по Ньюингтон; Лэндсман вкладывал все, что знал, в пару ордеров на обыск квартиры Рыбника и остатков его магазина на Уайтлок-стрит, сгоревшего незадолго до исчезновения ребенка. Это даже иронично: Лэндсман вернулся к Рыбнику, а Пеллегрини и Эджертон – всего пару дней назад горячо утверждавшие, что надо разрабатывать торговца, – пришли к новой версии.

Отказ Лэндсмана забыть о Рыбнике – тоже эволюция его прошлой точки зрения, когда он вроде как исключил торговца на основе своих расчетов времени смерти. Но на очередной консультации с медэкспертами Лэндсман и Пеллегрини снова привели те же расчеты: трупное окоченение заканчивалось, глаза влажные, признаков разложения нет, – от двенадцати до восемнадцати часов. Похоже на правду, согласились медэксперты, – если, конечно, убийца не нашел для хранения тела холодное место, а в это время года им может быть пустующий дом, гараж или подвал без отопления. Это бы задержало трупные явления.

«Насколько?» – уточнил Лэндсман.

Вплоть до двадцати четырех часов. А то и больше.

Твою мать, ведь ровно это Эджертон и говорил два дня назад. Получив окно от двадцати четырех до тридцати шести часов, детективам пришлось учесть вариант «похищение во вторник – убийство той же ночью или с утра в среду». У Рыбника на этот период алиби так и не было. Если допустить, что он хранил тело в холоде, то из-за новых расчетов снова становился подозреваемым. А старания Пеллегрини подкосили второй факт, на котором стояла версия о длительном похищении и убийстве в среду ночью: хот-доги и квашеная капуста в желудке девочки. Их вычеркнули после того, как Пеллегрини опрашивал жителя Резервуар-Хилла, работавшего в столовой школы Ютоу-Маршберн. Воспользовавшись возможностью, чтобы перепроверить все данные в деле, детектив заодно спросил, правда ли 2 февраля у них подавали спагетти и фрикадельки. Работник посмотрел старые меню и позвонил Пеллегрини на следующий день: на самом деле на обед 2 февраля подавали хот-доги с квашеной капустой. Спагетти – это ужин предыдущего дня. Детективов почему-то дезинформировали; теперь и содержимое желудка жертвы указывало на убийство в ночь вторника.

Пеллегрини пугало, что все их основные выводы, сделанные в первые же часы, до сих пор сомнительны или опровергаются новыми данными. Будто потяни всего за одну ниточку – и распустится полдела. На взгляд Пеллегрини, верный способ завести следствие в тупик – не быть уверенным ни в чем и сомневаться во всем. Приблизительное время смерти, содержимое желудка – что еще их подведет?

В данном случае изменившийся расклад хотя бы позволил вернуться к их лучшему подозреваемому. Правда, квартира и магазин Рыбника – в долгих полутора кварталах от Ньюингтон-авеню, что противоречит версии Лэндсмана о близости места убийства, но правда и то, что продавец имел доступ как минимум к одному транспортному средству – пикапу, который он регулярно брал у другого торговца с Уайтлок-стрит. Проверяя алиби Рыбника на среду, детективы узнали, что пикап еще оставался у него в ту ночь, когда тело сбросили за Ньюингтон-авеню. Пока что рабочая версия исходила из того, что если убийца повезет тело в машине, то уж точно не в ближайший переулок, а куда-нибудь в безлюдное место. Но что, если убийца испугался? И что, если тело лежало в кузове, разве что только чем-нибудь прикрытое, на сравнительном обозрении?

И какого хрена Рыбник не попытался на первом же допросе толком объяснить, где был во вторник и утром среды? Или он просто торговец с частичной занятостью, у кого все дни сливаются в голове? Или он сознательно избегал фальшивого алиби, чтобы его не опровергли детективы? На первом допросе Рыбник привел в качестве алиби его дела с другом, по которым он на самом деле ездил в среду. Это просто ошибка – или сознательная попытка ввести следствие в заблуждение?

В недели после убийства слухи об интересе Рыбника к маленьким девочкам наводнили Резервуар-Хилл настолько, что стали регулярно поступать заявления о его прошлых попытках растления. По большей части – безосновательные. Но когда детективы пробили имя торговца по базе Национального центра информации о преступности – NCIC, – то нашли соответствующее обвинение из лет, которые не охватывала балтиморская база данных: статутное обвинение в изнасиловании от 1957 года, когда Рыбнику еще было около двадцати. Речь шла о четырнадцатилетней девочке.

Пеллегрини запросил в архиве микропленку полицейских отчетов и обнаружил судимость с приговором всего на год заключения. Особых подробностей эта археология не дала, зато вселила в детективов надежду, что они имеют дело с сексуальным преступником. Более того, благодаря этому Лэндсман смог нарастить мясо на сухих костях своих ордеров.

В тот же день он показал аффидевиты Говарду Гершу, прокурору-ветерану, как раз зашедшему в отдел убийств.

– Эй, Говард, глянь-ка.

Герш пробежался по достаточным основаниям меньше чем за минуту.

– Сойдет, – сказал он, – но разве вы не выдаете себя с головой?

Это вопрос тактики. Когда предъявят ордер, Рыбник прочитает аффидевит и узнает, что именно, по мнению детективов, связывает его с делом. Аналогично он может узнать слабое место своего алиби. Лэндсман сказал, что в тексте хотя бы не указаны имена тех, кто опровергает версию подозреваемого.

– Мы не сдаем своих свидетелей.

Герш пожал плечами и вернул бумаги.

– Удачной охоты.

– Спасибо, Говард.

В десять часов того же вечера Лэндсман поспешил с ордерами домой к дежурному судье, и детективы с приданными сотрудниками собрались на стоянке библиотеки на Парк-авеню, где в последний раз видели живой Латонию Уоллес. По плану они сначала должны были нагрянуть в квартиру и магазин Рыбника, но теперь, после пустышки на Уайтлок-стрит, Пеллегрини и Эджертону уже не терпелось проверить новую версию. Они предоставили Лэндсману с приданным сотрудником заканчивать обыск сгоревшего магазина, а сами повели вторую группу на полтора квартала восточнее – на Ньюингтон-авеню.

Два «кавалера» и две патрульные машины подъезжают к трехэтажному каменному дому в ряду на северной стороне улицы, полиция высыпает наружу и налетает на дом в стиле свипа «Грин-Бэй Пэкерс»[29]. Эдди Браун врывается первый, за ним – два патрульных из Центрального. Затем – Пеллегрини и Эджертон, затем – Фред Черути и еще патрульные.

Семнадцатилетнего парня, который неспешно вышел в прихожую на громкий стук в дверь, теперь прижали к облупившейся штукатурке, пока патрульный орет ему на ухо заткнуться и не двигаться во время личного досмотра. Второй пацан в сером спортивном костюме выходит из средней комнаты на первом этаже, осмысляет, кто к ним только что ввалился, и несется обратно.

– Мусора! – кричит он. – Йо, чуваки, йо, мусора…

Эдди Браун выхватывает новоявленного Пола Ревира[30] из дверей и прижимает к перегородке, а Черути и остальные патрульные пробиваются через темный коридор к свету в центральной комнате.

Там их четверо – тесно сбились вокруг аэрозольного чистящего средства и небольшой пачки целлофановых упаковок для сэндвичей. Из них только один удосужился взглянуть на гостей. Он непонимающе молчит пару секунд, а как только серый кумар развеивается, вдруг бросается с дикими криками к задней двери. Приданный сотрудник из Южного ловит его на кухне за загривок, нагибает над раковиной. Остальные трое витают в своем мире и не двигаются с места. Самый старший демонстрирует полное безразличие, и, прижав пакет к лицу, занюхивает разок напоследок. От химической вони в комнате не продохнуть.

– Меня от этой херни сейчас стошнит, – говорит Черути, положив одного лицом в стол.

– Что скажешь? – спрашивает патрульный, сажая другого арестованного на стул. – Мамочка расстроится, что ты прогуливаешь школу?

Из спален второго этажа слышится какофония мата полицейских и женских криков, за ними – крики послабее с третьего этажа. Жильцов выдергивают двойками-тройками из почти десятка спален и сопровождают по широкой прогнившей лестнице в центр дома – подростков и детей, женщин и мужчин средних лет, – пока в средней комнате не собирается компания из двадцати трех человек.

Здесь стоит странная тишина. Уже почти полночь, и всюду носится десяток полицейских, но плененное население дома 702 по Ньюингтон не задает вопросов об облаве, словно дошло до той точки, когда облавам уже не нужны причины. Компания медленно расползается в комнате осадочными слоями: дети валяются посередине на полу, подростки – стоят или сидят по краям, у стен, взрослые – на диване, стульях и вокруг обшарпанного стола. Проходит целых пять минут, когда, наконец, грузный мужчина в синих боксерах и резиновых тапочках не задает очевидный вопрос:

– Какого хрена вы делаете у меня дома?

В дверях появляется Эдди Браун, грузный мужик смеряет его взглядом.

– Ты здесь главный?

– Один из, – отвечает Браун.

– У вас нет права вторгаться в мой дом.

– До фига у нас прав. У нас есть ордер.

– Какой ордер? На что?

– Ордер с подписью судьи.

– Судьям не за что выписывать на меня ордер. Я сам пожалуюсь судье, что вы вторглись в мой дом.

Браун равнодушно улыбается.

– Покажите ваш ордер.

Детектив отмахивается.

– Когда закончим, оставим копию.

– Нет у вас ни хрена.

Браун пожимает плечами и снова улыбается.

– Хуесосы.

Браун вскидывается и прожигает дырки в мужике в синих боксерах, но в его глазах видит только категорическое отрицание.

– Это кто вякнул? – рявкает Браун.

Мужик медленно оглядывается на младшего жильца – парня в серой толстовке, ранее выкрикивавший предупреждения. Он прислонился рядом с открытой дверью в коридор и буравит взглядом Брауна.

– Ты что-то сказал?

– Говорю что хочу, – угрюмо отвечает пацан.

Браун делает два шага в комнату, хватает парня и тащит в коридор. Черути и патрульный из Центрального района заходят посмотреть на представление. Браун прижимается к лицу парня вплотную, пока не становится всем его миром – перед ним ничего, кроме одного злого стокилограммового и чуть ли не двухметрового детектива.

– Что теперь скажешь? – спрашивает Браун.

– Я ничего не говорил.

– Повтори.

– Чувак, ниче я…

На лице Брауна кривится саркастичная улыбка, и он молча тащит пацана обратно в комнату, где уже приступили к работе двое приданных сотрудников – собирают имена и даты рождения.

– И долго нам так сидеть? – спрашивает мужик в синих боксерах.

– Пока не закончим, – говорит Браун.

В задней спальне на втором этаже Эджертон и Пеллегрини медленно и методично прокладывают дорогу через ворохи шмоток и заплесневевшие матрасы, через бумажки и вонючие объедки – в поисках места, где в последний раз была живой Латония Ким Уоллес.

Обыск притона клееманов на Ньюингтон – новый коридор в тянущемся уже неделю расследовании, проверка версии, которую Пеллегрини и Эджертон готовили последние два дня. Этот сценарий объясняет в убийстве все то, что казалось самым необъяснимым. В частности, версия вроде бы впервые отвечает, почему Латонию Уоллес оставили именно у задней двери дома 718. Это так нелогично, так причудливо, что уже одного объяснения хватало, чтобы открыть новое направление в расследовании.

С самого утра, когда обнаружили Латонию Уоллес, все детективы, видевшие место происшествия, спрашивали себя, зачем убийце рисковать и нести тело ребенка в огороженный задний двор дома 718, а потом еще оставлять его в пределах слышимости у черного хода. Если убийца смог проникнуть незамеченным на задворки Ньюингтон, почему бы просто не бросить тело в общем переулке и не сбежать? Если уж приглянулись дворы, почему не выбрать тот, который поближе к любому концу квартала – единственным местам, где убийца мог войти в переулок? И прежде всего – зачем убийце рисковать и входить в огороженный двор жилого дома, а там еще идти десять метров и класть тело так близко к черному ходу? Другие дворы доступнее, к тому же три выходящих в переулок здания – очевидные заброшки. Так зачем рисковать быть увиденным или услышанным жильцами 718-го, когда с тем же успехом тело можно бросить во дворе дома, где окна забиты фанерой и где никогда не выглянет ни один очевидец?

Еще до того как выяснилось, что старый алкаш с Ньюингтон не дотягивает до роли убийцы, в мыслях двух детективов начал зарождаться ответ – ответ, ловко сочетавшийся с первыми теориями Лэндсмана.

Лэндсман с самого начала утверждал, что убийство, по всей видимости, совершено в доме или гараже поблизости с двором. Затем в предрассветный час убийца вынес мертвого ребенка в переулок, положил у порога 718-го и скрылся. Скорее всего, настаивал Лэндсман, место преступления находится в одном из домов на Кэллоу, Парк или Ньюингтон – трех границах переулка. А если оно и не по соседству, то самое большое в одном квартале от переулка в любом направлении: детективы не могли себе представить, чтобы убийца с неприкрытым телом в руках шел несколько кварталов от своего района, будто один переулок чем-то лучше другого.

Естественно, оставалась небольшая вероятность, что убийца, побоявшись уезжать далеко на машине с телом девочки, доставил ее в переулок за Ньюингтон откуда-то с небольшого расстояния – и этот вариант Лэндсман рассматривал в приложении к Рыбнику, проживавшему на Уайтлок, в нескольких кварталах от места происшествия, что противоречило рабочей версии. При опросе одна соседка из дома 720 даже сообщила, что вроде бы смутно припоминает, как в четыре часа утра, когда обнаружили тело, видела свет фар на стене спальни. Но кроме этого сонного воспоминания, никто не заявил о незнакомом автомобиле на задворках Ньюингтон. Более того, никто вообще не помнил машин в той тесной подворотне – если не считать «линкольн континенталь» одного местного, часто парковавшегося на позади дома 716.

Новое откровение о деле Латонии Уоллес, чьим автором был Эджертон, а первым новообращенным – Пеллегрини, включало все эти аргументы и в то же время разъясняло странное, нелогичное местонахождение трупа: убийца попал во двор не через переулок. И не через дом 718 – очевидную альтернативу. Престарелая пара, проживающая в нем и обнаружившая тело, заслуживала доверия, к тому же детективы тщательно проверили их жилье. Никто не думал, что они соучастники или что тело каким-то образом могли пронести через дом без их ведома.

Только взглянув на место происшествия с десятка разных углов, Эджертон вышел на третью возможность: убийца пришел сверху.

Неделю назад, когда обнаружили тело, несколько детективов поднимались по металлической пожарной лестнице из двух маршей, начинавшейся на крыше дома 718 и спускавшейся на задний двор – в паре метров от кухонной двери и места, где лежал труп. Детективы поискали на ней следы крови или другие трасологические улики и ничего не нашли. Эджертон с Черути даже облазили лестничные площадки соседних зданий, чтобы сравнить старые бельевые веревки со странгуляционной бороздой на шее девочки, но всерьез о крышах никто не задумался. В голове Эджертона эта мысль стала оформляться только после десятка визитов на Ньюингтон, и в воскресное утро через три дня после обнаружения тела он перенес свою теорию на бумагу.

Эджертон склеил два листа почтовой бумаги формата 25 на 40 и разделил на шестнадцать длинных прямоугольников – дома в северном ряду Ньюингтон-авеню. Посреди схемы, за прямоугольником с подписью 718, Эджертон схематично нарисовал человечка, отметив местоположение тела. Потом обозначил пожарную лестницу 718-го, поднимавшуюся на площадку второго этажа, а потом на крышу, а также пожарные и приставные лестницы на соседних участках.

Прямой выход на крышу имелся в десяти из шестнадцати домов на северной стороне Ньюингтон. Латонию Уоллес могли заманить внутрь, изнасиловать и убить, потом вынести в окно на втором этаже на плоскую площадку, покрытую гудроном. Оттуда убийца мог по пожарной лестнице перенести тело наверх, пройти по общей крыше и спуститься по металлической лестнице во двор 718-го. Только эта версия объясняла, почему тело с таким риском бросили у задней двери в огороженном дворе, а не в общем переулке или во дворе без забора. Если смотреть с земли, дом 718 – странный выбор. Но если смотреть с крыши, то у него из-за надежной металлической лестницы один из самых доступных дворов во всем квартале.

В то же воскресенье Эджертон, Пеллегрини и Лэндсман обследовали верхушки домов на Ньюингтон в поисках улик и прямых выходов на крышу. Они обнаружили, что все люки либо залиты гудроном, либо блокированы другими способами. Но жилец все-таки мог вылезти в окно второго этажа любого из десяти домов и подняться по пожарной или приставной лестнице.

Эджертон записал в стенографическом блокноте номера домов – 700, 702, 708, 710, 716, 720, 722, 724, 726 и 728, – и заодно отметил, что 710-й и 722-й – уже проверенные детективами заброшки. Их он вычеркнул, как и 726-й, недавно обновленный и превращенный в яппи-чудо с потолочными окнами и трековым освещением – единственная уступка этого квартала десятилетней кампании по привлечению домовладельцев и по реновации трущоб Резервуар-Хилла. Дом готовили к продаже, и он стоял незаселенным, а значит, оставались семь подходящих домов с доступом на крышу.

Во вторник теория обрела больше веса, когда Рич Гарви, просматривая цветные снимки с места происшествия, обратил внимание на черные пятна на желтых штанах девочки.

– Эй, Том, – подозвал он Пеллегрини к столу. – Глянь-ка на эту черную хрень у нее на штанах. Как думаешь, просто грязь?

Пеллегрини покачал головой.

– Боже, не знаю, что это за фигня, но в лаборатории нам что-нибудь скажут. Вроде какие-то масляные разводы.

Кровельный гудрон, на самом деле думал Пеллегрини. Он спустился с фотографией в криминалистическую лабораторию на пятом этаже, чтобы сравнить ее с одеждой ребенка, на которой там искали волосы, волокна ткани и другие трасологические улики. Химический анализ черных пятен мог занять недели или даже месяцы, а дать при этом только классовые характеристики вещества. Пеллегрини спросил, можно ли подтвердить нефтяную основу вещества или хотя бы сказать, похоже это на кровельный гудрон или нет. Похоже, ответили химики после предварительного анализа, даже весьма, но полный анализ займет время.

Позже в тот день Эджертон и Пеллегрини закончили сверку схемы крыш с опросом квартала 700, когда сличали семь вероятных домов со списками жильцов и их уголовным прошлым. Сосредоточились детективы на адресах, где мужчины либо проживали одни, либо их местоположение в дни пропажи ребенка было неизвестным, а также на домах, где проживали профессиональные преступники. Отсев подтвержденных алиби, женщин и законопослушных граждан быстро привел их к дому 702.

Мало того, что здесь находилась самая многочисленная коллекция отщепенцев, рецидивистов и наркоманов, так еще после проверки рапортов в отделе сексуальных преступлений всплыла интригующая запись от октября 1986-го: соцработники забрали из дома шестилетнюю девочку из-за признаков сексуального надругательства. Впрочем, тогда никого не привлекли. У самого дома имелась залитая гудроном площадка второго этажа с деревянной лестницей на крышу, и во время воскресного обыска детективы отметили, что, судя по виду, задние окна второго этажа недавно поднимали. Металлический экран был частично срезан, открывая выход на площадку. К тому же на заднем краю крыши Пеллегрини обнаружил на гудроне свежий отпечаток от тупого предмета – возможно, завернутого в ткань.

В день, когда обнаружили тело, в ходе предварительного опроса в отдел убийств доставляли и шестерых взрослых жильцов дома 702 на основании уголовного прошлого – наравне с другими обитателями квартала. Тогда эти мужчины не вызвали никаких подозрений, хотя и обаять точно никого не обаяли. Перед опросом они целый час просидели в аквариуме, оглушительно хохоча и соревнуясь в громкости метеоризма.

Сейчас, пока детективы обшаривают хлам в 702-м, это еще кажется цветочками. Некогда величественная викторианская постройка теперь стала не более чем выпотрошенной оболочкой без электричества и водопровода. По углам теснятся тарелки с едой, охапки одежды и памперсов, пластмассовые ведра и металлические горшки с мочой. С каждой новой комнатой вонь давит все сильнее, пока уже и патрульные, и детективы не начинают периодически бегать вниз на перекур, чтобы продышаться на крыльце зимним воздухом. Жильцы каждой комнаты справлялись с отсутствием водопровода тем, что мочились в общую емкость. И в каждой комнате слоями копились бумажные и пластиковые тарелки с объедками, одна поверх другой, так что при археологическом анализе можно определить недельное меню. При перемещении любого барахла во всех направлениях прыскают тараканы и водяные жуки, и, несмотря на жару на верхних этажах, ни один детектив не рискует снять пальто или пиджак из страха, что их кто-нибудь оккупирует.

– Если ее убили здесь, – говорит Эджертон, пробираясь по комнате, отданной во власть испорченной еде и мокрым заплесневелым тряпкам, – представьте ее последние часы.

Эджертон и Пеллегрини, а затем и Лэндсман, приехавший с Уайтлок-стрит, начинают обыск спальни в задней части второго этажа, принадлежащей мужчине, ранее подозревавшемся в изнасиловании шестилетней девочки. Браун, Черути и остальные расходятся по третьему этажу и комнатам в передней части. Следом за ними прибывают криминалисты, фотографируют каждую комнату и найденные предметы, ищут отпечатки на всех поверхностях, указанных детективами, и наносят лейкооснование малахитового зеленого на все пятна, хотя бы отдаленно смахивающие на кровь.

Процесс медленный и затруднен невероятным количеством хлама и грязи. На одни только задние спальни – где есть прямой выход на крышу – уходит почти два часа: детективам приходится переворачивать мебель и выносить каждый предмет по отдельности, пока комнаты мало-помалу не опустошаются. Кроме окровавленной одежды или простыней и ножа с серрейтором они разыскивают золотую сережку в форме звездочки – то есть практически иголку в стоге сена. Из задней спальни с выбитым окном-экраном они изымают двое заляпанных джинсов и толстовку, на которые среагировал тест, а также обнаруживают спальню с похожими пятнами. Эти находки придают уверенности для того, чтобы продолжать до поздней ночи – переворачивать гниющие матрасы и передвигать побитые комоды со сломанными ящиками в методическом поиске скрытого места преступления.

Обыск, начавшийся незадолго до полуночи, тянется до трех, потом четырех, потом пяти утра, когда уже только Пеллегрини и Эджертон держатся на ногах и пасуют даже криминалисты. С косяков и стен, комодов и поручней сняты уже десятки скрытых отпечатков в слабой надежде, что хоть один совпадет с отпечатками жертвы. Но Эджертон и Пеллегрини все не унимаются, и, переходя на третий этаж, требуют дактилоскопировать еще больше предметов.

В 5:30 взрослых мужчин вместе сковывают наручниками и толпой препровождают в автозак Центрального района. Их отвезут в центр и рассадят по разным комнатам, где все те же следователи, которые всю ночь ковырялись в доме, приступят к безнадежному делу – вынуждать их признаться в детоубийстве. И хоть подозреваемых из 702-го еще ни в чем не обвинили, относятся к ним чуть ли не с преувеличенным отвращением. О нем не говорят открыто, но и не скрывают, причем это слабо связано с убийством Латонии Уоллес. Может, кто-то из полудюжины и убил девочку; может, нет. Но теперь, после шести часов в доме 702 по Ньюингтон, у детективов и патрульных достаточно улик для обвинения другого сорта.

Причем дело не в нищете: любой коп, поработавший с год на улицах, насмотрелся на нищету, а некоторые вроде Брауна и Черути сами родились в суровых условиях. И не в преступности, несмотря на длинные списки судимостей, на заявление об изнасиловании шестилетней и на подростков, нюхающих чистящие средства прямо в гостиной. Любой коп, побывавший в 702-м, ежедневно имеет дело с преступным поведением и уже смотрит на злодеев без лишних эмоций – почти как на неизбежных клиентов, таких же обязательных в балтиморском моралите, как юристы и судьи, инспекторы по УДО и тюремные охранники.

Презрение к обитателям дома 702 коренится глубже, растет из какого-то внутреннего требования планки: мол, да, есть нищие, есть преступники, но нельзя же и в худших американских трущобах падать ниже дна. Детективам балтиморского отдела убийств приходится через день ездить в какую-нибудь богом забытую кирпичную развалину с трехметровой жилой площадью, где больше никогда не поселится ни один налогоплательщик. И заляпанный гипсокартон там сгнил, и половицы покоробились и расщепились, и кухня набита тараканами, которые уже не боятся электрического света. Но несмотря ни на что, чаще всего лишения сопровождаются какими-никакими символами человеческой надежды, борьбы древней, как само гетто: приколотые к стене спальни полароиды с мальчиком в хэллоуинском костюме; валентинка ребенка для матери; меню школьных обедов на допотопном холодильнике с круглым конденсатором на крышке; собранные в одной рамочке фотографии десятка внуков; новенький диван с пластиковым чехлом, одиноко стоящий в гостиной посреди обшарпанного и грязного хлама; вездесущая репродукция «Тайной вечери», или Иисус с нимбом, или напыленные портреты Мартина Лютера Кинга-младшего – на фанере, на бумаге, даже на черном бархате: очи воздеты, глава увенчана цитатами из его мартовской или вашингтонской речей. Это хозяйства, где мать все еще выходит поплакать на крыльце, когда снаружи останавливается автозак; где детективы обращаются на «вы»; где патрульные спрашивают подростка, не жмут ли наручники, и, сажая на заднее сиденье, прикрывают ему голову рукой.

Но в доме на Ньюингтон-авеню два десятка человек привыкли оставлять еду там, где упала, сваливать немытую одежду и подгузники в угол, валяться удивительно неподвижно, пока по простыням ползают паразиты, опустошать бутылку «Мэд Дога» или «Ти-Берда», а потом выссывать ее обратно в пластмассовое ведро у кровати, считать средство для чистки ванной и целлофановый пакет вечерним развлечением. Историки говорят, когда жертвы нацистского холокоста слышали, что армия Союзников находится в нескольких милях от лагеря, некоторые отскабливали и отмывали свои бараки, чтобы показать миру: здесь жили люди. Но на Ньюингтон-авеню все рубиконы человеческого существования давно пройдены. Здесь насмехаются над самой идеей борьбы, а безусловное поражение одного поколения вбивают в головы следующему.

Для детективов, находящихся в доме, презрение и даже гнев – лишь естественная реакция. Ну или так они считают до самого утра, пока из стада людей в средней комнате не выходит десятилетний мальчонка в чумазой толстовке «Ориолс», чтобы дернуть Эдди Брауна за рукав куртки и попросить разрешения взять что-то из комнаты.

– А что надо-то?

– Домашнюю работу.

Браун недоверчиво осекается.

– Домашнюю работу?

– Она у меня в комнате.

– Это в какой?

– Наверху, спереди.

– Что именно надо? Я принесу.

– Учебник и пара страничек, но я не помню, куда положил.

Так Браун идет за мальчиком в самую большую спальню второго этажа и наблюдает, как он забирает с заваленного стола учебник и рабочую тетрадь третьего класса.

– По какому предмету?

– Грамматика.

– Грамматика?

– Да.

– И как учишься?

– Нормально.

Они спускаются – и мальчик пропадает, растворяется в кишащей массе в средней комнате. Эдди Браун смотрит вслед в дверной проем, словно на другой конец длинного туннеля.

– Вот серьезно, – говорит он, закуривая, – староват я уже для этого.

3

Среда, 10 февраля

Прошло уже 111 дней с тех пор, как в Джина Кэссиди стреляли на пересечении улиц Эпплтон и Мошер, и 111 дней Терри Макларни ходит с грузом всего Балтиморского полицейского департамента на плечах. Никогда еще в Балтиморе не было открытого дела по убийству или ранению сотрудника полиции; никогда еще не было проигранного суда. Но Макларни, как и любой другой коп, знает: день расплаты грядет. Уже много лет городские коллегии присяжных готовы выносить за нападения на полицейских вердикты об убийстве второй степени; пацан, выстреливший Бакману шесть раз в голову, получил вторую степень и уже давно вышел по УДО. Торчок, убивший Марти Уорда, – выстрелил ему в грудь во время неудачной наркооблавы, – тоже отделался второй степенью. Макларни, как и любой другой детектив, знает: только вопрос времени, когда случится немыслимое и преступник уйдет безнаказанным. И Макларни говорит себе: только не в его смену, только не в случае Кэссиди.

Но дни идут, а новых улик – или чего угодно, что укрепит дело, которое прокуроры все еще зовут слишком хлипким для присяжных, – так и нет. Папка по ранению Кэссиди пухнет от служебных рапортов, но, сказать по правде, у Макларни не больше улик на подозреваемого, чем было в октябре. Даже меньше. В октябре он хотя бы верил, что поймал истинного виновника.

Сейчас уже не может быть уверен. Теперь чем ближе дело к назначенному на май разбирательству, тем чаще он ловит себя на мысленной молитве. Его обращения короткие и без экивоков, возносятся на уличных углах или в офисной комнате отдыха, – молитвы римско-католическому богу, что не услышал Терри Макларни, когда тот сам истекал кровью на Аруна-авеню. А сейчас детектив нет-нет да пробормочет под нос простую просьбу, которыми Он наверняка завален и так. Господи, помоги мне засадить того, кто стрелял в Джина, и, можешь не сомневаться, больше я тебя своими неприятностями не побеспокою. С уважением, сержант Т. П. Макларни, отдел убийств, уголовный розыск, Балтимор, штат Мэриленд.

От поздних звонков Джина лучше не становится. Непривычный к постоянной тьме, Кэссиди иногда просыпается посреди ночи и не знает, утро сейчас или день. И тогда он звонит в отдел убийств, чтобы узнать, что там нового, что еще накопали на этого Оуэнса. Макларни говорит ему правду, говорит, что все дело против Энтони Оуэнса – по-прежнему двое не пышущих энтузиазмом несовершеннолетних свидетелей.

– Сколько ты хочешь, Джин? – спросил однажды Макларни.

– По-моему, – ответил Кэссиди, – он должен просидеть в тюрьме за каждый день, что я хожу слепым.

– Пятьдесят сойдет?

Да, сказал Кэссиди. А куда деваться.

Пятьдесят – мало, это знали оба. Пятьдесят – это УДО меньше чем через двадцать лет. Но Макларни даже на пятьдесят не наскреб. Сейчас Макларни смотрит на самое важное дело в своей жизни и видит только одно: провал. Черт, не будь Кэссиди копом, дело бы приостановили до суда.

Но тут не может быть приостановки, помилования, небрежной сделки. Джин Кэссиди должен выйти из зала, услышав от городских присяжных приговор не меньше, чем о первой степени. Это ему должен департамент – а Макларни сейчас, по сути, воплощение департамента. Как друг Кэссиди, как сотрудник, несущий ответственность за уголовное дело, как человек, руководивший следствием, только Макларни может отдать этот долг, сделать все как надо.

Это давление усугубляется странной негласной виной. Потому что в теплый октябрьский вечер, когда в отдел убийств поступил вызов, Макларни в офисе не было. Уже ушел со своей смены с четырех до двенадцати – его пораньше подменили полуночники – и услышал о происшествии, только когда его вызвали обратно в офис из бара.

Ранен офицер в Западном.

Выстрел в голову.

Кэссиди.

Это Кэссиди.

Макларни пулей сорвался в офис. Для него это было не просто какое-то ранение полицейского. Кэссиди – друг, перспективный патрульный; Макларни лично натаскивал его во времена недолгой службы сержантом сектора в Западном. Кэссиди был юным дарованием – умным, жестким, честным, – таким копом, который и нужен департаменту на улицах. Даже переведясь обратно в убойный, Макларни не потерял связь с Джином. И вот вдруг он ранен, возможно, умирает.

Его нашли сидящим на северо-восточном углу перекрестка Эпплтон и Мошер. Первым пришел Джим Боуэн, пешком из отделения в нескольких кварталах, и он был в шоке от того, что не сразу узнал сослуживца. Вместо лица – кровавая каша, пришлось присесть и прочитать имя на форме: Кэссиди. Еще Боуэн увидел, что его пистолет – в кобуре, а дубинка – в машине, стоящей на холостом ходу в метре от тротуара. Начали подтягиваться другие патрульные Западного, один другого потрясеннее.

– Джин, Джин… Ох блин.

– Джин, ты меня слышишь?

– Джин, ты знаешь, кто стрелял?

Кэссиди произнес только слово.

– Да.

Знал.

Скорая пролетела меньше мили до травматологического отделения в Университетской больнице, где врачи оценили шансы на выживание в четыре процента. Одна пуля вошла в левую щеку, пробурилась через череп и перебила оптический нерв правого глаза. Вторая прошила левую скулу, повредив второй глаз и окончательно погрузив Джина Кэссиди во тьму, после чего засела в мозге вне досягаемости скальпеля. Из-за второй пули врачи и заговорили о самом худшем исходе: даже если двадцатисемилетний полицейский выживет, его может ждать серьезное повреждение мозга.

Когда с двумя другими патрульными приехала молодая жена Кэссиди из Западного, перед травматологией начались бдения. Затем пошел парад белых фуражек и золотых кантов – полковники и заместители комиссара, – а за ними детективы, хирурги и католический священник, предложивший соборование.

В первые часы расследование ступило на исконную стезю всех перестрелок с участием полиции. Разъяренные детективы и патрульные Западного наводнили окрестности Мошер и Эпплтон и хватали на углах всех кого ни попадя. Гражданских, барыг, наркоманов, пьянь – все живое дрючили, трясли и запугивали. Две пули в упор – это объявление войны, и все демаркационные линии между полицией и жителями Западного района вдруг оказались стерты.

Макларни действовал в ту первую жуткую ночь жестче всех из начальства убойного, землю носом рыл, метался от одного возможного свидетеля к другому, грозил, ярился, вселял страх перед Господом, дьяволом и самим Т. П. Макларни в сердце каждого на своем пути. Когда стреляют в полицейского, отмаза «я ничего не видел» уже не канает; впрочем, все равно его напор в ту первую ночь граничил с безумием. Его детективы трактовали это почти как покаяние, бешеную попытку компенсировать простую истину: когда поступил вызов, он где-то попивал пивко.

На самом деле уход Макларни со смены пораньше ничего особенного не значил. График убойного по большей части гибкий, одна смена сливается с другой, пока доделывается бумажная работа и подходят свежие силы. Кто-то уходит пораньше, кто-то – попозже, кто-то работает сверхурочно над новыми делами, кто-то сидит в баре уже через минуту после того, как из лифта является подмога. «Красный шар» невозможно предвидеть, но Макларни в глубине души плевать на логику. Это не просто «красный шар», и для Макларни важно, что, когда в Джина Кэссиди стреляли на улице, его на посту не было.

Неуправляемый гнев сержанта в первую ночь насторожил детективов. Кое-кто – в том числе лейтенант Д’Аддарио – пытался его успокоить, сказать, что он принимает все слишком близко к сердцу, предложить пойти домой, оставить дело детективам, которые не служили с Кэссиди, которые могут работать с делом как с обычным преступлением – преступлением тяжким, но все же не личной раной.

Во время одного уличного опроса Макларни даже дал волю рукам и раздробил себе костяшки. Через месяцы это станет обычной подколкой: в ночь, когда ранили Кэссиди, Макларни сломал руку в трех местах.

В трех местах?

Ага, в квартале 1800 по Дивижн-стрит, в квартале 1600 по Лоуренс и в…

Макларни не контролировал себя, но и уйти не мог. Впрочем, никто этого и не ждал. Что бы детективы ни думали о его первоначальном участии в расследовании, его ярость они понимали.

В два ночи, где-то через три часа после ранения, в 911 поступил анонимный звонок: езжайте в дом на Северной Стрикер-стрит, найдете пистолет, из которого стреляли в полицейского. Оружия не нашли, но детективы все-таки взяли проживавшего по адресу шестнадцатилетнего парня и забрали в центр, где он начал отпираться от участия в происшествии. Допрос был протяженным и разгоряченным, особенно когда детективы провели тест с лейкооснованием на подошвах его кроссовок и выявили следы крови. Тут уж всем пришлось держать Макларни, чтобы не подпустить к перепуганному замученному пацану, который после долгих часов допроса с пристрастием наконец выдал Энтони Т. Оуэнса, стрелка. Второй, Клифтон Фрейзер, по его словам, присутствовал, но не участвовал. Себя молодой свидетель помещал на расстояние пары метров от происшествия и заявлял, что видел, как полицейский влетел в толпу на углу, после чего в него без повода выстрелил восемнадцатилетний Оуэнс, мелкий наркодилер.

Детективы, работая без передышек, оформили ордеры на арест и обыск Оуэнса, подписали у дежурного судьи и в тот же вечер, в 18:30, ворвались в квартиру на Северо-Западе Балтимора. Облава ничего не дала, но еще до их отъезда поступил новый анонимный звонок о том, что человек, стрелявший в полицейского, находится в доме на Фултон-стрит. Полиция помчалась по адресу, но Оуэнса не нашла. Зато обнаружила двадцатичетырехлетнего Клифтона Фрейзера, названного свидетелем. Фрейзера забрали в центр, где он отказался давать показания и потребовал адвоката. Его разыскивали по другому обвинению в нападении, поэтому его пришлось перевести в городскую тюрьму, откуда он вышел по залогу уже через несколько часов после слушания с уполномоченным суда.

В тот же вечер в отдел убийств пришла младшая сестра шестнадцатилетнего свидетеля и заявила, что тоже находилась на Эпплтон-стрит с подружками и видела, как полицейского ранили после того, как он подошел к компании на углу. По ее показаниям выходило, что перед выстрелом Клифтон Фрейзер подтолкнул Оуэнса и что-то ему сказал. Еще она настаивала, что после выстрелов Оуэнс скрылся на черном «форд эскорте», за рулем которого сидел Фрейзер. В свете новых обстоятельств детективы опять принялись его искать – и тут обнаружили, что после выхода под залог он скрылся. На него выписали второй ордер, не прекращая розыск Оуэнса. В тот же вечер, пока тринадцатилетняя девочка подписывала страницы своих показаний, Энтони Оуэнс подошел к дежурному сотруднику в Центральном районе.

– Это про меня говорят, что я стрелял в полицейского.

Он обратился в Центральный из страха, что если его возьмут на улицах Западного, то изобьют или даже убьют, – страха вполне оправданного. Детективы не допустят к подозреваемому Макларни, но ему все равно не пройти невредимым через оформление, районный КПЗ и поездку в городскую тюрьму. Это, конечно, было жестоко, но без перебора, и, возможно, Энтони Оуэнс и сам понимал, что в каком-то смысле так надо в случаях, когда полицейскому дважды стреляют в лицо. Он стерпел побои без жалоб.

Еще несколько дней после операции Джин Кэссиди находился между жизнью и смертью, пребывая в полукоматозном состоянии в палате интенсивной терапии рядом с женой, матерью и братом. Начальство после первой же ночи испарилось, зато к семье присоединились друзья и сотрудники полиции Западного района. Каждый день врачи называли новые шансы выживания, но только через две недели Кэссиди наконец дал им подсказку – заерзал, когда медсестра меняла ему повязки.

– О, Джин, – сказала медсестра. – Жизнь – суровая штука.

– Да уж… – Кэссиди с трудом ворочал языком, – это… слабо… сказано.

Он ослеп. А еще пуля в мозге лишила его обоняния и вкуса. Вдобавок к этим пожизненным увечьям ему нужно было заново учиться говорить, ходить, следить за каждым своим движением. Убедившись, что пациент выживет, хирурги предложили остаться в больнице на четыре месяца, после чего последовали бы месяцы физиотерапии. Но, как ни поразительно, уже на третью неделю Кэссиди ходил с чужой помощью и заново учил слова на сеансах с логопедом, и становилось понятно, что его мозг работает как прежде. Из травматологического его выписали уже в конце месяца.

Когда Кэссиди вернулся в мир живых, Макларни и Гэри Данниген – старший детектив по делу, – уже были тут как тут, надеясь на то, что он укрепит обвинение против Оуэнса, вспомнив детали нападения независимо от показаний свидетелей, а то и опознав или описав стрелка. Но, к своей же величайшей досаде, последнее, что он помнил, – как в тот день перед работой завтракал хот-догом дома у отчима. За исключением лица Джима Боуэна, промелькнувшего над ним в скорой – причем врачи считали, что этого он видеть уже не мог, – Кэссиди ничего не помнил.

Когда ему рассказали об Оуэнсе, о выстреле без повода, когда он разгонял наркодилеров с угла, Кэссиди только развел руками. А почему, спрашивал он, я оставил дубинку в машине, если разгонял наркодилеров? И с каких пор на Эпплтон и Мошер собираются наркодилеры? Кэссиди проработал там уже год и не помнил, чтобы на Эпплтон кто-то банчил. Для Кэссиди история не клеилась, но сам он, как ни силился, ничего вспомнить не мог.

И не мог вспомнить кое-что еще – происшествие одной ночью в палате, когда его разум еще обволакивала серая пелена. Что-то – возможно, какая-то въевшаяся в подкорку этика Западного района, – подняло Кэссиди на ноги впервые после Эпплтон-стрит. Он медленно подошел к койке другого пациента – пятнадцатилетнего паренька, пострадавшего в ДТП.

– Эй, – сказал Кэссиди.

Паренек посмотрел на ужасающее чудище в одном больничном халате, с распухшими и незрячими глазами, с бритой головой в шрамах от операции.

– Чего? – спросил он.

– Ты арестован.

– Чего?

– Ты арестован.

– Мистер, по-моему, вам лучше прилечь.

Привидение как будто задумалось, а потом отвернулось.

– Ладно, – сказал Кэссиди.

В недели после нападения Макларни с подопечными собрали детективов из наркоотделов угрозыска и Западного района и приступили к наблюдению за рынками рядом с Эпплтон-стрит. Задумка была проста: если Кэссиди ранили за то, что он пытался расчистить угол, об этом должен знать каждый барыга в секторе. Кто-то мог быть свидетелем; другие – знать свидетелей. Закрыли больше десятка торговцев, потом допросили их с позиции силы, требуя сведения в обмен на сделки по обвинениям в наркоторговле. Как ни поразительно, ценных данных не нашлось ни у кого.

Ночь нападения была зябкой, но не слишком, а значит, имелись все основания считать, что местные сидели перед домами до самого вечера. И все же второй опрос на Мошер и Эпплтон не принес свидетелей. Ничего не дали продолжительные поиски черного «форд эскорта», считавшегося машиной преступника.

В конце января дело перешло в отдел профессиональных преступников прокуратуры штата, и двое прокуроров-ветеранов, Говард Герш и Гэри Шенкер, изучили обвинения и показания свидетелей. Оуэнса и Фрейзера можно было удерживать без права на залог, но с точки зрения обвинения это была катастрофа. В вынужденных свидетелях – шестнадцатилетний хулиган и его тринадцатилетняя сестра, ненадежная и почти неуловимая из-за своей любви сбегать из дома. Более того, показания детей, хоть и похожие, расходились по ключевым пунктам, причем только девочка называла Фрейзера соучастником. Ко всему прочему не было ни оружия, ни улик, ни мотива, который успокоил бы присяжного, готового рассмотреть даже самые слабые доказательства вины.

Макларни обуревал нешуточный страх. А если ко времени суда у них так и не будет улик? А если они так и не найдут другого свидетеля? А если они пойдут в суд и проиграют по существу? А если стрелок выйдет на свободу? Во время одного особенно скверного приступа сомнений Макларни даже позвонил Кэссиди и по совету прокуроров спросил, что он скажет насчет сделки с Оуэнсом на тридцатку по обвинению в покушении на убийство второй степени. Это означало право на УДО через десять лет.

Нет, сказал Кэссиди. Не тридцатка.

И правильно, думал Макларни. Неприлично даже думать о сделке. Кэссиди ослеп, его карьере конец. И, хотя работодатели Патти Кэссиди предлагали ее дождаться, она все-таки ушла с работы бухгалтером, чтобы во время многомесячной терапии быть рядом с Джином. Две жизни уже никогда не будут прежними – даже больше двух, поправил себя Макларни.

Перед самым Рождеством нескончаемым симптомам Патти поставили правильный диагноз. Ее тошнота и усталость – не последствия стресса из-за нападения, как она думала. Она беременна. Ребенок зачат всего за несколько дней до ранения Джина – чудесный дар, живое воплощение их будущего. Но незачем говорить, что и в новостях о беременности сквозила печаль: этого ребенка Джин Кэссиди никогда не увидит.

Беременность Патти только распалила одержимость Макларни. Но некоторые детективы считали, что его напор можно как минимум отчасти объяснить чем-то еще – связанным не с Кэссиди и не с ребенком, а с тем, что произошло в переулке у Монро-стрит, меньше чем в двух кварталах от нападения на Кэссиди.

Для Макларни расследование смерти Джона Рэндольфа Скотта стало оскорблением. Для него немыслимо преследование других полицейских. Он не смирился бы с миром, где в Джина Кэссиди стреляют на улице, а меньше чем через месяц отдел убийств – собственно, группа самого Макларни, – открывает охоту на тех, кто работал с Джином, прогоняет патрульных через полиграф, проверяет служебные револьверы и обыскивает шкафчики в отделениях.

Это просто бред, и, на взгляд Макларни, дело Джона Скотта до сих пор открыто только потому, что подозреваемые – копы. В мире Макларни коп не мог застрелить человека и бросить труп в подворотне – по крайней мере, не его сослуживцы. Вот где Уорден сбился с пути. Уорден – настоящий коп, хороший следак, но если он и правда верит, что того пацана застрелили полицейские, то он просто неправ. В корне неправ. Макларни не винил самого детектива. В его глазах Уорден был человеком старой закваски, таким, кто следует всем приказам начальства, даже самым дебильным. Поэтому вина лежала не на Уордене, а на начальстве, и в особенности – на административном лейтенанте и капитане, которые вынесли дело Монро-стрит из обычной вертикали власти. Они слишком поспешили списать версию с гражданским подозреваемым, думал Макларни, слишком поспешили натравить Уордена на копов. Сам-то лейтенант – не следователь, как и капитан; уже по одной этой причине, считал Макларни, им нельзя было забирать дело Скотта у него с Д’Аддарио. И главное, Макларни поработал в Западном, а они – нет. Он знал, что бывает на улицах и чего не бывает. И верил, что дело Монро-стрит было обречено с того мига, когда все стороны решили, будто убийство совершил коп.

Мощная речь, и в его смене никто не сказал бы, что Макларни не верит в каждое ее слово. С другой стороны, а как он мог не верить? Его мнение о Западном районе, мнение о себе не могло ставиться под сомнение больше чего угодно в его жизни. На взгляд Макларни, за истиной далеко ходить не надо – вспомните хоть Джина Кэссиди, истекающего кровью на углу Эпплтон и Мошер.

То, что произошло в Западном районе, называется «полицейская работа». И если больше никто во всем департаменте этого не понимает – ну, Макларни может выразиться просто и красноречиво: на хрен Монро-стрит и на хрен их. Он решил, что и близко не подойдет к тому делу. Лучше заняться чем-то продуктивным и удовлетворительным: он разберется с нападением на Кэссиди.

Сразу после новостей о беременности Патти он написал капитану запрос о предоставлении двух людей из Западного района, начиная с 1 февраля, сказав себе, что, если придется, они будут копать до самого суда в мае. Больше ничего не оставалось: проиграть в суде по нападению на полицейского, причем конкретно этому, – немыслимо.

Капитан дал добро, и Западный прислал двух лучших людей. Это была парочка в стиле комикса «Матт и Джефф»: Гэри Таггл – низенький жилистый черный паренек, работавший в штатском, и Кори Белт – высокий толстошеий монолит с внешностью и характером дефенсив энда, что особенно импонировало Макларни – в прошлом университетскому лайнмену. Оба умные и приличные, оба агрессивные даже по меркам Западного. На улицах Макларни наслаждался даже внешним видом своей новой команды – очевидным контрастом между толстеющим тридцатипятилетним сержантом и двумя подтянутыми хищниками под его началом.

– Подъезжаем мы к углу, я выхожу, – рассказывал Макларни после очередных приключений на западной стороне. – Преступники просто смотрят на меня и думают: «Без проблем, от этой развалины я убегу». Потом из машины выходят двое – и все автоматически разворачиваются и кладут руки на стену.

Макларни, Белт, Таггл – с первого числа месяца эта троица каждый будний день проводила на улицах Западного, опрашивала жильцов на улицах рядом с местом преступления, трясла свидетелей, проверяла даже самые расплывчатые слухи.

Но и теперь, через девять дней, Макларни с группой предъявить нечего. Ни новых свидетелей. Ни оружия – все еще. Ничего сверх того, что было известно в октябре. На улицах уже даже забыли о стрельбе четырехмесячной давности.

Снова собираясь этим утром в Западный, Макларни чувствует, как страх прирос еще чуть-чуть. Когда-то он был сержантом Кэссиди, звал его другом, и теперь не может видеть дело иначе как крестовый поход. Не только из-за того, что оно значит для Кэссиди, но и из-за того, что оно значит для самого Макларни: для кого значок есть его суть и одержимость, что в наше время встречается редко, и кто пылко верит в братство копов – язычество не хуже других для честного ирландца.

Терренс Патрик Макларни уже давно открыл в себе эту одержимость – в день, когда ехал на патрульной машине в Центральном районе и принял вызов на сработавшую сигнализацию в банке на Ютоу и Норт. Разве может быть ощущение лучше, чем когда несешься по Пенсильвания-авеню с синими мигалками и заставкой «Шафта», орущей из кассетника на переднем сиденье? Разве бывает кайф больше, чем ворваться в вестибюль банка мимо ошарашенных клиентов – двадцатишестилетний центурион, что живет большой дубиной и 38-м калибром на ремне? И неважно, что сигнализация сработала по ошибке; речь о самом зрелище. В мире серого бессмысленного равенства Макларни – хороший человек в городе, захваченном злодеями. На какой еще работе найдешь такое чистое мировоззрение?

Со временем Макларни вжился в образ, как мало кто может, и стал матерым, самоироничным, пьющим копом почти мифического масштаба. Он выглядел, гоготал, бухал и матерился, словно старомодный ирландский патрульный, чья талия проигрывала закулисный бой с домашним пивом. До того, как он расплылся в стокилограммового сержанта, Макларни играл в колледже в американский футбол, и только с годами мускулистые очертания лайнмена нападения сдались перед натиском ежедневного режима, состоящего из патрульной машины, барного стула и постели.

Его гардероб только подчеркнул потерю формы, и детективы единогласно считали, что Макларни выезжает на работу, только когда семейная собака притащит его рубашку с пиджаком другого конца двора. Он неоднократно заявлял, что не понимает природы этого явления и что его жена самолично ездила в дорогой пригородный торговый центр и возвращалась с приемлемой мужской одеждой. В стенах дома в округе Говард и на первых милях межштатного шоссе 95 костюм привлекательно выглядел и хорошо сидел. Но где-то между съездом на шоссе 175 и городской чертой происходил некий спонтанный взрыв. Воротник рубашки мялся под невыразимыми углами, отчего выкручивался узел галстука. Рукава пиджака вдруг протирались, пуговицы катапультировались. Изнанка пиджака над правым бедром цеплялась за рукоятку револьвера и рвалась. На одной подошве росла дыра.

– Ничего не могу поделать, – утверждал Макларни, в упор не признавая придирок, кроме тех дней, когда опаздывал на работу и гладил только рубашку, и то спереди, уверенный, что «люди все равно больше ни на что не смотрят».

Коренастого и светловолосого обладателя быстрой щербатой улыбки Терри Макларни не назовешь мыслителем или даже умником. И все же близким знакомым часто казалось, что его внешний вид и поведение задуманы так, чтобы скрывать истинный характер. Он был выходцем из вашингтонских пригородов среднего класса, сыном аналитика из министерства обороны с высоким рейтингом по шкале «Голдман-Сакс». Во время службы патрульным, Макларни, сидя на пассажирском сиденье машины Центрального района, учился на юриста, но так и не потрудился, собственно, сдать экзамен в мэрилендскую адвокатуру. Копы всегда считали, что на профессии юриста есть какое-то пятно, их этика всегда говорила, что даже лучшие и самые профессиональные адвокаты – не более чем хорошо оплачиваемые палки в колесах уголовного правосудия. Несмотря на все образование, Макларни прикипел к этой этике: он вам не юрист, а коп.

И все же Макларни – один из самых умных и сознательных людей в убойном. Он Фальстаф отдела, настоящий комедийный хор. Сложные розыгрыши и неведомые ругательства – это по части Джея Лэндсмана, зато юмор Макларни, тонкий и скромный, часто доносил специфическое чувство товарищества, рождающееся на полицейской работе. Детективы балтиморского убойного еще много поколений будут рассказывать байки о Т. П. Макларни. О том Макларни, что всего день проработал в одном кабинете с Лэндсманом, а потом с серьезным видом написал Д’Аддарио конфиденциальную записку: «Сержант Лэндсман странно на меня пялится. Я уверен, что я для него всего лишь сексуальный объект». О том Макларни, что после четырех бутылок пива разговаривал футбольными метафорами и вечно давал своим детективам один и тот же совет: «Мои люди должны выходить на поле с планом. Не хочу знать, с каким, но какой-то быть должен». О том Макларни, что однажды уехал домой с загруженной смены, чтобы спасти жену и сына, пристрелив из своего 38-го разбушевавшуюся мышь в чулане спальни. («Я потом прибрался, – объяснял он, вернувшись в офис. – Но вообще подумывал оставить труп, чтоб другим неповадно было».)

В то же время Макларни – неустанный следователь, работающий по делу точно и тщательно. Его звездный час настал в 1982-м, когда он был старшим по зверским убийствам Бронштейнов – престарелой еврейской пары, жестоко зарезанной и брошенной в гостиной их дома в Пимлико. Двое убийц, их подружки, даже их тридцатилетний кузен раз за разом возвращались в дом, переступали через тела и выносили очередную партию ценностей. Макларни неделями работал над делом, отследив кое-что из украденного до скупщика в проджекте Перкинс-Хоумс, от кого и узнал имена двух подозреваемых – их потом приговорят к смерти и к пожизненному без права на помилование.

Как и в случае с Бронштейнами, лучше всего Макларни показывал себя в делах, где жертвой была женщина. Этот предрассудок держался еще долго после того, как он вернулся в отдел убийств на должность сержанта. Будучи копом традиционных и сентиментальных взглядов, он подзуживал и пинал своих детективов, которым попадалось дело с женщиной-жертвой: может, если друг друга убивают мужчины, – это нарушение закона, но если убивают женщину – это истинная трагедия.

– Вот за это, – говорил он, глядя на фотографии места преступления и не замечая собственной мелодраматичности, – мы обязаны отомстить.

Он выпустился из академии в марте 1976-го и служил в Центральном, но даже тогда всерьез подумывал о корочке юриста, а то и окладе прокурора – и эту альтернативу радостно поддерживала Кэтрин, его жена. Макларни поступил в Балтиморский университет одновременно с тем, как сержант сектора поставил его в автопатруль с Бобом Макаллистером на посту у Пенсильвания-авеню. То было причудливое, шизофреническое существование: днями он обсуждал деликты и контракты на первом курсе юридического, ночами выезжал на вызовы в Лексингтон-Террас и Мерфи-Хоумс, худшие высотные проджекты города. На посту, где на каждом втором происшествии приходилось расчехлять дубинки, оба узнали, что, когда надо драться, они не подведут. Высотки на западной стороне были отдельным миром – восемь башен упадка и отчаяния, круглосуточный супермаркет героина и кокаина. И, словно одного этого мало, они еще вдвоем продержались в бунтах 79-го, известных ветеранам БПД просто как Зимняя олимпиада, когда заснеженный Балтимор повсеместно разоряли его собственные обитатели. Это Макаллистер держал их двоих в узде; это ему чаще приходилось успокаивать, выступать голосом разума. В самую рань они парковались в Центральном, где потише, и Макаллистер зачитывал Макларни вопросы по праву, возвращая на землю после долгой ночи в проджектах. Тихий, здравомыслящий и самоироничный Мак стал мостом между мирами, единственным, что не дало Макларни ответить на втором курсе, что Истец А хочет наебать Подсудимого Б, и Судье В хорошо бы их обоих кинуть в холодную, если ебало не завалят.

В конце концов, оба сдали вступительный экзамен в угрозыск. Макаллистеру проджекты уже стояли поперек горла, и больше всего на свете ему хотелось в отдел убийств, но Макларни расследования смертей не привлекали. Ему подавай простых ограблений – по той инфантильной причине, что даже после двух лет на улице он считал вооруженное ограбление – «Денег нет, и тогда ты просто идешь с пушкой в банк и берешь сколько надо?» – поистине поразительной, просто-таки комиксовой идеей.

Они оба два года подряд получали высшие баллы на экзаменах угрозыска, но, когда вакансии наконец открылись, это Маку пришлось довольствоваться грабежами, а Макларни в итоге попал в отдел убийств благодаря полицейской академии, где недолго преподавал право. К его собственному удивлению, он влюбился в убойный с первого взгляда – в работу, в людей. Это был элитный отдел, следственный отдел – лучший в департаменте, – а Макларни всегда представлял себя следователем. Стоило ему получить значок детектива и стол, как от экзамена в адвокатуру и юридической карьеры остались лишь туманные воспоминания.

Затем, после двух самых счастливых лет в жизни, Макларни совершил, на его взгляд, роковую ошибку: сдал экзамен на сержанта. Полоски на рукаве принесли чуть больший оклад и перевод в Западный, где ему поручили Второй сектор и группу из чистеньких здоровых ребятишек, двадцатитрех— и четырехлетних экземпляров, с кем он в своем преклонном возрасте тридцати одного года чувствовал себя динозавром. И вдруг это теперь Макларни пришлось стать спокойным и уравновешенным. Каждую ночь в течение двух лет службы сержантом он распределял машины и отправлял паству в жестокий и беспощадный район города, где нельзя верить никому, кроме себя самого и своей смены. В Западном происходило слишком много и слишком быстро, и каждый патрульный проводил смену один, зависел от того, что напарники услышат его вызов, прибудут вовремя, наведут порядок.

Макларни научился отличать сильных от слабых – тех, кто будет сражаться, от тех, кто не будет, тех, кто знает улицу, от тех, кто напрашивается на травмы. Поуп – хороший мужик. Кэссиди – очень хороший. Хендрикс – боец. Но хоть Макларни знал, что остальным там не место, на посты кого-то ставить было надо. И каждую ночь он час-другой бегом заполнял обязательные бумаги, а потом выезжал в сектор на собственной машине и объезжал всю смену, стараясь быть на подхвате для каждого вызова. Эти два года Макларни гадал не о том, кто из его людей пострадает, а о том, как это произойдет. На Западе копу необязательно было облажаться, чтобы пострадать, и Макларни представлял, так ли все случится. Или в тот проклятый миг кого-то подведет подготовка, кто-то не сможет контролировать свой пост, кого-то вообще нельзя было сажать в долбаную машину? А главное, Макларни гадал, сможет ли жить с этим дальше.

Это случилось в один прекрасный день – между прочим, первого сентября. Макларни запомнил погоду, потому что заканчивалось очередное балтиморское лето, а он ненавидел носить кевларовый бронежилет в жару. Он услышал вызов по рации, когда проверял заправку на Калвертон, в нескольких кварталах западнее, тут же включил мигалки и понесся по Эдмондсон, прибыв почти одновременно со вторым сообщением по рации – о том, что подозреваемого видели на Бенталу́. Макларни свернул на первом же перекрестке на север, сбросил скорость. На тенистом крылечке посреди квартала мирно сидела престарелая чета, и, стоило на них взглянуть, они спрятали глаза. Может, просто не хотели общаться с полицией; а может, что-то видели. Макларни вышел из машины к крыльцу, и старик встретил его со странным задумчивым выражением.

– Вы не видели, как тут кто-нибудь пробегал? Неподалеку ограбили заправку.

Старик, похоже, знал об этом и почти небрежно сказал, что видел, как человек пробежал по улице, упал, поднялся и метнулся за угол в густой кустарник.

– Вон в тот?

С крыльца Макларни мало что мог разглядеть. Тогда он вызвал подмогу; первым явился Реджи Хендрикс. Макларни наблюдал, как его подчиненный поднимается по пологому склону на угловой участок, и крикнул, чтобы тот был осторожнее, вдруг подозреваемый все еще прячется в кустах. Оба были с револьверами наизготовку, и тут вышел сосед на свое крыльцо и спросил, что происходит. Макларни отвернулся, чтобы приказать ему вернуться в дом.

– Вон он! – крикнул Хендрикс.

Но Макларни не видел. Он взбежал по склону в сторону подчиненного, думая, что лучше держаться поближе к Хендриксу, чтобы подозреваемый вдруг не оказался между ними.

Хендрикс продолжал кричать, но Макларни по-прежнему ничего не видел, пока подозреваемый вдруг не оказался на открытой местности – бежал через двор, все еще глядя на них. Макларни увидел пистолет, увидел, что он стреляет, и открыл ответный огонь. Хендрикс тоже выстрелил. «Как-то это странно», – подумал Макларни отрешенно, дивясь тому, что они с подозреваемым как будто просто стоят и стреляют друг в друга – и, собственно, так оно и было. Он почувствовал обе пули – его толкнула каждая, – и в то же время увидел, как подозреваемый дернулся и с трудом побрел по склону к улице.

Макларни повернулся и хотел побежать обратно через двор, но нога его не слушалась. Он выпустил четыре пули и теперь хромал к улице, где хотел пустить оставшиеся две вслед преступнику. Но спустившись, увидел того на тротуаре, его пистолет – в стороне. Он подошел и сам лег на живот в нескольких метрах. Одну руку вытянул, не сводя прицела с головы преступника. Тот повернул голову к Макларни и ничего не сказал. Потом поднял руку и с трудом махнул. Хватит, хотел сказать он. Достаточно.

К тому времени над ними уже стояла половина Западного, и Макларни наконец отпустил пистолет, когда увидел, как Крэйг Поуп нацелил преступнику в лицо свой 38-й. А потом пришла боль – резкий прострел в животе, – и он попытался определить, куда попали. Ноге трындец – но, думал он, в конце концов, подумаешь, нога. Вторая пуля, предположил он, попала в живот, под краем бронежилета. Тоже хорошо, думал Макларни, там нет жизненно важных органов.

Он почувствовал на спине что-то мокрое.

– Майк, переверни меня, посмотри, навылет или нет.

Гайек приподнял его за плечо.

– Да, навылет.

Навылет. Чудный способ узнать, что от кевлара толку ноль, но Макларни радовался хотя бы тому, что пуля не засела в теле.

Их повезли в одно травматологическое отделение разными скорыми, и по пути Макларни сказал медикам об ощущении, будто он падает, будто вот-вот свалится с носилок. Боль при этом усилилась.

– Не отключайся, – начали кричать ему. – Не отключайся!

Ах да, подумал Макларни. Шок.

Во время подготовки к операции он слышал, как раненный им человек издает стоны, и видел, как ему самому медики втыкают внутривенные капельницы и катетеры. Филлипс, полицейский из его сектора, позвонил Кэтрин, та отреагировала, как любой здравомыслящий человек, – выразила однозначную тревогу о благополучии мужа и равно однозначную мысль, что даже в таком городе, как Балтимор, большинство юристов доживает дни, ни разу не поймав пулю.

Ну все, сказала она ему потом. Чего ты еще дожидаешься? Макларни был не вправе с ней спорить – и сам это знал. Ему тридцать два, у него семья, он зарабатывает вдвое меньше своего выпускника, а в награду его чуть не пристрелили на улице, как пса. Если свести к сути, то истина – всегда вещь простая и упрямая, и да, ему пришлось признать, что особой выгоды быть копом нет. Собственно, никакой нет. И все же после происшествия он не передумал – в каком-то смысле для этого уже было поздно.

Он вернулся на службу только через восемь месяцев, причем большую их часть ходил с калоприемником, пока его пищеварительная система оправлялась для операции по закрытию стомы. После каждой операции так терзали колики, что по ночам он ложился на пол, а после закрытия стомы восстановление дополнительно затянулось из-за гепатита. Пару раз его навещал Джин Кэссиди, однажды сводил на обед. А когда Макларни попытался скрасить тяготы реабилитации, заказав себе оздоровительного пива, Кэссиди дал ему по рукам. Хороший человек этот Кэссиди.

Многолетняя традиция балтиморского департамента предписывает раненому после возвращения на службу соглашаться на любой пост, для которого он подходит. Тем летом, когда Макларни готовился снова надеть форму, ушел на пенсию Род Бранднер, оставив о себе память как об одном из лучших сержантов в истории убойного. Бранднер сколотил отличную группу и работал у Д’Аддарио, а значит, Макларни тоже попал бы к человечному лейтенанту.

Он вернулся на шестой этаж, не афишируя свое ранение и не стремясь рассказывать и пересказывать эту историю. Временами только посмеивался вслух над заслуженным статусом. Во время любых передряг на работе он лишь улыбался и качал головой. «Меня никто не тронет, – говорил он. – Меня ранили при исполнении».

Со временем это стало обычной шуткой отдела. Макларни выходил из кабинета после вызова на ковер к капитану, и Лэндсман охотно косил под дурачка.

– Ну что, капитан тебя нагнул, Терр?

– Да нет.

– А что ты сделал? Показал ему свои ранения?

– Ага.

– Так ему и надо. Каждый раз, когда капитан беснуется, Макларни просто рвет на груди рубашку.

Но Макларни не гордился шрамами. И со временем стал говорить, что та перестрелка – самый безответственный поступок в жизни. Его сыну Брайану было всего восемь, и ему сказали, что папа поскользнулся и упал с лестницы. Но через день-другой мальчик подслушал, как отец Макларни разговаривал по телефону с другом семьи, вернулся к себе в комнату и начал швыряться вещами. С ребенком такого возраста, позже говорил Макларни друзьям, у меня нет права поймать пулю.

В конце концов, он начал гордиться чем-то менее масштабным. Когда в него попали на Аруна-авеню, Терренс Макларни не упал. Он остался стоять и вел ответный огонь, пока не поразил цель. Через два дня Рейфорд Барри Футман, двадцать девять лет, скончался от осложнений после ранения в грудь. Извлеченную на вскрытии пулю проанализировали и подтвердили, что она вылетела из служебного револьвера Макларни.

Через некоторое время после перестрелки один детектив принес Макларни список прошлых приводов покойника – распечатку на несколько страниц. Макларни читал, пока не успокоился, отдельно для себя отметив, что недавно Футман вышел по УДО после тяжкого преступления. Но ему не хотелось видеть фотографию мертвеца и не хотелось читать досье. Это было бы уже слишком.

Пятница, 12 февраля

Макларни сидит за столом Даннигена в дополнительном офисе и слушает, как с размеренно всхлипывает девушка за дверью допросной. Это настоящие слезы. Макларни знает.

Он навалился на стол, слушая, как девушка пытается взять себя в руки, когда детективы пытаются еще раз пройтись по ее показаниям. Голос надламывается, из носа течет. Она чувствует боль, даже утрату, не хуже, чем они – из-за Джина Кэссиди. И от этого Макларни с души воротит.

Выходит из своего кабинета Д’Аддарио, подходит к допросной и заглядывает в зеркальное окошко.

– Как идет?

– Раскрыли, лейтенант.

– Уже?

– Она сдала Бутчи.

Бутчи. Это слезы по Бутчи Фрейзеру.

Истерика началась полчаса назад, когда они наконец достучались до Йоланды Маркс, и из нее стала урывками пробиваться правда. В допросной Макларни слушал рыдания до тех пор, пока противоречия, пошатнувшаяся мораль не стали невыносимыми. Тогда у него к горлу подступила небольшая речь, и он сказал девчонке из Западного Балтимора, что она поступает правильно. Сказал, кто такой Бутчи Фрейзер, что он сделал и почему все должно кончиться так, а не иначе. Сказал о Джине и Патти Кэссиди, о еще не родившемся ребенке, о нескончаемой тьме.

– Задумайся, – добавил он.

После этого настало молчание, на минуту-другую, пока в ее голове вырисовывалась чужая трагедия. Макларни уже ушел из допросной, и теперь она снова всхлипывала – только к Джину Кэссиди слезы не имели никакого отношения. Правда была проста: Йоланда Маркс любила Бутчи Фрейзера, но ей пришлось его сдать.

– Она заговорила? – спрашивает Лэндсман, проходя через допофис.

– Да, – Макларни рассеянно выдвигает верхний ящик Даннигена. – Сейчас будем писать.

– И что она говорит?

– Дело раскрыли.

– Эй, молодчина же, Терр.

Лэндсман исчезает в своем кабинете, а Макларни достает из ящика пригоршню скрепок, выкладывает на столе и начинает мучать первую, вертя в толстых пальцах.

Все решили последние два дня, и в этот раз они не ошиблись. Сейчас расследование велось взвешенно и точно, хирургически, чего было бы невозможно ожидать в часы, последовавшие сразу после стрельбы. Первые дни прошли под знаком гнева и бессилия, но время и нужда наконец приручили эти чувства. Для Макларни дело Кэссиди все еще оставалось крестовым походом, только теперь подпитанным скорее здравым смыслом, чем чувством возмездия.

На самом деле путь Йоланды Маркс в допросную начался больше недели назад, когда Макларни с двумя подчиненными привели в прокуратуру штата двух вынужденных очевидцев – шестнадцатилетнего подростка и его младшую сестру. Там детективы и прокуроры приступили к досудебным опросам, чтобы вытянуть побольше подробностей о происшествии – подробностей, которые потом можно подтвердить, чтобы укрепить существующие показания, или, если повезет, которые приведут к новым свидетелям. В частности, Макларни не терпелось опознать и найти девушек, якобы находившихся вместе с тринадцатилетней свидетельницей во время выстрелов.

Учитывая возраст девочки и пугающую обстановку прокуратуры, следователи удивились, что им все равно пришлось надавить, чтобы узнать имена подруг. Когда она наконец заговорила, Макларни с остальными получили только прозвища – Лулу, Рене, Тиффани и Манчкин, – и что все они предположительно проживали в высотках Мерфи-Хоумс. Макларни, Белт и Таггл отправились в проджекты, нашли нескольких девушек с такими прозвищами, но они ничего не знали о стрельбе. Да и тринадцатилетнюю свидетельницу, похоже, не знали.

И снова Макларни послал свою команду на поиски черного «форд эскорта» и Клифтона Фрейзера, предположительно, увезшего Оуэнса с места преступления. Но ни одну такую машину не удавалось привязать ни к Фрейзеру, ни к Оуэнсу, хоть полицейские несколько дней следили за черными «эскортами», найденными неподалеку от места преступления.

Попытки подтвердить показания обоих свидетелей ни к чему не привели. Более того, адвокаты, по-видимому, уже подбирали ряд свидетелей, готовых подтвердить, что Энтони Оуэнса во время нападения вообще не было на Эпплтон-стрит. Что-то явно не состыковывалось, и Макларни, предчувствуя тупик, вернулся к началу. Три дня назад он снова достал папку и начал перечитывать первые показания местных жителей, стоявших в толпе на месте преступления и попавшихся патрульным, которые схватили их и отправили в центр. Свидетелей было несколько, и все в один голос заявляли, что ничего не знают и пришли поглазеть уже после выстрелов. Теперь Макларни было нечего терять, и он решил, что не помешает перепроверить и эти показания, и его спецгруппа снова приступила к опросам. После дня на улицах они наконец наткнулись на двадцатилетнего жителя Мошер-стрит по имени Джон Мур.

В ночь происшествия Мура взяли на углу и отправили в центр, где он заявил детективам, что выстрелы слышал, но видеть ничего не видел. Но на сей раз, после нескольких часов под давлением в большой допросной, показания изменились.

Мур действительно не видел самих выстрелов, зато видел все, что им предшествовало. Вечером 22 октября он сидел на крыльце и наблюдал, как Клифтон «Бутчи» Фрейзер с незнакомой девушкой шли мимо по Мошер на запад к Эпплтон. Они были на середине квартала, когда на улицу медленно выехала полицейская машина. Мур видел, как она поравнялась с парой, потом свернула за угол на Эпплтон. Через несколько секунд туда же свернули и Фрейзер с девушкой.

Потом раздались выстрелы. Три выстрела.

На вопрос о шпане на углу Мошер и Эпплтон Мур ответил, что во время стрельбы на углу было пусто. В дальнейшем его показания подтвердились, когда он навел детективов на девятнадцатилетнего друга, сидевшего на крыльце вместе с ним.

Второй свидетель привел ту же последовательность событий, добавив к ней два факта. Первый: друг вспомнил, что, когда машина поравнялась с парочкой на Мошер-стрит, полицейский за рулем и Бутчи Фрейзер смерили друг друга взглядами. Второй и более важный: девушку звали Йоланда. Она жила за углом, на Монро-стрит. И да, если надо, он покажет дом.

Этим же утром Макларни со своей группой собрались в вестибюле дома в Западном Балтиморе, дожидаясь, когда Йоланда Маркс соберет вещи и выйдет к «кавалеру». Это была печальная девочка семнадцати лет с темно-карими глазами, наполнившихся слезами, как только ее привезли в центр и закрыли в допросной. Йоланда, понятное дело, была несовершеннолетней, так что ее сопровождала мать – к счастью. Потому что после всех безрезультатных воззваний к лучшим чувствам и завуалированных угроз именно мать, придя в допросную, велела дочери кончать и поступить правильно.

Йоланда утерла глаза, поревела еще, потом снова утерлась. И тогда Макларни впервые услышал правду о покушении на убийство офицера Юджина Кэссиди.

– Бутчи выстрелил в полицейского.

По ее словам, все произошло меньше, чем за минуту. Кэссиди уже вышел из машины и поджидал парочку, когда они свернули на Эпплтон.

– Эй, я хочу с тобой поговорить.

– На фига?

– Руки на стену.

Бутчи Фрейзер двинулся к стене и вдруг выхватил из правого кармана куртки пистолет. Кэссиди, будучи левшой, перехватил его левой рукой; в результате он не смог достать собственный револьвер из кобуры на левом бедре. Пока Кэссиди пытался вырвать оружие, Фрейзер спустил курок. Первая пуля прошла мимо цели. Через секунду ствол прижался к левой щеке Кэссиди, и Фрейзер произвел еще два выстрела.

Кэссиди упал на тротуар в нескольких метрах от машины, а Фрейзер сбежал с оружием в переулок. Йоланда закричала, выбежала на улицу, потом на заплетающихся ногах обогнула квартал и вернулась в дом на Монро-стрит, где рассказала матери, что произошло. На тот момент ни ей, ни матери даже в голову не пришло обратиться в полицию. Как и Джону Муру, если уж на то пошло, который в вечер происшествия заявил, что ничего не знает. Друг Мура тоже не торопился выступить свидетелем, пока его не допросили детективы. И еще одна пара, гулявшая на Эпплтон-стрит и видевшая столкновение Фрейзера с полицейским, не дала показаний добровольно и была найдена, только когда Мур с другом начали называть остальных на улице во время преступления.

Западный Балтимор. Сидишь на крылечке, попиваешь «Кольт 45» из коричневого бумажного пакета, видишь, как за угол медленно заезжает полицейская машина. Видишь стрелка, слышишь выстрелы, подходишь на угол поглядеть, как медики загружают останки полицейского в скорую. Затем возвращаешься домой, открываешь еще баночку и садишься перед теликом смотреть одиннадцатичасовый повтор новостей. Потом – обратно на крылечко.

Макларни знает Западный, знает кодекс. Но даже спустя столько лет на улице все еще кажется невероятным, что копу могут дважды прострелить голову – а весь район и бровью не поведет. И когда Йоланда Маркс наконец раскалывается, Макларни бросает издеваться над скрепками, возвращается в допросную, и, словно совершенно наивный человек, втолковывает ей о человеческой трагедии, о жизни, что уже не будет прежней. И уходит, зная, что ни одно его слово не остановит эти слезы.

Позже тем вечером, когда Макларни позвонит домой Кэссиди и расскажет об Эпплтон-стрит, тот вдруг поймет, что знает своего несостоявшегося убийцу. Клифтон Фрейзер – местный засранец на посту Кэссиди, шибко наглый барыга, всего неделей ранее забивший старика до потери сознания. Тот после нападения ослеп на один глаз – из-за того, что видел, как Фрейзер дал на улице пощечину девушке, и набрался дерзости попросить молодого человека оставить ее в покое. Кэссиди знал об этом нападении, потому что много дней искал Фрейзера для ареста по действующему ордеру.

Теперь Кэссиди понимает дело Эпплтон-стрит; более того – оно для него что-то значит. Выходит, его подстрелили не за то, что он ввалился на многолюдный угол наркоторговцев, будто безголовый новобранец. Его ранили при исполнении, когда он пытался – как тогда, с пятнадцатилетним парнем в послеоперационной палате – арестовать разыскиваемого преступника. С этим жить можно. С этим жить придется.

Через три дня после допроса Йоланду Маркс везут в казарму полиции штата Мэриленд, где ее показания подтверждают при проверке на полиграфе. В тот же день шестнадцатилетнего свидетеля, опознавшего Энтони Оуэнса, тоже везут в казармы, но перед тестом подросток забирает свои слова и признается: он не видел нападение, а только повторял то, что слышал на улицах, надеясь поскорее закончить допрос. Затем он проходит полиграф, и эксперт приходит к выводу, что теперь подросток не обманывает. Когда детективы допрашивают его тринадцатилетнюю сестру, она тоже признается во лжи и объясняет, что пришла в отдел убийств, испугавшись, что ее брата привлекут.

Дело закрыто.

Макларни знает, что перед его спецгруппой еще много недель работы. Для начала – обвинительный акт большого жюри составлен не на того человека, и теперь нужно твердо установить его невиновность, иначе с его помощью адвокат разворотит все дело. А также обвинение значительно укрепится, если следователи найдут пистолет или другие улики, связывающие Фрейзера с преступлением. Но дело закрыто.

В вечер после того, как Йоланда проходит «ящик», устраивают что-то вроде праздника, когда Макларни приезжает в «Кавано» – главный кабак ирландских копов – и встает в конце стойки. Он прислоняется к деревянному поручню между пинболом и коробкой сбора в пользу бедных от центра святого Франциска. Это будний вечер, в баре пусто, не считая нескольких детективов и патрульных из Центрального и Южного да пары ребят из спецподразделений. Ненадолго заскакивает Кори Белт, но, выпив газировку, ускользает, оставляя Макларни поражаться вслух, что же сделалось с хваленым Западным районом, раз его лучшие люди даже пиво больше не пьют. Приходит Макаллистер – и остается на стуле по соседству с Макларни. Это само по себе особый повод, потому что Мак в последнее время приходит редко – с тех пор, как они со Сью переехали из города в новенький дом, построенный среди природных красот севера округа Балтимор. К раздражению Макларни, в последние годы его бывший напарник по Центральному району вращается в более степенных пригородных кругах.

Но в этот февральский вечер, когда вселенная Макларни вернулась на место благодаря редкой и драгоценной победе, когда в его разуме снова утвердилось братство копов, появление Макаллистера в «Кавано» – знак судьбы. Старый добрый Мак. На улицах Балтимора нередко случались чудеса, и сейчас Мак, истинный паломник, наверняка прошел немало опасных лиг, дабы воздать почести в сем истинном храме кельтского правоохранения. Макларни пододвигается вдоль стойки и обхватывает бывшего напарника мясистой ручищей.

– Мак, – говорит, Макларни.

– Ти Пи.

– Мак, – повторяет Макларни.

– Да, Ти Пи.

– Мой напарник.

– Твой напарник.

– Кореш мой.

Макаллистер кивает, гадая, сколько же это еще продлится.

– Знаешь, когда мы работали вместе, это ты меня всему научил.

– Правда?

– Да, всяким важным штукам.

– Например, Ти Пи?

– Ну знаешь, всяким.

– А, вот ты о чем, – смеется Макаллистер. Нет ничего смешнее и нелепее, чем братание копов. Разговоры вырождаются в наборы слов. Комплименты становятся оскорблениями. Идущие от души фразы комично извращаются.

– Да не, правда многому меня научил, – говорит Макларни. – Но уважаю я тебя не за это. А уважаю я тебя за другое.

– За что, Терри?

– Когда ты меня трахнул, – говорит Макларни трезво, – ты был со мной очень нежен.

– А как же, – ни на секунду не теряется Макаллистер.

– Мог бы просто нагнуть на капоте и растлить, но ты был нежен. И очень терпелив.

– Ну, я же знал, что это твой первый раз, – говорит Макаллистер. – Я хотел, чтобы он был особенным.

– И он был особенным, Мак.

– Рад слышать.

Братство понимает, племя слышит недосказанное. И когда детективы наконец не выдерживают и смеются, с ними смеется весь «Кавано». Потом они допивают оставшееся в банках и спорят из-за следующего заказа – каждый достает кошелек и велит второму убрать деньги.

Как и положено бывшим напарникам.

Четверг, 18 февраля

Ровно через две недели после начала расследования дела Латонии Уоллес Джей Лэндсман выскальзывает поздним вечером из офиса. Он едет на запад, за город, где жена и пятеро детей уже начинают забывать, как выглядит их отец и муж.

Сержант не мог поспорить с логикой эджертоновской теории о крышах, с объяснением местоположения тела. Но он ни разу не верил, что ордер на дом 702 по Ньюингтон к чему-то приведет. Для начала, в этой дыре проживало почти два десятка человек. Даже если один убийца-растлитель заманил туда ребенка, убил и хранил тело продолжительный период времени у себя в комнате, как он скрыл это от остальных восемнадцати жильцов? Лэндсман не сомневался, что убийство – дело рук одного человека, а в доме 702 как будто шел общегородской съезд балтиморского дна. И он не удивился, когда лаборатория действительно нашла кровь на одежде и простынях, но та не совпала с типом крови жертвы – как и ни один скрытый отпечаток из дома.

Из-за результатов облавы в доме 702 и Лэндсман, и Том Пеллегрини жалели, что не уделили больше времени квартире и магазину Рыбника. В особенности спешка в домах на Уайтлок-стрит – как и спешка во всем остальном в этом деле – огорчала Пеллегрини, переживавшего из-за того, что они упускают. Теория Эджертона выглядела так прочно, так логично, да еще то предыдущее сообщение о жестоком обращении с ребенком в доме 702, – Пеллегрини поверил. Когда дом оказался пустышкой, они с Лэндсманом вернулись к старому торговцу.

Их интерес к Рыбнику после обысков повысился: не только из-за провала на Ньюингтон-авеню, но и благодаря психологическому профилю убийцы Латонии Уоллес, подготовленному в Национальном центре анализа насильственных преступлений – поведенческом отделе ФБР. На следующий день после облав Рича Гарви и Боба Боумена отрядили в академию ФБР в Куантико, штат Вирджиния, чтобы передать материалы вскрытия и осмотра места преступления федеральным агентам, обученным психологическому профилированию.

В портрете вероятного подозреваемого имелась значительная деталь. Он был «ночным жителем, которому комфортнее в темноте… Преступник известен ребятам в окру́ге, среди взрослых считается странноватым, но вежливым с детьми. Следователи могли уже опросить преступника – либо он сам вмешивался в ход следствия… В большинстве случаев преступник следит за расследованием в прессе и старается создать себе алиби. Преступник, наверняка участвовавший в схожих преступлениях, не проявляет раскаяния из-за этого убийства, но обеспокоен, что его могут поймать».

Далее в анализе отмечалось, что «преступников такого типа трудно допрашивать, а со временем его воспоминания меняются, из-за чего он отстраняется от совершенного преступления. Возможно, он убил жертву вскоре после контакта с ней… В таком случае возможно, что жертва отреагировала на него не так, как он предполагал. Он не смог ее контролировать, и это привело к ее смерти. Возможно, изначально жертва чувствовала себя с преступником безопасно и комфортно, добровольно проследовала с ним в квартиру или здание».

Профиль говорил, что вероятному преступнику около пятидесяти, он, скорее всего, не женат и давно испытывает проблемы в отношениях: «По всей вероятности, преступник уже общался с маленькими девочками в округе. Мы не считаем убийство Латонии Уоллес делом рук стороннего лица».

Лэндсману и Пеллегрини казалось, что под профиль подходит Рыбник. Но без доказательств по существу оставалось только надавить на старика в очередном длинном допросе – вдруг выяснится что-нибудь новенькое. Вот почему, пока Лэндсман уехал домой, Эджертон и Пеллегрини все еще сидят в офисе: они планируют допоздна готовиться ко второй встрече с Рыбником, намеченной на выходные.

Но Лэндсман и на этот допрос смотрит без оптимизма. В анализе ФБР вдобавок говорилось, что особо жестокого сексуального преступника расколоть труднее всего. Такому не предложишь Выход, не умаслишь снижением наказания. Более того, само преступление чисто социопатическое: в разуме подозреваемого отсутствие раскаяния наверняка успело сплавиться с оправданиями. И все это на фоне того, что после одного допроса он уже ушел безнаказанным; теперь вторая попытка его не напугает. К тому же до сих пор не хватало места преступления и маломальской улики, чтобы связать подозреваемого с преступлением. У детективов были слухи, подозрения, ныне вот психологический профиль. Но без места убийства им нечего предъявить Рыбнику, нечем воздействовать на допросе.

Просто-таки сволочное дело, и Лэндсман снова спрашивает себя: что же мы проворонили? Лавируя в вечернем трафике Либерти-роуд, он прогоняет в мыслях две недели следствия. Каждый день с 4 февраля детективы бурей врывались в Резервуар-Хилл, опрашивали местных, осматривали гаражи и заброшенные квартиры в непрерывно растущем радиусе от Ньюингтон-авеню. С согласия жильцов был проведен поверхностный обыск в каждом из тринадцати жилых домов в северном ряду Ньюингтон, а также во многих домах на Кэллоу и Парк. Они проверяли алиби и жилье каждого подозреваемого из списка, составленного после опросов.

На одежде и вещах мертвой девочки все еще искали трасологические улики, но, за исключением черных пятен на штанах, ничего не предвещало прорыва. Голубую сумку вместе с содержимым отправили на лазерную дактилоскопию в лабораторию Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия, или ATF, расположенную в пятидесяти пяти километрах отсюда, в Роквилле, штат Мэриленд, – и там на библиотечных книгах обнаружили несколько скрытых отпечатков. Их загрузили в компьютер «Принтрак» на пятом этаже штаба, ищущем совпадения в базе данных всех, кого когда-либо арестовывали в Балтиморе.

На случай, если девочка оставила на месте преступления не только сережку, Эджертон узнавал в библиотеке названия книг, которые она взяла тогда во вторник. А когда в библиотеке ответили, что не имеют права выдавать эти данные, чтобы не нарушать неприкосновенность частной жизни, Эджертон даже позвонил самому мэру – и тот быстро переубедил библиотекарей. Пеллегрини тем временем углубился в старые дела убойного десятилетней и более давности, разыскивая нераскрытые убийства или исчезновения маленьких девочек. Лэндсман спрашивал в отделе сексуальных преступлений недавние заявления в окрестностях Резервуар-Хилла. Затем с разрешения семьи Пеллегрини прошелся по комнате девочки, читал розово-голубой дневник, даже проявил пленку из ее «полароида» в поисках подозреваемого. Также все детективы и приданные сотрудники часами проверяли телефонные наводки, хлынувшие, когда о деле рассказали по телевидению:

– Убийца Латонии Уоллес живет у меня дома.

– Семья замешана в наркоторговле. Девочку убили для острастки.

– Ее убил мой парень.

Когда полуслепая бабка девяноста двух лет заявила, что видела, как днем 2 февраля девочка в красном дождевике вошла в церковь на Парк-авеню, Пеллегрини исправно запланировал поездку и опрос священника. На уточнение приданного сотрудника, о чем конкретно спрашивать, Пеллегрини просто пожал плечами и невозмутимо ответил в стиле Лэндсмана: «Ну, например: "Зачем вы ее убили?"»

Как и остальные коридоры в лабиринте Латонии Уоллес, анонимные звонки ни к чему не привели. Лэндсман гадал, какой закоулок лабиринта они проглядели, какой проход еще не исследовании. Что же они проворонили?

Сержант уже почти дома, когда на поверхность через толстую корку деталей пробивается новая мысль: машина. Прямо по соседству. Прохладное сухое место.

Чертов соседский «линкольн» – это же, сука, единственная машина, которую видели в переулке. И она стоит тупо по ту сторону забора, на заднем дворе дома 716 по Ньюингтон. Есть!

Лэндсман сворачивает на медленную полосу Либерти-роуд в поисках таксофона, чтобы позвонить и велеть Пеллегрини и Эджертону дождаться его. Он возвращается.

Через двадцать минут сержант врывается в дополнительный офис, все еще проклиная себя за то, что не разглядел этого раньше.

– Это же было прямо у нас под носом, – говорит он Пеллегрини. – Все. Мы раскроем дело.

Лэндсман разжевывает ситуацию детективам:

– Если ее убили во вторник, то тело должны были хранить в прохладном сухом месте, иначе бы началось разложение, правильно? Он выносит тело в заднюю дверь и кладет в багажник, чтобы отвезти ее куда-нибудь ночью. Но почему-то так и не смог избавиться от тела. А может, его кто-то спугнул, когда он вышел…

– Ты про того, который живет в 716-м? – уточняет Эджертон.

– Да, муж соседки, как-его-там.

– Эндрю, – говорит Пеллегрини.

– Да, Эндрю. Он совсем не нравится нашей Олли.

Лэндсман вспоминает первые часы расследования, когда супруга Олли – старика из дома 718 по Ньюингтон, обнаружившего тело, – спросили, кто ставит машины в переулке. Он назвал только одного соседа – мужчину средних лет, недавно женившегося на местной прихожанке: он проживал в 716-м и часто оставлял «линкольн континенталь» на заднем дворе. Более того, машина находилась там почти всю предыдущую неделю.

– Во время ответа он даже подошел к окну и выглянул, будто думал, что машина еще там, – Лэндсман переходит к сути, – но этот гад ее передвинул. Он все время паркуется за домом. С какого перепугу в то утро «линкольн» оказался уже перед домом, на Ньюингтон?

Эджертон находит список приводов жильца 716-го: никаких сексуальных преступлений, но и добропорядочным гражданином его ни за что не назовешь.

– И это тоже, – говорит Лэндсман. – Этот Эндрю какой-то странный. Как человек с приводами женился на прихожанке? Хрень какая-то.

Время уже к девяти, но Лэндсман слишком взвинчен, чтобы уезжать. Так что вся троица выменивает себе ключи от «кавалера» и едет на Ньюингтон-авеню. Там они смотрят и спереди, и сзади, но «линкольна» в квартале нет. Лэндсман стучится в 718-й, ему открывает старушка с грустным лицом, в поношенной хлопковой ночнушке.

– Привет, Олли, – начинает Лэндсман. – Твой муж дома? Нам надо кое-что проверить.

– Он уже лег.

– Да мы всего на минутку.

Она пожимает плечами и ведет их в заднюю спальню на первом этаже. Вытянувшись на спине под серой простыней, старик, обнаруживший во дворе тело девочки, наблюдает за процессией детективов с вялым любопытством.

– Он на этой неделе захворал, – говорит женщина, удаляясь в угол.

– Сочувствую. Чем болеешь?

– Простудился, – бормочет старик. – Сами знаете, сейчас какая-то зараза на улицах.

– Это да, эм-м, слушай-ка, – Лэндсман неожиданно сменяет передачи. – А помнишь, как мы с тобой разговаривали в день, когда ты нашел девочку? Помнишь, я спросил, кто паркуется в переулке, а ты назвал соседа Эндрю?

Старик кивает.

– Ты вроде еще подошел к окну на кухне, будто хотел ее показать, но машины тем утром не было, помнишь?

– Да, я думал, она на месте.

– Мы хотели уточнить, ставил ли он ее там раньше на неделе, во вторник или среду?

– Это уже когда было-то, – говорит старик.

– Твоя правда, но, может, подумаешь?..

Старик опускает голову на подушку и таращится в потрескавшийся потолок. Все ждут.

– Кажется, да.

– Кажется?

– Просто он там часто паркуется, – говорит старик.

– Да, я помню, ты говорил, – отвечает Лэндсман. – Слушай, а что ты вообще знаешь об Эндрю?

– Вообще-то ничего.

– Ну, что он за человек?

Старик нервно поглядывает на жену.

– Да я, правда, не знаю…

Лэндсман смотрит на Олли и что-то замечает в выражении ее лица. Ей хочется что-то сказать, но не хочется, чтобы это слышал муж.

– Ну ладно, большое спасибо за помощь, – говорит Лэндсман, направляясь к двери спальни. – Ты уж выздоравливай, ладно?

Старик кивает и смотрит, как его жена следует за детективами. Она прикрывает за собой дверь и провожает Лэндсмана до конца коридора.

– Так, Олли, – обращается к ней Лэндсман, – помнишь, что ты рассказывала об Эндрю?

– Я не…

– Что он как альфонс, который наживается…

– Ну, – отвечает Олли малость смущенно, – я знаю, что машину ему купила она, и он теперь ездит на ней в центр. Каждый вечер.

– Да? А не знаешь, ему нравятся девочки?

– Нравятся, – говорит она неодобрительно.

– Я имею в виду – маленькие.

– Ну, этого я не знаю…

– Ладно, ничего, – говорит Лэндсман. – Где теперь его машина? Не знаешь?

– Он сказал, ее забрал коллектор.

Пеллегрини и Эджертон переглядываются. Все складывается почти идеально.

– Ее забрали? – уточняет Лэндсман. – Он так тебе и сказал?

– Это она сказала моему мужу.

– Так сосед сказал? Или жена Эндрю?

– Жена, – отвечает Олли, запахивая халат в зябкой прихожей. – Она говорит, ее забрали «Джоннис Карс».

– «Джоннис»? Которые на Харфорд-роуд?

– Видимо.

Детективы благодарят женщину и направляются прямиком в «Джоннис» в Северо-Восточном Балтиморе, где обходят всю стоянку в поисках машины, которую, по словам жены Эндрю, конфисковали. «Линкольна» нет. Лэндсман теперь убежден на сто процентов.

– Эта мразь скинула тело, избавилась от машины, а на вопросы отвечает, что ее конфисковали. Все, на фиг, надо сегодня же поговорить с этим гадом.

Они возвращаются на Ньюингтон-авеню уже в начале двенадцатого и просят впустить их в 716-й. Эндрю – низенький лысый мужичонка, лицо – сплошь острые углы. Он еще не спит, попивает теплое пивко в подвале и смотрит новости. Его как будто не удивляет, что к нему спускаются три детектива в штатском.

– Привет, Эндрю, я сержант Лэндсман, это детектив Эджертон и детектив Пеллегрини. Мы расследуем убийство девочки. Как у тебя сегодня дела?

– Да ничего.

– Слушай, хотели тут задать пару вопросов о твоей машине.

– Моей машине? – с любопытством переспрашивает Эндрю.

– Ага. О «линкольне».

– Ну, ее забрали, – ответил он так, словно больше говорить тут не о чем.

– Кто?

– Автосалон.

– «Джоннис»?

– Да. Моя жена не сделала взнос, – добавляет он, уже напрягаясь.

Лэндсман подводит разговор к стоянке в заднем переулке. Эндрю тут же подтверждает привычку держать машину на задах, чтобы избежать воровства и вандализма, и далее – что во вторник вечером, во время исчезновения девочки, машина тоже стояла там.

– Помню, потому что я вышел что-то взять из нее, и было такое ощущение, будто за мной кто-то следит.

Лэндсман в шоке смотрит на него.

– Как-как, еще раз?

– Я в тот вечер вышел к машине что-то забрать и вдруг занервничал от ощущения, будто за мной следят, – повторяет он.

Лэндсман смотрит на Пеллегрини с выражением «я сейчас не ослышался?» Они не проговорили и трех минут – а он уже признается, что был в переулке в ночь пропажи ребенка. Да у него наверняка хватало причин нервничать, что за ним там следят во вторник. Кто бы, блин, не нервничал, перенося тело девочки из дома в багажник?

– Почему ты нервничал?

Эндрю пожимает плечами.

– Просто ощущение было такое странное, знаете…

Эджертон начинает обходить подвал, выглядывая красно-бурые пятна или детскую золотую сережку. Подвал – холостяцкая берлога бедного человека: посреди комнаты – диван и телевизор, а вдоль длинной стены – старый комод, превращенный в бар, с пятью-шестью бутылками алкоголя на нем. За диваном – пластмассовый таз для стирки, в котором плещется сантиметров семь-десять мочи. Да что за на Ньюингтон-авеню общая привычка ссать в ведра?

– Ты тут обычно один, да? – спрашивает Эджертон.

– Ага, я тут отдыхаю.

– И жена нечасто заходит?

– Нет, не трогает меня.

Лэндсман возвращает Эндрю к ночи в переулке:

– Зачем ты вышел к машине?

– Не помню. За чем-то в бардачке.

– Не в багажнике?

– В багажнике? Нет, в бардачке… Я открыл дверь и тут просто почувствовал, что за мной следят. Знаете, испугался и такой – ну на хрен, завтра утром заберу. И пошел домой.

Лэндсман смотрит на Пеллегрини, потом снова на Эндрю.

– Ты знал девочку?

– Я? – вопрос застает его врасплох. – Которую убили? Я же здесь недавно живу. Почти никого не знаю.

– Как думаешь, что надо сделать с тем, кто ее убил? – спрашивает Лэндсман со странной улыбкой.

– Эй, – говорит Эндрю, – что положено, то и делайте. Проследите, что взяли того, и тогда вам даже суд не понадобится. У меня самого есть дочь, и будь это она, я бы сам разобрался… У меня есть друзья, которые бы помогли.

Эджертон отводит Пеллегрини в сторонку и спрашивает, проверяли ли прикомандированные сотрудники подвалы, когда проводили на Ньюингтон обыски по согласию. Пеллегрини не знает. В том-то и беда с масштабным «красным шаром»: когда у тебя пять детективов и десяток прикомандированных сотрудников, попробуй уследи за всеми.

– Эндрю, – говорит Лэндсман, – нам надо поговорить с тобой в центре.

– Сегодня?

– Да. Мы тебя отвезем домой, когда закончим.

– Я болею. Не могу выходить из дома.

– Нам очень нужно поговорить. Это поможет раскрыть убийство девочки.

– Ну, я-то о нем ничего не знаю. И к тому же болею…

Лэндсман не обращает внимания на возражения. Не считая ареста – для чего требуются состав преступления и достаточное основание, – ни один закон не может заставить человека против его воли поехать посреди ночи на допрос. Но вот один приятный пустячок в работе американской полиции: об этом мало кто помнит.

Через пятнадцать минут Эндрю сидит в большой допросной, а Лэндсман, стоящий по другую сторону двери в коридоре шестого этажа, велит Пеллегрини и Эджертону отыскать «линкольн».

– Я буду брать показания как можно дольше и подержу его здесь, – говорит сержант. – Надо узнать, машину действительно конфисковали или нет.

Звонок от Пеллегрини будит старика Джонни. Сейчас глухая ночь, но детектив просит продавца машин съездить в офис и покопаться в бумагах. Когда двое детективов сами доезжают до Харфорд-роуд, Джонни и миссис Джонни уже на месте. Продавец находит запись о продаже и график взносов, но постановления о конфискации нигде нет. Может, предполагает он, еще не пришли бумаги от кредитной компании.

– Если ее конфисковали, то куда бы увезли?

– У них есть стоянка на Белейр-роуд.

– Покажете?

Джонни и миссис Джонни снова садятся в «кадиллак брогэм» и выруливают с парковки. Детективы едут за ними до огороженной штрафплощадки на северо-восточной окраине города. Машины нет. Как нет и на второй площадке в Роуздейле, на востоке округа Балтимор. В три ночи, узнав о третьей площадке на северо-востоке округа, рядом с полицейским отделением Парквилла, двое детективов едут на север с растущей уверенностью, что никто не отгонял «линкольн-континенталь» цвета говна – эта лживая скотина сама где-то спрятала машину.

Третью площадку ограждает трехметровая рабица. Пеллегрини подходит к углу и смотрит через металлическую сетку на ряд машин, припаркованных вдоль противоположного конца, надеясь, что машины Эндрю там нет. Но предпоследним в ряду стоит «линкольн континенталь».

– Вон он, – говорит Пеллегрини упавшим голосом.

– Где? – спрашивает Эджертон.

– Почти в конце. Коричневый.

– Это он?

– Ну, это коричневый «линкольн».

Пеллегрини ищет на площадке признаки жизни. Ордер им не нужен – Эндрю уже не хозяин машины. Но ворота закрыты на замок и цепь.

– Ну, – говорит Пеллегрини, – была не была.

Детектив втыкает мысок черного «флоршейма» в металлические звенья и подтягивается вверх по ограде. Навстречу по штрафплощадке мчатся два здоровых добермана, рыча, лая и щерясь. Пеллегрини спрыгивает назад.

– Да ладно, Том, – смеется Эджертон. – Что ты с ними не справишься, что ли?

– Не, мне и тут хорошо.

– Это всего лишь животные. А ты – человек с оружием.

Пеллегрини улыбается.

– Давай-давай. Значок им покажи.

– Мы вроде не торопимся, – говорит Пеллегрини и возвращается к машине.

Через четыре часа Пеллегрини едет обратно на площадку с Лэндсманом, закончившим брать показания Эндрю незадолго до шести утра. Ни тот, ни другой не спали двадцать восемь часов, однако когда они едут по Перринг-парквей в округ, а затем идут за скучающим работником по грунтовой площадке к «линкольну», в них не видно ни следа усталости. Ну конфисковали, ну и что, думает Пеллегрини. Может, Эндрю сам сдал машину, решив, что она чистая и ее никак не свяжут с убийством.

– Эта?

– Да. Спасибо.

Детективы сначала осматривают салон, ищут на коже и дереве красно-бурые пятна, волосы или волокна ткани. Лэндсман находит на приборной панели цепочку из фальшивого золота – женский браслет. Пеллегрини указывает на темно-коричневую кляксу на пассажирском сиденье.

– Кровь?

– Да не. Вряд ли.

Лэндсман достает из кармана набор с лейкооснованием, наносит химикат на ватную палочку и проводит по пятну. Темно-серая.

Пеллегрини заканчивает осмотр заднего сиденья, оба идут к багажнику. Лэндсман поворачивает ключ, но медлит перед тем, как открыть.

– Ну давай, сволочь, – говорит он. Самое близкое к молитве в жизни Джея Лэндсмана.

В багажнике чисто. Он наносит химикат на семь-восемь палочек и проводит по всем вмятинам и щелочкам. Темно-серые.

Пеллегрини медленно выдыхает, его дыхание клубится в подмороженном воздухе. Затем он идет к «кавалеру» и садится за руль. Внимательно рассматривает золотую цепочку, предчувствуя, что и это ни к чему не приведет, что через день-другой семья Латонии Уоллес ответит «нет, никогда такую не видели». Пеллегрини молча ждет, пока Лэндсман проводит еще два раза палочками в салоне, потом закрывает багажник, сует руки глубоко в карманы и идет обратно к «шевроле».

– Погнали.

И вдруг наваливается усталость, и оба детектива щурятся на утренний свет, пока машина скатывается на юг по Харфорд-роуд, а потом едет на запад по Норзерн-парквей. Пятнадцать дней напролет они работали в шестнадцатичасовых или круглосуточных сменах, жили на американских горках, переходя от одного подозреваемому к другому, бешено перескакивая от мгновений восторга к часам отчаяния.

– Я тебе скажу, что думаю, – говорит Лэндсман.

– И что ты думаешь?

– Я думаю, нам нужен выходной. Утро вечера мудренее.

Пеллегрини кивает.

Где-то у перекрестка Джоунс-Фоллс Лэндсман снова заговаривает.

– Не волнуйся, Том, – говорит он. – Раскроем мы его

Но Пеллегрини уже поддался измождению и сомнению, поэтому молчит в ответ.

Дело Латонии Уоллес в кабинете Джея Лэндсмана расползается, как метастазы рака. Фотографии с места преступления, отчеты из лаборатории, схемы, внутренние доклады, воздушная съемка Резервуар-Хилла с полицейского вертолета – бумага лезет из папки, марширует через стол и картотеку сержанта. Вторая колонна документов приступила к обходному маневру – штурмует рабочее место Пеллегрини в дополнительном офисе, а затем захватывает картонную коробку за стулом детектива. Дело стало целым миром, кружит на собственной орбите.

Но для остального отдела убийств ничего не меняется. На протяжении почти всего десятилетия детективы Балтимора исходят из того, что закон средних чисел гарантирует им от 200 до 250 убийств в год, то есть где-то два убийства каждые три дня. В памяти убойного еще свежи годы в начале 1970-х, когда дел было 300 с лишним, но этот показатель резко снизился, когда заработала травматологическая система штата, а реанимации больницы Хопкинса и Университетской стали спасать некоторых от кровотечений. Последние два года число трупов понемногу идет вверх, достигнув максимума в 226 в 1987-м, но в Балтиморе такая тенденция не отрывается далеко от кривой вероятности. По пятницам детективы ночной смены могут видеть, как секретарши Ким и Линда проставляют номера дел на пустых красных папках – 88041, 88042, 88043, – и железобетонно знать, что где-то на улицах бредут к небытию будущие жертвы. Старожилы шутят: черт, небось, номера дел выбиты на задницах обреченных ультрафиолетовыми чернилами. Если пропустишь человека через маркировальную машину, если покажешь «88041» на его правой щеке и скажешь, что это значит, бедный засранец сменит имя, запрется в подвале или сядет на первый же «Грейхаунд»[31] до Акрона, Оклахома-Сити или любого другого места в тысячах миль отсюда. Но так не бывает; цифры никуда не денутся.

Конечно, статистические флуктуации в рамках разумного допускают и тихие выходные из-за дождя, снега или чемпионата в Американской Восточной Лиге. Но допустимы и аномальные ночные смены во время полнолуния, когда каждый второй здравомыслящий балтиморец вдруг тянется за револьвером, или периодические необъяснимые эпидемии убийств, когда город будто всерьез настраивается опустеть в кратчайшие сроки. В конце февраля, когда следствие по делу Латонии Уоллес переваливает за вторую неделю, у убойного начинается как раз такая пора: на детективов обеих смен сваливается четырнадцать убийств за тринадцать дней.

Это две недели беспредела: трупы складируются в морге, как поленья, а детективы собачатся за печатными машинками. В одну особенно скверную ночь двое из группы Макларни разыгрывают сцену, которая может произойти только в реанимации американской больницы крупного города. Справа – слуга медицины в зеленом халате, латающий дырки в человеке. Слева – Дональд Уолтемейер в роли Первого детектива. Входит Дэйв Браун в роли Второго детектива, пришедшего помочь напарнику с расследованием Преступления.

– Йо, Дональд.

– Дэвид.

– Йо, брат, что тут? Это наш парень?

– Это огнестрел.

– Значит, у нас огнестрел?

– У тебя же вроде ножевое?

– Я буду с тобой. Макларни решил, тебе не помешает помощь.

– Ну, у меня огнестрел.

– Ладно. Отлично.

– Тогда у кого ножевое?

– Так. То есть огнестрел и ножевое – это разные дела?

– Да. И у меня – огнестрел.

– А ножевое тогда где?

– Вроде в соседней палате.

Второй детектив идет на правую часть сцены – там появляется новая команда врачей в зеленых халатах, латающих дырки еще больше.

– Ладно, приятель, – бесстрастно произносит Второй детектив. – Беру ножевое.

На следующую ночь после того, как Уолтемейер и Дэйв Браун в травматологии Хопкинса поделили пострадавших, Дональд Уорден и Рик Джеймс получают первое убийство со времен Монро-стрит. Образцовая бытовуха на кухне южнобалтиморского таунхауса: на линолеуме растянулся тридцатидвухлетний муж, из ранений 22-го калибра в его груди сочится кровь, из раскрытого рта – непроглоченные ром с колой. Все началось с ссоры и дошло до того, что сразу после полуночи жена вызвала полицию, и приехавший патрульный любезно отвез очень пьяного мужа домой к его матери, велев тому проспаться. Такое вмешательство, разумеется, нарушает неотчуждаемое право каждого пьяного быдла из Южного Балтимора избивать суку-жену в час ночи, поэтому муж стряхнул с себя оцепенение, вызвал такси и ворвался на кухню, где его застрелил шестнадцатилетний пасынок. Извещенный тем же утром дежурный адвокат штата просит в суде для несовершеннолетних предъявить обвинение в убийстве по неосторожности.

Через два дня Дэйв Браун принимается расследовать убийство из-за наркотиков на уличном рынке перекрестка Норт и Лонгвуд, а когда сдает его через три дня, Родди Миллиган получает новую зарубку на пистолете. Родерик Джеймс Миллиган в нежном возрасте девятнадцати лет стал проклятьем отдела убийств из-за пристрастия расстреливать дилеров-конкурентов на улицах Юго-Запада. Крошечного, субтильного Миллигана уже без того разыскивают за два убийства 1987-го и подозревают в четвертом. Его местонахождение неизвестно, и юный Родерик начинает понемногу бесить детективов; в частности, Терри Макларни считает за оскорбление решение дерзкого юнца убивать еще больше людей вместо того, чтобы сдаться.

– Вы представляете, сколько этот говнюк уже находится в розыске? – объявляет Макларни, вернувшись с очередной безуспешной проверки убежища Миллигана. – Убиваешь человека – ладно, – добавляет сержант, пожимая плечами. – Убиваешь второго – ну, мы же в Балтиморе. Убиваешь третьего – тут пора уже себе признаться, что у тебя проблемы.

Хотя Миллиган пошел по стопам Кэгни[32] и заявил родственникам, что его никогда не возьмут живым, через месяц Родди все-таки берут во время облавы дома у его подружки, причем с героином в кармане. Его репутацию немало подмочило то, что, когда его закинули в допросную, он безудержно разрыдался.

Смене Стэнтона достался тридцатидевятилетний житель Хайлендтауна, отправившийся с другом покупать фенциклидин в нехорошем районе Юго-Восточного Вашингтона, где взамен его ограбил и пристрелил уличный дилер. Друг жмет на газ и проезжает пятьдесят пять километров по магистрали Балтимор-Вашингтон с окровавленным умирающим человеком на пассажирском. В больницу на восточной стороне он доставляет уже труп с дыркой в голове и заявляет, что их ограбил автостопщик на близлежащей Дандолк-авеню.

Еще есть ссора в баре Западного Балтимора, начавшаяся со слов, но перешедшая к кулакам и бейсбольным битам, пока тридцативосьмилетний мужчина не оказался на больничной койке, где и сыграл в ящик три недели спустя. Поссорились два ветерана Вьетнама: один заявлял, что лучшая боевая часть на войне – 1-я воздушная кавалерийская бригада, а другой отстаивал 1-ю дивизию морских пехотинцев. В данном случае победила Воздушная кавалерия.

И как тут забыть уэстпортскую мать, застрелившая своего сожителя, а потом потребовавшая у дочери-подростка взять преступление на себя по той причине, что ее будут судить как несовершеннолетнюю. И о молодом наркодилере из проджекта Лафайет-Кортс, которого похитил и застрелил конкурент, а потом выбросил в канаву в Пимлико, где прохожие спутали его с дохлым псом. И о двадцатипятилетнем предпринимателе из Восточного Балтимора – ему выстрелили в затылок, пока он взвешивал и разбавлял героин на кухонном столе. И об убийстве в стиле «ну разве у нас не великий город», когда Фред Черути едет в квартиру на Кафедрал-стрит, где одна проститутка всадила нож в грудь второй из-за десятидолларовой капсулы героина, а потом пустила ее себе по венам до прибытия полиции. Ключевой свидетель – бизнесмен из вашингтонского пригорода, при первом признаке крови сбежавший обратно к жене и детям, – не обрадовался, когда ему в четыре утра звонит детектив, узнав его личность по чекам от кредитки, оставшимся в Балтиморском Блоке – эрогенной зоне города, где бизнесмен снял шлюх.

– Фрэнк дома?

– Да, – отвечает женский голос, – а кто это?

– Скажите, это его друг Фред, – говорит Черути, проявляя искреннее милосердие, и через пару секунд продолжает: – Фрэнк, говорит детектив Черути из отдела по расследованию убийств Балтиморского полицейского департамента. У нас проблемка, да?

И напротив, есть редкий обнадеживающий момент гражданской сознательности со стороны Джеймса М. Баскервиля, который скрылся с места убийства своей девушки у нее дома на Северо-Западе Балтимора, а через час сам позвонил на место преступления и попросил детектива.

– С кем я разговариваю?

– Это детектив Томлин.

– Детектив Томлин?

– Да, а вы кто?

– Джеймс Баскервиль. Я звоню, чтобы признаться, что это я убил Люсиль.

– Твою налево, Константин, сволочь ты лысая, я тут место преступления осматриваю, а тебе заняться нечем, только мне на мозги капать. Либо приезжай сюда помогать, либо…

Щелк. Марк Томлин слушает гудки, потом поворачивается к члену семьи.

– Как, говорите, зовут парня Люсиль?

– Баскервиль. Джеймс Баскервиль.

Когда звонят второй раз, Томлин хватает трубку на первом гудке.

– Мистер Баскервиль, слушайте, мне ужасно жаль. Я принял вас за другого… Где вы сейчас находитесь?

В ту же ночь в большой допросной Джеймс Баскервиль – который позже согласится на пожизненное плюс двадцать лет, – не старается оправдываться и с готовностью подписывает каждую страницу чистосердечного признания.

– Я совершил тяжкое преступление и должен быть наказан, – говорит он.

– Мистер Баскервиль, – интересуется Томлин, – а у вас дома есть еще такие замечательные люди?

И есть редкие жертвы, как Латония Уоллес, чья смерть – не обязательный исход многолетних семейных ссор или прерванной карьеры в фармацевтике. Бедолаги вроде Генри Коулмана, сорокалетнего таксиста, подобравшего не того клиента на Бродвее и Чейз; Мэри Айронс, девятнадцать лет, покинувшей танцклуб в центре не с тем спутником, после чего ее находят зарезанной за начальной школой; Эдгара Хенсона, тридцать семь лет, выходившего из «7-элевен» на восточной стороне в тот момент, когда внутри банда подростков объявила об ограблении и тут же начала палить. Они забирают с его тела два доллара в продовольственных талонах, оставив кварту молока и банку тушенки «Динти Мур».

И Чарльз Фредерик Леман, пятьдесят один год, работник больницы Черч-Хоум, чьи последние мгновения на земле проходят за покупкой двойной порции хрустящей жареной курочки в «Кентукки Фрайд» на Файет-стрит. Он так и не успевает пройти пять метров от ресторана до своего «плимута»; его обнаруживают раскинувшимся на промокшей от дождя парковке – кошелька нет, содержимое одного кармана разбросано по асфальту, ужин лежит в луже рядом с головой. Другой клиент наблюдал из ресторана короткую драку с тремя подростками, слышал выстрел и видел падение жертвы. Он заметил, как какой-то парень склонился над убитым, методично обшарил карманы его штанов, потом побежал за соучастниками через Файет-стрит в проджект Дуглас-Хоумс. Но шестидесятисемилетний свидетель близорук и не может описать преступников подробнее, чем «трое черных». Машину убитого отгоняют к штабу на экспертизу в надежде, что кто-то из троих коснулся ее и оставил четкий отпечаток. Когда надежды развеиваются, им остается только анонимный звонок: некто, судя по голосу – белый мужчина, сообщает Дональду Кинкейду, что его черной коллега по работе утверждает, будто после выстрела через Дуглас-Хоумс пробежали трое ребят – и одного из них коллега знает по имени. Но тот не хочет выступать свидетелем. Как, собственно, и звонящий.

– Ему необязательно представляться. Пусть просто поговорит со мной, как вы сейчас говорите, – умоляет Кинкейд. – Уговорите его позвонить, потому что говорю вам, как есть – других зацепок у меня не осталось.

Голос на другом конце провода обещает попробовать, но Кинкейд проработал в убойном десяток лет и кладет трубку, зная, что, по всей видимости, ждет звонка, которого не будет.

Воскресенье, 21 февраля

Они следуют совету психоаналитиков ФБР: Пеллегрини и Лэндсман привозят Рыбника в отдел убийств с утра, когда, предположительно, подозреваемому с ночным образом жизни неуютнее всего. К тому же они делают все возможное, чтобы тот поверил: он не держит ситуацию под контролем, их скрупулезность, настойчивость, грубая сила технологий обязательно выведут его на чистую воду.

В допросную Рыбника проводят мимо трасологической лаборатории. Обычно запертое в воскресенье с утра помещение на пятом этаже открыли, все оборудование включили сами детективы. Это сложная постановка, чтобы запугать подозреваемого, расколоть его даже раньше, чем он войдет в допросную. На стойке аккуратно и красноречиво разложена окровавленная одежда девочки; на столе – ее учебники и сумка.

Над вещами стоят Терри Макларни и Дэйв Браун в белых халатах, на их лицах – напускная ученая сосредоточенность. Кажется, будто они собирают микроскопические улики, деловито передвигаясь между одеждой и оборудованием.

Проводя подозреваемого мимо окон лаборатории, Пеллегрини пристально следит за выражением его лица. Старик как будто все видит, но никак не реагирует. Детектив ведет Рыбника через дальнюю лестницу на этаж выше, в отдел убийств, через аквариум в кабинет капитана, встречающий невероятной солидностью. Обширный стол и кресло с высокой спинкой, бескрайний вид на балтиморский горизонт – кабинет словно добавляет процедуре престижа. Перед тем как зачитать Миранду, Пеллегрини и Эджертон дают Рыбнику насмотреться на карты, воздушную съемку и бесстрастные черно-белые снимки с лицом девочки, снятые потолочной камерой в морге медэкспертизы, – все это развешано на нескольких досках, теснящихся в комнате. Ему дают заметить и собственное лицо – на фотографии по соседству со снимком девочки. Они делают все возможное, чтобы их лучший подозреваемый по делу Латонии Уоллес прочувствовал: рано или поздно у них будут вещественные доказательства, они исходят из позиции силы, разоблачение и наказание неминуемы.

А затем они набрасываются. Сначала Пеллегрини, потом Эджертон. Громко и быстро тараторят, шепчут, лаконично и монотонно бубнят, кричат, забрасывают вопросами, снова забрасывают теми же вопросами. Лэндсман и остальные слушают их натиск под дверью, дожидаясь, когда что-нибудь спровоцирует седого старика, что-то заденет за живое и вытянет из глотки начало признания. Детективы по очереди выходят, возвращаются, снова выходят, снова возвращаются, каждый раз – с новыми вопросами, с новыми тактиками, предложенными теми, кто тихо подслушивает снаружи.

Конфронтация срежиссирована идеально – настолько, что многие детективы позволяют себе поверить: наконец вся смена сплотилась вокруг одного «красного шара», делая все в человеческих и юридических пределах возможного, чтобы выжать из подозреваемого признание. И все же старик в кабинете капитана не проникся. Он скала – неподвижная стоическая глыба без страха, без намека на стресс, без обиды на подозрения в растлении и убийстве ребенка. Каждый аргумент он встречает лишь категорическим отрицанием и предлагает не более чем расплывчатые очертания прошлых показаний. Не предоставляет алиби на вторник. Ни в чем не признается.

В первые часы допроса Пеллегрини вновь уступает Эджертону, который занимался этим много раз. С неким беспокойством он слушает, как Эджертон выкладывает перед подозреваемым все их наработки. Чтобы убедить в своем всеведении, он рассказывает, что им известно о девочках, известно о его поведении. Мы знаем о давнем обвинении в изнасиловании, уверяет Эджертон. Мы знаем, почему у тебя все еще нет алиби.

Пеллегрини слушает, как ветеран вываливает все, что есть, безо всякого эффекта, и слишком поздно осознает, что этого мало. Час за часом Эджертон шарашит словами и фразами на удвоенной нью-йоркской скорости, но Пеллегрини чувствует, что безразличие старика только растет. У детективов есть подозрения, есть вероятности – всего лишь зачатки косвенного обвинения. А чего у них нет, так это улик: голых фактов, твердых фактов. Тех, что раскалывают человека вдребезги и вынуждают признаться в том, в чем никто не признается добровольно. Они палят со всех стволов – но без толку.

Если они правы – если Рыбник действительно растлил и убил Латонию Уоллес, – тогда у них есть всего одна-две возможности его сломать, один-два сеанса, чтобы вытянуть признание. В прошлое воскресенье они надкусили яблочко, а теперь разбрасываются крохами с пустой тарелки.

Когда Эджертон устает, Пеллегрини подхватывает немногие незатронутые темы. Задает открытые вопросы, надеясь услышать что-то длиннее односложных ответов. Пытается сыграть на чувствах старика к покойной девочке. Но это случайные вопросы, действия вслепую без плана или науки. Пеллегрини следит за непроницаемым лицом старика и кусает локти. Он заперт в одной комнате с лучшим и давним подозреваемым – а козыря так и нет, нет ломика, чтобы вскрыть ему душу.

Пеллегрини снова гложет сожаление, все то же нервирующее ощущение, что дело уплывает из его рук. Когда дошло до этого – самой важной конфронтации в их расследовании, – он передал бразды Эджертону. Но у Эджертона нет плана – черт, да ни у кого здесь его нет.

Все стояло на отчаянной надежде, что Рыбник испугается профессионализма, знаний и авторитета – испугается настолько, что выдаст самые мрачные тайны. Теперь Пеллегрини гадает, хватает ли их подозреваемому мозгов, чтобы вообще почувствовать такой страх. Его не смутила прогулка мимо лаборатории; не смутили снимки из морга. Либо Рыбник действительно невиновен, либо он настоящий социопат.

Через восемь часов, когда сначала Пеллегрини, а потом Эджертон сдаются досаде и усталости, из Центрального района вызывают машину. Торговец молча сидит на зеленом виниловом диванчике в аквариуме, пока не приезжает патрульный, готовый доставить его обратно на Уайтлок-стрит. Старик медленно встает и шаркает по коридору шестого этажа – снова свободным человеком.

Через два дня Пеллегрини является на полуночную смену, открывает журнал и видит, что сегодня он – единственный дежурный детектив. Фальтайх в отпуске, у Даннигена с Черути выходные, а Рик Рикер, только что вернувшийся с больничного из-за перелома руки, все еще работает по облегченному графику.

– Уже можете идти, – говорит он Кинкейду и остальным на смене с четырех до полуночи, наливая себе кофе.

– А где наша смена? – спрашивает Кинкейд.

– Это я.

– Только ты?

– Ну а как вы хотели, – говорит Пеллегрини. – Один город – один детектив.

– Блин, Том, – отвечает Кинкейд, – очень надеюсь, что хренов телефон не зазвонит.

Но по закону подлости он звонит. И в пять утра Пеллегрини стоит, нюхая вонь мочи, в темной подворотне между двумя зданиями на Клей-стрит в центре, смотрит на останки бездомного пьяницы – с размозженным черепом и спущенными штанами. Он всего-то хотел опорожниться в тепле – и за это простое желание его забили насмерть. Убийств бессмысленнее просто не бывает.

Тем же утром административный лейтенант напоминает Пеллегрини, что он старший следователь по делу Латонии Уоллес, и приказывает передать 880033 – убийство Барни Ирли, сорок пять лет, без места жительства, – группе Роджера Нолана. Почему-то его решение Нолана не осчастливило.

Перебрасывание делами ничего не решает. Это мир, где убийств больше, чем детективов, это город, где время не ждет – даже Латонию Уоллес. Через неделю Пеллегрини и Гэри Данниген сидят одни в офисе на полуночной смене, когда звонит телефон – поножовщина с летальным исходом на Юго-Востоке.

И Пеллегрини возвращается в ротацию.

4

Понедельник, 22 февраля

Ни свидетелей, ни мотива. Сорокалетнюю женщину ударили ножом, потом ударили еще раз, а затем, видимо, выстрелили ей в голову с близкого расстояния. Хотя бы умерла в доме, говорит себе Рич Гарви.

Уилсон, криминалист, прекращает снимать, чтобы перезарядить пленку; Гарви пользуется недолгой передышкой и еще разок проходится по спальне, прогоняя в мыслях список дел. Так и слышно, как у него в голове шуршат индексные карточки.

– Эй, а друг твой где? – спрашивает Уилсон. Детектив рассеянно смотрит на него.

– Какой друг?

– Ну, твой напарник, Макаллистер.

– Сегодня выходной.

– Одного тебя бросил, а?

– Вот именно, валите на старика Гарво самые сложные… Ты сфоткал одежду вот тут, у двери?

– Пару раз.

Гарви кивает.

Шарлин Лукас найдена соседом, мужчиной средних лет, живущим этажом выше. Уходя на работу в пять утра, он заметил, что дверь в ее квартиру была приоткрыта, а когда возвращался домой после 16:00, дверь стояла в таком же положении. Позвав соседку по имени, он прошел до спальни и увидел вытянутые на полу ноги.

Медики установили факт смерти в 16:40, через пятнадцать минут на Гилмор-стрит приехал Гарви. Место происшествия перекрыли, патрульные Западного не пускали в краснокирпичное здание никого, кроме жильцов. Трехэтажный дом недавно переделали в многоквартирник с двушками, и, судя по всему, подрядчик постарался на славу. Здание, стоящее в одном из самых обшарпанных районов западной стороны, не назовешь иначе как гордостью района. Квартиры со всей отделкой оборудованы и сигнализацией, и засовами, и домофонами.

Поднявшись на площадку второго этажа, Гарви сходу отмечает, что признаков взлома нет – ни на двери подъезда, ни на двери квартиры. Что в гостиной, что в спальне окна целы.

Лина Лукас лежит на спине, в луже из свернувшейся крови, растекшейся широким кругом по бежевому паласу. Глаза закрыты, рот слегка приоткрыт, и, не считая белых трусиков, она голая. Лужа говорит о серьезной ране на спине, но Гарви замечает спекшуюся кровь у левого уха – возможно, пулевое отверстие. На шее и челюсти еще с десяток мелких порезов, некоторые – не больше царапин.

Голова смотрит на север, ноги – на юг, тело находится у двуспальной кровати в тесной комнатке. На полу рядом с дверью – одежда жертвы; Гарви отмечает, что та лежит кучкой, словно женщина раздевалась стоя и оставила ее у ног. Лина Лукас была не против раздеться перед убийцей, делает вывод Гарви. А если она разделась до прибытия убийцы, то, получается, открыла дверь, не потрудившись ничего накинуть сверху.

Сама спальня, как и вся квартира, практически не тронута. Только обыскан металлический комод – дверцы широко распахнуты, на пол вывалены сумочки и предметы одежды. На ковре в углу комнаты рассыпана рваная пачка риса; рядом с ней – белый порошок, наверняка кокаин, и около сотни пустых желатиновых капсул. Это для Гарви не загадка: рис впитывает влагу, в него часто упаковывают кокаин, чтобы порошок не кристаллизовался.

Гарви осматривает деревянное изголовье кровати. Рядом с углом, ближайшим к голове жертвы, – несколько кривых вертикальных царапин: они свежие, соответствуют ударам острым предметом, наносившимся сверху вниз. Еще на этой стороне простыни – капли крови, а на полу у кровати – кухонный нож со сломанным лезвием.

Версия: женщина лежала в постели на спине, головой на север, когда на нее напали с ножом. Убийца бил сверху, задевая изголовье. Либо от силы ударов, либо в попытке защититься жертва скатилась на пол.

Рядом с головой покойницы – подушка и наволочка почерневшие, похоже, от пороха. Но только когда прибудут медэксперты и перевернут тело, Гарви найдет на ковре под головой в лужице крови маленький неровный комочек из тускло-серого металла. Контрольный выстрел произвели, когда жертва лежала на полу, и грохот заглушили, приложив к ее лицу подушку.

Сама пуля странная. Гарви приглядывается: средний калибр, наверное, 32-й или 38-й, но такой извращенный плосконосый профиль он еще не встречал. Она сравнительно целая, не сильно помялась и не раздробилась, следовательно, пригодна для баллистической экспертизы. Гарви бросает пулю в манильский конверт для улик и передает Уилсону. На кухне приоткрыт ящик с ножами. В остальном ничего помимо спальни не тронуто. В гостиную и туалет вроде бы не заходили.

Гарви просит криминалиста сосредоточиться на скрытых отпечатках в спальне, а также на дверях квартиры и спальни. Еще криминалист посыпает черноватым порошком кухонные столешницы и открытый ящик, а еще раковины на кухне и в ванной на случай, если убийца до чего-то дотрагивался, когда мыл руки. Везде, где в черном порошке проступает очертание пригодного отпечатка, эксперт прижимает кусочек прозрачной клейкой ленты и помещает ее на карточку размером 3 на 5 дюймов. Пока он переходит из спальни на кухню, коллекция карточек растет. Закончив со столешницами, он указывает на другой конец коридора.

– В передней комнате что-нибудь посмотреть?

– Не думаю. Похоже, он туда не заходил.

– Мне несложно…

– Не, на фиг, – говорит Гарви. – Если это человек с доступом к квартире, от отпечатков все равно пользы никакой.

Детектив мысленно перечисляет улики, которые поедут в центр. Пуля. Нож. Горка одежды. Наркота. Капсулы. Сумочка, испачканная порошком для снятия отпечатков, где, по всей видимости, хранились кокаин, рис и капсулы. Подушка и наволочка с продуктами выстрела. Простыня, аккуратно снятая с матраса и медленно скатанная, чтобы не потерять волосы или волокна ткани. И, конечно, снимки: комнат, места происшествия, кровати с поврежденным изголовьем, каждой улики на своем месте.

В городском районе новости разлетаются быстро, и семья убитой – мать, брат, дядя, дочери, – появляется на Гилмор-стрит раньше, чем медэксперты грузят носилки в черный фургон. Гарви отправляет их всех на патрульных машинах в отдел убийств – другие детективы соберут у них необходимые данные.

Через два часа некоторые родные Лины Лукас уже возвращаются на место убийства. Гарви, почти закончив, спускается по лестнице и натыкается на младшую дочь, прислонившуюся к патрульной машине. Ей нет и двадцати трех, худая, жилистая, но здравомыслящая и ушлая. Опыт детектива убойного подсказывает, что всегда найдется родственник, который будет сохранять спокойствие, слушать, правильно отвечать на вопросы и переносить переносящий самые жуткие факты убийства, пока остальные заливаются слезами от скорби или спорят, кому достанется десятискоростной блендер жертвы. Гарви уже переговорил с Джеки Лукас перед тем, как отправить семью в центр, и после короткой беседы отметил ее для себя как лучший и самый толковый контакт в семье.

– Эй, Джеки, – Гарви манит ее за собой на тротуар, на почтительное расстояние от зевак, собравшихся перед домом.

Джеки Лукас догоняет детектива, проходит с ним пару метров.

Разговор начинается с того же, с чего и всегда: с кем встречалась жертва, какие имела привычки и грешки. Из предыдущих разговоров с семьей Гарви уже кое-что узнал о ней и людях в ее жизни; факты с места убийства – отсутствие следов взлома, кучка одежды, рис и капсулы, – укрепляют понимание. Начиная задавать вопросы, Гарви легонько касается локтя девушки, словно подчеркивая, что между ними должна звучать только правда.

– Парень твоей матери, этот Фрейзер, – он торгует наркотой…

Джеки Лукас мнется.

– А твоя мама торговала для Фрейзера?

– Я не…

– Слушай, сейчас это никого не волнует. Просто если я хочу найти убийцу, мне необходимо знать.

– Она только хранила, – говорит Джеки. – Ничего не продавала, ну или я об этом не знаю.

– Употребляла?

– Марихуану. Редко.

– Кокаин?

– Не очень. Ну или я не знаю.

– А Фрейзер?

– Он – да.

– Как думаешь, Фрейзер мог убить твою мать?

Джеки Лукас думает, сосредоточившись на мысленном образе. Медленно качает головой.

– Вряд ли это он, – отвечает она. – Он всегда нормально с ней обращался, ну, типа, не бил, ничего такого.

– Джеки, я должен спросить…

Дочь молчит.

– Твоя мать, ну знаешь, водила к себе мужчин?

– Только Фрейзера.

– Только Фрейзера?

– Только его, – настаивает она. – Когда-то она встречалась с другим, но уже давно она только с Фрейзером.

Гарви кивает, ненадолго потерявшись в мыслях. Джеки прерывает молчание.

– Полицейский в центре говорит, нам нельзя ничего рассказывать Фрейзеру, а то вдруг он свалит.

Гарви улыбается.

– Если свалит, я как минимум пойму, кто это сделал, да?

Девушка улавливает логику.

– Вряд ли это он, – повторяет она. Гарви заходит с другого конца.

– А твоя мама пускала в квартиру кого-нибудь еще? Если она была одна, впустила бы кого-нибудь, кроме Фрейзера?

– Только одного пацана, Винсентом зовут, – говорит Джеки. – Он работает на Фрейзера, и уже заходил сюда за наркотой.

Гарви понижает голос.

– Как думаешь, она бы переспала с этим Винсентом?

– Да не. И, по-моему, Винсент тоже ни разу не приходил без Фрейзера. Короче, вряд ли бы она его впустила, – передумывает Джеки.

– А ты знаешь фамилию Винсента?

– Вроде Букер.

– Джеки, – Гарви переходит к последней детали. – Ты мне уже говорила, что Фрейзер прятал в спальне пистолет.

Дочь кивает.

– У нее был 25-й, и Фрейзер иногда приносил свой 38-й.

– Мы их не нашли.

– Она их прячет на полке, – говорит дочка. – В глубине.

– Слушай, – говорит Гарви, – если я тебя впущу поискать пистолеты, как думаешь, найдешь?

Джеки кивает, потом следует за ним.

– Там все плохо? – спрашивает она по пути наверх.

– Что «плохо»?

– В комнате…

– А, – говорит Гарви. – Ну, ее уже увезли… но кровь осталась.

Детектив проводит девушку в спальню. Джеки бросает взгляд на красное пятно, потом идет к металлическому туалетному столику и достает из глубины верхней полки пистолет 25-го калибра.

– А второго нет.

Еще с полки в шкафу за кроватью она достает чемодан, где лежит чуть больше 1200 долларов наличкой – деньги по недавней страховой выплате.

– Фрейзер знал про эти деньги?

– Знал.

– И знал, где они?

– Ага.

Гарви кивает, пораскинув мозгами. Потом по лестнице поднимается патрульный из Западного и заходит за детективом.

– Что такое? – спрашивает Гарви.

– Остальная семья хочет подняться.

Гарви смотрит на криминалиста.

– Все собрал?

– Да, я уже на выход.

– Ладно, впускай, – говорит Гарви патрульному, и тот спускается открыть подъезд. Спустя секунды в квартиру набивается десяток родственников, включая мать и старшую дочь жертвы, и немедленно поднимается галдеж.

Старшие занимаются описью кухонных приборов, цветного телевизора, музыкального центра. В таких местах, как Гилмор-стрит, рекламация ценностей жертвы – посмертная обязанность, причем не столько из-за жадности, сколько из-за стопроцентной уверенности, что, стоит разойтись слухам, как на земные богатства новопреставившегося слетятся все местные домушники – если успеют проникнуть в квартиру после того, как уедет полиция, и до того, как опомнятся родственники. Скорбь будет потом, но сегодня мать жертвы не собирается бросать на растерзание волкам домашний многоканальный развлекательный центр.

Остальные озираются с мрачным любопытством. Двоюродный брат указывает на свернувшуюся красную лужу на ковре спальни.

– Это кровь Лины?

Патрульный кивает, и брат поворачивается к старшей дочери жертвы.

– Кровь Лины, – повторяет он. Не стоило. Потому что теперь старшая сестра Джеки завывает, что есть мочи, и бросается к красному пятну, растопырив руки.

– МАМА, МАМА, Я ВИЖУ МАМОЧКУ, – девушка возит руками в луже, собирая как можно больше крови. – МАМОЧКА, Я ВИЖУ МАМОЧКУ…

Гарви наблюдает, как двоюродный брат и еще какой-то родственник оттаскивают ее от лужи.

– …МАМОЧКА, НЕ УХОДИ, МАМОЧКА…

Девушка с криками простирает перед собой окровавленные руки. Предчувствуя немаленький счет из химчистки, Гарви отступает, потом направляется к двери.

– Ладно, Джеки, – говорит он – Спасибо. Я же дал свой телефон?

Джеки Лукас кивает, потом поворачивается успокаивать сестру. Когда вопли становятся еще истошнее, Гарви сбегает вслед за криминалистом и заползает в замерзший салон «кавалера». Всего он потратил на осмотр места происшествия меньше четырех часов.

Перед возвращением в отдел убийств Гарви проезжает еще двенадцать кварталов на север, чтобы проверить, не нужна ли помощь с вызовом на подозрительную смертьпоступившим через три часа после вызова на Гилмор-стрит. Гарви уже звонил в офис и услышал от Дэйва Брауна, что второй вызов тоже может быть убийством, причем как-то связанным с Шарлин Лукас. Гарви поднимается на второй этаж дома в ряду на Лафайет-авеню и обнаруживает Рика Джеймса и Дэйва Брауна над телом пятидесятилетнего мужчины.

Как и Лину Лукас, жертву на Лафайет-авеню застрелили в голову и несколько раз ударили ножом, правда, здесь – в грудь. Как и у Лины Лукас, рядом с головой жертвы – подушка, испачканная порохом. Более того, лицо жертвы покрыто теми же неглубокими порезами – их больше двадцати. Жертву – очевидно, убитую уже давно, – нашли родственники, которые заволновались из-за отсутствия старика и вошли через незапертую заднюю дверь. Следы взлома также отсутствовали, но кто-то обшарил всю комнату, где найдена жертва.

Дела однозначно объединяются, когда Гарви узнает, что мертвец – Пернелл Хэмптон Букер, отец Винсента Букера, того самого предприимчивого паренька на побегушках у Роберта Фрейзера, торгующего дурью и спавшего с Линой Лукас. Стоя в спальне покойного, Гарви почти наверняка знает, что обе жизни отняла одна и та же рука.

Оставив Брауна и Джеймса на месте преступления, Гарви возвращается в отдел и закапывается в бумажную работу за дальним столом. Он все еще там, когда оба детектива возвращаются с Лафайет-авеню.

Словно мало непосредственных сходств между местами преступлений, еще и пуля, извлеченная из мозга Пернелла Букера на вскрытии следующим утром, – та же извращенная плосконосая, 38-го калибра. Тем же вечером Дэйв Браун, старший по Лафайет-авеню, подруливает к столу Гарви с фотографией юного Винсента Букера.

– Йо, видать, будем работать вместе.

– Видать.

В тот день с Гарви уже связался анонимный осведомитель – женщина позвонила в отдел убийств и сказала, что слышала разговоры в баре на Западной Пратт-стрит. Какой-то человек сказал другому, что Лину Лукас и старика на Лафайет убили из одного ствола.

Интересный слух. Баллистики подтверждают это на следующий день.

Понедельник, 29 февраля

Проходит неделя с тех пор, как в один и тот же вечер обнаружили Лину Лукас и Пернелла Букера, и оба дела мало-помалу, но продвигаются. Папки набиваются свежими отчетами, а по примете балтиморского убойного, в котором насилие одного дня затмевается насилием следующего, толстая папка – это к добру. Над осторожничающими насмехается само время, поэтому детектив – памятуя об этом – посвящает драгоценные часы лучшим версиям, возит в центр вероятных свидетелей и подозреваемых в надежде, что что-нибудь да сложится. Потому что отлично знает: не успеет он проверить натянутую версию или, еще лучше, развернуть продолжительное всестороннее расследование, как на стол ляжет новая папка. Но почему-то Рича Гарви, будто он какой-то особенный, закон убывающей доходности никогда не касался.

– Он как пес с костью, – однажды с гордостью сказал о нем Роджер Нолан другому сержанту. – Если получает дело и по нему есть хоть что-то, он его уже не отпустит.

Конечно, так Нолан говорит только другим сержантам; Гарви он ничего подобного в жизни не скажет, обычно прибегая к вымыслу о том, будто это норма – бросать дело, только когда исчерпаны все возможности. На самом деле нет ничего дальше от нормы. Ведь реальность такова, что после пятидесяти, шестидесяти или семидесяти убийств, сценарий «дохлый черный в подворотне» начинает надоедать. И ничего не удручает детектива больше, чем когда он возвращается в офис, вбивает имя жертвы в компьютер и получает распечатку уголовной истории на пять-шесть страниц, целый свиток до пола. В отделе убийств выгорание – это не профессиональный риск, а психологическая гарантия. Эта зараза, перескакивающая от детектива на его напарника, а от напарника – на всю бригаду, этот настрой «да всем насрать» угрожает не расследованиям с настоящими жертвами – они-то на самом деле часто исцеляют от выгорания, – а скорее расследованиям, где покойник ничем не отличается от своего убийцы. Коан американского детектива: слышен ли звук падающего наркодилера в Западном Балтиморе, если рядом никого нет?

После четырех лет в убойном и тринадцати в полиции Гарви – один из немногих обитателей отдела, у кого еще остался иммунитет к этому вирусу. О чем-то говорит уже то, что большинство детективов после многих лет в окопах не помнят старых дел, а Гарви сходу скажет, что из двадцати пяти – двадцати шести дел, которые он вел как старший, число висяков можно пересчитать по пальцам одной руки.

– И сколько их?

– Вроде четыре. Не, пять.

Статистику он ведет не из-за тщеславия – просто это его планка. Решительный, агрессивный, до ужаса дотошный Гарви любит расследовать убийства; более того, он до сих пор принимает висяк или слабую сделку с подозреваемым за личное оскорбление. Одно это делает его динозавром, последним осколком этики, сгинувшей поколение-другое назад, когда максима «если не получилось с первого раза, пробуй еще и еще» сменилась во всех муниципальных органах Балтимора более лаконичным «это не мое дело», а потом еще более категоричным «всякое бывает».

Рич Гарви – ходячий анахронизм, продукт воспитания Среднего Запада, где про «Маленький паровозик, который смог» не шутят. Именно Гарви легко забудет о приличиях и дипломатии, чтобы вправить мозги прокурору, когда второй степени и двадцатки откровенно мало, и заявит помощнику прокурора штата, что любой юрист, который ловит мух, не удовольствуется чем-то меньше первой степени и пятидесяти. Именно Гарви является на работу с диким гриппом, а потом вкалывает по делу об убийстве тупым предметом в Пигтауне, потому что – ну, раз уж приехал, можно и вызов принять. И именно Гарви распечатал цитату Вернона Геберта, комиссара нью-йоркской полиции и эксперта по расследованию убийств, «Помните, мы работаем на Бога», чтобы приклеить у себя над столом и раздать всему офису. Наделенный острым чувством юмора, Гарви и сам понимает, что на фоне прочих девизов гебертовский – напыщенный и мелодраматичный. Понимает, но ничего поделать с собой не может; даже наоборот, любит его из-за этого еще больше.

Он родился в Чикаго, в ирландском районе рабочего класса, единственный сын продажника из ретейлера, работавшего с каталогом «Шпигеля». Его отец процветал – как минимум пока компания не сочла эту должность лишней, – и семье хватило средств сбежать в пригород, когда в конце 1950-х их старый район начал приходить в упадок. Старший Гарви перенес свои амбиции на сына и любил представлять его будущим начальником отдела продаж – может, и в «Шпигеле»; Гарви был не согласен.

Пару лет он учился в маленьком колледже Айовы, потом закончил курс криминологии в Кентском университете. В 1970-м, когда Национальная гвардия дала в кампусе в Огайо смертельный залп по толпе протестующих из-за войны во Вьетнаме, Гарви держался от волнений подальше. Как и многие студенты, он смотрел на войну с сомнением, но в тот день, если бы кампус не закрыли из-за стрельбы, сидел бы в первом ряду и вел конспект. Этот молодой человек, не шедший в ногу со временем, мечтал о карьере полицейского в эпоху, когда правоохранение не то чтобы будоражило воображение американской молодежи. У Гарви был свой взгляд на вещи. Он считал, что в полиции интересно будет всегда. И даже в самый страшный экономический кризис для копа найдется работа.

Но после выпуска последний логический довод отказывался подтверждаться. В середине семидесятых найти вакансии было непросто – из-за инфляционной экономики многие департаменты полиции проводили сокращения. Женившись на одногруппнице, Гарви устроился охранником в компанию «Монтгомери Уорд». Только почти год спустя, в 1975-м, он услышал, что в Балтиморе набирают патрульных, предлагая прибавки и льготы для выпускников вузов. Они с женой переехали на юг, в Мэриленд, и осмотрели город и прилегающие округа. Во время тура по ласковым живописным долинам и просторным коннозаводческим фермам на севере округа Балтимор они влюбились в Чесапикский регион. Вот здесь, сказали они, можно растить детей. Затем Гарви уже в одиночку устроил тур по городским трущобам – восточная сторона, западная, юг Парк-Хайтс, – присматриваясь к местам, где будет зарабатывать на хлеб.

Из академии он попал в Центральный район, где стоял на посту на пересечении Брукфилд и Уайтлок. Дел хватало: Резервуар-Хилл в конце семидесятых был таким же захудалым районом, как и десять лет спустя, когда там в переулке нашли Латонию Уоллес. Макларни помнит Гарви из времен, когда оба служили в Центральном; помнит и то, что Гарви, вне всяких сомнений, был лучшим в его группе. «Он ездил на вызовы и был готов драться», – говорил Макларни, отмечая два поистине важных качества для патрульного.

Голодный до работы, Гарви бойко поднимался по карьерной лестнице: шесть лет в Центральном, еще четыре – самым надежным детективом по ограблениям в отделе преступлений против собственности, потом перевод в убойный. Прибыв в июне 1985-го, вскоре он стал жемчужиной группы Роджера Нолана. Кинкейд – ветеран, Эджертон – стильный одиночка, но львиную долю вызовов разгребал Гарви, с готовностью объединяясь с Макаллистером, Кинкейдом, Боуменом и вообще любым теплым телом, приезжавшим на свежее убийство. Должно что-то говорить уже то, что, когда остальные детективы в группе принялись жаловаться на загрузку Эджертона, Гарви часто отвечал всем без следа сарказма, что лично он не в претензии.

– Гарри все равно будет делать по-своему. Ничего, мне же больше достанется, – говорил он так, будто в Балтиморе убийство каким-то образом стало дефицитным товаром.

Он искренне любил расследовать убийства. Любил места преступлений, любил ощущение погони, ловил подростковый кайф от щелчка наручников. Даже само слово любил, что было заметно всякий раз, когда он возвращался с очередного места преступления.

– Что там у тебя? – спрашивал Нолан.

– Убийство, господа.

Подкидывайте ему свеженькое каждые три недели – и он доволен. Подкидывайте еще больше – и он как сыр в масле катается. В один период полуночного дежурства летом 1987-го Гарви и Дональд Уорден приняли пять убийств за пять дней, причем три из них – за одну ночь. Та самая полуночная смена, когда детектив уже путает, какие свидетели по какому делу приехали. («Так, теперь поднимите правую руку те, кто здесь с Эттинг-стрит».) И все же четыре из пяти раскрыли, и Гарви со Здоровяком еще долго вспоминали эту неделю с удовольствием.

Но спроси любого другого детектива, кто лучший на месте преступления, и он назовет Терри Макларни, Эдди Брауна, Кевина Дэвиса из стэнтоновской смены и напарника Гарви – Боба Макаллистера. Спроси, кто лучше ведет допрос, – и в список войдут Дональд Кинкейд, Кевин Дэвис, Джей Лэндсман и, может, Гарри Эджертон, если сослуживцы будут в настроении включить в голосование известных бунтарей. Лучшие при выступлении на открытом судебном слушании? Обычные номинанты – Лэндсман, Уорден, Макаллистер и Эджертон. Лучший на улице? Уорден, тут и говорить нечего, и с небольшим отрывом – Эджертон.

А как же Гарви?

– Вот черт, точно, – скажут коллеги, словно только что вспомнив. – Отличный детектив.

Почему?

– Он их не бросает.

Для детектива убойного не бросать дело – уже полпобеды, и сегодня, с приездом в отдел убийств Роберта Фрейзера, полиция близится к победе в сражении за Лину Лукас и Пернелла Букера.

Фрейзер – высокий и худой, темнокожий, с глубоко посаженными карими глазами под высоким покатым лбом, над которым начинают образовываться залысины. Двигается он как тот, кто годами выживал на уличных углах: скользит по коридору шестого этажа к допросным привычной сутенерской походкой – плечи и бедра лениво толкают тело вперед. Почти все время жутко таращится, добавляя жути тем, что редко моргает. Говорит глубоко и монотонно, его предложения лаконичны, намекая, что он аккуратно подбирает слова – либо что у него их небольшой запас. Роберт Фрейзер в свои тридцать шесть – сталевар на полставки, вышедший по УДО, и он может считать свое мелкое предприятие по продаже кокаина чем-то вроде второй карьеры; предыдущая стажировка в вооруженных ограблениях резко прервалась шестилетним тюремным сроком.

Все вышеперечисленное неимоверно радует Гарви по той простой причине, что Роберт Фрейзер отлично годится на роль убийцы.

Пустяк, но такие пустяки всегда делают расследование стоящим. Ведь по большей части те, кто сидит на скамье подсудимых в окружном суде Балтимора, на первый взгляд редко выглядят способными на безрассудное уничтожение человеческой жизни, и даже после сорока-пятидесяти дел в сердце любого детектива все еще шевелится слабое разочарование, когда виновный в невероятных злодействах кажется не опаснее кассира «7-элевен». Алкоголики, наркоши, матери на вэлфере, без пяти минут шизики, черные парни и девчонки в дизайнерских спортивных костюмах – галерея балтиморских убийц, за редким исключением, не самая устрашающая компания. Но во Фрейзере с его низким раскатистым голосом и пустым взглядом есть что-то мелодраматичное. Будто большой калибр специально для таких, как он, и придумывали.

И все это как рукой снимает, когда он входит в допросную. Потому что стоит Фрейзеру сесть за стол напротив Гарви, как он с полной готовностью рассказывает о смерти подружки. Более того, он готов назвать вероятного подозреваемого.

Конечно, он решил добровольно явиться в отдел по расследованию убийств только после недели плотной работы Гарви и Дональда Кинкейда, вписавшегося в дело младшим детективом, когда на Дэйва Брауна легло другое убийство. В поисках рычага давления детективы вывалили на улицу грязное белье Фрейзера, когда пришли к нему домой на Файет-стрит и стали спрашивать жену о его рабочих часах, привычках и связи с наркотиками, после чего достали козырь.

– Вам известно, что у него был роман с Линой?

Насколько эти известия возмутили женщину, неясно; она сама сказала, что их брак знавал и лучшие времена. Так или иначе, она не торопилась предоставить мужу алиби на ночь убийства. И начальство завода в Спэрроус-Пойнте сообщило на следующий день детективам, что перед убийством Фрейзера не видели на смене два дня подряд.

Затем прошлым вечером подозреваемый сам позвонил Гарви в отдел убийств и заявил, что обладает информацией об убийстве Лины и желает немедленно встретиться с детективами. Но к полуночи он так и не явился, и Гарви поехал домой. Через час Фрейзер подошел к будке охранника у гаража и попросил отвести его к детективам. С ним поговорил Рик Рикер – не дольше, чем было нужно, чтобы понять: Фрейзер под кайфом, а судя по зрачкам, выделывавшим боливийскую самбу, сегодня он, видимо, кайфовал от кокаина. Рикер позвонил домой Гарви: они решили отменить допрос и велели Фрейзеру явиться чистым.

Но перед уходом Фрейзер задал вопрос, показавшийся Рикеру любопытным:

– Ее же застрелили и зарезали, да?

Может, он услышал это на улице. Может, нет. Рикер написал для Гарви отчет и включил этот момент.

Теперь, при повторном визите в штаб, Фрейзер с виду не только полностью осознает свое окружение, но и искренне интересуется смертью подружки. За полтора часа допроса с Гарви и Кинкейдом он задает не меньше вопросов, чем они ему, и добровольно предлагает немало сведений. Откинувшись на спинку стула и слегка покачиваясь, он рассказывает, что, хотя у него есть жена и вторая любовница в По-Хоумс, какое-то время он встречался с Линой Лукас. Еще Фрейзер заявляет, что они редко ссорились и что ему не меньше полиции интересно, кто ее убил и украл его кокаин из комода.

Да, признается он, Лина часто хранила для него наркотики в квартире на Гилмор-стрит. Держала их в пачке риса, лежащей в сумочке в комоде. Он уже узнал от семьи, что убийца забрал все, что у нее было.

Да, он приторговывал кокаином и немножко героином, когда не работал на заводе в Спэрроус-Пойнте. Он не собирается зря тратить время на вранье. С продаж ему хватало на жизнь, в основном он торговал у низких многоквартирников По-Хоумс, но это же не постоянка.

Да, у него есть оружие. Револьвер 38-го калибра, но даже не заряженный. Он оставляет его на хранении у второй подружки на Эмити-стрит. Она прячет оружие для Фрейзера, там оно сейчас и находится.

Да, он слышал и про отца Винсента Букера. Он не знал Пернелла Букера лично, но слышал, что в обоих убийствах стреляли из одного пистолета. Действительно, Винсент какое-то время работал на него, реализовывал наркоту. Но пацан часто тупил с деньгами и имел дурную привычку утаивать прибыль, так что Фрейзер счел необходимым его уволить.

Да, Винсент заходил к Лине. Более того, Фрейзер частенько посылал его за травой, пакетиками или бодягой. Лина его впускала, потому что знала, что он работает на Фрейзера.

Гарви переходит к сути:

– Фрейзер, расскажи о той ночи, что можешь.

И тут он тоже только рад помочь, да и почему нет? В конце концов, в последний раз он видел Лину живой в воскресенье, в вечер убийства, когда был с ней на Гилмор-стрит. Весь вечер воскресенья он провел в десяти кварталах оттуда, в проджектах на Эмити-стрит, где его новая подружка закатила званый ужин для нескольких друзей. Омар, крабы, початки кукурузы. Там он оставался всю ночь, с семи или восьми часов. Ночевал с подружкой, вышел только утром. По дороге на работу заглянул к Лине и увидел, что дверь в ее квартиру открыта, но он уже опаздывал – и, когда никто не отозвался на звонок, не стал заходить. Во второй половине дня еще пару раз звонил Лине домой, но ответа не дождался, а к вечеру туда уже слетелась полиция из-за убийства.

И кто, спрашивает Гарви, может подтвердить твое местонахождение в воскресенье вечером?

Ни-Си – то есть Дениз, его новая девушка. Они были вместе на Эмити-стрит всю ночь. И, конечно, его видели гости. Пэм, Аннетт, еще парочка.

Тут Фрейзер упоминает и о юном Винсенте Букере – он пришел на Эмити-стрит в разгар вечеринки, постучавшись около десяти и позвав Фрейзера. Они пару минут поговорили на крыльце, и Фрейзер заметил, что у того нервный и всклокоченный вид. Он спросил парня, что случилось, но тот пропустил вопрос мимо ушей и попросил кокаин. Фрейзер спросил, есть ли у него деньги; тот сказал, что нет.

Тогда Фрейзер ответил, что на нет и наркотиков нет, особенно если учесть, что парень постоянно тупит с деньгами. По словам подозреваемого, юный Винсент разозлился и скрылся в ночи.

Под завершение допроса звучит еще одно наблюдение о Букере:

– Не знаю, как у него были дела с отцом, но с тех пор, как старика нашли мертвым, Винсент особо не огорчается.

Винсент спал с Линой?

Фрейзера вопрос удивляет. Нет, отвечает он, ему об этом он неизвестно.

Винсент знал, где Лина держит дурь?

– Да, знал.

– Ты готов пройти детектор лжи – полиграф?

– Наверное. Если надо.

Гарви не знает, что и думать. Если Винсент не встречался тайно с Линой Лукас, ничто не объясняет ее наготу или горку одежды у кровати. С другой стороны, между Фрейзером и стариком Букером нет никаких очевидных связей – хотя оба убийства определенно совершил один человек одним и тем же оружием.

Детектив задает еще несколько вопросов, но когда тебе отвечают на все, что ты ни подкидываешь, мало что можно сделать. В знак доброй воли он просит Фрейзера принести свой пистолет.

– Принести вам? – переспрашивает Фрейзер.

– Ага. Просто принеси.

– А вы меня закатаете.

– Не закатаем. Даю слово. Просто разряди и приноси, мы на него глянем.

Фрейзер нехотя соглашается.

В конце допроса Гарви берет блокнот и провожает гостя в коридор.

– Ладно, Фрейзер, спасибо, что пришел.

Тот кивает, потом поднимает желтый пропуск посетителя, выданный на охране.

– А чего…

– Просто отдашь в будке на выходе из гаража.

Гарви идет со свидетелем к лифту, но задерживается у кулера с водой. Почти для проформы напутствует наполовину предупреждением и наполовину угрозой:

– Я тебе отвечаю, Фрейзер: если ты что-то недоговариваешь, сейчас самое время одуматься, – Гарви бесстрастно смотрит на него. – Потому что если это все туфта, то тебе же будет хуже.

Фрейзер думает, потом качает головой.

– Я рассказал все, что знал.

– Ну ладно, – говорит Гарви. – Тогда до встречи.

Фрейзер недолго смотрит детективу в глаза, затем отворачивается. Его первые шаги по коридору – короткие, неуверенные, но следующие набирают скорость и ритм, и вот он уже перекатывается от бедра к плечу, от плеча к бедру, плывет на всех парусах. Из гаража Роберт Фрейзер выходит уже в полной боевой готовности к улицам.

Четверг, 3 марта

Д’Аддарио перелистывает страницу за страницей из стопки на планшете, монотонно зачитывая очередную оперативную сводку:

– …разыскивается в связи с убийством в Фэрфаксе, штат Вирджиния. Если у вас есть сведения о подозреваемых или автомобиле, позвоните в департамент Фэрфакса. Номер – в телетайпе.

Что еще? – говорит лейтенант, проглядывая свежую распечатку. – Ах да, еще один телетайп из Флориды… Нет… Эм-м, проехали. Он уже трехнедельной давности.

Хорошо, и последнее… После проверки отдела контроля меня просили известить вас, чтобы вы записывали номера топливных карт, даже если ими не пользуетесь.

– Зачем? – спрашивает Кинкейд.

– Им нужно знать номер топливной карты.

– Зачем?

– Политика такая.

– Господи, когда уже пенсия, – в отвращении шутит Кинкейд.

Д’Аддарио прерывает общий смех.

– Ладно, теперь к вам хочет обратиться полковник.

Ну, думает каждый присутствующий коп, видать, совсем пиздец настал. Глава угрозыска Дик Лэнэм редко обращается к конкретной группе по конкретному делу; для того Бог придумал капитанов и лейтенантов. Но, очевидно, теперь из-за уровня раскрываемости, с каждым прошедшим днем достигающего новых глубин, кривятся даже полковники.

– Просто хотел сказать вам пару слов, – начинает Лэнэм, оглядывая комнату. – Сразу скажу: я полностью доверяю этому отделу… Знаю, сейчас у вас непростые времена. Вообще-то весь год был непростым, но ваш отдел повидал и не такое, и я не сомневаюсь, что вы вернетесь в форму.

Пока детективы неловко ерзают и таращатся в пол, Лэнэм продолжает речь, проходя по тонкой грани между восхвалениями и открытым признанием некрасивой истины, понятной всем присутствующим: отделу по расследованию убийств Балтиморского полицейского департамента устраивают разбор полетов.

И бог с ним, с делом Латонии Уоллес или даже, если на то пошло, расследованием Монро-стрит, все еще висящими над душой. В этих случаях департамент хотя бы может сказать, что отреагировал как положено, бросил людей и сверхурочные часы на поиски подозреваемых – и Лэнэм об этом упоминает в поисках ложки меда.

– Любой, кто слышал об этих расследованиях хотя бы краем уха, знает, как тщательно они велись, – говорит он собравшимся.

И бог с ними, с утренними газетными статьями, где NAACP в открытом письме мэру громит балтиморский департамент за то, что в нем не прекращаются расистские оскорбления и – что утверждалось совершенно бездоказательно – слишком медленно раскрываются преступления с черными жертвами.

– Даже не хочу говорить, что думаю об этих обвинениях, – заявляет полковник.

– Но давайте признаем, – переходит он наконец к делу, – раскрываемость очень низкая, и если мы не найдем вам подмогу, то будет трудно поднять ее до нужного уровня. Особенно если случится еще одна ночь, вроде вчерашней… А главное, пора уже раскрыть эти чертовы убийства женщин на Северо-Западе.

Все неловко поеживаются.

– Мы с капитаном поговорили и решили привлечь людей с шестого этажа в помощь старшим детективам по этим делам… Но я хочу, чтобы вы понимали: это особые меры в тяжелые времена. Все верят в назначенных детективов.

Ну, что ж, – говорит полковник, стараясь закончить на светлой ноте, – у нас хотя бы не так плохо, как в Вашингтоне.

Затем Лэнэм кивает Д’Аддарио, и тот дает слово главам отделов ограблений и сексуальных преступлений.

– Это все? – говорит Д’Аддарио. – Лейтенант, вам есть что добавить? Джо?.. Вольно.

Инструктаж заканчивается, и дневная смена разбивается на группки детективов: кто-то спорит и торгуется из-за «кавалеров», кто-то едет в городской суд, кто-то перешучивается у кофемашины. День как день – но теперь в смене Д’Аддарио все понимают, что достигли дна.

Сейчас уровень раскрываемости – то есть убийств, завершившихся арестом, – 36 процентов, и он продолжает падать. Сказать, что это угроза положению Гэри Д’Аддарио, – ничего не сказать. Доска, озаботившая Его величество еще шесть недель назад, продолжала заполняться нераскрытыми убийствами, и именно на стороне Д’Аддарио имена жертв написаны красным. Из двадцати пяти дел трех групп Ди раскрыты всего пять; тогда как смена Стэнтона разобралась с десятью из шестнадцати.

Конечно, у любой флуктуации есть уважительные причины, но для начальства по гамбургскому счету значение имеет только одно: детективы Стэнтона знают, кто убил их жертв; люди Д’Аддарио – нет. И без толку объяснять, что три пятых убийств Д’Аддарио связаны с наркотиками, а семь из раскрытых сменой Стэнтона – бытовуха или другие ссоры. Не поможет и довод, что двумя-тремя делами пожертвовали ради спецгруппы по делу Латонии Уоллес или что у Дэйва Брауна есть ордер по одному из убийств Миллигана, а у Гарви – неплохой шанс одним махом разобраться с делами Лукас и Букера.

Все это – комментарии, и талмудический поубийственный анализ доски ни черта не значит, когда речь заходит о раскрываемости. Истинная ортодоксия любого современного департамента полиции – пылкое поклонение статистике. Капитаны становятся майорами, майоры – полковниками, а полковники – замами, только когда цифры приятны глазу; а когда нет, начальство распирает от возмущения, как прогнившую трубу канализации. В свете этой истины, которую все выше сержанта считают самоочевидной, Д’Аддарио в беде – и не только из-за сравнения со Стэнтоном, но и из-за сравнения с ожиданиями.

Раскрываемость убийств в Балтиморе падает уже семь лет – от 84 процентов в 1981-м до 73,5 процентов в 1987-м. К счастью для карьер нескольких руководителей, еще ни разу убойный не ронял ее ниже среднего показателя по стране, который тоже опускается – с 76 процентов в 1984-м до 70 процентов в 1987-м.

Балтиморский отдел поддерживает раскрываемость на плаву как упорной и ударной работой, так и аккуратными манипуляциями. Тот, кто сказал, что есть ложь, большая ложь и статистика, легко бы мог выделить данные правоохранительных органов в отдельную категорию. Любой, кто провел в отделе планирования и исследований департамента больше недели, скажет вам, что раскрытие ограбления еще не значит, что кого-то арестовали, а рост уровня преступности связан не столько с наклонностями горожан, сколько с желанием департамента повысить бюджет. Раскрываемость убийств тоже подвержена незаметным видам манипуляций – причем в соответствии с нормами ФБР о единообразной статистике преступлений.

Учтем, что дело считается раскрытым вне зависимости от того, дошло оно до большого жюри или нет. Главное – кого-то посадили, а уж на неделю, месяц или пожизненное – не так неважно. Если на слушании обвинения снимаются за неимением улик, если большое жюри отказывается выдавать обвинительный акт, если прокурор решает отклонить дело или перенести его в реестр неактивных либо приостановленных, убийство все равно числится раскрытым. Для таких бумажных раскрытий у детективов есть поговорка: «Приостанови и забудь».

Учтем и то, что федеральные директивы позволяют заносить в статистику одного года раскрытое дело предыдущего. И это, конечно, правильно: признак любого хорошего отдела убийств – нежелание бросать дела двух-, трех— или пятилетней давности; и раскрываемость обязана отражать это упорство. С другой стороны, те же директивы не требуют включать преступление непременно в статистику текущего года – это вполне понятно, ведь оно произошло в предыдущем. Следовательно, теоретически американский отдел убийств из 100 новых убийств может раскрыть 90, а потом закончить 20 дел из прошлых лет и показать раскрываемость в 110 процентов.

Из-за такой ловкости рук каждый конец года – целое приключение по статистическому балансированию. Если раскрываемость высокая, начальник смены или сержант группы, знающие свое дело, могут припасти декабрьский арест до января, чтобы начать следующий год с форой. И наоборот, если раскрываемость низковата, начальник может помедлить две-три недели, чтобы январские раскрытия декабрьских дел пошли задним числом. Номинальные раскрытия и фокусы с календарем способны прибавить отделу 5-10 процентов на бумаге, но, когда уходит в пике истинная раскрываемость, тут уже никакое статистическое волшебство не поможет.

В этом-то и заключалась беда Д’Аддарио – и за прошедшие сутки она стала только хуже. Его детективам подвалило пять свеженьких убийств, из них – только один данкер. В этом деле Кинкейда фигурировал пятидесятидвухлетний мужчина, лежащий на полу квартиры на Фултон-авеню. Ему раскроил череп во время ссоры молодой человек – жилец, демонстрировавший утюгом закон физики, согласно которому два предмета не могут занимать одно пространство в отдельный момент времени. Но в прошлую полуночную смену все шло не так гладко: Макаллистер и Боумен получили убийство тупым предметом на Северо-Востоке всего за несколько часов до того, как Боумен узнал, что его жертва огнестрела трехдневной давности сыграла в ящик в Университетской больнице. Ни там, ни там – ни намека на подозреваемого, с чем в тот же вечер столкнулся и Фальтайх, когда словил перестрелку с летальным исходом на Уобаш-авеню.

Но это все только прелюдия к действительно серьезному делу: в лесопарке на северо-западной окраине города нашли труп очередного таксиста. Став пятнадцатым убийством таксиста за восемь лет, избиение работника «Чекер Кэб» разрослось до «красного шара» – и не только потому, что городу негоже одобрять открытый сезон охоты на таксистов, но и потому, что жертва была женщиной. Найдена голой ниже пояса. Убита. На Северо-Западе Балтимора.

Считая ее, с декабря в этом районе произошли уже шесть убийств женщин, и все – висяки. Дела явно не связаны между собой: два из них – изнасилования и убийства с заметно отличающимися характеристиками, еще два – убийства из-за наркотиков, одно – по всей видимости, ссора, и последнее – ограбление и возможное изнасилование. Но серия висяков уже привлекла внимание газетчиков, и поэтому покойницы Северо-Западного района вдруг приобрели в глазах начальства высокую значимость.

Словно признавая внезапную уязвимость, Д’Аддарио лично ездил на место убийства таксистки. Как и капитан. Не говоря уже о начальнике Северо-Запада и главе пресс-службы департамента полиции. У Дональда Уордена был выходной, но остальная группа Макларни приняла вызов: Рик Джеймс – как старший следователь, Эдди Браун – как младший. Джеймс не переживал из-за отсутствия Здоровяка, потому что считал каждый час переработки и уже только по этой причине явился бы на любое новое убийство. Он три недели ныл за своим столом у входа в офис, проклиная каждый звонок и мысленно умоляя, чтобы диспетчеры подкинули ему крупное дело – «красный шар» с огромными сверхурочными.

– Звонят… Я возьму! – кричал он каждый раз, хватая трубку на первом же гудке. И затем, упавшим голосом: – Эджертон, первая линия. Это вроде твоя жена.

Древние греки любили говорить, что боги наказывают человека, отвечая на его молитвы; так на Паудер-Милл-роуд на шею Джеймсу повесили каменный худанит. На краю тропинки в лесопарке лежала ничком черная женщина тридцати лет в одной только коричневой куртке с надписями «Чекер кэб» и «Карен» по сторонам груди. Ни кошелька, ни сумочки, ни документов, хотя туфли, штаны и трусики лежали рядом с телом. Через три часа после ее обнаружения патрульный округа Балтимор нашел такси «Чекер» № 4 на полуподвальной стоянке в Оуингс-Миллсе – от десяти до двенадцати километров на запад от границы города. Брошенная с включенными габаритными огнями машина привлекла внимание соседей; представители компании подтвердили, что ни такси № 4, ни его водительницу Карен Рене Смит не видели и не слышали с девяти часов утра. Скоро ее успешно опознали.

Случай Карен Смит ничем не напоминал предыдущие убийства на Северо-Западе, но спорить о таких нюансах с истерящим начальством – пустое дело. На следующий день полковник уже трубит сбор и, стараясь не показывать неверие в силы убойного, поручает создать спецгруппы по каждому нераскрытому убийству женщин. За сутки отдел укрепят еще десятком патрульных и детективов из других подразделений угрозыска – придадут по двое каждому из шести старших следователей. Допросную дополнительного офиса превратят в тесный командный пост с картами, схемами, фотографиями жертв, коробками для входящих и исходящих документов. Распечатают объявления с вознаграждением за информацию об убийствах, чтобы распространять в соответствующих районах.

Старшим детективам полагается бросить лишних людей на поиск новых улик и изучение зацепок. Полагается поставить убийства на Северо-Западе в приоритет и – из-за недавней газетной статьи, намекнувшей на возможное появление серийного убийцы, – не упустить ничего, что может их связывать.

Одно из шести дел – убийство Бренды Томпсон, которую ударили ножом в спину в «додже» в начале января, – конфликтует с другим приоритетом, Латонией Уоллес. Гарри Эджертон – старший следователь по убийству Томпсон и младший по убийству девочки. В результате дело Томпсон отдают Бертине Сильвер.

По этому поводу Эджертон и его сержант Роджер Нолан недолго спорят с Д’Аддарио и капитаном, утверждая, что ни к чему менять коней на переправе только ради создания вида бурной деятельности. Эджертон знает дело и фигурантов, а самое главное – наладил рабочие отношения с лучшим подозреваемым, молодым наркодилером, который толкал наркоту для Бренды и был ей должен. Пацан уже согласился на пару длительных допросов. Эджертон заявляет, что убийству Томпсон два месяца, и все, что сейчас может сделать спецгруппа, легко можно сделать без нее через две, три или четыре недели – после того, как разберутся с делом Латонии Уоллес.

На стороне Эджертона – мудрость и традиция отдела убийств, гласящие, что никто не знает убийство лучше детектива, осмотревшего место преступления. Но начальников не переубедить. Департамент полиции – зверь реагирующий, и, когда газеты и телевидение злорадствуют из-за серии убийств на Северо-Западе, традиции и мудрость теряют в цене. Дело Томпсон уходит Берт Сильвер.

Во времена поспокойнее Эджертон пожаловался бы лично Д’Аддарио, но сейчас, когда у лейтенанта и самого хватает проблем, это бессмысленно. Латония Уоллес, раскрываемость ниже плинтуса, убийства на Северо-Западе – для Д’Аддарио все это поводы понервничать. По расследованию Уоллес уже состоялась встреча с полковником и замкомиссара Малленом – часовой брифинг, где Лэндсман вкратце очертил действия детективов и затем отвечал на вопросы, пока начальники не успокоились. Очередное па в политическом балете департамента, но Д’Аддарио должен понимать, что, если раскрываемость не вырастет, выступление Лэндсмана предоставит не более чем временную передышку.

Если бы Д’Аддарио поддерживал отношения с капитаном, все было бы не так страшно. Однако в последнее время конфликт, тлевший месяцами, вдруг вспыхнул. Проще говоря, капитан не хочет видеть Д’Аддарио на посту лейтенанта смены; об этом уже говорит решение исключить его из расследования Монро-стрит. А теперь, с такой низкой раскрываемостью, у капитана есть и повод – если только Д’Аддарио, как кот с канарейкой в пасти, не притащит полковнику свежую победу по одному из крупных дел или хотя бы намек, что раскрываемость идет в гору. И никого не волнует, что он на своем месте уже восемь лет; начальство редко видит дальше последнего «красного шара», и в результате иерархия департамента часто сводится к вечному вопросу реальной политики: а что ты мне сделал хорошего?

Если раскрываемость хорошая, если «красные шары» не становятся висяками, то Д’Аддарио может вертеть сменой как вздумается. Говоришь, твои детективы и сержанты могут поступать по своему усмотрению? Это же, очевидно, яркий пример лидера, доверяющего подчиненным. Говоришь, предоставляешь сержантам самим натаскивать и наказывать своих людей? Очевидно, этот человек знает о важности делегирования ответственности. Говоришь, плата за сверхурочные на 90 процентов превышает бюджет? Ну и ничего, все мы помним, без чего нельзя приготовить омлет. Еще и оплата за выступления в суде? Так это только доказывает, что до суда доходит больше убийств. Но упусти раскрываемость – и вдруг образ лейтенанта преображается в портрет того, кто не способен руководить и поддерживать дисциплину, командира, слишком много дающего на откуп подчиненным, менеджера, не следящего за бюджетом.

В полуночную смену перед тем, как полковник дал краткую речь, пять-шесть детективов в административном офисе плавали в море бумажной работы из-за свежей эпидемии возбужденных дел. Эдди Браун, Джеймс, Фальтайх, Кинкейд, Нолан – настоящий срез общества, сборище ветеранов, повидавших на своем веку как хорошие времена, так и плохие. Неизбежно речь зашла о том, правда ли этот год скатится. Кто-то говорил, что в итоге год всегда выравнивается, что на каждую полосу стопроцентных худанитов выпадает урожай данкеров. Другие отмечали, что раскрываемость была бы повыше, если бы смена приберегла пару раскрытий с декабря, чтобы укрепить статистику текущего года. Но что ни говори, а никто не вспомнил, когда в последний раз раскрываемость падала до 36 процентов.

– И я вам так скажу, – заявил Фальтайх, – у меня такое чувство, что дальше только хуже.

– О, намного хуже, – согласился Нолан. – Мы уже давно ходим по краю, теперь пришла расплата.

И вдруг все бросили печатать или подшивать – голоса состязались в перечислении давних обид. Жаловались на оборудование, на машины без раций и на городской департамент, до сих пор не предоставивший полиграф для уголовных расследований, из-за чего детективам приходится побираться у полиции штата. Жаловались на сокращение сверхурочных, на нежелание департамента оплачивать подготовку к суду, чтобы хорошие дела не рассыпались за месяцы между арестом и слушанием. Жаловались на нехватку денег для информаторов и, соответственно, нехватку информаторов. Жаловались на то, что трасологи и баллистики не успевают за преступлениями, на то, что прокуратора больше не обвиняет в лжесвидетельстве перед большим жюри, на то, что прокуроры слишком часто разрешают свидетелям менять показания. Жаловались на растущее число убийств из-за наркотиков, на то, что давно минули дни бытовых данкеров и раскрываемости в 90 процентов с гаком. Жаловались, что звонят после убийств уже не так активно, что меньше людей готовы рискнуть и выступить свидетелями насильственного преступления.

Как вентилирование негатива – крайне успешное упражнение. Добрых сорок минут спустя компания все еще оттаптывалась на любимых врагах:

– Гляньте на Вашингтон, – сказал Браун. – А ведь до него и пятидесяти километров не будет.

Для детектива совместное расследование с отделом убийств округа Колумбия вдруг стало синонимом командировки в ад. В 1988-м Вашингтон уверенно претендовал на звание столицы убийств США; всего-то два года назад Вашингтон и Балтимор заявляли одинаковые уровни и боролись за десятую строчку в рейтинге самых опасных для жизни городов. А теперь, после эпидемии кокаина и череды ямайских нарковойн в Северо-Западном и Юго-Восточном квадрантах, полиция Колумбии столкнулась с уровнем убийств вдвое выше, чем в Балтиморе. В результате вашингтонский убойный, когда-то один из самых профессиональных в стране, заявлял раскрываемость около 40 процентов. В потоке насилия не хватало времени на продолжение старых расследований, на подготовку к суду, – оставалось только собирать трупы. Судя по тому, что балтиморские детективы узнали за прошлые контакты, мораль в отделе округа Колумбии ниже некуда.

– То же самое будет и здесь, но никто ни хрена не делает, – сказал Браун. – Вы еще подождите, когда до нас дойдет крэк. У нас уже есть проблема с ямайцами на Северо-Западе, но кого это колышет? Никого. Город просто крякнется – а департамент даже не прочухает, какого хрена случилось.

Фальтайх обратил внимание собравшихся, что отдел убийств в чем-то сам себе враг:

– Мы каждый год заявляем раскрываемость выше среднего – вот они каждый год и думают, что мы справляемся.

– Именно, – сказал Нолан.

– Поэтому, – продолжил Фальтайх, – когда мы просим больше детективов или новые машины или рации или подготовку или еще что, начальники смотрят на статистику и говорят: «Да ну на хрен, в прошлом году справлялись – и теперь как-нибудь вытянут».

– Мы так долго выживали без нифига, что теперь за это приходится расплачиваться, – сказал Нолан. – Серьезно, еще две таких ночи, как прошлая, и мы из этой ямы уже не вылезем.

– Мы и так можем не вылезти, – сказал Фальтайх. – Сейчас повезет, если поднимемся до шестидесяти процентов.

– Эй, а если не вылезем, – заметил Эд Браун, – то лейтенантом дело не ограничится. Здесь проведут генеральную уборку и многим покажут на дверь.

– Точняк, – согласился Фальтайх.

Затем Нолан погрузил комнату в молчание.

– По-моему, это вполне может быть год, – сказал он со слабой улыбкой, – когда все полетит к чертям.

Ты гражданин свободной страны, прожил сознательную жизнь в краю гарантированных гражданских свобод, и вот теперь совершаешь насильственное преступление: как следствие, тебя заломали, притащили в полицейский участок и водворили в клаустрофобную каморку с тремя стульями и столом, но без окон. Там ты сидишь где-то полчаса, пока не входит с шариковой ручкой и тонкой стопкой линованных листов детектив – человек, которого ты никогда не встречал, человек, которого невозможно принять за друга.

Он предлагает сигарету – не твоей марки – и начинает непрерывный монолог, скачущий по темам еще полчаса, пока не останавливается на знакомом месте: «У вас есть право хранить молчание».

Ну конечно. Ты же преступник. У преступников всегда есть право хранить молчание. Ты как минимум раз в своей жалкой жизни сидел перед телевизором и слушал эту же самую речь в духе «оформляй их, Дэнни». Думаешь, Джо Фрайди[33] тебе врал? Думаешь, Коджак это из головы выдумал? Да нет, дружок, тут речь о священных свободах, а именно – о Пятой, мать ее, поправке и защите против самооговора, и слушай: если уж Олли Норт[34] этим не побрезговал, тебе-то зачем при первом же случае самого себя оговаривать? Еще раз: детектив полиции, человек, которому правительство платит конкретно за то, чтобы посадить тебя в тюрьму, напоминает о твоем праве молчать в тряпочку, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость.

– Все, что вы скажете или напишете, может быть использовано против вас в суде.

Эй, слышь, вынь бананы из ушей. Тебе говорят, что любые беседы с детективом в допросной могут тебе только повредить. Если б это помогало, тебе бы так сразу и сказали, правильно? Встали бы и заявили: у вас есть право не париться, потому что все, что вы скажете или напишете в этой проклятой душегубке, будет использовано в вашу пользу в суде. Нет уж, твой единственный шанс – заткнуться. Заткнуться на фиг немедленно.

– Вы имеете право в любой момент поговорить с адвокатом – перед любым допросом, перед ответом на любые вопросы или во время любых вопросов.

Очень вовремя. Ведь теперь тот, кто хочет арестовать тебя за нарушение порядка штата, говорит, что ты можешь поговорить со специально обученным профессионалом – адвокатом, читавшим соответствующие части аннотированного свода законов Мэриленда или уж хотя бы их краткое содержание. И давай по чесноку, приятель: ты только что покромсал алкаша в баре на Дандолк-авеню, но при этом ты не нейрохирург. Уж бери, что дают.

– Если вам нужен адвокат, но вы не можете себе его позволить, то вам не будут задавать вопросы, а адвокат будет назначен вам судом.

Читай: ты нищеброд. С нищебродов денег не берут.

Тут уж, если у тебя работают все доли мозга, пора сообразить, что «Дабл Джепарди»[35] это не твоя категория. Может, что-нибудь из «Юристы-криминалисты и их клиенты» за 50, Алекс?

Но только погоди, приятель, не так быстро.

– Прежде чем мы начнем, разберемся с бумагами, – говорит детектив, извлекая «Разъяснение прав», форма 69 БПД, и передавая через стол.

«РАЗЪЯСНЕНИЕ ПРАВ» – объявляет большими буквами заголовок. Детектив просит вписать свое имя, адрес, возраст, образование, затем сегодняшнюю дату и время. Когда ты с этим справляешься, он просит прочитать следующий раздел. Начинается он так: «НАСТОЯЩИМ ВЫ ИЗВЕЩАЕТЕСЬ». Читайте первый пункт, говорит детектив. Вы понимаете первый пункт?

«У вас есть право хранить молчание».

Да, это ты понимаешь. Уже проходили.

– Тогда распишитесь рядом с первым пунктом. Теперь читайте второй.

И так далее, пока не подмахнешь подпись напротив каждой строчки предупреждения Миранды. Тогда детектив велит расписаться сразу под предложением: «Я ПРОЧИТАЛ РАЗЪЯСНЕНИЕ СВОИХ ПРАВ И ПОНИМАЮ ЕГО».

Ты расписываешься, монолог продолжается. Детектив уверяет, что известил тебя о правах, потому что хочет тебя защитить, потому что его ничто не волнует так, как предоставление всяческой помощи в этот весьма запутанный и нервный момент твоей жизни. Не хочешь говорить – не надо, поясняет он. Нужен юрист – хорошо, потому что, во-первых, он не родственник того, кого ты порезал, и, во-вторых, ему заплатят за шесть часов сверхурочных, что бы ты ни совершил. Но детектив хочет, чтобы ты знал – и он-то в этом варится подольше тебя, так что уж поверь на слово: твои права хранить молчание и получить квалифицированный совет – не такая уж и радость.

Посмотрим на это так, говорит детектив, откинувшись на спинку. Как только ты звонишь юристу, сынок, мы уже ни хрена для тебя сделать не можем. Никак нет, твоим друзьям в городском отделе по расследованию убийств придется запереть тебя одного в этой комнате, и следующим твое дело уже будет читать кровосос в костюме-тройке и галстуке – суровый прокурор из отдела насильственных преступлений с официальным званием «помощник прокурора штата в городе Балтиморе». И тогда помоги тебе Господь, сынок, потому что эта бессердечная тварь упечет в газовую камеру такого амфетаминщика из О’Доннел-Хайтс, как ты, раньше, чем три слова успеешь связать. Говорить надо сейчас, прямо сейчас, когда у меня тут ручка с бумагой имеются, потому что стоит мне отсюда выйти, как все твои шансы рассказать свою версию уплывут – и я запишу все так, как мне видится. А видится мне убийство охренительно первой степени. Тяжкое преступление, мистер, – то есть такое, что если запихнуть его в жопу по самое не балуй, будет побольнее второй степени и тем более непредумышленного. Все зависит от того, что ты скажешь здесь и сейчас, дружок. А я уже говорил, что в Мэриленде до сих пор есть газовая камера? Здоровая стремная хреновина в тюрьме на Игер-стрит, до нее тут меньше двадцати кварталов. И тебе туда не захочется, ты уж поверь.

С твоих уст срывается слабый несчастный протест, и детектив откидывается на спинку, грустно качая головой.

Ты чего, сынок? Думаешь, я тебе вру? Слушай, мне вообще-то с тобой даже рассиживаться необязательно. У меня три свидетеля в трех допросных говорят, что во всем виноват ты. У меня нож с места преступления, и он уже пошел в лабораторию внизу на скрытые отпечатки. У меня брызги крови на «эйр-джорданах», которые с тебя сняли десять минут назад. А ты думал, на хрена они нам? Я, что ли, твои кеды носить буду? Ну прям. На них кровь, и, по-моему, мы с тобой оба знаем, какого типа. Слушай, дружок, я только пришел проверить, что тебе нечего сказать, пока я не составил протокол.

Ты колеблешься.

А-а, говорит детектив. Подумать хочешь. Слушай, это пожалуйста, думай сколько влезет. А у меня там в коридоре капитан стоит, уже сказал мне предъявить тебе первую степень по самые помидоры. Хоть раз в твоей жалкой никчемной жизни кто-то дает тебе шанс, а у тебя не хватает мозгов им воспользоваться. Ну ладно, хрен с ним, ты тогда думай, а я пока скажу капитану, чтобы он обождал минут десять. Этим я помочь могу. Кофе, кстати, будешь? Еще сигаретку?

Детектив оставляет тебя одного в тесной комнатке без окон. Только ты, пустой блокнот, форма 69 и… убийство первой степени. Убийство первой степени со свидетелями, отпечатками и кровью на «эйр-джорданах». Господи, ты даже не заметил кровь на собственных кроссах. Тяжкое преступление, мистер. Первая, сука, степень. А сколько лет – начинаешь задумываться ты, – сколько-сколько лет дают за непредумышленное?

После чего возвращается тот, кто хочет посадить тебя в тюрьму, тот, кто тебе не друг, и спрашивает, как кофе.

Да, говоришь ты, кофе-то нормально, но что будет, если я попрошу адвоката?

Детектив пожимает плечами. Тогда найдем тебе адвоката, говорит он. А я пойду и напечатаю документы на убийство первой степени, и с этим ты ни хрена уже не сделаешь. Слушай, дружок, я тебе шанс даю. Это же он на тебя напал, да? Ты испугался. Это самооборона.

Ты открываешь рот.

Это же он напал, правильно?

– Да, – опасливо отвечаешь ты, – это он напал на меня.

Ого, говорит детектив и поднимает руки. Минутку. Раз пошла такая пьянка, надо найти форму о правах. И куда она запропастилась? Эта хрень – как копы, никогда нет рядом, когда надо. Да вот же, говорит он и двигает тебе через стол разъяснение прав. Читай, говорит.

«Я готов отвечать на вопросы и не хочу просить адвоката. Я принимаю решение отвечать на вопросы без адвоката свободно и добровольно».

Пока ты читаешь, он выходит и вскоре возвращается со вторым детективом в качестве понятого. Ты расписываешься внизу, как и оба сотрудника.

Первый поднимает глаза от формы – они полны невинности.

– Так значит, он на тебя напал?

– Да, это все он.

Привыкай к тесным каморкам, дружок, ведь дальше тебя зашвырнут в затерянный край СИЗО. Потому что одно дело – быть мелким паршивым убийцей из Юго-Западного Балтимора, а другое – быть при этом идиотом, и с парой коротких слов ты только что вознесся на уровень истинных недоумков.

Конечная, приятель. Доигрался. Точка. И если бы детектив не был так занят записью твоей бестолковой брехни, он бы, наверное, посмотрел тебе в глаза и так и сказал. Еще дал бы сигаретку и добавил: сынок, ты воплощение невежества и только что сам себя посадил за нападение с холодным оружием с летальным исходом. Может, даже объяснил бы, что свидетели в остальных комнатах слишком пьяные, чтобы опознать собственные отражения, не то что мужика с ножом, или что лаборатория всегда с трудом снимает отпечаток с рукоятки ножа, или что твои кроссы за 95 долларов чисты как в день покупки. Если он будет в особом настроении поболтать, то пояснит, что абсолютно все, кто выходит из отдела убийств в наручниках, обвиняются в убийстве первой степени, и дальше уже юристы решают, о какой сделке договориться. Может, продолжит о том, что даже после стольких лет в убойном какая-то его частичка до сих пор поражается, когда люди говорят на допросе хотя бы слово. Чтобы это проиллюстрировать, он бы показал тебе форму 69, на которой ты только что отписал все свои права, и сказал бы: «Сюда смотри, дубина, я тебе два раза повторил, что ты по уши в говне и все, что ты скажешь, закопает тебя еще глубже». А если все это по-прежнему вне твоего понимания, он мог бы потащить твою тушку по коридору шестого этажа к табличке, где большими белыми буквами сказано «Отдел по расследованию убийств», – к той табличке, которую ты увидел первым делом, выйдя из лифта.

А теперь подумай головой: кто живет в отделе убийств? Ага. И чем зарабатывают детективы из отдела убийств? Вот то-то и оно, дружок. А ты что сегодня сделал? Человека убил.

Так чем ты, блин, думал, когда открывал рот?

Детективам в Балтиморе нравится представлять на длинной стене в большой допросной сверху открытое окошко. Или, вернее, им нравится представлять, что это подозреваемые представляют открытое окошко. Открытое окошко – это спасательный люк, Выход. Идеальный символ того, во что верят все подозреваемые, когда начинают говорить во время допроса. Все до единого воображают, что парируют вопросы правильным сочетанием алиби и оправдания; все до единого так и видят, как говорят правильные слова и потом вылезают в окошко, чтобы вернуться домой и уснуть в своей постели. Чаще всего виновный начинает искать Выход, как только попадает в допросную; в этом смысле окошко настолько же фантазия подозреваемого, насколько мистификация детектива.

Эффект иллюзии так силен, что перевирает природную вражду охотника и жертвы, преображает ее, пока она не начинает казаться отношениями скорее симбиотическими, чем неприятельскими. Это ложь, и, когда роли сыграны идеально, обман разрастается, становится масштабной манипуляцией и в итоге предательством. Потому что в допросной происходит не более чем просчитанная драма, постановка с хореографией, в ходе которой детективы и подозреваемый находят что-то общее, хотя ничего общего у них не может быть в принципе. В этом коварном чистилище виновные сами рассказывают о том, что совершили, – хотя редко в виде, предполагающем раскаяние или напоминающем однозначное признание.

На самом деле истинного катарсиса в допросной достигают только редкие подозреваемые, обычно в делах о бытовых убийствах или жестоком обращении с детьми, где свинцовый груз искреннего раскаяния может сокрушить любого непривычного к преступлениям. Но львиная доля мужчин и женщин, привезенных в центр, не ищет прощения. Ральф Уолдо Эмерсон тут правильно отметил, что для виновного акт убийства «не столь катастрофическая мысль, какой ее полагают поэты и романтики; он не смущает его и не нарушает обыденного увлечения пустяками». И хотя Западный Балтимор где-то в одной-двух вселенных от деревеньки Эмерсона в Массачусетсе девятнадцатого века, наблюдение все равно верное. Часто убийство не смущает человека. В Балтиморе оно даже день не портит.

Поэтому детективам приходится соблазнять большинство людей чем-то заманчивее покаяния. Нужно заставить их поверить, что убийство на самом деле и не убийство вовсе, что их оправдание приемлемо и уникально, что благодаря помощи детектива они отделаются только легким испугом.

Кого-то подводят к этому нелогичному выводу предположением, что они действовали в целях самозащиты или были спровоцированы на насилие. Кто-то поддается мысли, что виновен меньше своих коллег, – «я только вел машину или стоял на шухере, я же не стрелял»; или «да, насиловать я ее насиловал, но, когда остальные ее душили, отошел в сторонку», – не зная при этом, что закон Мэриленда позволяет считать всех соучастников основными исполнителями. Третьим хочется верить, что они что-нибудь выгадают от сотрудничества с детективами и признания ограниченной вины. А из множества людей, кого не заманишь в пропасть самооговора, все равно вытягивают алиби, отрицания и объяснения – то есть показания, которые можно проверять и перепроверять, пока сама ложь подозреваемого и не станет главной доказательной угрозой его свободе.

Вот почему настоящие профессионалы молчат. Ни алиби. Ни оправданий. Ни вежливого возмущения или огульных отрицаний. В конце семидесятых, когда некие Деннис Уайз и Вернон Коллинс шли ноздря в ноздрю по числу трупов, будучи лучшими киллерами Балтимора, и против них не мог выступить ни один свидетель, дошло до того, что детектив и их подозреваемые уже заучили алгоритм:

Войти в комнату.

Миранда.

Есть что сказать в этот раз, Деннис?

Нет, сэр. Просто хочу позвонить адвокату.

Ладно, Деннис.

Выйти.

Тем, кто знает машину уголовного правосудия, об этом и будет твердить любой юрист, стоящий своих денег. Скоро благодаря повторениям и знанию процесса профи выходят за пределы досягаемости полицейских допросов. И все же, как ни странно, остальной мир даже двадцать с лишним лет спустя после исторических решений по делам Эскобедо и Миранды рвется рискнуть. В результате то же правоохранительное сообщество, что когда-то называло правило Миранды от 1966 года смертельным ударом по уголовному расследованию, теперь привыкло видеть в разъяснении прав рутинный элемент процедуры – если не цивилизующее влияние на полицейскую работу, то просто предмет декора.

В эпоху, когда обычными приемами ведения допроса являлись избиения и запугивания, Верховный суд спустил решения Эскобедо и Миранды, чтобы признания и показания преступников были исключительно добровольными. В итоге правило Миранды стало «защитным средством, развевающим атмосферу принуждения при допросе», как сформулировал в мнении судейского большинства верховный судья Эрл Уоррен. От следователей требовалось извещать граждан об их правах на молчание и консультацию – не только во время ареста, но и повторно в случае, когда их можно считать подозреваемыми при допросе.

Полицейские начальники страны ответили на Миранду подлинной иеримиадой, хором взвыли, мол, обязательные предупреждения практически гарантируют, что признания станет невозможно добыть и уровень осуждаемости рухнет. И все-таки скоро это предсказание было опровергнуто – по той простой причине, что руководители правоохранительных органов – да и Верховный суд тоже, если на то пошло, – недооценили смекалку детектива.

На бумаге Миранда – благородный жест, провозглашение, что конституционные права действуют не только на общественных площадках судов, но и в закрытых полицейских участках. Миранда и сопутствующие решения создали единую концепцию прав обвиняемого и практически покончили с насилием и вопиющим запугиванием при допросах. Это, разумеется, хорошо. Но если второй задачей предупреждения Миранды было «развеять атмосферу принуждения при допросе», то оно провалилось с треском.

И слава богу. Потому что признание уголовника ни по каким меркам человеческого общения нельзя назвать добровольным. За редким исключением, к нему принуждают и подталкивают манипуляциями детективы, обученные настоящему искусству обмана. В этом и есть суть допроса, и тот, кто верит, будто преступление раскроется благодаря разговору по душам между копом и преступником – безо всякого вероломства, – будто вчера родился. Может, с нравственной точки зрения процесс допроса и сомнителен, но без него, тем не менее, не обойтись. Без возможности допрашивать подозреваемых и свидетелей детективу остаются только улики, а во многих случаях и тех кот наплакал. Проще говоря, если детектив не сможет манипулировать подозреваемым, много плохих людей выйдет на свободу.

И все же каждый адвокат знает, что у виновного нет никаких поводов говорить сотруднику полиции что угодно, и любому подозреваемому, позвонившему юристу, так и скажут, на чем все допросы и заканчиваются. Мнение суда, согласно которому далее детектив – тот самый детектив, что с таким трудом пытается обдурить подозреваемого, – обязан резко прекратить и гарантировать право человека оборвать этот процесс, можно назвать только институциональной шизофренией. Правило Миранды – это как рефери в кабацкой драке: строгое предупреждение не бить ниже пояса и не жульничать ничем не помешает дальнейшему буйству.

А как иначе? Судейской власти было бы легко проследить, чтобы в полицейском отделении не ущемлялись права подозреваемого, – достаточно всего лишь потребовать постоянное присутствие юриста. Но такая огульная гарантия прав в итоге сделает допрос как следственное действие бесполезным, оставит множество преступлений без ответа и множество виновных – без наказания. Поэтому идеалы слегка разбавлены – причем небольшой ценой в виде совести следователя.

В конце концов, именно юристы, мастера компромисса нашего времени, подписав это решение, остались чистенькими в общественных судах, где права и процесс блюдутся со всей преданностью. А детективам остается делать предупредительный выстрел Миранды, чтобы сначала гарантировать права человеку, а потом обманом заставить от них отказаться. В этом смысле Миранда – не более чем символ, утешение общественной совести, которая не может примирить либертарианские идеалы с тем, что должно произойти в полицейской допросной. Наши судьи, наши суды, наше общество в целом требуют и рыбку съесть, и косточкой не подавиться – и права соблюсти, и преступников наказать. И все мы решительно настроены поддерживать иллюзию, будто в той комнатушке возможно все и сразу. Грустно понимать, что это лицемерие – необходимое творение наших лучших юридических умов, которые, похоже, смотрят на процесс допроса так же, как все мы смотрим на сосиску: нам бы ее на тарелочке с яичницей и тостом; а о том, как она делается, особо знать не хочется.

Встав перед этой дилеммой, детектив делает свою работу единственным возможным способом. Он следует букве закона – ну или почти, лишь бы не поставить под удар дело. И точно так же старательно игнорирует дух и цель закона. Он становится торгашом, таким же вороватым и сладкоязычным прохвостом, какие впаривают поддержанные машины или алюминиевый сайдинг – и даже хитрее, если учесть, что продает он длительные тюремные сроки клиентам, кому этот продукт на фиг не сдался.

Ложь, будто общение с полицией – в интересах подозреваемого, вечно будет катализатором любого уголовного допроса. Это вымысел, часами выдерживающий огромный вес логики более-менее благодаря одной только способности детектива контролировать допросную.

Хороший детектив контролирует окружение с того самого мгновения, когда подозреваемого или молчаливого свидетеля сажают в звуконепроницаемую кабинку помариноваться в одиночестве. Закон гласит, что человека нельзя удерживать против воли без предъявления обвинения, но те, кого закидывают в допросную, редко задумываются о своем правовом положении. Они курят и ждут, отрешенно уставившись на четыре желтые стены из бетонных блоков, грязную жестяную пепельницу на простом столе, зеркальное окошко и заляпанную акустическую плитку на потолке. Тем, кому хватает духу спросить, арестованы ли они, часто отвечают вопросом на вопрос:

– А что? Надо?

– Нет.

– Тогда сиди и не вякай.

Контроль – вот причина, почему подозреваемого сажают как можно дальше от двери, почему свет в помещении можно включать только с ключом, всегда хранящимся у детективов. Каждый раз, когда подозреваемому приходится просить или когда ему предлагают сигарету, воду, кофе или сходить в туалет, он вспоминает, что потерял контроль.

Когда приходит детектив с ручкой и блокнотом и начинает вводный монолог, которому неизменно подвергаются потенциальные подозреваемые или свидетели, у него на уме две задачи: первая – подчеркнуть свой полный контроль над процедурой; вторая – не дать подозреваемому раскрыть рот. Потому что если подозреваемый или свидетель успеет ляпнуть, что хочет адвоката, – недвусмысленно попросит о консультации и откажется до этого отвечать на вопросы, – все кончено.

Чтобы это предотвратить, детектив не допускает, чтобы его перебивали. Обычно речь начинается с того, что детектив представляется и доверительно признается: вам двоим предстоит разгрести серьезную кучу дерьма. Впрочем, тебе повезло: он, детектив, человек честный и понимающий. Вообще-то даже славный парень – спроси любого коллегу.

Если тут ты попытаешься заговорить, детектив перебьет и скажет, что тебе еще дадут слово. Прямо сейчас, неизменно говорит детектив, тебе надо знать, как видит дело он. Затем уведомит, что он очень хорош в своей работе, что в его долгой легендарной карьере совсем немного глухарей, зато есть целый вагон тех, кто врал ему в этой самой комнате и сейчас сидит в камере смертников.

Контроль. Чтобы его сохранить, говоришь все, что придется. А потом повторяешь и повторяешь, пока не добьешься своего, ведь если подозреваемый хотя бы на секунду поверит, что может повлиять на события, то он просто потребует адвоката.

В результате правило Миранды становится психологическим барьером, напряженным моментом, который нужно аккуратно ввести в допрос. Для свидетелей предупреждение и вовсе не требуется, детектив может часами напролет допрашивать осведомленных о преступлении, даже не вспоминая об их правах. Но стоит свидетелю вдруг заикнуться о чем-нибудь инкриминирующим его самого, он по определению Верховного суда становится подозреваемым, а значит, должен быть извещен о правах. На практике линия между потенциальным подозреваемым и подозреваемым тонкая, и в любом американском отделе убийств можно видеть, как детективы сгрудились перед допросной и спорят, пора уже зачитывать Миранду или нет.

В Балтиморском департаменте, как и во многих других, подозреваемый подтверждает понимание своих прав в письменном виде. В городе, где иначе девять из десяти подозреваемых заявят, что им ни разу не зачитали Миранду, бумажка обязательна. Более того, детективы обнаружили, что бумажная форма вместо устного разъяснения прав часто размывает суть предупреждения. Хоть она и предостерегает подозреваемого об опасностях допроса, она же его приобщает, вовлекает в процедуру. Это подозреваемый держит ручку и расписывается у каждого пункта и внизу страницы; это подозреваемого просят помочь с бумажной работой. Со свидетелями тот же эффект достигается с помощью анкеты, когда им скорострельно задают три десятка вопросов. Форма не только сохраняет важную для детективов информацию – имя, прозвище, рост, вес, цвет кожи, место работы, описание одежды на момент допроса, проживающие в Балтиморе родственники, имена родителей, супруги, парня или девушки, – но и приучает свидетеля отвечать еще до начала собственно допроса.

Даже если подозреваемый просит адвоката, он обязан – по крайней мере, если трактовать Миранду агрессивно, – четко заявить: «Я хочу поговорить с адвокатом и до этого не буду отвечать на вопросы».

Скажешь что-то менее определенное – дашь хорошему детективу свободу для маневра. Разница тут тонкая и семантическая.

– Может, мне стоит поговорить с адвокатом.

– Может, и стоит. Но зачем тебе адвокат, если ты ни при чем?

Или:

– По-моему, мне нужен адвокат.

– Тогда определяйся. Потому что если вызовешь адвоката, я помочь уже ничем не смогу.

И опять же: если подозреваемый просит адвоката, но сам продолжает отвечать на вопросы до его прибытия, то его права не нарушены. Если адвокат приходит, то детективы обязаны известить подозреваемого, что юрист уже в здании, но если он сам желает продолжать допрос, то впускать адвоката полиция не обязана. Короче говоря, подозреваемый может потребовать адвоката, а вот адвокат подозреваемого – не может.

Как только минное поле Миранды успешно пройдено, детектив должен поставить подозреваемого в известность, что в его виновности нет сомнений и что ее легко могут доказать существующими уликами. Затем он должен предложить Выход.

И это тоже спектакль, здесь тоже требуется опытный актер. Если свидетель или подозреваемый агрессивны, ломаешь их еще большей агрессивностью. Если боятся, предлагаешь им покой и утешение. Когда он слаб, ты силен. Когда ему нужен друг, ты шутишь и угощаешь газировкой. Если он уверен, ты еще увереннее, заявляешь, что не сомневаешься в его виновности и интересуешься только парой отдельных деталей преступления. А если он дерзит, если не хочет участвовать в допросе, тогда запугиваешь, угрожаешь, заставляешь поверить, что, только порадовав тебя, он может уберечь свою задницу от Балтиморской городской тюрьмы.

Убей свою женщину – и хороший детектив едва не с настоящими слезами на глазах возьмет тебя за плечо и скажет, что понимает, как ты ее любил, ведь иначе бы тебе не было так трудно об этом рассказывать. Забей насмерть ребенка – и детектив в допросной тебя приобнимет, скажет, что сам все время порет детей, ты же не виноват, что твой вдруг взял да помер. Пристрели друга из-за покера – и тот же детектив солжет тебе о покойнике, скажет, что жертва находится в стабильном состоянии в больнице Хопкинса и, скорее всего, не станет выдвигать обвинения, а если и выдвинет, то можно не опасаться ничего страшнее нападения с намерением совершить убийство. Убей человека на пару с сообщником – и детектив проведет соучастника мимо открытой двери твоей допросной, а потом скажет, что твой кореш уже едет домой, потому что в показаниях назвал убийцей тебя. А если тот же детектив считает, что с тобой можно блефовать, он скажет, что на оружии есть твои отпечатки, или что двое очевидцев при опознании показали именно на твою фотографию, или что жертва на последнем издыхании заклеймила тебя.

Все это законно по уличному закону. В суде такое называют обоснованным обманом. В конце концов, что может быть обоснованнее, чем обмануть того, кто отнял человеческую жизнь, а теперь нагло лжет об этом?

Иногда обман заходит слишком далеко – по крайней мере, так кажется незнакомым с процедурой. Не так давно начальство полиции Детройта публично высекло нескольких детективов-ветеранов за применение офисного ксерокса в качестве полиграфа. Судя по всему, иногда детективы, услышав заявления сомнительной правдоподобности, шли в ксероксную и загружали в лоток три страницы.

На первой было написано «Правда».

На второй было написано «Правда».

На третьей было написано «Ложь».

Затем заводили подозреваемого и просили положить руку на ксерокс. Детективы спрашивали его имя, слушали ответ и нажимали кнопку печати.

Правда.

А где проживаешь?

Снова правда.

И это ты убил Джонни, пристрелив его, как пса, в квартале 1200 по Северной Дюрэм-стрит?

Ложь. Ах ты лживая скотина.

В Балтиморе детективы читали газетные статьи о детройтском скандале и не понимали, из-за чего сыр-бор. Принтер-полиграф – старый приемчик; к нему уже не раз прибегали в ксероксной на шестом этаже. Джин Константин, ветеран из стэнтоновской смены, однажды провел с одним шутом гороховым самый обычный тест на координацию для пьяных водителей («Следи за пальцем, но не двигай головой… Теперь постой на одной ноге»), а затем громко заявил, что результат говорит об очевидной лжи.

– Не прошел, – сказал Константин. – Значит, ты врешь.

Поверив, подозреваемый сознался.

Вариации на эту тему ограничены только воображением детектива и его способностью поддерживать обман. Но любой блеф сопровождается соответствующим риском, и детектив, говорящий подозреваемому, что тот заляпал отпечатками все место преступления, останется ни с чем, если тот знает, что орудовал в перчатках. Мошенничество в допросной зависит от материала – или бестолковости подозреваемого, – и если детектив недооценит жертву или переоценит собственные знания о преступлении, он лишится авторитета. Как только он заявит то, в чем сам подозреваемый узнает обман, иллюзия развеивается, и уже следователь предстанет лжецом.

Только когда подводит весь репертуар, детектив прибегает к гневу. Это может быть как вспышка длиной в одну-две тщательно подобранных фразы, так и продолжительная истерика с хлопаньем металлической дверью или швырянием стульями, а то и монолог из мелодрамы «хороший полицейский, плохой полицейский» – хотя этот приемчик с годами потерял эффективность. В идеале крик должен быть одновременно и громким, чтобы намекнуть на угрозу насилием, и тихим, чтобы не скомпрометировать показания:

Скажите суду, почему вам было страшно. Детектив вас бил? Хотел ударить? Угрожал ударить?

Нет, просто очень громко треснул кулаком по столу.

Ну вы подумайте только. Кулаком по столу. Ходатайство отклонено.

А вот уж чего в этот век просвещения ни один детектив делать не станет, так это бить подозреваемого – по крайней мере, не ради показаний. Подозреваемый, который сам замахивается на детектива, беснуется и пинает мебель, отбивается от наручников, напросится на такой же всесторонний мордобой, как и на улице, но конкретно в арсенал допроса нападение не входит. В Балтиморе – так уже пятнадцать лет.

Если просто, то насилие не стоит риска – не только риска, что позже показания не примут в суде, но и риска для карьеры и пенсии самого детектива. Совсем другое дело, если жертва – полицейский или родственник полицейского. В таком случае хороший детектив предвосхищает обязательные обвинения, сфотографировав подозреваемого после допроса, чтобы показать отсутствие увечий и доказать, что травмы, полученные до приезда подозреваемого в городскую тюрьму, никак не связаны с тем, что творилось в отделе убийств.

Но это случаи редкие, а в большинстве убийств детективу нечего принимать близко к сердцу. Он не знает покойного, впервые видит подозреваемого и не живет рядом с улицей, на которой произошло преступление. Если взглянуть с этой точки зрения, то какой слуга закона в здравом уме поставит под удар всю карьеру, только чтобы доказать, что в ночь 7 марта 1988 года в каком-то богом забытом закоулке Западного Балтимора барыга Вонючка пристрелил торчка Зассанца из-за долга в 35 долларов?

И все же присяжные в окружных судах часто предпочитают представлять себе мрачные застенки, свет в глаза и удары по почкам, не оставляющие следов. Однажды балтиморский детектив проиграл дело, когда подсудимый заявил, что признание из него вырвали два детектива, избив телефонным справочником. Детектив по закону был изолирован от заседания и не слышал этих показаний, но, когда он вышел за кафедру, адвокат спросил его, какие предметы находились в комнате во время допроса.

– Стол. Стулья. Бумага. Пепельница.

– А в комнате был телефонный справочник?

Детектив задумался и вспомнил, что да, он искал в справочнике адрес.

– Да, – признал он. – «Желтые страницы».

Только когда адвокат с намеком посмотрел на присяжных, коп понял, что здесь что-то неладно. После вердикта о невиновности детектив зарекся начинать допрос раньше, чем уберет из комнаты все лишнее.

Правдоподобности признания может повредить и течение времени. Чтобы сломать человека в допросной и тот сам признался в уголовном преступлении, требуются часы непрерывных усилий, и все же с какого-то момента эти же часы ставят показания под сомнение. Даже в лучших условиях требуется от четырех до шести часов, чтобы сломать подозреваемого; оправданы восемь-десять-двенадцать, если его кормят и водят в туалет. Но если тот проведет в закрытом помещении без консультации юриста больше двенадцати часов, тут даже у сочувствующего судьи язык не повернется назвать признание или показания по-настоящему чистосердечными.

А откуда детектив знает, что он взял нужного человека? Нервозность, страх, смятение, враждебность, меняющиеся или противоречивые показания – все это признаки того, что человек в допросной лжет, особенно в глазах детектива – человека, подозрительного от природы. Увы, это же признаки того, что у человека стресс, а как тут обойтись без стресса, когда тебя обвиняют в совершении преступления, караемого смертной казнью. Однажды Терри Макларни размышлял, что лучший способ выбить подозреваемого из колеи – развесить во всех трех допросных список признаков, выдающих обман:

Нежелание сотрудничать.

Излишнее желание сотрудничать.

Много говорит.

Мало говорит.

Идеальная версия.

Запутанная версия.

Часто моргает, избегает зрительного контакта.

Не моргает. Таращится.

И все же пусть признаки в самом процессе двусмысленны, ни с чем не спутаешь тот критический момент, тот свет в конце туннеля, когда виновный готов сдаться. Потом, когда он подпишет каждую страницу и снова будет сидеть один в кабинке, у него останется только усталость и иногда депрессия. Если он слишком падет духом, можно даже ожидать попытку самоубийства.

Но это уже эпилог. Пик эмоций виновного наступает в холодные мгновения перед тем, как он открывает рот и тянется к Выходу. Еще не успел он попрощаться с жизнью и свободой, как уже капитулирует его тело: глаза туманятся, челюсть слабеет, он обмякает и приваливается к стене или столу. Некоторые упираются в стол головой. Некоторых тошнит, они хватаются за живот, словно проблема – в пищеварении; некоторых даже рвет.

В этот критический момент детективы говорят подозреваемым, что их и в самом деле тошнит – тошнит от собственной лжи, тошнит от укрывательства. Говорят, что пора перевернуть страницу, что им самим же полегчает, если рассказать правду. Как ни поразительно, многие действительно в это верят. Стоит потянуться к краю того высокого окошка, как они уже верят каждому слову.

– Это же он на тебя напал, правильно?

– Да, это он напал.

Выход ведет только внутрь.

Четверг, 10 марта

– Шестьдесят четыре тридцать один.

Гарви слушает десять секунд молчания, потом повторяет в микрофон:

– Шестьдесят четыре тридцать один.

В эфире тихо. Детектив делает рацию «кавалера» погромче, потом наклоняется к индикатору частоты. Седьмой канал, как и должно быть.

– Шестьдесят четыре тридцать один, – повторяет он, отпускает кнопку на микрофоне и продолжает уже не по протоколу: – Ву-ху-у… Есть кто дома в Западном? Алло-о-о…

На пассажирском смеется Кинкейд.

– Шестьдесят четыре тридцать один, – бормочет наконец диспетчер с намеком лишь на легкое раздражение. Известный факт: от тех, кого назначают в полицейское подразделение связи, требуют, чтобы они говорили так, будто целый месяц смотрели турниры по боулингу. То ли из-за работы, то ли из-за металлического скрипа трансляции, но голос среднестатистического полицейского диспетчера всегда находится на спектре где-то между скукой и медленным умиранием. Как минимум в Балтиморе мир окончится не взрывом, а утомленным рассеянным бубнежом сорокасемилетнего сотрудника, просящего у патруля «десять-двадцать» ядерного гриба, а затем назначающего происшествию семизначный номер.

Гарви снова зажимает кнопку.

– Да, мы в вашем районе, и нам нужны патрульные и ОБН на Калхун и, э-э, Лексингтон, – говорит он.

– Десять-четыре. Когда они вам нужны?

С ума сойти. Гарви подавляет желание спросить, будет ли удобно в выходные после Дня труда.

– Как можно быстрее.

– Десять-четыре. Еще раз, ваши десять-двадцать?

– Калхун и Лексингтон.

– Десять-четыре.

Гарви возвращает рацию на металлическую подставку и откидывается на спинку водительского сиденья. Сдвигает вниз по переносице очки с широкой оправой, массирует темно-карие глаза большим и указательным пальцами. Очки – неуместный аксессуар. Без них Гарви – вылитый балтиморский коп; в них скорее смахивает на презентабельного бизнесмена, каким его хотел видеть отец.

В целом внешний вид Гарви явно корпоративный: темно-синий костюм, голубая рубашка, галстук с красно-синими полосками республиканцев, начищенные бостонские туфли – ансамбль бизнесмена дополнительно подчеркнут набитым папками и рапортами темно-коричневым чемоданом, который ездит между домом и офисом. Изящная, неприметная одежда – на первый взгляд, под стать совершенно заурядному высокому и складному телу. Как и тело, лицо у детектива длинное и худое, с опрятными усами и высоким лбом, уходящим в аккуратно причесанные редеющие черные волосы, подстриженные ежиком.

Если не считать выпирающего револьвера 38-го калибра на бедре, от Гарви так и несет менеджером отдела продаж или – в день, когда он пускает в ход пиджак в тонкую полоску, – вице-президентом маркетинга. При первой встрече неподготовленный гость убойного может вполне объяснимо спутать Гарви с кем-нибудь из отдела планирования и исследования – руководителем среднего звена, который того и гляди достанет из чемодана блок-схемы и квартальные прогнозы и объяснит, что бытовые убийства и ограбления снизились, но фьючерсы наркоубийств продолжат показывать в последний квартал устойчивый рост. Этот образ, конечно, разваливается, как только мистер Стиль открывает рот и сыпет обычным жаргоном полицейских отделений. У Гарви, как и почти у всех детективов отдела, мат отскакивает от зубов с натренированным ритмом в духе «ебать эту ебанину», что на фоне окружающего насилия и отчаяния кажется даже какой-то странной поэзией.

– И где ебаные патрульные? – говорит Гарви, возвращая очки на место и глядя по сторонам Калхун. – Я не собираюсь тратить на этот дом весь ебаный день.

– Такое, сука, ощущение, будто ты этого ебучего диспетчера разбудил, – отзывается с пассажирского Кинкейд. – А теперь он будит еще какого-нибудь ебаната.

– Ну, – говорит Гарви, – хороший полицейский не знает холода, голода, усталости или сырости.

Девиз Патрульного. Кинкейд смеется, потом открывает пассажирскую дверь и выходит наружу, поразмять на тротуаре ноги. Проходит еще две минуты, когда за «кавалером» наконец пристраивается одна патрульная машина, потом другая, третья. На углу собираются трое патрульных и недолго совещаются с детективами.

– Здесь кто-нибудь знает, где носит ваш ОБН? – спрашивает Гарви. В случае, если при облаве будут обнаружены наркотики, не помешало бы иметь под рукой районный наркоотдел по той простой эгоистичной причине, что сдавать дурь в отдел вещдоков, даже в малых объемах, – тот еще геморрой.

– Диспетчер сказал, все заняты, – говорит патрульный, первый прибывший на перекресток. – Еще на час-два.

– Ну и хрен с ними, – говорит Гарви. – Но это значит, что кому-то здесь придется сдавать наркоту, если найдем.

– Тогда давайте не найдем, – говорит напарник первого полицейского.

– Ну, если будет, я бы все-таки забрал, чтобы что-то иметь на своего подозреваемого, – говорит Гарви. – Так-то мне пофиг…

– Давайте тогда я, – предлагает второй патрульный. – Мне все равно сегодня еще в штаб.

– Истинный джентльмен, – отвечает ему с улыбкой третий патрульный. – И пусть другие говорят о тебе что угодно.

– В какой дом идем? – спрашивает первый.

– Пятый. Северная сторона улицы.

– Три-семь?

– Ага, там одна семья. Мать, дочь и парень по имени Винсент. Волноваться стоит только из-за него.

– Его в КПЗ?

– Нет, но если он будет дома, то поедет в центр. Мы чисто ради обыска.

– Ясно.

– Кто зайдет к дому сзади? – спрашивает Гарви.

– Давайте я.

– Ладно, тогда вы двое – с нами с парадного.

– Ага.

– Погнали.

И местные возвращаются к машинам, сворачивают за угол на Файет. Первая машина объезжает квартал до заднего переулка, ведущего к задворкам дома; оставшиеся две и «кавалер» между ними с визгом тормозят перед мраморным крыльцом. Гарви и Кинкейд мчатся за молодыми патрульными к двери.

Если б у них был ордер на арест, если бы Винсент Букер обвинялся в убийстве отца и Лины Лукас, то детективы шли бы в бронежилетах, с оружием наизготовку, и если бы дверь дома не открыли на первый же стук, то ее бы вышиб стальной таран или сапог патрульного. Еще облава стала бы актом управляемого насилия в том случае, если бы ордер выписал детектив из отдела наркотиков. Но сейчас нет оснований считать, что Винсенту Букеру захочется поиграть в десперадо[36]. И те улики, которые разыскиваются по ордеру, вряд ли кто-то проглотит или смоет в туалет.

На громкий стук отвечает молодая девушка.

– Полиция. Откройте.

– Кто там?

– Полиция. Откройте немедленно.

– Что вам надо? – спрашивает она рассерженно, приоткрывая дверь. Первый патрульный распахивает ее до конца, и все врываются мимо девушки.

– Где Винсент?

– Наверху.

Патрульные мчатся по средней лестнице и встречают на площадке второго этажа долговязого молодого человека, выпучившего глаза. Винсент Букер ничего не говорит и без возражений протягивает руки для наручников, словно давно к этому готовился.

– За что вы его арестовываете? – кричит девушка. – Лучше бы арестовали того, кто убил его отца!

– Спокойно, – говорит Гарви.

– За что вы его забираете?

– Просто расслабься. Где мать?

Кинкейд показывает на среднюю комнату на первом этаже. Матриарх клана Букеров – крошечная хрупкая женщина, сидящая на углу протертого дивана в цветочек. Она смотрит, как на черно-белом экране сходятся и расходятся красивые люди. Гарви представляется ей под звуки мыльной оперы, показывает ордер и объясняет, что Винсент проедет с ними в центр.

– Я ничего об этом не знаю, – отмахивается она от бумажки.

– Тут просто сказано, что мы можем обыскать дом.

– Зачем вам обыскивать мой дом?

– Все сказано в ордере.

Она пожимает плечами.

– Не пойму, зачем вам обыскивать мой дом.

Гарви сдается, оставляет копию на столике. Наверху, в комнате Винсента Букера, уже выдвигают ящики и переворачивают матрас. К этому времени приезжает Дэйв Браун, старший по убийству Букера, и трое детективов медленно и методично обходят комнату. Браун потрошит комод парня, а Гарви приподнимает каждую плитку на потолке и проверяет на ощупь, не спрятано ли что-нибудь там. Кинкейд разбирает шкаф, прерываясь, только чтобы пролистнуть порножурнальчик, заныканный на верхней полке.

– Им нечасто пользуются, – смеется он. – Всего две страницы слиплись.

Они срывают джекпот меньше чем через пятнадцать минут, когда вынимают пружинный блок двуспальной кровати и приставляют к длинной стене комнаты, найдя под ним запертый металлический ящик для рыболовной снасти. Гарви с Брауном осматривают все найденные связки в поисках ключа от маленького навесного замка.

– Вот этот.

– Нет, великоват.

– А может коричневый рядом?

– В жопу, – говорит Браун. – Я открою эту срань с одной пули.

Кинкейд и Гарви смеются.

– А при себе у него ключи были?

– Вот они.

– Тогда, может, этот?

– Нет, попробуй серебристый.

Замок открывается, а в ящике обнаруживается несколько связанных упаковок с целлофановыми пакетиками, карманные весы, немного налички, небольшой объем марихуаны, приличная коллекция выкидных ножей и пластмассовая мыльница. На аккуратно раскрытых ножиках нет красно-бурых следов, зато в мыльнице хранится где-то десяток пуль 38-го калибра, причем большая часть – извращенные плосконосые.

Когда детективы уже практически готовы уезжать, Гарви приносит ножи и мыльницу мамаше Букер, по-прежнему сидящей в черно-белых лучах ящика.

– Просто показываю, что мы забираем с собой. Чтобы потом не было претензий.

– Что это у вас?

– Это ножи, – говорит Гарви, – а в мыльнице – патроны.

Женщина недолго осматривает содержимое мыльницы, уделяет секунду-другую тупоносным свинцовым комочкам того же типа, каким не далее чем в десятке кварталов отсюда прикончили ее отдельно живущего мужа, отца ее детей. Того же типа, каким убили мать двоих детей в доме за углом.

– Вы их забираете с собой?

– Да, мэм.

– Зачем?

– Это улики.

– Ну, – говорит женщина, снова отворачиваясь к телевизору, – вы же потом их ему вернете, да?

Благодаря ордеру на дом Букера Гарви стоял в одном шаге от превращения красных имен на стороне Д’Аддарио в черные, но, как ни иронично, Винсент Букер – если правильно разыграет карты, – не станет целью семнадцати дней расследования. А только самым слабым звеном в байке Роберта Фрейзера.

Половину победы дали обычные обходы: Гарви с Кинкейдом проверили все до единого пункты показаний Фрейзера и среди прочего обнаружили, что его алиби в виде вечеринки немногого стоит. Его вторая любовница, Дениз, явно не была готова пойти ради своего мужчины на все; она сходу вспомнила, что в ночь убийства Фрейзер ушел с вечеринки после ссоры, около одиннадцати. Еще она сказала, что Винсент Букер приходил в проджекты не один раз, а два; во второй раз Фрейзер ушел вместе с ним и не возвращался до утра. Дениз это запомнила, потому что спала в ту ночь одна и в расстроенных чувствах. Она планировала вечеринку целую неделю, закупилась омаром, чесапикскими голубыми крабами и кукурузой. А Фрейзер все испортил.

Она даже призналась, что Фрейзер хранит у нее дома на Эмити-стрит револьвер 38-го калибра, и далее ужаснула детективов тем, что прячет заряженное оружие в ящике для игрушек в спальне детей. Сейчас там пистолета нет, успокоила их она; Фрейзер заходил неделю назад и забрал – боялся, что она испугается и выдаст оружие полиции.

Еще детективы узнали, что Фрейзер не явился на работу в Спэрроус-Пойнте на утро после убийства, хотя сам заявил, что не стал входить в открытую квартиру Лины как раз из-за того, что опаздывал на работу. А также он не сдержал слово и не принес свой 38-й. Гарви удивлялся, зачем он признался во владении оружием или, если уж на то пошло, зачем вообще общался с полицией. Викторина: ты только что грохнул двух человек и нет ни улик, ни свидетеля, которые могут связать тебя с преступлениями. Далее ты: А) Молчишь в тряпочку, Б) Приходишь в отдел убийств и врешь с три короба?

– Единственный ответ, – размышлял вслух Гарви, печатая ордер на обыск дома Винсента Букера, – что от преступлений тупеют.

Еще больше версию Фрейзера подкосило появление новой улики – прорыва, зависевшего в равной степени и от упорной работы, и от удачи.

В воскресную ночь убийства шестнадцатилетняя школьница, живущая в соседнем доме от Лины Лукас, глазела в окно на машины, изредка проезжающие после часа пик по Гилмор-стрит. Где-то в 23:15 – в этом она была уверена, потому что несколько минут смотрела местные новости, – девочка увидела, как из красной спортивной машины на противоположной стороне Гилмор вышли Лина и высокий темнокожий мужчина в кепке. Пара пошла ей навстречу, к дому Лины, но дальше девушка ничего не видела из-за ракурса. Зато слышала, как хлопнула дверь подъезда, а через час сквозь общую стенку – что-то вроде короткой ссоры мужчины и женщины. Казалось, что шум доносится снизу – возможно, из квартиры на втором этаже соседнего дома.

Какое-то время она об этом помалкивала. А когда наконец заговорила, то не с полицией, а с работницей школьной столовой, знакомой с сестрой Лины. Услышав историю, та попросила девушку обратиться в полицию. Но свидетельница не торопилась это делать, и тогда работница на следующий день сама позвонила в отдел убийств. Девушку звали Ромейн Джексон, и, несмотря на все страхи, ее не пришлось долго уговаривать поступить правильно. Когда детективы разложили перед ней шесть фотографий, она колебалась всего секунду-две, а затем указала на Роберта Фрейзера. Позже, когда она прочла и подписала свои показания, Рич Гарви отвез ее обратно в Западный Балтимор и высадил из «кавалера» в паре кварталов от Гилмор-стрит, чтобы ее не видели вместе с детективом. На следующий день Гарви с Кинкейдом объездили улицы рядом с домом Фрейзера на Файет-стрит и нашли-таки красную машину, подходящую под описание Ромейн. Она была зарегистрирована на мать Фрейзера.

Впрочем, даже с появлением свидетельницы Винсент Букер оставался для Роберта Фрейзера открытой дверью, спасательным люком. Как бы Гарви ни верил теперь в виновность Фрейзера, он бы первый признал, что хороший адвокат возьмет связь Винсента с делом и устроит на глазах у присяжных форменное побоище. Винсент явно был замешан – с плосконосыми пулями 38-го калибра в мыльнице не поспоришь, – но на роль убийцы он попросту не годился.

Для начала – кучка одежды и порезы на изголовье в комнате Лины; женщина не станет небрежно раздеваться и укладываться на кровать для кого-то, кроме любовника. Это указывало не на Винсента, а на Фрейзера. С другой стороны, Пернелла Букера убили из того же пистолета, что и Лину. Какая связь между Фрейзером и отцом парня, торговавшего для Фрейзера кокаином? Зачем кому-то убивать старика Букера? Убийца Лины похитил кокаин из пачки риса – но для чего он обшаривал квартиру Пернелла Букера?

Ответом на все был Винсент, и Гарви, глядя на пацана под стерильным белым светом большой допросной, не видит перед собой убийцу. Не может быть, чтобы он учинил с родным отцом то, что с ним учинили. Убийство – допустим. Но не десяток поверхностных ножевых ранений на лице. Даже если Винсент мог бы выжать из себя что-то такое в случае с Линой, Гарви сомневался, что пацану хватило бы хладнокровия на длительные пытки отца. Мало кому хватило бы.

Винсент маринуется в кабинке уже больше часа, когда Гарви с Кинкейдом наконец входят и начинают монолог. Патроны в мыльнице, принадлежности для наркотиков, ножи – и твой старший товарищ Фрейзер вешает оба убийства на тебя. Херово, Винсент, херово. Пять минут – и налицо нужный уровень ужаса, десять – и при свидетеле подписана форма о правах.

Детективы выходят с формой и коротко совещаются в коридоре.

– Эй, Рич.

– Хм-м?

– У пацана нет ни шанса, – говорит театральным шепотом Кинкейд. – Ведь ты сегодня в своем фирменном пиджаке.

– Вот именно. В нем самом.

Кинкейд смеется.

– Темно-синий в тонкую полоску, – говорит Гарви, приподнимая лацкан. – Он даже пикнуть не успеет.

Кинкейд качает головой и последний раз смеряет взглядом костюм Гарви. Дональд Кинкейд, уроженец Кентукки, обращается к миру с громким тягучим выговором, как из захолустья, и может похвастаться татуировкой своих инициалов над левым запястьем. Гарви играет в гольф в Хилтон-Хеде и рассуждает о деловых костюмах; Кинкейд, дрессирующий гончих, спит и видит сны о сезоне охоты на оленей в Западной Вирджинии. Одна бригада – разные миры.

– Сам будешь его колоть? – спрашивает Кинкейд, когда они направляются обратно к допросной.

– Не, – говорит Гарви, – пусть будет тройничок.

Винсент Букер ждет второго раунда, прижавшись к стенке и спрятав руки в складках толстовки. Кинкейд садится дальше, лицом к парню. Гарви садится между ними, ближе к Винсенту.

– Сынок, вот что я тебе скажу, – начинает Гарви таким задушевным тоном, будто допрос уже окончен. – У тебя только один шанс. Ты расскажешь, что знаешь об убийствах, и мы поглядим, что можно сделать. Я знаю, что ты замешан, но не знаю, насколько, и тебе стоит призадуматься, хочешь ты пойти свидетелем или обвиняемым.

Винсент молчит.

– Ты меня слушаешь, Винсент? Ты бы, сука, призадумался о том, что я тебе говорю, а то потом не выплывешь.

Молчание.

– Ты из-за Фрейзера переживаешь? Послушай, сынок, лучше за себя переживай. Фрейзер тут уже был. Он хочет тебя поиметь. Он все о тебе рассказал.

Получилось. Винсент вскидывает глаза.

– Че рассказал Фрейзер?

– А ты как думаешь? – спрашивает Кинкейд. – Перекладывает убийства на тебя.

– Я не…

– Винсент, я сам не верю этой гниде Фрейзеру, – перебивает его Гарви. – Даже если ты как-то замешан, я не верю, что ты убил родного отца.

Гарви подвигается на стуле ближе к углу Винсента и говорит чуть ли не шепотом.

– Слушай, сынок, я же помочь хочу. Но тебе придется сказать правду сейчас – и тогда посмотрим. Ты можешь быть на скамье подсудимых – а можешь быть на стороне обвинения. Вот что мы можем. Мы время от времени делаем послабления – и сейчас делаем послабление тебе. Тебе же хватает ума это понять?

Вряд ли, думает Гарви. И тогда детективы начинают ему разжевывать. Напоминают, что при убийствах отца и Лины использовался один и тот же вид патронов, что места преступления идентичны. Втолковывают, что на данный момент он – единственный подозреваемый, знакомый с обеими жертвами. Ведь, спрашивают они, кем был твой отец для Роберта Фрейзера?

Парень смотрит на них озадаченно, и Гарви замолкает, чтобы свести эти абстрактные построения в схему на бумаге. На обратной стороне разлинованной страницы для показаний он рисует слева кружок и пишет внутри «Лина». Справа рисует второй кружок со словами «Пернелл Букер». Затем рисует третий кружок, пересекающий фигуры жертв. Внутри него пишет «Винсент». Грубоватое творение, известное любому учителю алгебры как диаграмма Венна, но суть верно доносит.

– Вот наше дело. Сам посмотри, – он подталкивает страницу к парню. – Лина и твой отец убиты из одного пистолета, и сейчас единственный, кто имеет связь с обеими жертвами, – это Винсент Букер. Ты прямо посреди этой херни. Вот и задумайся.

Винсент молчит, и двое детективов выходят, пока он осмысляет геометрию. Гарви закуривает и смотрит в одностороннее окошко двери на то, как Винсент подносит кривоватую схемку к носу и обводит кружочки пальцем. Гарви качает головой, пока Винсент вертит листок то вверх ногами, то обратно, то снова вверх ногами.

– Ты только глянь на нашего гребаного Эйнштейна, – говорит он Кинкейду. – Самый тупой засранец из всех, что я видел.

– Готов? – спрашивает Кинкейд.

– Ага. Заходим.

Когда дверь открывается, Винсент не отрывается от страницы, но непроизвольно вздрагивает, стоит Гарви приступить к очередному монологу, на этот раз – строже. Больше Винсент не способен выдержать зрительный контакт; он съеживается, с каждым обвинением становится все ранимее – пускает кровь в углу бассейна с акулами. Гарви видит, что он раскрылся.

– Живот крутит, да? – внезапно спрашивает он. – Кажется, будто сблюешь. Я уже видел сотню таких, как ты.

– А я видел тех, что блевали, – говорит Кинкейд. – Ты же не сблюешь?

– Нет, – качает головой Винсент. С него уже катит градом пот, одна рука вцепилась в край стола, вторая комкает толстовку. Отчасти тошнота – страх из-за обвинения в двух убийствах; отчасти – страх перед Робертом Фрейзером. Но главное, что удерживает Винсента Букера на краю, – страх перед собственной семьей. Теперь Гарви смотрит на него и знает как никогда твердо, что пацан не мог убить отца. Нет в нем этого. И все же пули привязывают его к преступлению, а быстрое превращение в онемевшего страдальца меньше чем за час допроса указывает на больную совесть. Винсент Букер – не убийца, но сыграл какую-то роль в смерти отца или как минимум знает убийцу и молчит. Так или иначе, ему самому тяжело это переживать.

Чувствуя, что парня осталось чуток подтолкнуть, Гарви выходит из допросной за пластмассовой мыльницей из его спальни.

– Дайте-ка один, – говорит он, забирая патрон 38-го калибра. – Пиздюку нужны наглядные пособия.

Гарви возвращается и кладет патрон в левую руку Кинкейду. Старшему детективу ничего объяснять не нужно – он ставит патрон посреди стола.

– Видишь? – спрашивает он.

Винсент смотрит на патрон.

– Это не обычный патрон 38-го калибра, да? Теперь мы можем попросить пробить их в лаборатории ФБР, и обычно у них уходит два-три месяца, но если нужно срочно, то они отвечают через два дня. И нам скажут, из какой коробки в пятьдесят патронов вышел этот, – говорит Кинкейд, медленно двигая его к парню. – Вот и скажи, это будет просто совпадение, если ФБР вдруг сообщит, что патрон из той же коробки, что и пули, которыми убили твоего папу и Лину? Скажи на милость.

Винсент отворачивается, сцепив руки на коленях. Идеальный обман: даже если бы в ФБР умели дойти от патрона 38-го калибра до конкретного номера на паре сотен тысяч коробок того же производителя, это бы наверняка занимало полгода.

– Мы просто хотим разложить тебе все по полочкам, сынок, – говорит Гарви. – Как думаешь, что скажет судья про такую улику?

Парень молчит.

– Это смертная казнь, Винсент.

– И я лично дам показания, – добавляет Кинкейд своим кентуккийским выговором, – потому что меня это прет.

– Смертная казнь? – переспрашивает испуганный Винсент.

– Без права на опротестование, – говорит Кинкейд.

– Вот честно, сынок, если ты нам врешь…

– Даже если мы отпустим тебя сейчас, – говорит Кинкейд, – ты никогда не узнаешь, не стучатся ли к тебе для того, чтобы снова посадить.

– А мы обязательно вернемся, – говорит Гарви, придвигаясь к Винсенту. Детектив молчит, пока между их лицами не остается меньше метра. Затем он тихо описывает убийство Пернелла Букера. Ссора, возможно, короткая драка, далее ранения. Гарви все придвигается и придвигается, рассказывая о двадцати ножевых на лице; тут он легонько постукивает парня пальцем по щеке.

Винсента Букера явно тошнит.

– Облегчи душу, сынок, – говорит Гарви. – Что ты знаешь об убийствах?

– Я дал Фрейзеру патроны.

– Ты дал ему патроны?

– Он попросил… Я дал шесть штук.

Парень чуть не плачет, но берет себя в руки, упирается локтями в стол и прячет лицо в ладонях.

– И зачем Фрейзер просил патроны?

Винсент пожимает плечами.

– Твою мать, Винсент.

– Я не…

– Ты недоговариваешь.

– Я…

– Облегчи душу, сынок. Мы хотим тебе помочь. Это твой единственный шанс начать сначала.

И Винсент Букер раскалывается.

– Папа… – говорит он.

– Почему Фрейзер убил твоего отца?

Сначала он рассказывает о наркотиках – упаковках кокаина в комнате в доме матери, готовых к продаже на улицах. Потом рассказывает о том, что наркотики нашел и отнял отец. Рассказывает о ссоре, о том, как отец не стал ничего слушать и уехал к себе на Лафайет-авеню с кокаином. Кокаином Винсента. Кокаином Фрейзера.

Он рассказывает, как помчался к Дениз на Эмити-стрит рассказать все Фрейзеру, признаться, что облажался, признаться, что отец украл их дурь. Фрейзер разгневанно выслушал, потом попросил патроны, и Винсент, боясь отказать, дал шесть плосконосых, давно взятых из жестянки из-под табака, стоящей на бюро в квартире отца. Фрейзер поехал один на Лафайет-авеню, говорит Винсент.

По его словам, он думал, что Фрейзер только припугнет отца и тот вернет наркотики. Он не ожидал убийства и не знает, как так вышло.

Иди ты на фиг, думает Гарви. Все мы знаем. Я знаю, ты знаешь, Кинкейд знает. Роберт Фрейзер заявился домой с вечеринки Дениз к твоему папаше на взводе от кокаина, вооруженный заряженным 38-м калибром, коротким ножом и желанием вернуть наркоту. Твой папаша, видимо, послал Фрейзера в жопу.

Эта версия объясняет и обыск в квартире Пернелла Букера, и множественные поверхностные ранения на лице. Это была пытка, чтобы Пернелл Букер заговорил; обыск указывает, что тот не поддался.

Но зачем в ту же ночь убивать и Лину? Причем точно так же? Винсент заявляет, что не знает, и Гарви на основе того, что выяснил, – тоже. Может, Фрейзер решил, что Лина также замешана в исчезновении наркотиков. Может, она потихоньку приворовывала дурь, которую хранила для него на Гилмор-стрит. Может, открывая дверь, сказала что-то не то. Может, кокаин так ударил в голову Фрейзеру, что он просто не мог прекратить убивать. Может, первое и второе или второе и третье или все сразу. Кого это колышет? Не меня, думает Гарви. Больше – нет.

– Ты же там был, да, Винсент? Ты ездил к отцу вместе с Фрейзером.

Винсент качает головой и отворачивается.

– Я не говорю, что ты участвовал, но ты там был, да?

– Нет, – говорит парень. – Я только дал патроны.

Врешь, думает Гарви. Ты своими глазами видел, как Роберт Фрейзер убил отца. Иначе почему тебе так тяжело? Одно дело – бояться такого, как Фрейзер, и другое – бояться сказать правду собственной семье. Гарви прессует парня еще полчаса, но без толку: Винсент Букер подошел к краю, насколько осмелился. И этого, думает Гарви, хватит.

– Если ты что-то недоговариваешь, Винсент…

– Нет.

– Потому что ты выступишь перед большим жюри, и если ты солжешь им, то это будет худшая ошибка в твоей жизни.

– Я не совру.

– Ладно. Теперь я все это запишу и дам тебе на подпись, – говорит Гарви. – Начнем с самого начала и помедленнее, чтобы я успевал записывать.

– Да, сэр.

– Имя?

– Винсент Букер.

– Дата рождения…

Официальная версия, гладкая и короткая. Гарви тихо выдыхает и начинает писать.

Пятница, 11 марта

Гарви достает правой рукой 38-й калибр из поясной кобуры и опускает к ноге, скрывая из виду.

– Фрейзер, открывай.

Ближайший к детективу патрульный указывает на входную дверь дома на Эмити-стрит.

– Вышибать? – спрашивает он. Гарви качает головой. Ни к чему.

– Фрейзер, открывай давай.

– Кто там?

– Детектив Гарви. Надо задать пару вопросов.

– Сейчас? – спрашивает голос за дверью. – Мне надо…

– Да, сейчас. Открывай уже, блин.

Дверь приоткрывается, и Гарви проскальзывает внутрь, все еще прижимая пистолет к бедру.

– Что за дела? – говорит Фрейзер, отступая.

Вдруг Гарви вскидывает короткоствольный револьвер к его левой щеке. Фрейзер странно смотрит на черное дуло, затем переводит взгляд снова на Гарви, щурясь в кокаиновом угаре.

– К стене, блять.

– Че…

– К СТЕНЕ, СУКА, ПОКА Я ТЕБЕ МОЗГИ НА ХУЙ НЕ ВЫШИБ.

Кинкейд с двумя патрульными заходят следом за Гарви, Фрейзера грубо прижимают к стене гостиной. Кинкейд и молодой патрульный проверяют дальние комнаты, а старший патрульный, ветеран Западного, сам взводит курок у правого уха Фрейзера.

– Двинешься, – говорит он, – и мозги будут по всему полу.

Господи, думает Гарви, глядя на взведенное оружие: если эта штуковина сейчас сработает, мы до конца жизни будем рапорты писать. Но угроза помогает: Фрейзер прекращает трепыхаться и вжимается в гипсокартон. Патрульный убирает 38-й, и Гарви выдыхает.

– Да что случилось-то? – спрашивает Фрейзер, с трудом разыгрывая невинное удивление.

– А ты как думаешь?

Молчит.

– Как ты думаешь, Фрейзер?

– Не знаю.

– Убийство случилось. Тебя обвиняют в убийстве.

– Кого я убил?

Гарви улыбается.

– Ты убил Лину. И старика Букера.

Фрейзер резко мотает головой, пока Хау открывает один браслет наручников и отнимает правую руку арестованного от стены. И вдруг, почувствовав металл, Фрейзер снова начинает трепыхаться, отталкивается от стены и вырывает руку у Хау. Гарви с удивительной скоростью делает по гостиной полтора шага и резко бьет его по лицу.

Подозреваемый ошарашенно вскидывает глаза.

– За что? – спрашивает он.

На пару секунд Гарви разрешает себе задуматься над вопросом. Официальный ответ, который пойдет в рапорт, – детективу пришлось обезвредить подозреваемого в убийстве при попытке сопротивления аресту. Правильный ответ, который со временем забывают все закаленные улицей детективы, – подозреваемого ударили, потому что он говно бездушное, херов убийца, за один вечер забравший жизни старика и матери двоих детей. Но собственный ответ Гарви – где-то между ними.

– Это, – говорит он Фрейзеру, – за то, что пиздел мне в глаза, сука.

Пиздеж. Детективу. Первой степени.

Фрейзер больше не отвечает и не сопротивляется, когда Хау с Кинкейдом усаживают его на диван с наручниками за спиной. На случай, если 38-й подозреваемого лежит где-то неподалеку, детективы осматривают квартиру поверхностно, на что ордер не требуется. Орудие убийства не найдено, зато на кухонном столе находится ночная работа Роберта Фрейзера: небольшой объем кристаллического кокаина, хинин для разбодяживания, пара десятков целлофановых пакетиков, три шприца.

Детективы смотрят на патрульных, патрульные смотрят друг на друга.

– Хотите забрать? – спрашивает молодой.

– Да не, – говорит Гарви. – Мы предъявляем ему два убийства. К тому же у нас и ордера нет.

– Как скажете, – говорит патрульный, – мне все равно.

Они так и оставляют все на столе – западнобалтиморский натюрморт, дожидающийся преемника убогого уличного бизнеса Фрейзера. Гарви возвращается в гостиную и просит молодого патрульного вызвать автозак. Фрейзер снова обретает дар речи.

– Детектив Гарви, я вам не врал.

Гарви улыбается.

– Но и правду не говорил, – отвечает Кинкейд. – Нет в тебе правды.

– Я не вру.

– Бли-и-ин, – Кинкейд растягивает слово на два с половиной слога. – Нет в тебе правды, сынок.

– Эй, Фрейзер, – с улыбкой говорит Гарви, – а помнишь, как обещал занести 38-й? И куда же он делся?

– Вот именно, – подхватывает Кинкейд. – Если ты у нас такой до хрена честный, почему не принес пистолет?

Фрейзер молчит.

– Нет в тебе правды, сынок, – повторяет Кинкейд. – Нет уж. Только не в тебе.

Фрейзер просто качает головой, как будто собираясь с мыслями. Потом с искренним интересом смотрит на Гарви.

– Детектив Гарви, – говорит он, – а обвиняют только меня?

«Только». Если Гарви сомневался, связан ли Винсент Букер с убийствами, то вот и ответ.

– Да, Фрейзер. Только тебя.

Винсент участвовал, спору нет. Но стрелял не он – ни в Лину, ни в отца. И, в конечном счете, куда выгоднее оставить его свидетелем, чем обвинять и позволить Фрейзеру прикрыться им от присяжных. Гарви не видел смысла подкидывать адвокату альтернативного подозреваемого – живое воплощение обоснованных сомнений. Нет, думает Гарви, хоть раз для разнообразия они не соврали в допросной: ты пойдешь либо свидетелем, либо подозреваемым, Винсент. Либо одно, либо другое.

Винсент Букер раскололся – по крайней мере, насколько осмелился – и в результате поехал домой. Роберт Фрейзер вешал им лапшу на уши и теперь едет в КПЗ Западного района. На взгляд Гарви, есть во всем этом некая симметрия.

На стойке в отделении раскладывают содержимое карманов Фрейзера, и дежурный сержант все записывает. Из переднего кармана достают толстый сверток денег за наркотики.

– Господи, – говорит сержант, – тут больше полутора тысяч.

– Подумаешь, – произносит Гарви. – Я столько за неделю зарабатываю.

Кинкейд бросает на него взгляд. Скорее губернатора, мэра и половину британской королевской семьи забьют насмерть в мужском туалете автобусной остановки на Файет-стрит, чем балтиморский детектив увидит такие деньги. Дежурный сержант все понимает.

– Да уж, – отвечает он так, чтобы слышал Фрейзер. – И не приходится ради этого толкать дурь, да?

Гарви кивает.

– Детектив Гарви…

– Эй, Дональд, – говорит Гарви Кинкейду, – давай угощу тебя пивком.

– Детектив Гарви…

– Сегодня можно, – отвечает Кинкейд. – Угости, отчего же нет.

– Детектив Гарви, я не врал.

Гарви разворачивается, но охранник уже уводит Фрейзера к дальней камере КПЗ Западного района.

– Детектив Гарви, я же не врал.

Тот бесстрастно смотрит на подозреваемого.

– Пока, Фрейзер. До встречи.

Пару секунд Роберт Фрейзер стоит, обрамленный дверью камеры, ждет на пороге, пока охранник готовит карточку с отпечатками. Гарви заканчивает возиться с документами на стойке и идет к заднему выходу из отделения. Он скользит мимо КПЗ, не заглядывая, и поэтому не видит последнее, крайне узнаваемое выражение лица Роберта Фрейзера.

Чистейшая убийственная ненависть.

5

Суббота, 2 апреля

Молитва детектива: Благословенны будьте истинные глупцы, ибо даруют они надежду тем, на кого возложено преследовать их. Благословенны будьте тупоумные, ибо самим своим невежеством проливают они свет тем, кто трудится во тьме. Благословен будь Деннис Уолс, ибо, сам того не разумея, он старательно сотрудничает в благородном деле его же отправки в тюрьму за убийство Карен Рене Смит – таксистки, забитой насмерть месяц назад в Северо-Западном Балтиморе.

– Этот дом? – спрашивает Эдди Браун.

– Следующий.

Браун кивает, и Уолс порывается открыть заднюю дверь «кавалера». Детектив, сидящий рядом, тянется через него и захлопывает ее обратно. Харрис, один из прикомандированных сотрудников, подходит от своей машины к окну Брауна.

– Мы остаемся здесь, – распоряжается Браун. – Вы с сержантом Ноланом сходите и вытащите его.

Харрис кивает и идет с Роджером Ноланом к краснокирпичному зданию. Дом на Мэдисон-авеню – приют для малолетних хулиганов, хотя в Балтиморе «хулиганство» может означать что угодно, вплоть до вооруженного ограбления и непредумышленного убийства. Здесь живет младший брат Денниса Уолса, у которого сейчас находятся наручные часы, принадлежавшие Карен Смит.

– Откуда знаешь, что часы еще у него? – спрашивает Браун, глядя, как Нолан с прикомандированным сотрудником поднимаются по ступенькам к двери.

– Я видел его вчера, еще были, – говорит Уолс.

Слава богу, думает Браун. Слава богу, что они настолько тупые. Если бы были поумнее, если бы считали убийство тайным и злодейским поступком, если бы никому о нем не говорили, если бы избавлялись от одежды, оружия и имущества жертвы, если бы отказывались выслушивать вранье в допросных, какого хрена оставалось бы делать детективу?

– У меня голова болит, – говорит Уолс.

Браун кивает.

– Когда закончите, подвезите меня домой.

Домой. Пацан и правда думает, что поедет домой и выспится, будто это какое-то похмелье. За рулем О. Б. Маккартер, еще один прикомандированный сотрудник из Юго-Западного, прикусывает язык, стараясь не рассмеяться.

– У вас же получится подвезти меня домой?

– Посмотрим, – говорит Браун.

И они наблюдают, как из приюта выводят младшего брата Денниса Уолса – четырнадцатилетнего беспризорника, у которого мозгов вдвое больше, чем у Денниса, – и сопровождают к «шевроле». Он смотрит внутрь машины, на брата, на Эдди Брауна и умудряется оценить ситуацию. Кивает.

– Привет, – говорит Деннис Уолс.

– Привет, – отвечает его брат.

– Я рассказал им про часы…

– Какие еще часы?

– Эй, – перебивает Браун. – Если не будешь слушаться брата, то мы и тебя за жопу возьмем.

– Блин, чувак, – говорит Деннис Уолс. – Отдай им. Меня отпустят, если ты им отдашь часы. А если не отдашь, на меня повесят мокруху.

– Хм-м, – его брат, очевидно, удивляется, как это так. Если улик не будет, то тебя обвинят, а если будут, то сразу отпустят на свободу. Ну да. Все логично.

– Давай-давай, – говорит стоящий у машины Роджер Нолан.

Паренек смотрит на брата. Деннис Уолс кивает, и пацан бежит обратно в краснокирпичное здание, вернувшись через три минуты с женскими часами на черном кожаном ремешке. Он хочет отдать их брату, но Браун перехватывает. Парень отступает от машины.

– До встречи, чувак, – говорит Деннис Уолс.

Его брат снова кивает.

Они едут в Резервуар-Хилл, где обе машины тормозят на обочине перед жилкомплексом восьмой программы[37] на Леннокс-авеню. Снова Браун и Уолс ждут в «кавалере»; на этот раз Нолан заглядывает к девушке Денниса, получившей в подарок золотое ожерелье Карен Смит.

Маккартер за рулем играется с радио. Эдди Браун, все еще сидя рядом с арестованным, смотрит, как Нолан болтает с матерью подружки на парковке. Когда тот на взводе, может все уши прожужжать.

– Давай уже, Роджер, – бормочет Браун. – Что ты там застрял?

Еще через пару минут девушка возвращается из квартиры с ожерельем и идет через парковку к Нолану, нервно косясь на Уолса, выглядывающего из заднего пассажирского окна.

– Блин, лучше бы она меня не видела.

Детектив хмыкает.

– Теперь ее мамка из-за меня скандалить начнет.

Маккартер тыкает в кнопки, пока через помехи не прорывается рок-н-ролл: Bobby Fuller Four десятилетней давности. Он недолго слушает песню – и вдруг чуть ли не помирает, стараясь не заржать.

– Ох, блин, – говорит он.

– «Раскалываю камни под жарким солнцем…»

Маккартер начинает прищелкивать пальцами, кривляясь для Брауна и Харриса, стоящего у окна.

– «…Я сражался с законом, и закон победил».

Браун искоса глядит на Уолса, но тот не въезжает.

– «Грабил людей с шестизарядником…»

Маккартер за рулем щелкает в такт.

– «…Я сражался с законом, и закон победил».

– Нет, ты представляешь? – спрашивает Маккартер.

– Что? – говорит Уолс.

Маккартер качает головой. В вечер, когда ему нужнее всего рабочий мозг, Деннис Уолс вдруг оглох и ослеп. По радио могли бы играть его собственное признание – он бы и то не заметил.

Впрочем, Уолс, девятнадцать лет, далеко не семи пядей во лбу. Во-первых, он дал какому-то другому идиоту подбить его на убийство таксистки за пару долларов и брюлики, а потом согласился на брюлики, уступив напарнику наличку. Затем он раздал добычу и начал хвастаться, что был рядом, когда женщину затащили в лес и забили до смерти. Он-то ее не убивал, нет-нет. Только смотрел.

Первые, кто это услышал, не поверили – либо их не волновало. Но в результате какая-то девица, которую Деннис Уолс пытался впечатлить, пошла в школу и все рассказала подруге, та рассказала кому-то еще, а тот в итоге решил, что, может, об этом стоит услышать кому следует. И когда в отделе убийств загорелась телефонная линия 2100, трубку взял Рик Джеймс.

– За расследование я сделал правильно только одно, – скажет потом Джеймс, старший по убийству Карен Смит. – Взял трубку.

По правде говоря, не только. С помощью прикомандированных сотрудников Джеймс потянул за каждую ниточку, проверял и перепроверял все, что рассказывали коллеги, парни и родные Карен Смит. Целыми днями читал журналы компании такси в поисках необычного места или оплаты. Часами просиживал за столом, слушая записи переговоров диспетчеров и пытаясь определить место, куда заезжала Карен Смит перед тем, как исчезнуть в лесах Северо-Западного Балтимора. Перебрал все недавние отчеты города и округов об ограблениях таксистов или нападениях на них, а также старые отчеты об ограблениях в окрестностях Северо-Запада. Узнав, что у одного из парней жертвы зависимость от кокаина, прессовал того на нескольких допросах. Проверил алиби. Допросил всех его знакомых. Затем снова привез в центр и накинулся: вы же не ладили, да? А она хорошо зарабатывала, да? А ты много тратил, да?

Даже Дональд Уорден, самый суровый судья молодого поколения детективов, остался под впечатлением от стараний напарника.

– Учится, – сказал Уорден, наблюдая за следствием издали, – учится тому, что значит быть детективом.

Рик Джеймс сделал все вообразимое, чтобы раскрыть дело, и все же, когда наконец зазвонил телефон, в двух толстых папках по убийству таксистки не было ни слова о Деннисе Фрэнке Уолсе. Как и о Клинтоне Батлере – двадцатидвухлетнем чуде в перьях, задумавшем убийство и нанесшем смертельный удар. В таком повороте нет ничего необычного, никакой особой морали для детектива. Просто хрестоматийный пример Пятого правила из руководства убойного отдела, гласящего:

Хорошо, когда ты хорош; еще лучше, когда ты везуч.

Джеймс вообще-то собирался с утра в аэропорт, чтобы лететь на неделю в отпуск, когда детективы наконец отыскали Уолса и привезли в центр. Он выдал все убийство меньше чем за час допроса, когда Эдди Браун и два прикомандированных сотрудника предложили ему самый очевидный Выход. Ты ее не бил – это все Клинтон, заверили они, и Уолс заглотил наживку по самую удочку. Нет, сэр, он и грабить-то не хотел. Это Клинтон придумал, и еще обзывался, когда Уолс сначала не согласился. Ему даже денег не досталось – их забрал Клинтон, заявив, что он сам все сделал, и оставил Уолсу только брюлики. Когда жертва потеряла сознание от страха, это Клинтон оттащил ее из такси по тропинке в лесу, Клинтон нашел ветку, Клинтон брал его на слабо, а потом дразнил, когда Деннис не согласился. И это, наконец, Клинтон Батлер размозжил ей голову палкой.

В конце концов, единственное, что взял на себя Уолс, – это он, а не Клинтон, стянул с бессознательной жертвы штаны и попытался заняться с ней оральным сексом. А Клинтон – гомосексуал, заверил Уолс детективов. Ему это не нужно.

Когда Уолс расписался, детективы спросили об украшениях. Мы верим в то, что ты рассказал, заявил Браун, но нам нужен какой-то знак доброй воли. Доказательство, что ты говоришь правду. И Уолс закивал, с чего-то вдруг поверив, что если вернуть часы и ожерелье покойницы, то он заслужит свободу.

Дело Карен Смит, раскрытое скорее благодаря случаю, чем упорству, среди прочих стало посланием для Тома Пеллегрини. Как Джеймс с головой ушел в детали смерти таксистки, так и он без конца прокручивал в голове убийство Латонии Уоллес. И чего ради? По́том и логикой можно раскрыть дело в драгоценные дни после убийства, но потом – кто ж, блин, знает? Иногда дело раскалывает запоздалый звонок. Иногда исход меняет всплывающая связь с другим преступлением, совпадение по баллистике или отпечаткам. Впрочем, гораздо чаще дело, провисевшее месяц, останется висеть уже навсегда. Из шести убийств женщин, надоумивших верхушку департамента создать спецгруппу по Северо-Западу, дело Карен Смит будет лишь одним из двух, которые закончатся арестом, и единственным, доведенным до суда. К концу марта приданные сотрудники по другим пяти делам уже вернутся в свои районы; папки снова окажутся в картотеке – толще, чем раньше, но ничем не лучше.

Только у Пеллегрини нет времени делать выводы из убийств Северо-Запада. В ночь признания Денниса Уолса он выезжает на огнестрелы и перечитывает внутренние отчеты по Латонии Уоллес. Вообще-то когда в убойный привозят Уолса и печатают ордер на Клинтона Батлера, он на вызове. И уже давно дома, когда ранним утром Эдди Браун, довольный победой, отправляет возвращенные драгоценности в отдел вещдоков и выставляет на аукцион возможность сказать Деннису Уолсу, что его тоже привлекут за убийство первой степени.

– Эй, – говорит Браун у двери в допросную, – кому-то надо зайти и сказать дурачку, что он никуда не денется. А то он все просит подвезти его до дома.

– Давай я, – предлагает с улыбкой Маккартер.

– Вперед.

Маккартер заходит в большую допросную и закрывает за собой. Сцена за зарешеченным окошком кажется идеальной пантомимой: губы Маккартера движутся, его руки лежат на боках. Уолс качает головой, плачет, умоляет. Маккартер отмахивается, все еще с улыбкой поворачивает ручку, возвращается в коридор.

– Вот же дурень бестолковый, – говорит он, закрывая дверь.

Вторник, 5 апреля

Через два месяца после убийства Латонии Уоллес остается только Том Пеллегрини.

Гарри Эджертон, младший по делу, уходит к Бертине Сильвер помогать допрашивать ее лучшего подозреваемого по январскому убийству Бренды Томпсон, найденной зарезанной в машине на Гаррисон-бульваре. Эдди Брауна внезапно увлек за собой прорыв в деле Карен Смит, после чего он перешел к новым убийствам. И Джей Лэндсман – такой же следователь по делу Латонии Уоллес, как и остальные, – тоже пропал. Другого никто и не ждал: на нем целая группа, и в следующие три недели ночной смены все его детективы работают над свежей волной убийств.

Ушли и приданные сотрудники – вернулись в свои спецподразделения или к начальникам районов, одолжившим их убойному для расследования убийства девочки. Сначала ушли люди из спецподразделений, затем молодые районные детективы, потом люди из Центрального, и, наконец, – двое полицейских в штатском из Южного района. Медленно, неминуемо следствие по делу Латонии Уоллес стало прерогативой лишь одного детектива.

Оставленный на берегу уходящей волной, Пеллегрини сидит за столом в допофисе в окружении трех картонных коробок с внутренними отчетами и фотографиями, лабораторными экспертизами и свидетельскими показаниями. К стене за его столом прислонилась доска, которую участники спецгруппы подготовили, но так и не нашли времени повесить. В центре приколота лучшая и последняя фотография ребенка. Слева – эджертоновская схема крыш на Ньюингтон-авеню. Справа – карта и воздушная съемка с полицейского вертолета Резервуар-Хилла.

В эту дневную смену, как и в два десятка других, Пеллегрини методично копается в одной из переплетенных папок, читая рапорты недельной давности, выискивая завалявшийся фактик, упущенный в первый раз. Некоторые отчеты – его же авторства, на других стоит подпись Эджертона, Эдди Брауна, Лэндсмана или приданных людей. В этом и беда «красных шаров», говорит себе Пеллегрини, пробегая глазами страницу за страницей. Из-за их важности у «красных шаров» велик потенциал стать блокбастерами Дэвида О. Селзника[38], четырехзвездными авралами департамента, в которых сам черт ногу сломит, не то что один-единственный детектив. Почти с самого обнаружения тела убийство стало собственностью всего департамента, и опросы проводили патрульные, а свидетельские показания брали посторонние сотрудники со стажем в расследованиях убийств не больше пары дней. Скоро факты о деле рассеялись по двум десяткам человек.

С одной стороны, Пеллегрини согласен с тактикой неограниченного личного состава. В недели после убийства девочки этот «экспресс красного шара» помог покрыть огромную территорию в кратчайшие сроки. К концу февраля люди из спецгруппы уже дважды опросили всех в радиусе трех кварталов от места преступления, допросили почти двести человек, выпустили ордеры на три адреса и провели обыски по согласию в каждом доме на северной стороне Ньюингтон-авеню. Но теперь все бумажки от этой массированной кампании скопились на столе Пеллегрини. Одних свидетельских показаний целая папка, а данным на Рыбника – все еще их лучшего подозреваемого – посвятили личный манильский конверт.

Склонившись над столом, Пеллегрини, наверное, уже в трехсотый раз проглядывает снимки места преступления. Все тот же ребенок смотрит со все того же залитого дождем асфальта со все тем же потерянным взглядом. Рука по-прежнему куда-то тянется – ладонь раскрыта, пальцы слегка согнуты.

У Тома Пеллегрини эти цветные снимки 3 на 5 уже не вызывают и подобия эмоций. Вообще-то, признается он себе, никогда не вызывали. Каким-то странным образом, который может понять только детектив убойного, он с самого начала психологически отступил от жертвы. Это было не сознательное решение – скорее отсутствие решения. Стоило ему войти во двор за Ньюингтон-авеню, как в его мозгу каким-то стихийным, почти предопределенным образом переключился рубильник.

Отстранение далось легко, и у Пеллегрини все еще нет поводов о нем задуматься. Иначе бы он сходу сказал: детектив может функционировать как положено, только рассматривая самые страшные трагедии хирургическим взглядом. Так, дитя, раскинувшееся на асфальте – выпотрошенное, с изогнутой шеей, – после шока первых минут становится уликой. Хороший следователь, склонившись над новым ужасом, не тратит время и силы на теологические вопросы о природе зла и бесчеловечности людей. Нет, он спрашивает: эта рваная рана – не от ножа ли с серрейтором, а этот синяк – правда ли признак синюшности.

На поверхности профессиональный этос среди прочего защищает детектива от кошмара, но Пеллегрини знает, что это еще не все, что это отчасти связано с положением постороннего свидетеля. В конце концов, он же не знал девочку лично. Не знал ее семью. Наверное, самое важное – ему не представилось возможности проникнуться их утратой. В день обнаружения тела Пеллегрини уехал с места преступления прямиком к медэксперту, где вскрытие маленькой девочки требовало самого что ни на есть хирургического отстранения. Это Эджертон сообщил новости матери, он наблюдал, как семья погружается в ужас, и он же представлял отдел убийств на похоронах. Пеллегрини время от времени беседовал с родными Уоллес, но только о деталях. В такие моменты люди, пережившие трагедию, услужливы и оглушены, детектив уже не чувствует их боль. И то, что он не был свидетелем их скорби, каким-то образом удерживает от того, чтобы увидеть фотографии на столе по-настоящему.

А может, признает Пеллегрини, может, эта дистанция появилась потому, что он – белый, а девочка – черная. Он знает, что от этого убийство не делается менее преступным, но в каком-то смысле это уже преступление города, гетто Резервуар-Хилла, – мира, с которым его лично ничего не связывало. Он бы еще мог заставить себя поверить, что Латония Уоллес могла быть и его дочкой или Лэндсмана или Макларни, но расу и класс никуда не спрячешь – они на виду, негласные, но очевидные. Черт, в последние полтора года Пеллегрини не раз слышал, как его сержант говорит то же самое о десятке других преступлений в гетто.

– Эй, а мне-то что, – заявлял Лэндсман местным свидетелям, если они запирались. – Я-то у вас не живу.

Что ж, и то верно; Пеллегрини не жил в Резервуар-Хилле. Благодаря такой дистанции он может сказать себе: я – следователь, мой интерес – чисто академический. С этой точки зрения смерть Латонии Уоллес – не более и не менее чем преступление, единичное событие, которое после пары бутылок пива и теплого ужина окажется в какой-то другой вселенной от кирпичного фермерского домика, от пригорода Энн-Арундел на юге от города, где он живет с женой и двумя детьми.

Однажды, обсуждая дело с Эдди Брауном, Пеллегрини поймал себя на этом отстранении. Они перебрасывались версиями, когда вдруг проскочило странное словечко, рухнув на разговор кирпичом.

– Она должна была его знать, это нам известно наверняка. По-моему, эта девка…

Эта девка. Пеллегрини почти мгновенно осекся, начал подыскивать другое слово.

– …эта девочка сама ушла с убийцей, потому что откуда-то его знала.

Сержант, конечно, был ничем не лучше. Когда один приписанный сотрудник изучал снимки места преступления и задавал вопросы, Лэндсман вдруг переключился на свой фирменный юмор с каменным лицом.

– Кто ее нашел? – спросил сотрудник.

– Патрульный из Центрального.

– А он ее изнасиловал?

– Кто, патрульный? – спросил Лэндсман с притворным непониманием. – Эм-м, да вряд ли. Может быть. Мы его как-то не спрашивали, думали, это сделал тот же, кто ее убил.

В другом мире от таких шуточек зашевелились бы волосы на голове. Но это допофис отдела по расследованию убийств угрозыска в городе Балтиморе, где все – включая Пеллегрини – умудрялись смеяться над самым жестоким юмором.

В глубине души Пеллегрини знает, что раскрытие дела Латонии Уоллес станет не столько ответом на смерть девочки, сколько его личной реабилитацией. Он одержим не жертвой, а преступником. Просто в ту февральскую дневную смену убили ребенка – а могли бы убить кого угодно, – и Пеллегрини принял вызов на убийство, а заодно и профессиональный вызов. Если дело Латонии Уоллес раскроют, детоубийца проиграет. Алиби, обман, уход от правосудия – во время ареста все это ничего не значит. В сладкий миг, когда щелкнут металлические браслеты, Пеллегрини поймет: вот теперь он – детектив, теперь он – как и любой в этом отделе – заслуживает свой значок и 120 оплаченных часов переработки. Но если дело так и останется глухарем, если где-то в мире будет жить убийца, зная, что победил детектива, Пеллегрини уже не будет прежним. И глядя, как он день за днем тонет в бумажках, остальные в отделе это тоже понимают.

В первый месяц следствия он работал настолько много, насколько это в человеческих силах, – шестнадцать часов ежедневно семь дней в неделю. Иногда уходил на работу с внезапным осознанием, что уже несколько дней подряд приезжает домой только помыться и поспать, что он толком не разговаривал с женой и толком не видел новорожденного. Кристофер, их второй сын за три года, родился в декабре, но в последние два месяца Пеллегрини мало помогал с ребенком. Он чувствует угрызения совести – но при этом и легкое облегчение. Малыш пока что занимает жену; Бренда заслуживает чего-то большего, чем отсутствующий дома муж, но из-за кормлений, подгузников и всего прочего, эта тема не поднималась.

Жена знала, что он работает по делу Латонии Уоллес, и каким-то образом всего за год свыклась с рабочими часами детектива. Более того, кажется, что весь их дом вертится вокруг девочки. Одним воскресным утром, когда Пеллегрини выходил к машине, чтобы третью неделю подряд ехать на работу в центр, к нему подбежал старший сын.

– Давай поиграем, – предложил Майкл.

– Мне надо на работу.

– Ты работаешь по Латонии Уоллес, – сказал трехлетний сын.

К середине марта Пеллегрини заметил, что пострадало здоровье. Начались приступы кашля – глубокого, хрипящего, хуже его обычного кашля курильщика, – причем не отпускавшие весь день. Сначала он все валил на сигареты; потом жаловался на древнюю вентиляцию в здании штаба. Другие детективы мигом начинали поддакивать: да что там сигареты, говорили они, тут волокон асбеста, осыпающихся с растресканной акустической плитки, хватит, чтобы убить взрослого человека.

– Не парься, Том, – сказал однажды после утренней переклички Гарви. – Я слыхал, рак от асбеста медленный. Успеешь раскрыть дело.

Пеллегрини было рассмеялся, но тут незаметный хрип сменился кашлем. Он продолжал кашлять и через две недели. Состояние даже ухудшилось – ему стало трудно вставать с постели и не засыпать на ходу в офисе. Сколько бы он ни высыпался, все равно поднимался без сил. Короткое посещение врача очевидных ответов не дало, а остальные детективы – все как один диванные психиатры, – пеняли на дело Латонии Уоллес.

Ветераны смены советовали выкинуть эту хрень из головы, просто вернуться в ротацию и взять новое убийство. Но поножовщина на Юго-Востоке его только обозлила – столько споров и нервотрепки, только чтобы доказать, что какой-то барыга из Перкинс-Хоумс зарезал клиента из-за двадцатки. И еще тот данкер из Сивик-Центра, где уборщик отреагировал на упреки в лени, попросту убив начальника.

– Ну да, зарезал на фиг, – сказал он, залитый кровью жертвы. – Он меня первый ударил.

Господи.

Тут изнасиловали и убили маленькую девочку, а детектив, ответственный за расследование, арестовывает где-то на другом конце города самых что ни на есть безголовых недоумков. Нет, говорит себе Пеллегрини, его исцелит не следующее дело и даже не послеследующее.

Исцеление прямо у него на столе.

Дневная смена кончается, детективы Д’Аддарио потянулись к лифтам, но Пеллегрини остается в допофисе, вертит и заново просматривает стопку цветных снимков.

Что он упустил? Что утрачено навсегда? Что все еще ждет на Ньюингтон-авеню?

Взяв одну из фотографий тела, Пеллегрини пристально смотрит на тонкий металлический прут, лежащий на тротуаре в паре метров от головы девочки. Он приглядывается к нему не в первый раз – и не в последний. Для Пеллегрини эта деталь стала символом всего, что пошло не так с делом Латонии.

Он заметил прут практически сразу после того, как фотографии пришли из лаборатории, через два дня после обнаружения тела. Никаких сомнений: этот же прут Гарви подобрал на второй день поисков с участием стажеров. Когда Гарви забрал трубу с заднего двора, в ней все еще находились волосы и сгусток свернувшейся крови – совпавшей с кровью жертвы. И все же в день обнаружения тела эту металлическую трубу почему-то проглядели.

Пеллегрини вспоминает утро на месте преступления и смутное предчувствие, просившее его замедлиться. Вспоминает момент, когда за телом приехали медэксперты и спросили, все ли готово. Да, готово. Они обошли каждый дюйм двора и дважды перепроверили каждую мелочь. Тогда что эта долбаная железяка делает на фотографиях? Как их угораздило проглядеть ее в первые часы?

Не то чтобы Пеллегрини понятно, как труба связана с убийством. Может, ее выкинули вместе с телом. Может, ею пользовался убийца – например, симулируя половой акт. Это бы объяснило кровь и волосы, а также выявленный при вскрытии разрыв вагины. А может, эта хреновина валялась тут уже давно – обломок развалившейся телевизионной тумбочки или плойки, затесавшийся на место преступления. Может, кровь и волосы замелись внутрь, когда старик вышел убираться во дворе после того, как тело увезли. Уже никак не узнать, и тот факт, что вещдок провалялся незамеченным целых двадцать четыре часа, нервировал. Что еще они не заметили?

Пеллегрини читает дальше, перепроверяет отдельные опросы квартала 700. Одни проведены тщательно – детективы или приданные сотрудники задавали дополнительные вопросы или просили у свидетелей подробности. Другие – дежурные и халтурные, словно полицейский уже сам себя убедил, что говорить тут не о чем.

Пеллегрини читает рапорты и думает, какие вопросы можно было задать, нужно было задать в те первые дни, когда события еще свежи в памяти. Соседка говорит, что ничего не знает об убийстве. Ладно, а какой-нибудь шум в ту ночь она не помнит? Голоса? Крики? Двигатель автомобиля? Свет фар? В ту ночь – ничего? А в прошлую? Пугает ли ее кто-нибудь в районе? Нервничаете из-за пары соседей, да? А почему? У ваших детей не было с ними проблем? К кому вы их не подпускаете близко?

Пеллегрини не щадит и себя. В первые дни он и сам бы мог многое сделать. Например, пикап, на котором Рыбник в неделю убийства вывозил мусор из сгоревшего магазина, – почему его не осмотрели внимательнее? Слишком быстро поверили, что девочку принесли в переулок пешком, предположительно – с расстояния не больше квартала. Но что, если это Рыбник совершил убийство на Уайтлок-стрит? Далековато, чтобы нести тело, зато на той же неделе у него был пикап соседа. И что мог бы им дать внимательный осмотр автомобиля? Волосы? Волокна? То же вещество вроде гудрона, запачкавшее штаны девочки?

Лэндсман покинул расследование, твердо уверенный, что убийца – не Рыбник, что если бы это правда был он, то его бы сломали во время долгого допроса. Пеллегрини в этом все еще не уверен. Для начала, в версии Рыбника многовато нестыковок и маловато алиби – что ни говори, а с таким сочетанием из списка подозреваемых не вычеркивают. К тому же пять дней назад он провалил полиграф.

Они провели проверку на детекторе лжи в казармах полиции штата в Пайксвилле – в первое же свободное окно с тех пор, как расследование сосредоточилось на торговце. Невероятно, но у балтиморского департамента до сих пор не было собственного квалифицированного полиграфолога; хотя БПД брал на себя около половины убийств в Мэриленде, в этом он зависел от полиции штата, предоставлявшей полиграф по возможности. Записавшись на проверку, еще нужно было найти Рыбника и убедить его поехать добровольно. Это вышло как удобно, так и убедительно – с помощью действующего ордера из-за просрочки алиментов, уже очень старый, раскопанный Пеллегрини в компьютерной базе. Ордером за все это время так и не воспользовались, и, скорее всего, у него уже вышел срок давности; и все же скоро Рыбник находился под арестом. А когда попадаешь в городскую тюрьму, даже детектор лжи начинает казаться неплохим развлечением.

Рыбник провалил тест в казармах полиции штата – игла полиграфа плясала на каждом ключевом вопросе об убийстве. Такой результат, конечно, не принимается как доказательство в суде, и детективы убойного сами не считают детекцию лжи за точную науку. И все же это подкрепляло подозрения Пеллегрини.

Как и появление неожиданного, хотя и не самого надежного свидетеля. Другими словами, того еще синяка – другого подобного персонажа попробуй найди. Арестованный шесть дней назад за нападение в Западном районе, он пытался подлизаться к полиции, при оформлении уверяя сотрудника, что знает, кто убил Латонию Уоллес.

– И откуда же?

– Он мне сам сказал.

Когда в тот же день Пеллегрини приехал в Западный, он услышал историю о том, как двое приятелей выпивали в баре на западной стороне и один заявил, что недавно его допрашивали из-за убийства девочки, а второй спросил, виновен ли он.

– Нет, – ответил первый.

Но позже алкоголь сделал свое дело, и тогда он повернулся к спутнику и заявил, что скажет правду. Это он убил ребенка.

В течение нескольких допросов новый свидетель повторял детективам одну и ту же историю. Он много лет знал того, с кем выпивал. У него еще есть магазин на Уайтлок-стрит, рыбный.

Вот так на послезавтра назначили вторую проверку на детекторе лжи. Откинувшись в кресле, Пеллегрини читает рапорты о допросе нового свидетеля, балансируя между безмятежной надеждой и убежденным пессимизмом. Он не сомневается, что через два дня эта пьянь провалит полиграф с тем же треском, что и Рыбник. А все потому, что его история настолько идеальная, настолько ценная, что просто не может быть правдой. Для этого дела пьяное признание, говорит себе Пеллегрини, – слишком уж легко.

Еще он знает, что скоро у него будет отдельная папка и на нового свидетеля. Не только потому, что желание обличить кого-то в детоубийстве – поведение не самое обычное, но и потому, что этот алкоголик знает Резервуар-Хилл и имеет приводы. За изнасилование. С ножом. Пеллегрини повторяет себе вновь: ничто не дается легко.

Закрыв папку с внутренними рапортами, Пеллегрини читает свой черновик – четырехстраничное послание капитану с описанием статуса дела и просьбой о полном и продолжительном пересмотре существующих вещдоков. Без места убийства или улик, говорилось в записке, нет смысла рассматривать и связывать с убийством конкретного подозреваемого.

«Это успешная тактика в определенных обстоятельствах, – написал Пеллегрини, – но не в деле, где не хватает вещественных доказательств».

Поэтому он просил о тщательном пересмотре всех материалов:

Поскольку сведения собирали не меньше двадцати приданных сотрудников и детективов, логично предположить, что существует важная, но еще не разработанная информация. Следователь намерен сократить число людей на деле до старшего и младшего детектива.

Простыми словами, Пеллегрини хочет поработать над делом еще, причем один. Его рапорт капитану – внятный, но бюрократичный; в целом емкий, но написан канцеляритом, от которого у всех старше звания лейтенанта внутри все теплеет. Но все-таки можно написать лучше, а если он действительно хочет как следует перепроверить материалы, без поддержки капитана не обойтись.

Пеллегрини вынимает скрепку из верхней страницы и раскладывает черновик на столе, готовый провести за печатной машиной еще час. Но у Рика Рикера другие планы. По дороге из допофиса он окликает Пеллегрини и подносит сложенные в трубочку пальцы к губам – международный сигнал к необузданному возлиянию алкоголя.

– Пошли, выпьем по парочке.

– Уже уходишь? – спрашивает Пеллегрини, отрываясь от документов.

– Да, я пошел. Группа Бэррика уже пришла на смену с четырех до полуночи.

Пеллегрини качает головой, потом обводит рукой море бумаг на столе.

– У меня тут еще дела.

– Работаешь по тому делу? – спрашивает Рикер. – Будто до завтра не подождет.

Пеллегрини пожимает плечами.

– Да брось, Том, передохни от него вечерок.

– Не знаю, не знаю. А ты куда?

– В «Маркет». Эдди Браун и Данниген уже там.

Пеллегрини задумчиво кивает.

– Если успею кое-что доделать, – говорит он наконец, – я вас догоню.

Хрена с два, думает Рикер по дороге к лифтам. Хрена с два мы увидим сегодня Пеллегрини в «Маркет Баре», если он может вместо этого четыре часа биться головой о дело Латонии Уоллес. И когда через полчаса Пеллегрини входит в бар, Рикер на миг лишается дара речи. Пеллегрини вдруг без предупреждения оставил Наиважнейшее Расследование и пришел перевести дух. Как ни посмотри, а вечер в «Маркет Баре» – славное время и место для похлопывания по спине и восстановления уверенности в себе; и для этого лучше Рикера, уже поплывшего от хорошего скотча, никого не найдешь.

– Друг мой Том, – говорит Рикер. – Что пить будешь, старик?

– Пиво.

– Эй, Ник, подай этому человеку все, что он попросит, за мой счет.

– А ты что здесь пьешь? – спрашивает Пеллегрини.

– «Гленливет». Забористая хрень. Хочешь?

– Не. Пиво сойдет.

И вот они уговаривают стакан за стаканом, пока не приходят другие детективы, и скоро снимки места преступления, показания свидетелей и внутренние рапорты уходят на задний план, а Латония Уоллес становится уже не трагедией, а шуткой судьбы. Сизиф с его камнем. Де Леон с его источником молодости. Пеллегрини с его маленькой мертвой девочкой.

– Я вам так скажу, – разглагольствует Рикер, попивая скотч. – Когда Том к нам перевелся, я думал, толку от него будет ноль. Я имею в виду…

– А теперь увидел меня в деле, – говорит Пеллегрини только с долей иронии, – и понимаешь, что был прав.

– Ну уж нет, приятель, – Рикер качает головой, – я понял, что ты правильный мужик, когда ты раскрыл то дело в проджектах. Как там звали пацана?

– Ты про какое дело-то?

– Ну то, из высотки. На восточной стороне.

– Джордж Грин, – говорит Пеллегрини.

– Вот, точно, Грин, – подтверждает Рикер, подавая бармену Никки короткий сигнал пустым стаканом. – Ему все говорили, что дело – глухарь. Даже я говорил. Говорил… – Рикер замолкает, пока Никки ему наливает, затем опустошает сразу половину стакана и пытается продолжить: – О чем я там?

Пеллегрини с улыбкой пожимает плечами.

– Ах да, что дело хреновое, совсем хреновое. Убийство из-за наркотиков в высотках, да уж. Черный пацан на Асквит-стрит – а значит, все равно всем наплевать. И ни свидетелей, ничего. Я велел ему забыть и заняться чем-нибудь другим. Так он не слушает ни меня, ни кого-то еще. Этот упрямый засранец даже Джея не слушает. А просто идет и два дня работает с делом. Никого из нас не слушает – и что случилось?

– Не знаю, – кротко отвечает Пеллегрини. – Что же?

– Ты расколол эту сволочь.

– Правда?

– Хватит уже подъебывать, – говорит Рикер и снова обращается к публике из детективов угрозыска. – Он взял и расколол эту сволочь единолично. Вот тогда я и понял, что с Томом все в порядке.

Пеллегрини смущенно молчит.

Рикер бросает взгляд за плечо и понимает, что даже будучи нетрезвым молодой детектив ему не верит.

– Да нет, я же серьезно, Том, серьезно.

– Серьезно?

– Серьезно. Ты меня слушай.

Пеллегрини отпивает пиво.

– Бля, я это говорю не потому, что ты тут сидишь. Я говорю правду. Когда ты только пришел, я думал, толку от тебя не будет, ну прям никакого. Но ты работаешь как черт. Правда.

Пеллегрини улыбается и заказывает у Никки по последней, толкая пустой стакан через стойку и заодно указывая на шот перед Рикером. Остальные детективы уже меняют тему.

– Вот о Фреде я бы так не сказал, – добавляет Рикер тихо, чтобы это не пошло дальше Пеллегрини. – О нем – не сказал бы.

Пеллегрини кивает, но ему вдруг становится неловко. Их с Фредом Черути перевели в группу Лэндсмана вместе – на вакансии, освободившиеся в пределах пары недель. Как и Рикер, Черути черный, но, в отличие от Рикера, – до перевода в убойный шесть лет закалявшегося в отделе наркотиков, – он салага из Восточного района, прослуживший всего четыре года. Его поднял на шестой этаж капитан, заметив, что тот хорошо работает в штатском в масштабах района. Но Рикеру это еще ни о чем не говорит.

– В смысле, мне нравится Фред. Правда, – продолжает он. – Но он еще не готов для убойного. Мы помогали ему на делах и показывали, что к чему, но до него не доходит. Он еще не готов.

Пеллегрини молчит, понимая, что Рикер – ветеран группы и один из самых долгослужащих черных детективов в отделе убийств; он поднялся в угрозыск во времена, когда черные сотрудники все еще выслушивали расистские шутки в районных инструктажных. Пеллегрини знает, что такому человеку совсем непросто расхваливать итальянца в обход Черути.

– Я вам так скажу, – говорит Рикер другим детективам за стойкой. – Если убьют кого-то из моей семьи, если убьют меня, пусть это расследует Том.

Комплимент детектива.

– Да ты просто нажрался, – отвечает Пеллегрини.

– Нет, приятель.

– Ну, Рик, – говорит Пеллегрини, – спасибо за доверие. Может, твое убийство я и не раскрою, но на сверхурочных точно заработаю.

Рикер смеется, потом подзывает Никки. Бармен наливает ему последнюю за счет заведения, и детектив отправляет скотч в глотку ловким натренированным движением.

Оба выходят из бара, идут через ресторан и двойные двери на Уотер-стрит. Через три месяца «Маркет Бар и Ресторан Морепродуктов» превратится в «Доминик» – французский ресторан для высшего света. Клиентура будет лучше одета, блюда подорожают, меню станет нечитаемым для среднего детектива отдела убийств. Никки пропадет, цену выпивки взвинтят до четырех долларов, а завсегдатаям из департамента скажут, что их присутствие неугодно для имиджа ресторана. Но пока что «Маркет Бар» – такая же территория БПД, как «Кавано» или салон FOP[39].

Пеллегрини с Рикером сворачивают на Фредерик-стрит и прогулочным шагом идут по местам легендарной полуночной скачки Боба Боумена. Ни один детектив из убойного не может пройти здесь без улыбки от воспоминания о том, как пьяный Боумен попросил у конного полицейского лошадь, чтобы прогарцевать взад-вперед перед витринами «Маркет Бара», за которыми по полу катались полдесятка других детективов. Рост Бо в удачный день – 165 сантиметров. На коне он выглядел смесью Наполеона Бонапарта и Уилли Шумейкера[40].

– Сможешь вести? – спрашивает Пеллегрини.

– Да, мужик, все нормально.

– Уверен?

– Охренеть как уверен.

– Ну ладно.

– Эй, Том, – говорит Рикер перед тем, как перейти улицу до стоянки на Гамильтон-стрит, – если это висяк, то пусть висит. Не вешайся вместе с ним.

Пеллегрини улыбается.

– Я серьезно.

– Ладно, Рик.

– Правда.

Пеллегрини снова улыбается, но с выражением тонущего, уставшего бороться с течением.

– Правда, мужик. У нас так – делаешь что можешь, и точка. Если улик нет, то, сам понимаешь, их нет. Делаешь что можешь…

Рикер хлопает молодого детектива по плечу, потом выуживает из кармана штанов ключи от машины.

– Короче, мужик, ты меня понял.

Пеллегрини кивает, улыбается и снова кивает. Но так и не отвечает.

Пятница, 8 апреля

– Браун, ты говна кусок.

– Сэр?

– Я назвал тебя куском говна.

Дэйв Браун отрывается от последнего номера «Роллинг Стоун» и вздыхает. Дональд Уорден на взводе, а значит, ничего хорошего не жди.

– Дай четвертак, – говорит Уорден, протягивая руку.

– Так, еще раз, – говорит Браун. – Я тут сижу за столом, читаю журнал…

– Свой журнальчик для арт-школ, – перебивает Уорден.

Браун устало качает головой. Хотя его недавние творения ограничиваются схематичными трупами в набросках мест преступлений, Дэвид Джон Браун действительно выпускник Мэрилендского института искусств. На взгляд Уордена, одно это ставит под сомнение его трудоспособность как детектива.

– Читаю журнал о рок-н-ролле и поп-культуре, – продолжает Браун, – никого не трогаю, и тут входишь ты и именуешь меня фекалией.

– Фекалия. Это что еще за хрень? Я в этих ваших институтах не учился. Я просто бедный глупый оболтус из Хэмпдена.

Браун закатывает глаза.

– Четвертак давай, говорю.

И так с тех самых пор, как Дэйв Браун прибыл в отдел убийств. Раз за разом Уорден требует 25 центов у младших детективов, а потом просто не отдает. Причем он не спускается к автоматам «Мэк», не жертвует в кофейный фонд – просто берет как подношение. Браун роется в кармане, потом бросает деньги.

– Вот же кусок говна, – повторяет Уорден, поймав монету. – Может, начнешь принимать вызовы, а, Браун?

– Я только что раскрыл убийство.

– Да? – Уорден подходит к столу Брауна. – Раскрой-ка вот это.

Здоровяк нависает над стулом Брауна, его промежность – на уровне рта младшего детектива. Браун визжит в притворной истерике, на шум приходит Терри Макларни.

– Сержант Макларни, сэр, – кричит Браун, когда Уорден чуть ли не наваливается на него. – Детектив Уорден принуждает меня к половым актам, запрещенным законом.[41] Я требую у вас как непосредственного начальника…

Макларни улыбается, отдает честь и разворачивается на каблуке.

– Продолжайте в том же духе, орлы, – говорит он и уходит в главный офис.

– Отвали от меня, блин! – вопит Браун, устав от шуток. – Оставь меня уже в покое, гребаный полярный медведь!

– О-о-о-о, – говорит Уорден, попятившись. – Вот теперь я знаю, как ты думаешь обо мне на самом деле.

Браун молчит, пытаясь продолжить чтение. Здоровяк ему не дает.

– Ты… говна…

Браун вперяет в детектива взгляд, а его правая рука незаметно подползает к наплечной кобуре, тяжелой от длинноствольного 38-го калибра.

– Осторожно, – говорит Браун. – Я сегодня принес крупную артиллерию.

Уорден качает головой, потом идет к вешалке искать сигары.

– Какого хрена ты прохлаждаешься с журналом, Браун? – спрашивает он, закуривая. – Почему не работаешь по Родни Триппсу?

Родни Триппс. Мертвый наркодилер за рулем своей роскошной машины. Ни свидетелей. Ни подозреваемых. Ни улик. Спрашивается, какого хрена там работать?

– Знаешь, я здесь не единственный с открытым делом, – изможденно говорит Браун. – Я вижу пару красных имен и у тебя.

Уорден молчит, и на секунду Браун жалеет, что не может забрать слова обратно. Офисные перебранки всегда существуют на грани, но время от времени черту переходят. Браун знает, что Здоровяк, получив два новых дела, впервые за три года по-настоящему сдает; что важнее, следственный бардак Монро-стрит тянется до сих пор.

В итоге Уорден целыми днями гоняет два десятка свидетелей в зал большого жюри на втором этаже здания суда Митчелла, потом ждет в коридоре, пока Тим Дури, старший прокурор по делу, изо всех сил воссоздает таинственное убийство Джона Рэндольфа Скотта. Уордена тоже вызывали к тем же присяжным, и некоторые задавали резкие вопросы о действиях служащих полиции во время погони за Скоттом – особенно после прослушивания переговоров Центрального района. И у Уордена ответов нет; дело начинается и кончается на теле молодого человека в переулке Западного Балтимора и на личном составе Западного и Центрального районов, заявляющем о своем неведении.

Что неудивительно, единственный гражданский свидетель Уордена – тот, кого в газете назвали возможным подозреваемым, – отказался давать показания перед большим жюри, воспользовавшись правом Пятой поправки против самооговора. Сержанта Уайли, который обнаружил тело и от кого потребуют объяснить радиопередачу с просьбой прекратить розыск, в качестве свидетеля не вызывали.

Прибережем Уайли как крайнюю меру, объяснил Дури Уордену, ведь если он виновен, то он тоже воспользуется Пятой поправкой. И тогда, сказал прокурор, нам мало что остается: если позволим ему не давать показания, он так и выйдет из зала суда, оставив нас без улик для обвинительного акта. А если предложим ему иммунитет за показания, тогда что? Что, если Джон Уайли, получив иммунитет, признается, что это он застрелил пацана? Тогда, объяснил Дури, мы раскроем преступление, но не сможем наказать преступника.

После суда каждый будний день Уорден проводит ночи в ротации, ездит на огнестрелы, самоубийства и – неизбежно – новые убийства. И впервые со времен перевода в убойный у него нет ответа и на них.

Учитывая, что вся группа держится на Уордене, из-за этой тенденции занервничал даже Макларни. Всем детективам достаются висяки, но два висяка подряд у Уордена – что-то неслыханное.

В недавнюю полуночную смену Макларни указал на красные имена на доске и объявил:

– Одно скоро раскроют, – и добавил – не столько, чтобы убедить остальных, сколько чтобы услышать это самому: – Дональд не потерпит два висяка подряд.

Первое дело – мартовское наркоубийство на Эдмондсон-авеню, уличный огнестрел, единственный потенциальный свидетель – четырнадцатилетка, сбежавший из детской колонии. Найдут ли его и расскажет ли он, что видел, – все еще неизвестно. Но второе – ссора на Элламонт, переросшая в убийство тридцатилетнего мужчины, – оно в обычном порядке должно быть данкером. Дуэйну Дикерсону дважды выстрелили в затылок после вмешательства в уличные разборки, и, когда всех доставили на допрос в центр, Уорден раздобыл лишь одну удручающую истину: похоже, никто не знал стрелка или, если на то пошло, какого черта он делает в Балтиморе с пушкой. По всем показаниям – и здесь свидетели сходились во мнении – стрелок не имел отношения к изначальной ссоре.

Может, Макларни и нравится думать, что Уорден просто не в состоянии допустить два красных убийства на своем счету, но если по убийству Дикерсона не позвонят, то ему мало что остается, кроме как проверять остальные рапорты о нападениях с огнестрельным оружием из Юго-Запада и уповать на совпадение. Так Уорден и заявил сержанту, но Макларни услышал только отголоски Монро-стрит. В его понимании, департамент натравил его лучшего детектива на других копов – и один бог знает, как это может повлиять на такого человека, как Уорден. Макларни вот уже два месяца пытается вытащить его из убийства Скотта, потихоньку возвращая в ротацию. Новые убийства приведут его в чувство, думает он. Стоит вернуться на улицы, как он станет прежним.

Но Уорден уже не прежний. И когда Браун проронил фразочку о красных именах на доске, он вдруг погружается в холодное молчание. Перебранки, жалобы, юмор мужской раздевалки – все это сменилось на угрюмость.

Браун это чувствует и меняет тон, стараясь теперь спровоцировать Здоровяка, а не отбиваться от него.

– Что ты ко мне вечно лезешь? – спрашивает он. – Почему никогда не лезешь к Уолтемейеру? Вот Уолтемейер ездит в субботние дневные смены тебе за бейглами в Пайксвилл?

Уорден молчит.

– Какого хрена ты не лезешь к Уолтемейеру?

Браун, конечно, сам знает ответ. Уорден не полезет к Уолтемейеру, у которого за спиной больше двадцати лет в окопах. Он будет лезть к Дэйву Брауну, проработавшего всего тринадцать лет. И по той же причине Дональд Уолтемейер не поедет в семь утра за бейглами в Пайксвилл. Их привозит Браун, потому что он новенький, а Уорден его муштрует. И когда такому, как Дональд Уорден, захочется десяток бейглов и полфунта овощной икры, новенький сядет в «кавалер» и помчит хоть в Филадельфию, если понадобится.

– Вот и вся моя благодарность, – говорит Браун, все еще подначивая старшего.

– А ты что хочешь, чтобы я тебя расцеловал? – наконец отзывается Уорден. – Ты даже привез не чесночные.

Браун закатывает глаза. Чесночные бейглы. Хреновы чесночные бейглы. Они якобы полезны для давления Здоровяка, и, когда Браун привозит в выходные луковые или маковые, Уорден потом весь день не затыкается. Не считая образа Уолтемейера, запертого в большой допросной с шестью бухими греками-стивидорами, главная фантазия Брауна – как он прибывает в пять утра в субботу на газон Уордена и швыряет шесть-семь десятков чесночных бейглов в окно его спальни.

– Не было у них чесночных, – говорит Браун. – Я спрашивал.

Уорден отвечает взглядом, полным презрения. То же выражение у него на фотографии с места преступления в Черри-Хилле, которую Браун забрал в личную коллекцию, и говорит оно следующее: «Браун, говна кусок, как тебе в голову-то пришло, что эти пивные банки имеют отношение к преступлению». Однажды Уорден уйдет на пенсию, и тогда новым центром группы Макларни может стать и Дэйв Браун. Но до тех пор его жизнь обречена на ад по выбору Уордена.

Однако ад Уордена – дело его же рук. Он любил свою работу – может, даже слишком, – а теперь у него кончается время. Вполне понятно, что ему трудно с этим смириться: двадцать пять лет он каждый день приходил на службу, вооруженный знанием, что, какое бы дело ему ни поручил департамент, он сможет блеснуть. Так было всегда, начиная с периода в Северо-Западном – продолжительного срока, пока работа в районе не стала для него второй натурой. Черт, да он до сих пор не может приехать туда на убийство, не увидев знакомые с давних лет места или людей. Уорден с самого начала недолюбливал писать рапорты, зато вряд ли кто-то лучше него читает улицу. На посту ничего не избегало его внимания: у него просто поразительная память на лица, на адреса, на происшествия, о которых давно позабыли остальные копы. В отличие от остальных детективов отдела, Уорден никогда не берет на выезд блокнот просто потому, что все может запомнить сам; в отделе любят подшучивать, что Уордену хватает спичечного коробка, чтобы записать детали трех убийств и одной перестрелки с участием полиции. В суде адвокаты часто просят его показать записи, а потом удивляются, когда он заявляет, что их нет.

– Я и так все помню, – сказал он одному адвокату. – Спрашивайте.

В бессобытийные ночи Уорден садится в «кавалер» и катается по наркорынкам или в центре – через Мясной ряд на Парк-авеню, где перед гей-барами торгуют собой парни. После каждой поездки он заносит в память четыре-пять новых лиц – еще четыре-пять жертв или преступников, которые однажды попадут в папку с делом. Это не настоящая фотографическая память, но что-то вроде, и, когда Уорден наконец перевелся в центр, в бывший отдел розыска беглых преступников, все сразу поняли, что он уже не вернется к работе полицейским в штатском на Северо-Западе. Он рожден быть детективом.

В угрозыске он задержался не только из-за превосходной памяти – хотя и она не лишняя, когда разыскиваешь беглеца из тюрьмы, или сравниваешь серию ограблений в городе и о́круге, или вспоминаешь, в каких перестрелках на западной стороне пользовались автоматическим пистолетом девятимиллиметрового калибра. Но все-таки слоновья память – неотъемлемая часть уорденовского подхода к полицейской работе, как и ясность мышления, целеустремленность и желание говорить со всеми прямо, при этом требуя, что они должны отвечать тем же.

Уорден свое на улицах отвоевал, но, несмотря на габариты, к насилию никогда склонен не был, и пистолет – который он то и дело грозился заложить в ломбард, – почти не сыграл роль в его карьере. Его суровость, его насмешливые оскорбления в инструктажной были просто спектаклем, и об этом знали все, от Брауна до Макларни.

Конечно, его рост был внушительным, чем Уорден нередко пользовался. Но в конечном счете он работал головой, и его мышление было столько же текучим, сколько и отточенным. На месте преступления он запоминал не только улики, но и все и вся на периферии. Часто Рик Джеймс отрывался от рутинного осмотра и замечал Уордена на расстоянии квартала – белая махина в море черных лиц. И провалиться ему на месте, если он не вернется с каким-нибудь фактом о покойном. Любого другого детектива прожигали бы глазами, а то и поливали матом, но он как-то умудрялся повлиять на шпану, недвусмысленно давал понять, что пришел навести порядок. Если они уважают жертву, если хотя бы задумывались о том, чтобы сказать что-то полезное для детектива, то вот их шанс.

Отчасти дело в ворчливой отеческой манере Уордена. Эти голубые глаза, брыли, редеющие седые волосы – он словно патриарх семьи, чье уважение потерять не захочется. Во время опросов и допросов он говорил тихо, устало, с таким лицом, что ложь казалась непростительным грехом. Черные и белые, мужчины и женщины, геи и натуралы – Уорден у всех вызывал доверие, заслонявшее его профессию. Те на улице, кто презирал любого блюстителя порядка, с Дональдом Уорреном заключали сепаратный мир.

Однажды, когда он уже работал в угрозыске – на ограблениях вместе с Роном Грейди, – мать арестованного парня грозилась подать жалобу в отдел внутренних расследований из-за жестокого обращения. Ей сказали, что Грейди избил ее сына в районном КПЗ.

– Грейди его не бил, – ответил Уорден. – Это я бил.

– Ну ладно, мистер Дональд, – объявила мать. – Раз уж вам пришлось его ударить, он, вестимо, заслужил.

Но вообще-то он редко бил людей. Редко была нужда. В отличие от многих других копов, с которыми он выпустился из академии – и многих полицейских помоложе, – он не был расистом, хотя у парня, выросшего в Хэмпдене, белом анклаве рабочего класса, хватало возможностей к этому пристраститься. Да и Балтиморский департамент – не самое толерантное окружение для формирования ума; там встречались копы и на двадцать лет младше Уордена, которые, насмотревшись на уличные сцены, забивались в психологическую пещеру и проклинали поголовно всех ниггеров и либеральных педиков, просравших страну. И все же Уорден, не имея за душой ничего кроме среднего образования и военной подготовки морпехов, не поддался. Некую роль сыграла его мать: она была не из тех, кто приносил предрассудки в дом. Повлияла и долгая работа в паре с Грейди – не мог же он уважать и защищать черного детектива, а потом разбрасываться словечками вроде «ниггер» и «жаба», будто они ничего не значат.

У его чуткости имелось еще одно достоинство. Уорден был одним из редких белых детективов в отделе убийств, кто мог сесть напротив черного пятнадцатилетки и четко дать понять – не более чем взглядом и парой слов, – что сейчас они оба начинают с чистого листа. Уважение порождает уважение, презрение порождает понятно что. Любой зрячий человек видел, что он говорит честно.

Например, именно Уорден завоевал доверие геев, когда в районе Маунт-Вернон в центре началась серия убийств гомосексуалов. Из-за долгой истории притеснений, как реальных, так и мнимых, многие в сообществе геев все еще сторонились департамента. Но Уорден мог зайти в любой клуб на Парк-авеню, показать бармену несколько фотографий из BPI[42] и получить честный ответ. Его слово было кремень, а его работа – не осуждать и не угрожать. Он не требовал, чтобы кто-то признавался в ориентации или официально заявлял о преступлении. Он просто спрашивал: человек на фотографии – тот же, что работает в барах, тот же, кто избивает и грабит своих клиентов? Когда убийства в Маунт-Верноне раскрыли, Уорден повел всю свою группу в гей-бар на бульваре Вашингтона, где угостил всех присутствующих, а потом, к восхищению сослуживцев, пил бесплатно до конца вечера.

Даже в отделе убийств, где без маломальского таланта и ума не обойтись в принципе, Уордена считали редким активом – копом из копов, настоящим следователем. За три года в убойном он работал в полуночных и двойных сменах наравне с молодыми и показал, чему могут научить двадцать пять лет службы, в то же время перенимая новые приемчики. До Монро-стрит Уорден казался если и не совсем непогрешимым, то неуязвимым. До Монро-стрит казалось, что он будет закрывать дела вечно.

Джон Скотт, покойник в переулке в кружке копов из Западного, стал, проще говоря, первым провалом. Не считая эмоционального груза из-за подозрений по отношению к другим копам, из-за того, что лгут они, оказывается, не меньше остальных мразей на улицах, расследование Монро-стрит стало для Уордена тем же, чем для Пеллегрини стало убийство Латонии Уоллес. Раскрываешь десять убийств подряд и сам начинаешь верить, что ты всегда впереди. И вдруг приходит «красный шар», да еще с тяжелыми последствиями, и тут уже начинаешь задумываться, когда же это закончится – все эти дела, все рапорты, все ранения всех покойников на всех местах преступлений. Столько преступлений, что имена и лица теряют смысл, что люди, лишенные свободы, и люди, лишенные жизни, сливаются в голове в единый печальный образ.

Одно это уже весомый повод уволиться, но были и другие. Например, ему больше не требовалось поддерживать семью. Дети выросли, а жена после десяти лет уже привыкла к раздельной жизни. Они пришли к равновесию: Уорден не просил развода – и жена, как он знает, не попросит. Что касалось финансов, после отставки Уордену гарантировалась пенсия в размере 60 процентов от зарплаты, так что терял он немного. Он больше зарабатывал на выходных, доставляя клиентам меха из летнего склада; еще он строил дом, купленный в Бруклин-парке. Он был рукастым, а на ремонте точно можно немало заработать. Собственно, и Джей Лэндсман делал тысячи долларов в своей компании, которой занимался в свободное время: все шутили, что Лэндсман может раскрыть убийство твоей матери за неделю – или за четыре дня, если еще закажешь у него новый настил для задней веранды.

На другой чаше весов, напротив финансов, были две весомые причины остаться. Первая – Диана, рыжая секретарша из отдела специальных расследований дальше по коридору, которая своей отважной кампанией по приручению Уордена завоевала восхищение и симпатию всего убойного. Уорден уже попался на крючок – об этом говорило хотя бы золотое кольцо на левой руке с надписью «Д и Д». Но даже если бы они женились завтра же – а Уорден пока еще не свыкся с мыслью о чем-то постоянном, – Диана не могла претендовать на полные льготы супруги полицейского, пока он не проработает в департаменте еще год. И Уордену, сорокадевятилетнему копу с гипертонией, уже приходилось задумываться о таких вещах.

Было кое-что и не такое практичное – отчетливый голосок на задворках разума, говоривший, что он рожден только для этой работы и никакой другой, голосок, говоривший, что здесь он наслаждается жизнью. В глубине души он хотел слышать этот голосок и дальше.

Неделю назад Уолтемейер достал из архива дело об убийстве 1975 года – ограбление бара в Хайлендтауне, где на стрелка выписали ордер, но арест так и не произвели. Кто бы мог подумать, что пройдет еще тринадцать лет, прежде чем подозреваемый, наконец, всплывет в Солт-Лейк-Сити и расскажет другу о преступлении, которое, как он думал, все уже забыли? Кто бы мог подумать, что в папке все еще останется фотография ряда людей с опознания из 1975-го – где пятеро детективов стоят плечом к плечу рядом с одним настоящим подозреваемым? И кто же этот грузный молодой человек с густыми светлыми волосами и темно-синими глазами, что смотрит в камеру, стараясь выглядеть уголовником, а не детективом из отдела ограблений? Дональду Уордену на той фотографии тридцать шесть: жестче, подтянутей, броско разодетый в клетчатые штаны и полиэстеровый спортивный пиджак – приметы успешных балтиморских детективов прошлой эпохи.

Уолтемейер, естественно, пустил снимок по рукам, словно раскопал мумифицированные останки какого-то древнего короля. Нет, сказал Уорден, мне таких сувениров даром не надо.

Единственное, что спасло его в тот день – звонящий телефон и нападение с холодным оружием на западной стороне. Уорден, словно старый пожарный пес, пулей вылетел при звоне колокола. Схватил карточку с адресом и временем звонка и был на полпути к лифту раньше, чем опомнились остальные детективы.

Так совпало, что его напарником по вызову был Кинкейд – другой двадцатилетний старожил, – и они вместе осмотрели место преступления на Франклинтаун-роуд. Самая обычная бытовая поножовщина: нож на газоне, кровавый след вел в дом. На полу гостиной посреди лужи лилово-красной крови трехметровой ширины лежал телефон, по которому муж вызвал помощь.

– Господи, Дональд, – сказал Уорден. – Похоже, задели вену.

– О да, – сказал Кинкейд. – Похоже.

Снаружи, на крыльце, первый патрульный на месте преступления с ожидаемым безразличием писал протокол. Но дойдя до номеров детективов – кода департамента, обозначающего сотрудников в хронологическом порядке, – он поднял удивленный взгляд.

– А-семь-ноль-три, – сказал Уорден.

– А-девять-ноль-четыре, – сказал Кинкейд.

Чтобы иметь букву «А», в номере, нужно было попасть на службу не позже 1967-го. Патрульный – сам «Д» – покачал головой.

– А в убойный что, не берут никого со стажем ниже двадцати лет?

Уорден промолчал, и Кинкейд перешел к делу.

– Жертва в Университетской? – спросил он.

– Да. В реанимации.

– Как состояние?

– Когда я приехал, пытались его стабилизировать.

Детективы прошли обратно к «кавалеру», но резко развернулись, когда их поманил к месту, где нашли нож, другой патрульный, стоящий в компании шестилетнего мальчишки.

– Этот молодой человек видел, что произошло, – сказал патрульный так, чтобы слышал ребенок, – и хотел бы все рассказать.

Уорден присел.

– Ты все видел?

Мальчик кивнул.

– ОТСТАНЬТЕ ОТ РЕБЕНКА, – закричала с другой стороны улицы женщина. – НЕ СМЕЙТЕ РАЗГОВАРИВАТЬ С НИМ БЕЗ АДВОКАТА!

– Вы мать? – спросил патрульный.

– Нет, но она не захочет, чтобы он беседовал с полицией. Я знаю. Тейвон – молчи.

– Значит, не мать? – спросил, закипая, патрульный.

– Нет.

– Тогда валите на фиг, пока я и вас не закатал, – пробормотал патрульный тихо, чтобы мальчишка не слышал. – Все ясно?

Уорден обернулся к ребенку.

– Что ты видел?

– Видел, как Бобби побежал за Джин.

– Точно?

Мальчик кивнул.

– А когда догнал, она его порезала.

– Он сам налетел на нож? Налетел случайно – или Джин хотела его порезать?

Мальчик покачал головой.

– Она вот так была, – сказал он и поднял руку ровно, не двигая.

– Да? А как тебя зовут?

– Тейвон.

– Тейвон, ты нам очень помог. Спасибо.

Уорден с Кинкейдом вывели «кавалер» из растущей массы патрульных машин и поехали на восток, в реанимацию Университетской больницы, уверенные, что теперь действует Шестое правило из руководства убойного. А именно:

Когда в деле о нападении сразу опознают подозреваемого, жертва обязательно выживает. Когда подозреваемого не опознают, жертва обязательно умирает.

И в самом деле правило подтвердилось при встрече с Корнеллом Робертом Джонсом, тридцать семь лет, лежащим на спине в дальней процедурной, будучи в сознании и здравом уме, пока блондинка-ординаторша – причем весьма привлекательная блондинка-ординаторша – зажимала ему рану на внутренней стороне левого бедра.

– Мистер Джонс? – спросил Уорден.

Жертва, морщась под кислородной маской от боли, кивнула.

– Мистер Джонс, я детектив Уорден из департамента полиции. Вы меня слышите?

– Слышу, – пробубнила жертва из-под маски.

– Мы приезжали к вам домой, и там говорят, что ваша подружка – или это ваша жена?..

– Жена.

– Говорят, вас порезала жена. Так все и произошло?

– Еще как порезала, – сказал он, снова поморщившись.

– Вы не налетели на нож сами, точно?

– Ни хрена. Она прям воткнула.

– И если мы попросим оформить ордер на вашу жену, вы завтра не передумаете?

– Не-а.

– Ну хорошо, – сказал Уорден. – У вас есть мысли, где она может находиться сейчас?

– Не знаю. Наверное, дома у подружки, типа того.

Уорден кивнул, потом взглянул на Кинкейда, который последние пять минут проводил настолько тщательный визуальный осмотр ординаторши, насколько позволяли обстоятельства.

– Одно могу сказать, мистер Джонс, – протянул Кинкейд. – Вы сейчас в хороших руках. Очень хороших руках.

Ординаторша вскинула глаза с раздражением и легким смущением. И тут Уорден лукаво улыбнулся от пришедшей в голову шутки. Он наклонился к уху жертвы:

– Знаете, мистер Джонс, вам повезло, – театрально прошептал он.

– Чего?

– Вам повезло.

Жертва, морщась от боли, покосилась на детектива.

– Почему это?

Уорден улыбнулся.

– Ну, судя по всему, жена целилась в ваш прибор, – сказал детектив. – И, как я вижу, промахнулась всего сантиметров на пять.

Корнелл Джонс под маской оглушительно расхохотался. Ординаторша тоже была на грани, еле сдерживалась.

– Да уж, – сказал Кинкейд, – еще чуть-чуть – и вы бы сопрано пели, понимаете?

Корнелл Джонс покатывался на каталке, хохоча и одновременно корчась от боли.

Уорден поднял руку, коротко махнул на прощание.

– Хорошего дня.

– И вам, – ответил Корнелл Джонс, все еще посмеиваясь.

Чего у нас только не увидишь, думал Уорден по дороге обратно в офис. И бог ты мой: все еще бывают времена, когда я люблю работу, признался себе он.

Воскресенье, 1 мая

– Что-то не так, – говорит Терри Макларни.

Эдди Браун отвечает, не поднимая головы, – он целиком погружен в математические расчеты. Перед ним разложены статистические графики и таблицы – он либо придумает, как спрогнозировать четырехзначный номер в завтрашней лотерее, либо погибнет.

– Что случилось?

– А ты оглянись, – говорит Макларни. – То и дело звонят со сведениями по всем делам, мы налево и направо закрываем двойные данкеры. Даже лаборатория приносит совпадения по отпечаткам.

– Ну и, – интересуется Браун, – что не так?

– Так не бывает, – отвечает Макларни. – Такое ощущение, что нам это аукнется. Кажется, будто где-то нас так и поджидает дом с десятью скелетами в подвале.

Браун качает головой.

– Слишком много думаешь, – заявляет он Макларни.

Редкая критика в адрес балтиморского копа, и Макларни смеется от абсурдности озвученной мысли. Он – сержант и ирландец; уже по этим причинам он обязан совать ложки дегтя во все бочки меда. Красная доска постепенно чернеет. Убийства раскрываются. Зло наказывается. Господи, думает Макларни, во сколько же нам это встанет?

Светлая полоса началась месяц назад на Кирк-авеню, в распотрошенных останках сожженного дома, где Дональд Стайнхайс наблюдал, как пожарные ворочают растресканные почерневшие обломки, пока не раскопали три тела. Старшему – три года, младшему – пять месяцев; они обнаружены в спальне на втором этаже, где находились, когда из горящего дома сбежали взрослые. Стайнхайсу, ветерану смены Стэнтона, всю историю рассказывают разбегающиеся узоры на первом этаже в виде более темных пятен на полу и стенах: мать бросает парня, тот возвращается с керосином, а расплачиваться пришлось детям. На удивление в последние годы этот сценарий продолжал повторяться из раза в раз. Не далее чем четыре месяца назад Марку Томлину достался поджог дома, где погибло двое детей; затем чуть больше недели назад, но меньше месяца после трагедии на Кирк-авеню, очередной любовник спалил дом очередной матери, прикончив младенца в возрасте двадцати одного месяца и его семимесячную сестру.

– Взрослые всегда спасаются, – объяснил Скотт Келлер, старший следователь по последнему делу и ветеран отдела поджогов угрозыска. – А дети всегда остаются.

Дело Кирк-авеню тяжелее большинства убийств; после него Стайнхайс, детектив примерно с тысячей преступлений за плечами, впервые просыпается по ночам от кошмаров – ярких образов беспомощности: верхние этажи дома, плачущие мертвые дети. И все-таки когда любовник приехал в центр в наручниках, именно Стайнхайс проявил достаточно сочувствия, чтобы выудить из того чистосердечное. И именно Стайнхайс вмешался, когда после признания поджигатель разорвал алюминиевую банку газировки и пытался перерезать себе острыми краями запястья.

Стайнхайсу тяжело далось Кирк-авеню, и все-таки это дело исцелило обе смены отдела убийств. Три покойника, один арест, три черных имени – это само по себе уже способно положить начало целой тенденции.

И в самом деле на следующей неделе Тому Пеллегрини достался данкер в Сивик-Центре – спор по работе, переросший в нападение с ножом. Далее Рик Рикер окрасил черным еще два имени: двойное убийство-самоубийство на Юго-Востоке, где автомеханик в состоянии аффекта застрелил на кухне жену с племянником, а потом закрыл вопрос, перезарядив магнум 44-го калибра и сунув ствол себе в рот. С человеческой точки зрения, сцена в доме 3002 по Макэлдерри-стрит – бойня; с точки зрения статистики городского отдела убийств – мечта детектива.

Еще неделя – и тенденция закрепилась: Дэйву Брауну и Уордену выпал спор из-за покера в Восточном, где шестидесятиоднолетний игрок вдруг схватил дробовик и застрелил друга из-за ставки. Их примеру последовали Гарви с Кинкейдом, когда приехали по вызову о стрельбе в Фэрвью и нашли отца, убитого в ссоре сыном, – парень не желал делиться прибылью с продажи наркотиков. Затем снова сорвала джекпот смена Стэнтона – Барлоу и Гилберт получили дело на Юго-Западе, где очередной разгневанный молодой любовник смертельно ранил и любимую женщину, и малышку в ее руках, а затем навел оружие на себя.

Через пять дней Дональд Уолтемейер и Дэйв Браун наткнулись ночью на новое убийство в ссоре – перестрелку в баре Хайлендтауна, после которой поведение двух подозреваемых в офисе отдела практически один в один напоминало сцену из фильма про мафию категории «Б». Это были парни из Филли – низенькие смуглые итальянцы Дельджорнио и Форлайн, – убившие балтиморца во время ссоры из-за сравнения достижений их отцов. Отец жертвы управлял промышленной фирмой; зато отец Дельджорнио неплохо зарабатывал в филадельфийской мафии, пока не стал из-за событий вне своего контроля федеральным свидетелем против глав преступной семьи. Это, конечно, привело к переезду его родственников из Южного Филли, чем и объяснялось появление младшего Дельджорнио с приятелем в Юго-Восточном Балтиморе. Детективы еле сдерживались от смеха, когда он звонил папочке.

– Йо, пап, – бормотал Дельджорнио, плача над трубкой в, как казалось детективам, паршивой пародии на Сталлоне. – Я тут облажался, реально облажался… Мочканул его, да. Мы поссорились… Не, это Тони… Его застрелил Тони… Пап, я тут правда влип.

На утро в дом с облицовкой из «Формстоуна»[43], снятом правительством для Дельджорнио-младшего всего двое суток назад, прибыла компания коротко стриженных агентов ФБР. Имущество упаковали, после чего тому установили смехотворно низкий залог – и уже следующим вечером он жил на казенный счет в каком-то другом городе. В конце концов за участие в убийстве двадцатичетырехлетнего мужчины Роберт Дельджорнио получит условное; Тони Форлайн, стрелок, получит пятерку. Оба заключат сделки всего за несколько недель до того, как старший Дельджорнио в Филадельфии выступит в федеральном суде ключевым свидетелем по делу об организованной преступности.

– Да уж, преподали мы ему урок, – объявил Макларни, когда комиссар суда назначил итальянским пацанам низкие залоги и выдворил их из Мэриленда. – Они, поди, в своем Филли уже отсоветовали всем приятелям из мафии убивать в Балтиморе. Может, мы их и не посадили, но эй – зато отняли у них пушки и отказываемся вернуть!

Несмотря на итог, дело Дельджорнио стало очередным раскрытием в этом удачном месяце. Для Гэри Д’Аддарио это был хороший знак, но, увы, запоздалый. В мире, где правит статистика, он слишком долго подставлялся, и в итоге конфликт с капитаном дошел по коридору шестого этажа до Дика Лэнэма, главы угрозыска. Д’Аддарио ничуть не удивился, когда узнал, что капитан в разговорах с Лэнэмом пенял из-за низкой раскрываемости и прочих проблем на стиль руководства лейтенанта. Запахло жареным – настолько, что одним апрельским утром капитан подошел к Уордену – предположительно, лучшему детективу Д’Аддарио.

– Боюсь, полковник заговорил о переменах, – сказал капитан. – Как ваши, по-твоему, отнесутся к новому лейтенанту?

– По-моему, вы напроситесь на мятеж, – ответил Уорден, рассчитывая пресечь это на корню. – А откуда такой вопрос?

– Ну, я хочу знать, что думают люди, – объяснил капитан. – Возможно, что-то уже готовится.

«Что-то готовится». Через час Д’Аддарио узнал об этом диалоге от Уордена и еще трех детективов и поднялся напрямую к полковнику, который, как он надеялся, все еще в него верил. Должны же что-то значить восемь успешных лет на посту руководителя смены, думал лейтенант.

Полковник подтвердил, что требование убрать его исходит от капитана. Более того, полковник не торопился вмешиваться и тоже выразил беспокойство из-за низкой раскрываемости. Д’Аддарио так и слышал негласный вопрос: «Если проблема не в тебе, тогда в чем?»

Лейтенант вернулся в кабинет и напечатал длинную служебную записку, где объяснил статистическую разницу между его и стэнтоновской раскрываемостью. Он отметил, что больше половины убийств его смены связаны с наркотиками, затем – что некоторыми делами пожертвовали ради расследования дела Латонии Уоллес. Более того, заявлял он, одна из главных причин низкой раскрываемости – ни один лейтенант не перенес раскрытые декабрьские дела на следующий год, что всегда давало подушку на январь. Уровень вырастет, предсказывал Д’Аддарио, – уже растет. Только дайте срок.

Ему казалось, записка убедила полковника; остальные в смене не торопились обнадеживаться. Выбор лейтенанта на роль козла отпущения мог быть не столько делом рук капитана, сколько результатом критики сверху – возможно, от полковника, а то и от замкомиссара. Если это так, то против Д’Аддарио играет не только раскрываемость, но еще и Монро-стрит. И убийства на Северо-Западе, и Латония Уоллес. Особенно – Латония Уоллес. Д’Аддарио знал, что головы могли бы покатиться уже только из-за одного отсутствия обвинений по убийству маленькой девочки.

Лишенный политических союзников, Д’Аддарио встал перед выбором: либо принять перевод в другой отдел и научиться жить с привкусом, который этот перевод оставит. Либо держаться и уповать на то, что уровень раскрываемости будет ползти вверх, а в процессе его люди заодно раскроют один-другой «красный шар». Если бы он остался, то начальство могло бы потребовать перевод, но он знал, какая это сложная процедура. Им понадобится обоснование, а там уже начнется скверная бумажная войнушка. Он-то, конечно, проиграет, но не без боя – и полковник с капитаном это прекрасно знали.

А еще Д’Аддарио понимал, что у варианта остаться в отделе есть и другая цена. Пока раскрываемость не поднимется, он не сможет защищать своих людей от прихотей начальства – по крайней мере не так эффективно, как в прошлом. Формальности имеют значение: каждому детективу придется строже придерживаться правил, а Д’Аддарио придется делать вид, что это он их к этому принуждает. Сверхурочных часов станет меньше; детективам с малым числом вызовов придется поднажать. Но главное, им придется самим прикрываться – вести полную отчетность по каждому делу, чтобы их не тронул ни один руководитель, придравшись, что какая-нибудь наводка не расследуется должным образом. Д’Аддарио знал, что это не более чем бюрократический бред. Бумагомарание для полудюжины подстраховочных внутренних отчетов будет сжирать драгоценное время. И все же таковы правила, и теперь играть придется по ним.

Самый сложный момент – закручивание гаек в отношении переработок отдела: обычно этот ритуал происходит под конец бюджетного года балтиморского департамента. Отдел убийств стабильно переваливал за бюджет почти на 150 тысяч долларов по сверхурочным часам и выступлениям в суде. И так же стабильно в апреле и мае департамент старался дать по рукам – впрочем, с минимальным эффектом, бесследно развеивающимся в июне, когда начинался новый бюджетный год и деньги снова текли свободно. Каждую весну в течение двух-трех месяцев капитаны говорили лейтенантам, а те – сержантам, чтобы переработок допускалось как можно меньше и цифры стали приятны глазу начальства. Это еще возможно на уровне района, где в кризисное время могли обойтись без одной-двух патрульных машин. Однако в отделе убийств эта практика создавала сюрреалистические рабочие условия.

Ограничение сверхурочных выражалось всего в одном требовании: детектив, заработавший 50 процентов базового оклада в суммарных переработках и выступлениях в суде, выходит из ротации. Бухгалтерии эта логика понятна: если Уорден уперся в потолок и переведен на дневную смену, он не может принимать вызовы. А если он не может принимать вызовы, то не может и зарабатывать на сверхурочных. Но, по мнению детективов и сержантов, в требовании нет логики. В конце концов, если Уорден выпал из ротации, тогда остальные четыре детектива в группе получают больше вызовов в полуночную смену. И если, упаси боже, Уолтемейер тоже близок к потолку по переработкам, тогда группа сократится до трех человек. В убойном Балтимора группа, выходящая в полуночную смену в составе трех человек, просто лезет на рожон.

Что важнее, ограничение прямо било по качеству. Лучшие детективы – неизбежно те, кто работает по своим делам дольше, и их дела неизбежно идут в суд. Действительно, опытный детектив может из любого дела выжать лишние часы, но обычно куда прибыльнее раскрыть убийство, чем оставить его висяком, а еще прибыльнее – собственно, выиграть его в суде. Раскрытое убийство – это золотая жила; истина, отмеченная в Седьмом правиле пантеона мудрости убойного.

Это правило касается цвета денег и цвета раскрытых и нераскрытых убийств на доске: сначала они красные. Затем – зеленые. Наконец – черные. Но теперь, из-за пошатнувшегося положения Д’Аддарио, зелени в уравнении станет куда меньше. Этой весной требование 50-процентного ограничения грозило ударить как никогда.

Первым до отметки дошел Гэри Данниген – и угодил на вечную дневную смену, где расследовал старые дела и ничего больше. Потом в потолок уперся Уорден, затем – Уолтемейер, после них завис на краю 48 процентов Рик Джеймс. И вдруг перед Макларни открылась перспектива трех недель ночной работы со всего двумя детективами.

– Убийствам нет предела, – цинично отметил Уорден. – Но есть предел тому, сколько мы можем их расследовать.

Д’Аддарио играл по установленным правилам: рассылал предупреждения – с копиями для полковника и капитана – детективам, близким к 50-процентному ограничению, и отправлял на скамейку запасных дошедших до предела. Что примечательно, сержанты с детективами согласились участвовать в этом фарсе. Из них любой бы мог перечеркнуть ограничения, вызвав в тяжелую полуночную смену больше детективов, а потом оправдавшись чрезвычайной ситуацией. В конце концов, убийство – одна из самых непредсказуемых вещей в мире.

Вместо этого сержанты послушно отодвигали детективов на второй план и перекраивали рабочие графики, потому что понимали риски для Д’Аддарио и, кроме того, для себя. В департаменте хватало лейтенантов, и, по скромным прикидкам Макларни и Джея Лэндсмана, как минимум у добрых 80 процентов из них были способности, готовность и благородное устремление при первой же возможности напрочь развалить отдел убийств.

Но если Макларни и Лэндсман играли по правилам из искренней преданности Д’Аддарио, Роджер Нолан исходил из совсем других причин.

Нолан очень серьезно относился к своей должности и явно наслаждался службой в, по сути, военизированной организации. Больше остальных в отделе убийств он получал удовольствие от полицейских процедур – субординации, верности институту, вертикали власти. Это еще не означало, что он продался; Нолан защищал сотрудников не хуже, а то и лучше других руководителей в убойном, и любой под его началом мог быть уверен, что его посмеет тронуть только собственный сержант.

И все равно Нолан оставался загадкой даже для своих подчиненных. Об этом выходце из гетто Западного Балтимора с двадцатью пятью годами стажа говорили, будто он – единственный черный республиканец во всем городе. Что он раз за разом отрицал – безрезультатно. Грузный и лысый, с широким выразительным лицом, Нолан напоминал стареющего боксера или, скорее, стареющего бывшего морпеха, чем полицейского. Детство у него выдалось непростое: родители страдали от алкоголизма, остальные родственники участвовали в наркоторговле Западного Балтимора. Во многом именно морпехи и спасли Нолана, вытащив его с Северной Кэрроллтон-стрит и подарив суррогатную семью, собственную койку и трехразовое сбалансированное питание. Он служил и на Тихом, и в Средиземном, но ушел в отставку раньше, чем грянул Вьетнам. В итоге его сформировало «Семпер Фи»[44]: теперь Нолан посвящал досуг отряду бойскаутов, чтению военной истории и пересмотру фильмов о Хопалонге Кэссиди. На взгляд любого детектива, это далеко от поведения среднего уроженца Западного Балтимора.

И в убойном его точка зрения была уникальна. В отличие от Лэндсмана и Макларни, Нолан никогда не расследовал убийства; на самом деле большую часть службы он провел в патруле, работал руководителем секторов в Северо-Западном и Восточном районах – это длительное изгнание из штаба началось, когда он, еще будучи многообещающим полицейским в штатском, не угодил власть имущим в известном деле о коррупции начала 1970-х.

В те годы Балтиморский департамент был настоящим Диким западом. В 1973-м почти половину Западного района вместе с его главой либо осудили, либо уволили за крышевание местных азартных игр. Похожая участь ждала отдел нравов угрозыска, а в спецподразделении пошли нехорошие слушки о черном сотруднике, майоре Джеймсе Уоткинсе, потенциальном кандидате на пост комиссара. Уоткинс вырос вместе с несколькими наиболее выдающимися наркодилерами Пенсильвания-авеню, и до конца десятилетия он в звании полковника будет выступать в суде, обвиненный в крышевании наркоторговли.

Нолан работал под командованием Уоткинса полицейским в штатском и знал, что в их подразделении что-то неладно. Однажды, когда облава под его руководством принесла улов в более чем пятьсот пакетиков героина, другие полицейские вызвались передать их в отдел вещдоков. Нолан отказался. Он лично пересчитал пакетики, сфотографировал и получил на свое имя квиток из отдела. И действительно, немного погодя героин – на 15 тысяч долларов – исчез из вещдоков, и в итоге осудили двух его сослуживцев. Но несмотря ни на что, Нолан до самого конца не верил, что Уоткинс знал о коррупции или был каким-либо образом в ней замешан. Вопреки советам и пожеланиям комиссара полиции, на суде он дал положительную характеристику Уоткинсу.

Полковника осудили, затем он подал на апелляцию и был оправдан. Так же разделилась и карьера Нолана: до своих показаний он был сержантом, назначенным в следственную часть прокураторы штата; после – командовал патрулем в секторе Северо-Запада без надежд увидеть здание штаба, пока в нем сидит нынешняя администрация. Опала, политические махинации, случайное пятно на репутации из-за чужой коррупции – все это повлияло на Нолана, и настолько, что его подчиненные уже стонали хором, когда сержант принимался в очередной раз пересказывать историю о пропавшем героине.

То, что Нолан вернулся в угрозыск после стольких лет на улицах, немало говорит о человеческом упорстве. И хотя он не имел опыта в расследовании убийств, вполне логично, что его конечным пунктом стал именно убойный, где проблема организованной коррупции никогда не стояла по-настоящему. За последние пятнадцать лет балтиморский департамент оставался преимущественно чист – что даже удивительно, если посмотреть на департаменты Нью-Йорка, Филадельфии и Майами. Но если коп все же намеревался зашибить настоящие деньги, ему была прямая дорога в отдел наркотиков, азартных игр или любой другой, где можно выбить дверь и тут же найти сто тысяч баксов под матрасом. В убойном единственная принятая афера – плата за сверхурочные; никто так пока и не придумал, как заколачивать серьезные деньги на трупах.

В первую очередь Нолан был человеком, умеющим выживать, и он гордился своим званием и положением в отделе убийств. Поэтому управленческие задачи принимал всерьез и огорчался, что Лэндсману, Макларни или Д’Аддарио не так интересны ритуалы субординации. Их собрания неизбежно начинались с предложений Нолана по работе смены – были и хорошие, и плохие, но все касались формальностей. Долго эти летучки никогда не длились: Лэндсман в ответ просто рекомендовал Нолану либо обратиться за серьезным психологическим лечением, либо переходить на марихуану подороже. Затем Макларни шутил на какую-нибудь вообще постороннюю тему и Д’Аддарио, к смятению Нолана, завершал собрание. Короче говоря, Лэндсману и Макларни нравилось самим расследовать преступления; Нолан предпочитал роль руководителя.

Как следствие, с точки зрения Нолана, внезапный тактический переход Д’Аддарио к микроменеджменту был правильным и запоздалым. Лейтенанту надо бы взять сержантов в узду, а сержантам – приструнить своих людей, рассуждал Нолан. На его взгляд, лейтенант во многом не только перекладывал личную ответственность, но и потворствовал тому же самому у сержантов.

И все же детективы Нолана – Гарви, Эджертон, Кинкейд, Макаллистер, Боумен – действовали с той же, если не большей, свободой, что и остальные группы. Документооборот, административные вопросы, кадровые проблемы – все это брал на себя Нолан. Но главной целью убойного всегда было раскрытие убийств, и в это начальство не лезло в случае с группой Нолана так же, как и с остальными. Его детективы работали в своем темпе и стиле, и ничего другого он никогда не требовал. Такого подхода требовал характер Эджертона, но и методичный Гарви под началом дотошного сержанта раскрывал двенадцать дел в год. А без сержанта – дюжину.

– Мне никакой другой сержант не нужен, – говорил Гарви, объясняя динамику своей группы другому детективу. – Просто время от времени надо давать Роджеру по мозгам и спускать его с небес на землю.

Детективы безропотно переносили сокращения сверхурочных и изменения графиков только потому, что понимали положение Д’Аддарио. И когда он начал стоять у них над душой, перепроверять дела и просить дополнительную отчетность, никто по-настоящему не обиделся. Рик Рикер, работая в полуночной смене без одного человека, емко подытожил общее мнение:

– Если б не Ди, – сказал он двум детективам, – мы бы эту хрень терпеть не стали.

И все же терпели весь апрель и еще половину мая, пока Д’Аддарио пытался сжиться с вредным характером, которого требовали от него правила. Все-таки лишние бумажки и изменения графиков были косметическими, их можно было перестрадать, пока лейтенант переживает бурю. Что до сверхурочных – они вернутся уже с середины июня, когда начнется новый бюджетный год. Детективы ругались, ворчали, но слушались Д’Аддарио. И главное – продолжали делать то, что было важнее всего для будущего их лейтенанта: раскрывали убийства.

Черути вложился арестом по делу об избиении с летальным исходом на Юго-Западе, а Уолтемейер раскрыл нападение с огнестрельным оружием в доме на Северной Вульф-стрит, рядом с больничным комплексом Хопкинса. В смене Стэнтона Томлин принял нападение с холодным оружием, закончившееся арестом курсанта полиции, который должен был поступить в академию в следующем месяце.

– Как думаете, мне стоит позвонить в кадровый отдел? – спросил курсант после чистосердечного признания.

– Хорошая мысль, – ответил Томлин. – Хотя уверен, там об этом так или иначе узнают.

Гарви и Кинкейду досталось убийство на Гарлем-авеню, благословленное свидетелями и подозреваемым, не ушедшим с места преступления. Приехав в Университетскую больницу проведать жертву, детективы наблюдали, как хирурги вскрывают парню грудину в отчаянной попытке прямого массажа сердца. Линия на ЭКГ скакала, кровь из грудной полости хлестала на белый кафель. «Десять-семь» через пару часов, предсказал ординатор реанимации, самое позднее – утром. Да неужто, подумали детективы, не понаслышке знакомые с медицинским аспектом насильственной смерти. Когда хирург вскрывает грудину, он уже исчерпал все возможности; любой детектив знает, что 97 процентов таких попыток – неудачные. Шестое правило убойного было опровергнуто, и Гарви вернулся в кабинет, не в силах сдержать изумление.

– Эй, Дональд! – крикнул он, вальсируя с Кинкейдом вокруг металлического стола. – Он умрет! Он умрет – а мы знаем, кто виноват!

– Вот же ты бездушная тварь, – качал головой и посмеивался Нолан. Потом сам резко развернулся на каблуке и протанцевал джигу в свой кабинет.

Через неделю Уолтемейер с помощником прокурора вылетели в Солт-Лейк-Сити, где почтенный столп общества признался ближайшему другу, что его разыскивают за убийство, совершенное тринадцать лет назад в Балтиморе. Дэниэл Юджин Биник, сорок один год, провел в Юте двенадцать лет, большую часть времени – в браке, работая под вымышленным именем консультантом для зависимых от наркотиков и алкоголя. И, хотя его фотография по-прежнему украшала плакат «Разыскиваются за убийство» в главном офисе убойного, на ней изображался человек куда моложе и бесшабашнее. У Дэниэла Биника образца 1975-го были длинные слипшиеся волосы, густые усы и внушительный послужной список приводов; версия конца восьмидесятых коротко стриглась и управляла местным филиалом АА. После недели поисков Уолтемейер нашел лишь одного дожившего до этих времен свидетеля ограбления и убийства в баре. Но хватило и его. Под каким именем преступника ни осуждай, все равно приятно.

К началу мая раскрываемость поднялась до счастливых жирных 60 процентов. Денежный поток на сверхурочные и судебные выступления временно перекроют, чтобы начальство заметило. Положение Д’Аддарио если не спасли, то хотя бы укрепили – по крайней мере, так казалось его людям.

Во время короткой встречи в офисе отдела Лэндсман подтверждает приподнятое настроение смены, рискнув подшутить над лейтенантом, – месяц назад на это не осмелился бы даже он.

Однажды днем Д’Аддарио, Лэндсман и Макларни собираются перед телевизором: лейтенант с Макларни проверяют журнал прихода, Лэндсман постигает тайны гинекологии в порножурнале. Тут в отдел заносит полковника Лэнэма, гулявшего по шестому этажу, и все трое вытягиваются по стойке смирно.

Лэндсман ждет добрых три секунды, после чего вручает журнал, раскрытый на развороте, Гэри Д’Аддарио.

– Вот ваш журнал, лейтенант, – говорит он. – Спасибо, что дали ознакомиться.

Д’Аддарио машинально протягивает руку.

– Твою ж мать, Джей, – качает головой Макларни.

Тут даже полковник рассмеялся.

Понедельник, 9 мая

Гарри Эджертону нужно убийство.

Причем сегодня.

Эджертону нужно тело, любое тело, неподвижное, окоченевшее и лишенное всех признаков жизни. Ему нужно, чтобы это тело упало в установленных городских границах Балтимора. Ему нужно, чтобы это тело застрелили, зарезали, забили тупым предметом или вывели из строя любым другим способом. Ему нужен отчет по убийству в круглосуточном журнале за его подписью и красно-бурая папка, где старшим следователем объявляется Гарри Эджертон. Говорите, Боумен выехал на огнестрел на Северо-Востоке? Скажите ему, пусть он там не торопится, потому что Гарри Эджертон, его друг и личный спаситель, уже несется в «кавалере» по Харфорд-роуд. Говорите, полиция округа расследует убийство в Вудлоне? Так перетащите бедолагу через городскую черту и дайте поработать Эджертону. Есть сомнительная смерть в квартире, без травм или следов взлома? Не беда. Дайте взглянуть Эджу – и уже до вскрытия следующим утром это может стать убийством.

– Если скоро не дождусь, – говорит он, проскакивая в ночном сумраке на красный свет на Фредерик-роуд, – сам кого-нибудь убью.

Две недели имя Эджертона приколото кнопкой к деревянной раме доски, накарябанное на желтой страничке, где указана группа и детектив, которые должны принять следующий вызов. Ежедневные объявления – очередной признак сменившегося стиля Д’Аддарио; детективы, расследовавшие меньше убийств, теперь вывешиваются всем на обозрение как кандидаты на следующий вызов. Особенно это касается Эджертона. Он раскрыл в этом году всего два убийства – темпы ветерана не только вызывают противоречия в группе, но и чреваты последствиями для самого Д’Аддарио. Последние две недели объявления на доске начинались и кончались именем Эджертона. В комнате отдыха это уже стало ежедневной шуткой:

– Кто сегодня висит?

– Гарри.

– Боже. Гарри провисит до октября.

Эджертон днями напролет скачет от огнестрела к ножевому, от сомнительной смерти к передозировке, искренне мечтая об убийстве – каком угодно.

И все без толку. В дни, когда он выезжал на три-четыре вызова, мотаясь из конца в конец Балтимора в поисках тел, другие детективы брали трубку и тут же получали на руки благословенные двойные данкеры. А едет на вызов Эджертон – и жертва гарантированно выживает. Вроде он работает по нападению с тупым предметом – но медэксперт обязательно назовет причиной смерти передозировку в сеопровождении травм, полученных при падении на цементный пол. Эджертон едет к несвежему трупу – и просто-таки обязательно найдет восьмидесятивосьмилетнего старца с хронической болезнью сердца. Д’Аддарио не желает слышать оправданий. Эджертон будет висеть, пока не получит убийство, твердит лейтенант. Если на это уйдет вся его оставшаяся карьера – так тому и быть.

В результате имеем крайне раздражительного детектива. В конце концов, одно дело считаться чудиком смены и трудным ребенком группы. Когда Кинкейд, Боумен и еще бог знает кто ноют насчет его нагрузки – в обычном порядке Эджертон и с этим справляется. Но, думает он, про обычный порядок не может быть и речи, когда меня вынуждают ездить на три вызова каждый божий день, видимо, до конца жизни.

Насущная потребность Эджертона в убийстве была налицо уже неделю назад, когда он материл жертву передозировки в Мерфи-Хоумс, требуя от трупа сотрудничества и понимания.

– Ебаный ты дегенерат, – поносил он покойника на глазах двух изумленных охранников из жилконторы. – Ну и куда ты, сука, вмазался? Я не могу весь ебаный день рассматривать твои ебучие руки. Где, блять, свежая дырка?

И дело не в злости на пропавшую дырку от укола, а в досаде, нараставшей с каждым новым вызовом. И в тот момент, стоя над очередным телом в подъезде Мерфи-Хоумс, Эджертон до глубины души переживал, что покойный всего лишь угробил сам себя героином. Ну какого хрена, мысленно умоляет он, неужели убийство – такая большая просьба? Это же Балтимор, чтоб его. Это мертвец в подъезде проджекта имени Джорджа Б. Мерфи. Где еще пристрелить человека из крупнокалиберного, как не здесь? Какого хрена этот мудень разлегся со шприцом у левой руки, уставившись с цементного пола с нелепой полуухмылкой на лице?

– Ты что, левша, что ли? – спрашивает Эджертон, перепроверяя правую руку. – Куда ты, блять, ширнулся?

Мертвец ухмыляется.

– За что ты так со мной? – спрашивает Эджертон у трупа.

Проходит неделя – а он все еще крайний в смене Д’Аддарио, несется через Юго-Западный Балтимор на очередной вызов о стрельбе, который, если все и дальше пойдет в том же духе, закончится только царапиной. Не будет ни места преступления, ни подозреваемого, ни мертвеца, раскинувшегося на пересечении Холлинс и Пейсон. Эджертон представляет себе не тело, а восемнадцатилетку на каталке в реанимации Бон-Секур – бодрого, говорящего, всего лишь с пластырем на руке.

– Пусть хоть сегодня Эль Супримо[45] даст мне поблажку, – говорит он, лавируя между двумя рядами на пустой Фредерик-авеню. – Не могу же я просто взять и купить убийство.

Он резко, по-техасски тормозит на светофоре Монро-стрит, потом сворачивает направо на Пейсон. Его встречают синие мигалки, но Эджертон тут же замечает отсутствие красных сигналов пожарных машин. И тела на земле нет. Если скорая приезжала, то ее уже и след простыл, говорит себе Эджертон.

Детектив записывает время прибытия и хлопает водительской дверцей. К нему живо подскакивает патрульный Юго-Западного – белый парнишка.

– Живой, да? – спрашивает Эджертон.

– Кто? Жертва?

Нет, думает Эджертон, Элвис Пресли, на фиг. Ну конечно жертва. Детектив кивает.

– Вряд ли, – говорит патрульный. – Ну или ненадолго. В скорой он выглядел хреново.

Детектив качает головой. Парень просто еще не знает, с чем связался. Я не расследую убийства, хочется сказать Эджертону. Я просто катаюсь на выезды.

– Зато нашли вам свидетеля.

Свидетель. Ну теперь точно не убийство.

– Где он?

– Там, у моей машины.

Эджертон смотрит через перекресток на низенького и жилистого торчка, тот смотрит в ответ и кивает с каким-то слабым интересом. Это удивляет детектива, потому что свидетели, которых заставляют остаться на месте убийства, как правило, угрюмы и неприветливы.

– Подойду через минуту. Где жертва?

– В Бон-Секур. Кажется.

– Это место преступления?

– Да, здесь, а вон там гильзы. Вроде 22-й калибр.

Эджертон медленно выходит на улицу, внимательно глядя под ноги. По асфальту рассыпаны десять гильз, судя по виду, от винтовки 22-го калибра, каждая обведена желтым мелом. Похоже, гильзы тянутся на запад через весь перекресток, большинство лежит у юго-западного угла. Там же еще два меловых контура отмечают положение тела, в каком его застали медики. Голова смотрит на восток. Ноги – на запад, у тротуара.

Детектив обходит место еще десять минут в поисках чего-нибудь необычного. Ни крови. Ни свежих отметин от ботинок. Ни следов колес. Воистину непримечательное место преступления. В канаве у северо-восточного угла он находит раздавленную желатиновую капсулу с остатками белого порошка. Ничего удивительного: после заката перекресток Холлинс и Пейсон превращается в наркорынок. Более того, капсула настолько пожелтевшая и запачканная, что Эджертон решает: она пролежала на улице несколько дней и не имеет отношения к стрельбе.

– Это твой пост? – спрашивает он патрульного.

– Обычно нет. Но я работаю в этом секторе и хорошо знаю этот угол. Что вы хотите узнать?

Что я хочу узнать. Эджертону начинает нравиться парень – ему не только хватает ума схватить на месте происшествия все, что похоже на свидетеля, но к тому же, похоже, он знает свою округу. В Балтиморском департаменте это достойно ностальгии. Лет десять-пятнадцать назад детектив мог задать патрульному вопрос и ожидать на него ответ. Были времена, когда хороший работник был хозяином на посту, и на Холлинс и Пейсон собаки потрахаться не могли без того, чтобы об этом не узнали в Юго-Западном отделении. В ту пору патрульный, дежуря на посту и приняв вызов на убийство, мог поименно назвать, кто ошивается на конкретном углу и где их теперь искать. А если он не знал, то быстро узнавал. Нынче, говорит себе Эджертон, хорошо, если патрульный названия улиц не путает. А этот парень – настоящий полицейский. Диковинка.

– Кто живет в доме на углу?

– Банда наркоторговцев. Там у них настоящая малина. На прошлой неделе туда ворвался наш ОБН и засадил с десяток этих уродов.

На фиг. Там свидетелей не найдешь.

– А с другим углом что?

– В угловом доме живут наркоманы. Наркоманы и старый алкаш. Нет, алкаш – в соседнем.

Бесценно, думает Эджертон. Парень просто бесценен.

– А там?

Патрульный пожимает плечами.

– Не уверен. Может, там живет настоящий человек.

– Опрос проводили?

– Да, обошли полквартала. В том доме не ответили, а эти мудаки говорят, что ни хрена не видели. Можем всех повязать, если надо.

Эджертон качает головой, черкает пару строчек в блокноте. Патрульный с небольшим интересом подглядывает.

– Знаешь, кого поймал? – спрашивает Эджертон.

– По имени не знаю, но видал его в округе. Он торгует на углу, сиделец, насколько я знаю. Падла, если вы об этом.

Эджертон кратко улыбается, потом переходит перекресток. Тощий дилер прислонился к патрульной машине, надвинув на лоб черный берет. Хайтопы «Эйр Джорданс», джинсы «Джордаш», толстовка «Найк» – ходячая куча гетто-престижа. Он даже улыбается, когда Эджертон подходит к машине.

– Кажись, я тут подзадержался, – говорит дилер.

Эджертон улыбается. Шпана знает порядки.

– Кажись. Как зовут?

Дилер бормочет ответ.

– Документы?

Тот пожимает плечами, потом достает карточку для подтверждения возраста. Имя сходится.

– Проживаешь по этому же адресу?

Дилер кивает.

– Почему тут стреляли?

– Наверно, я могу сказать, почему стреляли. И могу сказать, как все было, но вот кто стрелял – этого я не видел.

– Что значит «не видел»?

– Значит, я был далеко. Когда начали палить, я дошел только до середины квартала. Я не…

Эджертон прерывает его, когда с юга по Пейсон подъезжает другая патрульная машина. Из водительского окна со смехом высовывается О. Би Маккартер, вернувшийся в патруль Юго-Запада после участия в деле Карен Смит.

– Гарри Эджертон, – говорит он, не в силах сдержаться, – это что, твой вызов?

– Ага, судя по всему. В больницу ездил?

– Да, только что оттуда.

Долбаный Маккартер, думает Эджертон. Ушел из отдела три недели назад, но даже капельку соскучиться по нему я не успел.

– Ну и что он там? Помер?

– У тебя есть подозреваемый?

– Нет.

Маккартер смеется.

– Помер. Нашел ты-таки убийство себе на голову, Гарри.

Эджертон оборачивается к дилеру, который, услышав новости, качает головой. Детектив гадает, разыгрывает свидетель представление или правда расстроился.

– Ты его знал?

– Пита? Да, знал.

– Я записал его как Грега Тейлора, – говорит Эджертон, проверяя заметки.

– Да не, тут его все звали Питом. Буквально пару часов назад с ним базарили. Херово получилось.

– Что за человек?

– Толкал бодягу, сечешь. Наебывал народ. А я ему говорил, что его за это и прикончат…

– Говорил, значит?

– Ага. Сечешь?

– А вы с ним, похоже, корешились?

Дилер улыбается.

– Да, Пит был ничего.

Эджертон усмехается чуть ли не вопреки себе. Жертва толкала на Пейсон-стрит нарикам соду по десять долларов за капсулу – акт необузданного капитализма, гарантированно создающий врагов больше, чем полезно для здоровья. Боже, думает Эджертон, вот и начинается светлая полоса. Каждый наркоша вдоль Фредерик-авеню ненавидел эту гниду – а я нашел одного-единственного, кто его жалеет.

– Сегодня он тоже толкал? – спрашивает Эджертон.

– Ага. Время от времени, сечешь.

– Кому?

– Закупился один мужик, Мучи. И с Мучи была девка, она живет на Пуласки. И потом подъезжали еще двое на машине. Их не знаю. У него много кто покупал.

– Как произошло нападение?

– Я был далеко. Плохо видел со своего места, сечешь.

Эджертон качает головой, затем указывает на заднее сиденье патрульной машины. Дилер садится внутрь, Эджертон следует за ним и захлопывает правую заднюю дверцу. Чуть опускает окно, закуривает, предлагает сигарету дилеру. Парень, тихо хмыкнув, берет.

– Пока что мы с тобой нормально общались, – говорит Эджертон. – Не надо теперь все портить.

– В смысле?

– В смысле, до этого ты отвечал честно, поэтому я не потащил тебя в центр, как обычно. Но если собираешься в молчанку играть…

– Не, мужик, ты чего, – возражает дилер. – Ты не подумай. Я же сказал, что видел стрельбу, но я шел по улице от своей девушки. Видел, как они гнались за Питом, слышал выстрелы, но не знаю, кто это был.

– Сколько их?

– Я видел двоих. Но стрелял только один.

– Из пистолета?

– Не, – дилер разводит руки, обозначая длинный ствол. – Из такой штуки.

– Винтовка?

– Ага.

– Откуда он пришел?

– Не знаю. Когда я его увидел, он уже был там.

– Куда потом скрылся?

– Потом?

– Когда застрелил Пита. Куда скрылся мужик с винтовкой?

– Обратно по Пейсон.

– На юг? В ту сторону? Как выглядел? Что носил?

– Вроде темная куртка и кепка.

– Какая кепка?

– Ну знаешь, такая, с длинным козырьком.

– Бейсболка?

Дилер кивает.

– Телосложение?

– Среднее. Метр восемьдесят, сечешь.

Эджертон выкидывает оставшуюся треть сигареты в окно и перечитывает последние две страницы в блокноте. Дилер затягивается, потом вздыхает.

– Охереть можно, конечно.

– С чего? – бурчит под нос Эджертон.

– Да только пару часов назад с ним базарил. Как раз сказал, что его за эту бодягу грохнут. А он просто посмеялся, сечешь? Посмеялся и сказал, что подзаработает, а потом начнет покупать свою дурь.

– Ну что ж, – говорит Эджертон, – ты оказался прав.

Услышав со стороны тротуара голоса, дилер сползает по сиденью, вдруг осознав, что четверть часа беседует на улице с детективом. Мимо машины проносятся двое мальчишек и сворачивают за угол на Холлинс-стрит, злобно глядя на патрульных, но не посмотрев на заднее сиденье. Не считая патрульных, на перекрестке снова пусто.

– Давайте в темпе вальса, что ли, – говорит дилер, вдруг занервничав. – Меня тут много кто знает и выглядит это хреново.

– Скажи мне вот что, – говорит Эджертон, все еще пролистывая заметки. – На углу же были люди, правильно?

Дилер кивает почти благодарно, радуясь, что узнал цену своей непричастности.

– Человек пять-шесть, – рассказывает он детективу. – Пара телок, живущие на Холлинс в той стороне, с парнем, которого я не знаю. Еще двое, не знаю, как их зовут, но видал в округе. И был еще один чувак, которого я знаю. Он был здесь, когда все случилось.

Эджертон открывает чистую страницу и щелкает казенной ручкой. Никто не говорит ни слова, но оба понимают цену анонимности: имя другого свидетеля. Дилер просит еще сигарету и закурить, потом выпускает дым, произнеся имя.

– Джон Нейтан, – повторяет Эджертон, записывая. – Где проживает?

– По-моему, Кэтрин-стрит, сразу у Фредерик.

– Толкает?

– Ага. Вы его уже принимали.

Эджертон кивает, закрывает блокнот. Детектив редко может ожидать на месте наркоубийства особого сотрудничества – и пацан уже превысил месячную квоту Эджертона. Дилер инстинктивно тянется завершить сделку рукопожатием. Странный жест. Эджертон отвечает взаимностью, но перед тем, как открыть дверь, дает напутствие:

– Если что-то не сойдется, – говорит он, выползая с места первым, – я знаю, где тебя искать, понял?

Дилер кивает, потом надвигает берет на лоб и растворяется в темноте. Эджертон еще десять минут зарисовывает место преступления и задает патрульному Юго-Западного пару вопросов об имени, которое ему назвали. Если увидишь его на улицах, просит он, вяжи и звони в отдел убийств.

В полчетвертого ночи Эджертон наконец освобождается и проезжает четыре квартала до Бон-Секур, чтобы проведать мертвеца. Тот огромный – под два метра, с туловищем лайнбекера и ногами тейлбека. Грегори Тейлор, тридцатилетний наркоман, проживавший всего в квартале от места, где его застрелили, смотрит в полоток реанимации остекленелым глазом – второй заплыл от падения на Пейсон-стрит. Из всех отверстий вяло свисают катетеры и трубки, безжизненные, как и тело. Эджертон отмечает как следы от игл на обеих руках, так и огнестрельные ранения в правой стороне груди, левом бедре и правом предплечье. Все ранения кажутся входными, хотя Эджертон знает, что с пулями двадцать второго калибра трудно сказать наверняка.

– Грозно выглядит, да? – говорит детектив ближайшему патрульному. – Крупный и грозный. Видимо, поэтому их было двое. Мне бы не захотелось искать такого в одиночку, даже с винтовкой. Я бы точно позвал друга.

Вещдоки говорят детективу еще о двух вещах. Первое: убийство импульсивное, а не умышленное. Это Эджертону подсказало оружие: ни один маломальский профессионал не принесет на запланированные разборки из-за наркотиков неуклюжую винтовку 22-го калибра. Второе: стрелок очень разозлился на Грегори Тейлора – десять выстрелов явно выдают недовольство.

Наклонившись над туловищем, Эджертон рисует на новой странице блокнота человечка и отмечает на нем ранения. Тут входит, закрывая за собой занавеску, грузная медсестра с тем самым выражением лица, мол, пошли все вон из моей реанимации.

– Вы детектив по этому делу?

– Да.

– Вам понадобится его одежда?

– Да, спасибо. Ее заберет патрульный. Я…

– У нас в приемной уже ждет один, а еще мать этого, – говорит медсестра, явно разрываясь между радостью от чужого раздражения и удовольствием от своей эффективности. – Нам скоро понадобится койка.

– Мать приехала?

Медсестра кивает.

– Ладно, тогда мне надо с ней поговорить, – отвечает Эджертон, отодвигая занавеску. – И еще одно. Он ничего не говорил в скорой или когда поступил к вам?

– ПМТИО, – говорит медсестра.

– Что?

– ПМТИО, – говорит она с нескрываемой гордостью. – Поступил мертвым, таким и остался.

Красота. Что же тут удивительного, что медсестры реанимации – самый очевидный выбор копа для внебрачных связей? Какие еще отношения могут быть столь психологически симбиотичными, столь радостно извращенными? Черт, если секс надоест, всегда можно снять номер в отеле и язвить друг другу. ПМТИО, блин.

Эджертон прячет улыбку, потом выходит в двойные двери и находит в приемной пятидесятивосьмилетнюю мать.

Перл Тейлор принимает руку детектива, но ничего не говорит. Обычно он умеет обращаться со скорбящими матерями. Приятный и хорошо одетый мужчина с аккуратно причесанными и припорошенными сединой волосами, с глубоким зычным голосом – ходячее напоминание о сыне, которого они так и не смогли вырастить. По этой же причине прокуроры любят вызывать Эджертона в качестве свидетеля, когда на заседании черный подсудимый и черные женщины в жюри присяжных.

– Сочувствую из-за вашего сына.

Мать быстро качает головой, отнимая руку.

– Мы думаем, – начинает Эджертон, аккуратно подбирая слова, – это произошло из-за ссоры, возможно, связанной…

– С наркотиками, – договаривает она. – Я знаю.

– У вашего сына были с кем-нибудь разногласия…

– Я ничего не знаю о его делах, – прерывает она его. – С этим я помочь не смогу.

Эджертон задумывается о другом вопросе, но передумывает из-за ее удрученного вида. Она словно ждала этого момента много лет – так долго, что его наступление можно встречать как со скорбью, так и с узнаванием.

– Я изо всех сил постараюсь найти виновного, – говорит Эджертон.

Она странно на него смотрит, потом пожимает одним плечом и отворачивается.

Вторник, 10 мая

– Отдел убийств, – говорит Эджертон. – Как жизнь?

– Идет, – безразлично отвечает дежурный сержант. – Не, на фиг. Не идет. Ушла. Уже гребаная история.

– Все так плохо, а?

– Чем могу помочь?

– Я с повесткой для заключенного, – говорит Эджертон, бросая на стол Юго-Западного отделения документ, подписанный прокурором штата. Проглядывая его поверх очков для чтения, сержант ворчит, кашляет, давит сигарету в забитой пепельнице. Затем берет бумажку и отступает, сверяя имя с журналом тюремного блока.

– Уже уехал в городскую тюрьму, – сообщает сержант.

– Да вы же только что звонили и говорили, что он здесь, – отвечает Эджертон. – Когда уехала машина?

Сержант перепроверяет имя, потом подходит к двери блока. Подозвав охранника, передает бумажку за прутья, кивает человеку на той стороне и возвращается к детективу. Эджертон наблюдает за каждым телодвижением с нетерпением и иронией. Универсальный Полуночный Танец Дежурного Сержанта – выступление, одинаковое во всех отделениях, хоть в Бостоне, хоть в Билокси. Был ли когда-нибудь дежурный сержант, который не смотрел поверх очков для чтения? Был ли когда-нибудь сержант, которому хотелось возиться с документами в три ночи? Занимал ли стойку участка хоть кто-нибудь, кроме стареющих слуг закона в полугоде от пенсии, чьи шаги медленнее самой смерти?

– Да, Джон Нейтан. Есть такой, – говорит наконец сержант. – Он назвался нам немного по-другому.

– Ну ладно.

– Вам на вынос?

– Да, он едет в центр.

Еще пять минут – и решетчатая дверь открывается перед темнокожим толстяком, медленно выходящим на свет. Эджертон смотрит на это распухшее чудо в перьях – своего очевидца, – и тут же понимает, что раскроет убийство на Холлинс-стрит. Видит по поведению пацана. Потому что этому гению не только хватило ума попасться по обвинению в продаже наркотиков через два часа после убийства, так он еще стоит здесь больше зажатый, чем угрюмый. Три часа ночи – а он даже зыркнуть нормально не может; когда Эджертон надевает на него наручники, тот даже сам поднимает руки ладонями вверх.

– Не загуливайтесь, – говорит дежурный сержант. – Завтра в школу.

Бородатая полицейская шутка, и Эджертон не смеется. Жиртрест молчит, потом выдавливает скорее утверждение, нежели вопрос:

– Вы тоже хотите поговорить со мной про Пита.

– Но я буду говорить с тобой всерьез, – отвечает Эджертон, выводя заключенного в дверь и сажая на заднее сиденье «кавалера». Выехав на запад по Ломбард-стрит, Эджертон не забывает кивнуть в сторону бюро судмедэкспертизы на перекрестке с Пенн-стрит.

– Помашешь дружку на прощание?

– Какому дружку?

– Питу. Парню с Пейсон и Холлинс.

– Он мне не друг.

– Нет? – говорит Эджертон. – Значит, махать ему не хочешь?

– А где он?

– Да вон там. В белом доме.

– Что он там делает?

– Почти ничего, – говорит Эджертон. – Там морг, чувак.

Детектив заглядывает в зеркало заднего вида и с удовольствием отмечает, что на лице толстяка нет ни капли удивления. Он сидит в Юго-Западном отделении со вчерашнего утра, но об убийстве все-таки знает.

– Я ни хрена об этом не знаю, – выдавливает парень после пятисекундной паузы. – Не врубаюсь, на фига вам вывозить меня из Юго-Западного.

Эджертон замедляется у бордюра, потом поворачивается на сиденье и вперяется взглядом в темное расплывшееся лицо. Пацан смотрит в ответ безмятежно, но Эджертон уже чувствует зачатки страха.

– А тебе знать не положено, – холодно говорит детектив, разворачиваясь к рулю и ускоряясь. – Мы начнем с самого начала, будто ты ни разу в жизни не встречал копа. Просто забудь, что когда-нибудь в жизни видел копа, потому что они с тобой говорили совсем не так, как буду говорить я.

– Вы будете со мной говорить.

– Дошло.

– Но я же ни хрена не знаю.

– Ты там был, – говорит Эджертон.

– Нигде я не был.

Эджертон снова замедляется и оборачивается. Пацан даже вздрагивает.

– Ты там был, – членораздельно повторяет детектив.

На этот раз толстяк ничего не отвечает, и оставшиеся шесть кварталов Эджертон едет в холодном молчании. Два часа, говорит он себе. Час сорок – и жиртрест выложит все, что случилось на Пейсон-стрит; двадцать минут – чтобы записать и отдать ему на подпись.

В допросной прогнозы немногого стоят – Эджертон сам это доказал три недели назад, когда в третьем и последнем допросе колол своего лучшего подозреваемого по убийству Бренды Томпсон. Тогда он вошел, прогнозируя признание, а вышел через шесть часов с полными ушами лапши. И все же в этот раз трудно не сохранять оптимизм. Во-первых, пацан на заднем – не цель, а всего лишь свидетель. Во-вторых, он умудрился сесть за наркотики, этим можно воспользоваться как рычагом. Наконец, Джон Нейтан – ссыкло, он сам это только что доказал.

В отделе Эджертон ведет пацана в большую допросную, потом приступает к монологу. Через двадцать минут парень уже кивает в полусогласии. Всего проходит чуть больше девяноста минут, после чего Эджертон составляет реалистичное описание убийства на Пейсон-стрит – совпадающее со всем, что он уже узнал на месте преступления.

По версии Нейтана, Грегори Тейлор действительно кидал клиентов, а потом пускал прибыль себе по вене. Даже по невысоким меркам городской наркоторговли это не самый перспективный ход. В итоге Тейлор нагрел пару пацанов из Гилмор-Хоумс и затем совершил ошибку – задержался на том же углу. Пацаны вернулись с винтовками на старом пикапе, гоп-стопнули Тейлора и потребовали оформить возврат. Правильно оценив ситуацию, жертва отслюнявила две двадцатки, но один из клиентов остался недоволен. Он открыл огонь и погнал Тейлора через перекресток, выпуская пулю за пулей, когда жертва уже упала на асфальт. Затем оба стрелка заскочили в пикап и уехали на юг по Пейсон по направлению к Фредерик.

Во время короткого допроса Нейтан выдает настоящие имена, клички, описания и приблизительные адреса – все до последней подробности. Когда Эджертон выходит, ему остается только оформить пару ордеров на обыск.

И все же это ни черта не значит на завтрашнее утро, когда административный лейтенант – главный помощник капитана – читает круглосуточный журнал и узнает, что Эджертон опросил свидетеля на месте преступления, а не привез в центр. Не положено, жалуется лейтенант. Неправомерно. Не по протоколу. Откровенная ошибка, а то и недобросовестность.

– А какого хрена он понимает в расследованиях? – злобно спрашивает Эджертон, когда Роджер Нолан передает ему новости о жалобе в следующую полуночную смену. – Сидит в кабинете на жопе ровно и цифры считает. Когда он в последний раз выходил на улицу и работал?

– Ты полегче, Гарри. Полегче.

– Я получил от парня на месте все, что нужно, – ярится Эджертон. – Какая, на хрен, разница, там я с ним поговорил или здесь?

– Знаю…

– Задолбали эти гребаные политики.

Нолан вздыхает. Как сержант Эджертона он находится между капитаном и Д’Аддарио, ведь детектив стал оружием в бюрократической войне. Если Эджертон ездит на вызовы и раскрывает убийства, он оправдывает действия лейтенанта смены, если нет – он служит капитану и административному лейтенанту доказательством prima facie[46], что Д’Аддарио халатно руководит сменой.

Но теперь ситуация еще хуже. Нолану приходится учитывать не только внешнюю политику, но и серьезные неурядицы в собственной группе. Эджертон стал козлом отпущения – в частности, его терпеть не может Кинкейд.

Пожилой ветеран старой закалки, Кинкейд смотрит только на то, как человек помогает отделу. По этой мерке, хороший детектив сменяет предыдущую смену пораньше; берет трубку и выезжает на столько вызовов, на сколько может; прикрывает напарника и свою группу, помогая со свидетелями или даже местами преступления без необходимости просить. Это симпатичный портрет следователя как командного игрока, и Кинкейд двадцать два года стремился к этому идеалу. Из них семь лет он работал по убийствам с Эдди Брауном – их межрасовый дуэт выглядел особенно забавно из-за деревенского протяжного выговора Кинкейда. А в последние два года он работал со всеми и каждым на смене Д’Аддарио, кто хотел съездить на вызов вдвоем.

С таким подходом Кинкейд просто не понимает Эджертона в упор. Дело не столько в личной неприязни, объясняет он остальным в офисе. В конце концов, всего две недели назад они виделись на вечеринке у Макаллистера – летнем барбекю, куда Эджертон пришел с женой и маленьким сыном. Кинкейд был вынужден признать, что с ним приятно поболтать и даже что он обаятельный. С учетом разницы в возрасте, расе и нью-йоркском аристократизме Эджертон не станет первым кандидатом Кинкейда в собутыльники, но в сухом остатке вражда связана не столько с несовместимыми характерами, сколько с полным отсутствием у Эджертона социального инстинкта, с его безразличием к товариществу, которое всегда так высоко ценил Кинкейд.

Для Эджертона, убежденного одиночки, следствие – дело отдельное, личное. В его глазах это борьба детектива с убийцей, борьба, где другим детективам, сержантам, лейтенантам и всем остальным организмам в департаменте полиции отведена простая роль: не путаться у старшего следователя под ногами. В этом, коротко говоря, была и сила, и в то же время слабость Эджертона. «Бог велел делиться» никогда не станет его девизом, и поэтому он навсегда останется источником недовольства своей группы. Зато, получая убийство, он не отлынивал. В отличие от многих, кто приучился расследовать только до следующего звонка диспетчера, Эджертон зарывался в дело, пока сержанту не приходилось чуть ли не силой оттаскивать его к следующему заданию.

– Гарри попробуй уговори взять дело, – объяснял как-то раз Терри Макларни. – Надо прям тряхнуть его за плечи и заорать: «Гарри! Это дело – твое». Но зато дальше он будет работать до упаду.

Нет, Эджертон никогда не возьмет свою порцию самоубийств, передозировок или повешений в тюрьмах. Не спросит, кому что привезти, когда поедет в «Крейзи Джон» за чизстейком, а если дать ему заказ – обязательно забудет. Нет, он не станет рабочей лошадкой вроде Гарви или Уордена – осью, на которой вращается вся группа. И да, когда какой-нибудь коп-салага опустошит весь барабан за раз на месте ограбления заправки, Эджертон вряд ли вызовется добровольцем, чтобы разбираться в показаниях свидетелей и подшивать рапорты. Но если оставить его в покое, он дает группе восемь-девять закрытых дел в год.

Поработав с Эджертоном, будучи его руководителем в Восточном районе, Нолан уже давно понял необходимый обмен. Эджертон был одним из самых талантливых и умных патрульных в секторе Нолана – хоть остальные не знали, что о нем думать. Он бывал нечутким, временами даже безответственным, зато на посту на Гринмаунт-авеню без его ведома не происходило ничего. Это продолжилось и в отделе убийств: Эджертон может пару дней витать в облаках, но Нолан не сомневался, что тот работает по своим делам. Усердно.

– Не волнуйся, – сказал он Эджертону после очередной разгневанной тирады Кинкейда. – Просто делай как делал.

Для Нолана главным было развести подальше все горячие точки. Каждому свой шесток: Кинкейд работает с Боуменом и Гарви, Эджертон работает один или с самим Ноланом, если тому нужен младший детектив. Но вдруг это перестало помогать.

Уже дважды на прошлой неделе Нолан слышал, как Кинкейд и Боумен хают Эджертона в главном офисе. Само по себе – дело привычное: тут все матерят всех. Но примечательно, что в обоих случаях присутствовал административный лейтенант – то есть прямой канал связи с капитаном.

Начальник есть начальник. И ругать коллегу на глазах у лейтенанта – это уже слишком. Хотя Нолан – единственный из сержантов – не питал особой любви к Д’Аддарио, он не собирался смотреть, как Эджертона используют в затяжном переделе власти.

Это смущало еще как минимум одного детектива его группы – Рича Гарви. Как человек, ездивший на вызовы в группе Нолана чаще других, Гарви вовсе не одобрял рабочую этику Эджертона. Но в то же время не хотел, чтобы сослуживцу, компетентному детективу, досталось из-за сора, вынесенного из избы. Три дня назад, за тихим обедом в закусочной в Феллс-Пойнте, он так и сказал Кинкейду.

– Нолан ему слишком многое спускает, – обиделся Кинкейд. – На прошлой полуночной смене он опоздал во все дни, кроме одного.

Гарви покачал головой.

– Я-то знаю. Я знаю, что ты злишься, Дональд, – сказал он. – Но ты не забывай, что Нолан так же поступил бы и ради тебя. Он прикроет любого.

Кинкейд осознал и кивнул.

– Я тебя понял, – сказал он наконец. – Но говорю как есть: будь я сержантом, я бы так быстро дал ему пинка из группы, что он и моргнуть бы не успел.

– Знаю, Дональд.

Разговор за обедом помог установить временный мир: новых сцен перед лейтенантом или другим начальством не будет. Но и Гарви, и Нолан знали, что так просто ситуацию между Эджертоном и Кинкейдом не разрешить. И пожалуйста, сегодня снова начинается: лейтенант задает вопросы о методах работы Эджертона по убийству на Пейсон-стрит. По мнению Нолана, лейтенанту неоткуда знать о допросе на месте преступления – если только ему не сказал другой детектив.

Эджертон все еще кипит из-за замечания лейтенанта:

– Я бы послушал, что он понимает в расследованиях убийств. Его там даже не было, а теперь он выползает из кабинета и поучает меня.

– Гарри…

– На улице я вытянул из того парня больше, чем если бы общался с ним здесь два дня.

– Я знаю, Гарри, просто…

Нолан в течение пяти минут старается утихомирить детектива, но безрезультатно. Когда Эджертон слетает с катушек, его не угомонить как минимум еще несколько часов. Сделав паузу в тираде, Эджертон уходит к печатной машинке и начинает жестоко выколачивать из нее ордера на обыск.

Неважно, что достаточного основания в обоих ордерах хватит, чтобы судья поставил подпись. Неважно, что в доме на Лоуренс-стрит обнаружат патроны 22-го калибра того же производителя и с тем же составом, что и на месте преступления. Неважно, что, когда Эджертон и Нолан наденут наручники на молодого человека, проживающего по тому же адресу, подозреваемый кивнет и скажет: «А я все думал, когда вы приедете».

Даже неважно, что тот же молодой человек расколется после трехчасового допроса и в полном чистосердечном признании на семь страниц назовет себя стрелком. Все это почему-то оказывается неважным.

Потому что меньше чем через неделю после эджертоновских арестов по убийству на Пейсон-стрит по-прежнему не угасает все тот же конфликт. На этот раз Боб Боумен, разделяющий взгляды Кинкейда на Эджертона, говорит пяти-шести детективам в комнате отдыха, что дело Гарри не дойдет до суда.

– У него за весь год одно убийство, – говорит он. – И то я слышал от Дона Гиблина, будто дело настолько слабое, что его даже большому жюри не представят.

– Да ты прикалываешься.

– Так говорит Гиблин.

Но это неправда. Большое жюри выносит обвинительный акт на обоих подозреваемых за убийство Грегори Тейлора на Пейсон-стрит несмотря на то, что тот пытался возместить подозреваемым поддельные наркотики. И на дело назначается прокурор из судебного отдела. А осенью окружной судья согласится на сделку: вторая степень и двадцатилетний срок тюремного заключения – стрелку, пять лет и пятнадцать условно – соучастнику.

И все равно в политике это не играет никакой роли. Потому что в отделе убийств, и особенно в своей группе, Гарри Эджертон уже стал мальчиком для битья. Для капитана он – оружие; для Д’Аддарио – потенциальная брешь в обороне; для сослуживцев – замкнутый и загадочный бездельник.

В то же утро, когда дело Тейлора окрашивают черным, Эджертон приезжает на инструктаж и видит, что лейтенант уже повесил у доски новый желтый листок.

– Эй, Гарри, – говорит Уорден, указывая на бумажку. – Угадаешь?

– О нет, – стонет Эджертон. – Только не это.

– Это-это, Гарри. Ты опять висишь.

6

Четверг, 26 мая

Патти Кэссиди вводит мужа размеренными шажками в многолюдный зал суда, где внезапно воцарилась тишина. Присяжные, судья, юристы – все собрание завороженно наблюдает, как агент полиции Джин Кэссиди протягивает правую руку, нащупывает деревянный поручень и поднимается за кафедру свидетеля. Патти касается его плеча, что-то шепчет и удаляется на стул за столом прокурора.

Встает клерк.

– Вы клянетесь говорить только правду и ничего кроме правды?

– Клянусь, – четко отвечает Кэссиди.

В мирке, где, кажется, преобладают частичные победы и серые двусмысленности, появление Джина Кэссиди за свидетельской кафедрой вдруг прочищает мозги. Кэссиди не видел в коридоре Терри Макларни, Кори Белта и остальных полицейских из Западного, обнимавших его за плечи и похлопывающих по спине перед тем, как открылись двери зала. Он не видит в первом ряду жену – строго одетую, на восьмом месяце беременности. Не видит, как тихо плачет на задней скамье одна присяжная, белая девушка. Не видит холодный гнев на лице судьи и не видит, как Бутчи Фрейзер – тот, кто ослепил его двумя пулями 38-го калибра, – со странным интересом глазеет со скамьи подсудимого, расположенной в нескольких метрах от Кэссиди.

В зале полно народу, галерея забита полицейскими Западного в полном обмундировании – демонстрация солидарности, но без участия начальства департамента. Отсутствует и глава Западного района, и старший патруля, и все заместители комиссара – это не проходит мимо разочарованного рядового состава. Получишь пулю при исполнении – и ты сам по себе: может, начальники навестят тебя в больнице и уж точно не пропустят похороны, но вообще память у департамента короткая. Выступление Кэссиди в суде не увидит никто старше звания сержанта. Оставшееся место на галерее занимают родственники жертвы, горстка репортеров, любопытные завсегдатаи суда и пара друзей и родных Бутчи Фрейзера.

Во время отбора присяжных его младший брат Деррик вышел в коридор у зала суда, где сидят перед дачей показаний свидетели обвинения. Зыркнул на одного, обматерил другого, а потом его вдруг прижали Макларни и двое полицейских из Западного, предложив возможность уйти свободным человеком. При альтернативе быть закинутым на большой скорости в кузов автозака Деррик Фрейзер озвучил еще пару ругательств, а затем развернулся на выход к Сейнт-Пол-стрит.

– Ладно, – сказал Макларни патрульному. – Видать, и его заносим в список.

Патрульный покачал головой.

– Вот же гондон…

– Хрен с ним, – без улыбки сказал Макларни. – Рано или поздно обведем мелом и его.

Для Макларни суд по делу Кэссиди – нескончаемое мучение, пытка пустыми часами в коридорах суда и кабинетах прокураторы. Поскольку он выступал в суде имени Кларенса М. Митчелла-младшего свидетелем, его изолировали от процесса – и он пропустил все, что творилось за внушительными двойными дверями зала на втором этаже. Пока самое важное уголовное разбирательство в его жизни ползло к вердикту, он мог только наблюдать со скамейки в коридоре за процессией свидетелей, а потом в перерывах осаждать прокуроров, Говарда Герша и Гэри Шенкера:

– Как там дела?

– Побеждаем?

– Как там Джин?

– Бутчи даст показания?

Вчера Макларни несколько часов мерил шагами коридор второго этажа, подсчитывая шансы. 40 процентов – первая степень, а то и 50, если Йоланда не изменит показания для большого жюри, которые дала против Бутчи в феврале, после полиграфа. Еще 40 процентов – покушение на убийство второй степени или покушение на неумышленное убийство. Может, процентов 20 – разделившееся мнение присяжных или помилование. Хотя бы получили приличную судью, думает Макларни. Если ты адвокат, Эльсбет Бот может довести тебя до белого каления своей любовью к опросу свидетелей, – хотя да, она уже отменяла пару приговоров из-за комментариев за кафедрой. Но что с точки зрения Макларни важнее, Бот никогда не смягчала приговоры. Если Бутчи Фрейзер проиграет по баллам, она его уже так просто не отпустит.

Как и все судьи, назначенные в Балтиморский окружной суд, Бот принимала решения с уверенностью, основанной на занимаемой должности и выборного срока в пятнадцать лет. Ее голос – тихий шелест, идеальный для передачи неувядающего раздражения из-за прокуроров, адвокатов, подзащитных и системы уголовной правосудия в целом.

На кафедре она была повелительницей всего, что видит, а видела она зал в северо-западном углу изысканного здания суда, обшитый деревянными панелями, с высокими потолками и портретами давно умерших судей, строго взирающими со стен. На первый взгляд – не то место, где следует решать вопросы жизни и смерти: все благородство темной древесины судейской кафедры и столов совершенно подрывала мешанина утепленных труб и металлической вентиляции, свисающей с потолка. Если смотреть с некоторых ракурсов, казалось, будто судья заседает в подвале какой-то правительственной конторы.

Эльсбет Бот пришла в судейскую коллегию Балтимора из адвокатуры, где показала себя одним из самых талантливых юристов в еще юном офисе общественных защитников. Из Балтиморской городской тюрьмы усилиями Бот вышло немало людей, хотя она припоминала только одного из сотен, в чьей невиновности была уверена. Если задуматься, это самая подходящая предыстория для судьи, чей зал стал многолюдной сценой для немалой доли прений по убийствам Балтимора. Черные, коричневые, в отдельных случаях и белые люди прибывали на Калверт-стрит в грязных темных тюремных фургонах, затем переходили в наручниках из СИЗО в зал и обратно. Бедные убогие массы, взывающие о свободе, – они лишь ежедневная порция в кормушке и существовали только для того, чтобы их сожрали, будь то по сделке или вердикту. День за днем юристы наедались, тюрьмы наполнялись, машина пыхтела себе дальше. По своему желанию и из-за обстоятельств Бот стала одной из трех городских судей, деливших между собой более 60 процентов из приблизительно ста пятидесяти разбирательств по убийствам, каждый год доходившим до окружного суда. А это мрачный и убогий парад, вереница человеческого несчастья, для которой Бот подходила как психологически, так и по темпераменту.

Об этом говорила уже обстановка ее палат: среди сводов мэрилендских законов и юридических справочников, хранилась коллекция человеческих черепов – в основном искусственных карикатур, среди которых был один настоящий, – какой позавидовал бы любой антрополог. На стенах висели оригинальные титульные страницы из старых изданий «Полис Газет» рубежа веков, где перечислялись подробности какого-нибудь шокирующего всплеска насилия. Детективов из убойного эта эксцентричность утешала особенно: они верили, что Эльсбет Бот так же, как и каждый уважающий себя коп, умеет получать удовольствие от хорошего убийства.

Не то чтобы она была по натуре какой-то линчевательницей. Как и любой человек, работающий на конвейере убийств, она вполне могла согласиться на сделку с облегченным приговором, если это поможет разгрузить забитый судебный реестр от пары вторичных дел. Таковы реалии Балтимора или любого американского округа, где лишь сделки не дают системе уголовного правосудия захлебнуться. Главное – как для прокуроров, так и для судей, – понимать, в каких разбирательствах сделки допускать нельзя.

Как ни посмотри, дело против Бутчи Фрейзера – не место для торга; по крайней мере, не того, на который согласился бы адвокат Бутчи. Герш и Шенкер, работавшие в тандеме, предлагали пятьдесят лет, зная, что максимум для покушения на убийство первой степени плюс незаконного обращения с оружием – пожизненное и еще двадцатка, от чего к вердикту обычно остается восемьдесят. Учитывая нормы УДО штата, Бутчи мог скостить где-то лет пять, но для профессионального преступника подобная разница – не разговор. Когда такие, как Бутчи Фрейзер, слышат от прокуроров двузначные числа, у них стекленеют глаза.

В результате дело представили перед двенадцатью присяжными: одиннадцать женщин и один мужчина; девять черных и трое белых. В целом стандартный для города состав заседателей, которые хотя бы не проспали выступление стороны обвинения – это уже немалое достижение в суде, где судьям приходится время от времени любезно просить помощника шерифа растормошить присяжного под номером три.

Их откровенно заворожила Йоланда Маркс – воплощение гнева и страха на свидетельской трибуне. В досудебных разговорах с прокурорами она раз за разом пыталась переиначить показания перед большим жюри. В зале суда ее ответы Шенкеру были холодными и односложными, перемежались слезами. И все же она рассказала об Эпплтон-стрит все, пока Бутчи сверлил в ней глазами дырки, сидя в нескольких метрах.

За Йоландой последовали другие: Макларни дал показания о месте преступления, Гэри Таггл, один из двух прикомандированных сотрудников, рассказал о розыске подозреваемого. Без молодого, черного, привлекательного Таггла было не обойтись: он служил расовым противовесом для Бутчи Фрейзера, тонким намеком черным присяжным, что система не вся белая. Затем выступила парочка, шедшая на юг по Эпплтон-стрит из бара на углу, и оба описали тот же сценарий, что и Йоланда, хотя и сказали, что находились слишком далеко, чтобы опознать стрелка. Но все же подтвердили ее историю.

Наконец – парень из Городской тюрьмы, еще один обвиняемый по убийству, поссорившийся с Бутчи в следственном изоляторе. До ссоры Бутчи рассказал ему о нападении, причем с подробностями, какие мог знать только стрелок.

– Что еще вам сказал подсудимый? – спросил Шенкер.

– Он сказал, что к нему пристал полицейский, так что он достал пушку и выстрелил ему в башку. Сказал, жалеет, что не прикончил суку.

Главное оскорбление гетто – оно так и повисло в мертвой тишине зала суда. Молодой человек ослеп на всю жизнь, а его так легко унижает человек, спустивший курок. Кэссиди. Сука.

Гэри Шенкер помолчал для эффекта, пока двое присяжных качали головами, а Бот вскинула руку к губам. На вопрос, предлагали ли ему сокращение срока в обмен на показания, парень покачал головой. Это личное, сказал он присяжным.

– Я ему показывал фотку своей девушки, – объяснил парень. – А он сказал, что трахнет ее, когда выйдет.

Вот и все их обвинение. Все, что можно было сделать до того, как за трибуну встанет сам Джин Кэссиди. Кэссиди – эмоциональный контрольный выстрел, негласное воззвание к присяжным, состоящим из соплеменников Бутчи Фрейзера, к присяжным, которые сейчас во все глаза смотрели на молодого человека, не способного смотреть на них. Джин Кэссиди – психологическая кульминация обвинения, последняя попытка сыграть на чувствах перед тем, как слово уйдет защите.

Присяжные уже прослушали хирурга из Университета Мэриленда, в клинических подробностях описавшего траекторию каждой пули и упомянувшего низкую вероятность пережить такие ранения. И все же Кэссиди здесь, вернулся с того света в темно-синем пиджаке, чтобы бросить вызов тому, кто не смог его убить.

– Агент Кэссиди, – обращается к нему Бот. – Микрофон – перед вами… Будьте добры, говорите в него.

Кэссиди нащупывает металл.

Затем Шенкер задает предварительные вопросы:

– Агент Кэссиди, сколько вы состоите на службе в полиции Балтимора…

Пока говорит Шенкер, глаза нескольких присяжных перебегают с Кэссиди на Фрейзера и обратно. Они рядом, их разделяет не больше пары метров, и Фрейзер сам с искренним любопытством рассматривает лицо полицейского. Рану на виске прикрывают угольно-черные волосы, травмы идеально зажили. О произошедшем говорят только глаза: один – голубой и отсутствующий, второй – прозрачный и искаженный.

– Вы полностью ослепли, это так? – спрашивает Шенкер.

– Да, – отвечает Кэссиди. – А также утратил обоняние и вкус.

Самые драгоценные показания. На любом суде по убийству жертва для присяжных – абстрактная сущность, винтик процесса, представленный лишь в виде отчета о вскрытии да фотографиями 3 на 5 дюймов с места преступления. Зато подсудимый на протяжении всего разбирательства – человек из плоти и крови. В руках опытного адвоката его человечность предстает ярче бесчеловечности преступления, его заурядность – заметнее необычайных поступков, в которых его обвиняют. Хороший адвокат сидит рядом с клиентом, трогает его за плечо, чтобы привлечь внимание, приобнимает, чтобы показать присяжным, как он ему нравится, как он в него верит. Кое-кто даже дает своим подзащитным конфеты или леденцы и просит в момент затишья предложить их адвокату, а то и прокурору, сидящему в нескольких местах от них. Вот видите, дамы и господа, – это живой человек. Любит леденцы. Угощает.

Но Джин Кэссиди лишает Бутчи Фрейзера преимущества. В этом зале суда он тоже человек из плоти и крови.

Шенкер продолжает:

– Что вы помните, если помните, о том конкретном вечере…

Кэссиди слегка кривится перед ответом.

– Я не помню происшествия… самого выстрела, – произносит он медленно. – Последнее, что я помню, – как был в тот день дома у зятя в Пенсильвании.

– Вы помните, как заступили в тот день на пост?

– Я знаю, что заступил, – говорит Кэссиди. – Но не помню ничего после дома зятя. Мне сказали, это распространено при подобных травмах…

– Офицер Кэссиди, – перебивает Бот. – Как я понимаю, к трибуне вас сопровождала жена.

– Да, ваша честь.

– И, судя по всему, – продолжает судья, не желая упускать момент, – она беременна…

– Да. Мы ожидаем роды Четвертого июля.

Четвертое июля. Адвокат качает головой.

– Это ваш первенец? – спрашивает судья, искоса глянув на скамью присяжных.

– Да.

– Спасибо офицер Кэссиди. Мне было любопытно.

Прижатому к стенке адвокату некуда деваться. Что выставить против показаний ослепшего полицейского, которого рядом ждет беременная жена? Что спрашивать на перекрестном допросе? Какие делать тезисы? Где тут отыграть свободу для маневра?

– У меня нет вопросов, ваша честь.

– Свидетель свободен. Благодарю, агент Кэссиди.

На перерыве Макларни, сидя в коридоре, смотрит, как открываются двойные двери. Присяжные уже удалились в комнату для обсуждения. Бот – в своей палате. Патти выходит под руку с Джином, следом за ними – Шенкер.

– Эй, Джин, как прошло? – спрашивает Макларни.

– Нормально, – отвечает Кэссиди. – По-моему, все хорошо. А ты как думаешь, Патти?

– Ты прекрасно выступил, Джин.

– Что делал Бутчи? Смотрел на меня?

– Да, Джин, – говорит его друг из Западного. – Глаз не спускал.

– Да? Дырки сверлил?

– Нет, – отвечает полицейский. – Просто, знаешь, странно смотрел.

Кэссиди кивает.

– Ты его приложил, Джин, – говорит полицейский. – Хорошо так приложил.

Макларни хлопает Кэссиди по спине, потом идет по коридору с Патти, его матерью и братом Джина – они приехали на суд из Нью-Джерси. Пока семья поднимается в библиотеку пережидать выступление защиты, Макларни кладет ладонь на руку Кэссиди и задает несколько вопросов о его показаниях.

– Жаль, меня там не было, Джин, – говорит он.

– Да, – отвечает Кэссиди. – Но вроде я неплохо выступил. Как думаешь, Патти?

Патти снова успокаивает мужа, но Макларни слишком нервничает, чтобы его успокоило всего одно мнение. Через пару минут он снова меряет шагами коридор, хватая каждого юриста, зрителя и помощника шерифа, выходящих из зала.

– Как выступил Джин? Как реагировали присяжные?

В ответ на все уверения он только хмурится. Цена наблюдения из коридора за самым важным судом присяжных в твоей жизни – ты никогда не сможешь поверить своим ушам. Все-таки Кэссиди несколько месяцев ходил к логопеду, напоминает другим Макларни. Он точно слышал вопросы? Он внятно отвечал?

– Да все отлично, Терри, – говорит Шенкер.

– А что там Бутчи? – спрашивает Макларни.

– Просто глазел на него, – говорит полицейский из Западного. – Глазел на его лицо.

Лицо Джина. Ранение. Бутчи Фрейзер смотрел на дело своих рук и гадал, что же пошло не так. Вот сукин сын, думает Макларни, насупившись.

Остаток дня занимает защита – в зал вызывают пару свидетелей, настаивающих, что Бутчи Фрейзер – не убийца, что его даже не было тем осенним вечером на Мошер и Эпплтон. Но сам Фрейзер за трибуну не выходит; уголовное прошлое грозит осложнениями.

– То, что произошло с офицером Кэссиди, – трагедия, – заявляет адвокат в заключительном слове. – Но мы с этой трагедией ничего поделать не можем. Мы только усугубим ее, если осудим Клифтона Фрейзера на основании представленных штатом доказательств.

Свое заключение Шенкер и Герш проводят в тандеме: Шенкер взывает к морали, а Герш – к чувствам. Шенкер просит бесстрастно рассмотреть доказательства; Герш обращается к коллективному инстинкту, которого может и не существовать.

– Не осуждайте Клифтона Фрейзера потому, что жертва в этом деле – полицейский, – говорит присяжным Шенкер. – Осудите его, потому что так диктуют доказательства… Клифтон Фрейзер выстрелил в офицера Кэссиди потому, что не хотел в тюрьму.

И все же через десять минут перед теми же самыми присяжными выходит Герш и напоминает, что «когда стреляют в полицейского, убивают частичку в каждом из нас».

Типичная речь о «тонкой синей линии»[47], думает Макларни, слушая с галерки. Каждый раз, когда стреляют в копа, прокуроры выкатывают одну и ту же риторику про «служить и защищать». Верят ли присяжные? Хоть кто-нибудь еще в это верит? Макларни смотрит на двенадцать лиц. Хотя бы слушают – все, кроме девятой. Она смотрит мимо Герша, думает Макларни. От нее будут проблемы.

– Мы твердо скажем всем Бутчи Фрейзерам мира, что они не могут выходить на улицы и расстреливать полицейских…

И вот все заканчивается. Присяжные гуськом идут мимо прокуроров, мимо адвоката, мимо Бутчи Фрейзера к лестнице в совещательную комнату.

Стоя с Гершем и Шенкером у дверей в зал, Макларни вдруг видит, как выводят Фрейзера в наручниках и кандалах по дороге в подвальный изолятор. Он даже ухмыляется, когда они сталкиваются в коридоре.

– Так, – бормочет Макларни, сдерживаясь с трудом. – Какого…

Его оттаскивает Герш.

– По-моему, дело в шляпе, – говорит прокурор. – Пройдет еще пара часов, но дело в шляпе. Как тебе наши заключения?

Макларни не слушает его – смотрит на процессию из Бутчи Фрейзера и двух охранников, следующую по лестнице со второго этажа.

– Брось, – говорит Герш, легонько трогая его за плечо. – Пошли поищем Джина.

Кэссиди уже приготовился к долгому ожиданию – сидит с женой, матерью и старшим братом в ближайшей комнате для присяжных. Над семьей хлопочут патрульные из Западного, только что освободившиеся со смены с восьми до четырех, и поздравляют с гарантированной победой. В коридоре поздравления от зрителей принимают Герш и Шенкер. Когда за окнами сгущаются сумерки, двое полицейских собираются сгонять за пиццей.

– Джин, тебе с чем?

– Все равно, главное, чтобы были анчоусы.

– Еще раз, как там называется это место?

– «Марко». На Эксетер-стрит.

– Лучше заказать уже сейчас, – говорит с улыбкой один коп. – Мы же здесь ненадолго.

Еще около часа они – само воплощение уверенности. Затем еще час они смеются, хохмят и травят байки с улиц Западного – истории, всегда заканчивающиеся тем, что на ком-то защелкивают наручники. В ожидании вердикта, который обязательно скоро вынесут, они отвлекаются на пересказ лучших моментов из заключительных речей и из выступления самого Джина.

Вдруг весь их оптимизм разбивают вдребезги новости: у двери в зал Бот слышно крики – они доносятся из комнаты присяжных наверху. Иногда самые громкие голоса долетают до коридора перед той комнатой, где среди пустых коробок из-под пиццы и одноразовых стаканчиков сидит Джин Кэссиди с семьей. Настроение полицейских мрачнеет.

Проходит два часа, три. Крики так и продолжаются, а ожидание становится мучительным.

– Не знаю, что и сказать, Джин, – говорит Герш, теряя уверенность. – Я сделал все что мог – и, боюсь, этого было мало.

Через четыре часа они дожидаются только записку от старшины присяжных, где сказано, что они не могут договориться. Бот зачитывает записку юристам, потом вызывает присяжных и дает стандартные инструкции, где просит их попытаться прийти к единодушию.

И снова начинаются крики.

– Это безобразие, Джин, – говорит Кори Белт. – Просто поверить не могу.

В их горле комом встает сомнение, когда у лестницы в комнату присяжных слышится рассерженный голос. Они всегда врут, вопит присяжная. Попробуйте меня переубедить.

Они всегда врут. Кто? Полиция? Свидетели? Подсудимые? Бутчи даже показания не давал, значит, не он. О чем речь-то, черт возьми? Макларни узнает об этой реплике от клерка и тут же вспоминает девятую присяжную – девушку, которая на заключительном слове смотрела мимо Герша. Это ее голос, говорит он себе. Чтоб мне провалиться, если это не она.

Макларни с трудом сглатывает и уходит мерить шагами коридор второго этажа, молча кипя от гнева. Им все мало, говорит он себе. Я проигрываю, потому что мало дал присяжным. Очевидец. Подтверждение. Признание сокамернику. И почему-то все равно этого мало. К ночи ему все труднее и труднее вернуться в комнату, где ждет Джин. Пока он мечется по мраморному коридору, к нему выходят несколько патрульных из Западного, успокаивают, что все это неважно.

– Виновен – сядет, – заявляет один, когда-то служивший у Макларни во Втором секторе. – Невиновен – значит, вернется на улицы.

– А если он вернется в Западный, ему каюк, – соглашается другой. – Этот гондон еще пожалеет, что его не признали виновным.

Необдуманные слова, но Макларни кивает. По правде говоря, тут и не понадобится какой-то план, сложный сговор. Все случится само собой. Бутчи Фрейзер – закоренелый рецидивист, а рецидивисты предсказуемы. На улицах Западного он обязательно вернется к темным делишкам, и его обязательно будут ждать все патрульные до единого. Не будет ни суда, ни юристов, ни присяжных. Если сегодня Бутчи Фрейзер выйдет на свободу, говорит себе Макларни, до конца года он не доживет.

В зале Герш и Шенкер рассматривают альтернативы. Опасаясь худшего, они думают пойти к адвокату Фрейзера и предложить сделку еще до возвращения присяжных. Вот только какую? Фрейзер уже отказался от пятидесяти. Тридцать? Тридцать – это УДО всего через десять. Кэссиди с самого начала сказал, что на десять не согласен. А на помилование он как, согласен? Впрочем, все это только умозрительно: возможно, почуяв то же самое, что и прокуроры, Бутчи Фрейзер в принципе не идет ни на какие переговоры.

Но через шесть часов поступает уже другая записка от старшины – на этот раз с вопросом о разнице между покушениями на убийство второй и первой степени. Виновен. Они говорят о виновности.

Услышав последние новости, копы выдыхают; кое-кто поздравляет Кэссиди. Тот отмахивается. Вторая степень, качает он головой. Как им вообще в голову пришла вторая степень?

– Не переживай, Джин, – говорит Герш, прокурор-ветеран, проходивший это ожидание уже сотню раз. – Переломный момент пройден. Они еще дозреют.

Кэссиди улыбается. Чтобы поднять настроение, он просит разрешения рассказать анекдот.

– Что за анекдот? – спрашивает Белт.

– Ну ты знаешь, – говорит Кэссиди. – Мой.

– Твой? Который ты тогда рассказывал?

– Ага, – отвечает Кэссиди. – Тот самый.

Белт с улыбкой качает головой.

– Чего ты хочешь, Джин? Очистить помещение?

– Ничего себе, – говорит Бимиллер, еще один коп из Западного. – Ну-ка, трави, Джин.

Кэссиди приступает к неправдоподобной байке о трех веревках, которые стоят перед баром и до смерти хотят пива. Табличка на двери гласит, что веревки не обслуживают.

– Первая заходит в бар и просит пиво, – говорит Кэссиди, – и бармен отвечает: «Эй, ты веревка?»

Веревка подтверждает – и ее просят освободить заведение. Пара копов громко и заметно зевает. Не обращая внимания, Кэссиди пересказывает злоключение второй веревки, заметно повторяющее историю первой.

– И вот третья веревка перед тем, как зайти в бар, катается по земле и вяжется узлами, да?

Из коридора заходит Макларни – как раз к концовке, которую у него нет ни единого шанса понять.

– И бармен спрашивает: «Ты веревка?» А она и отвечает: «Нет, это какая-то путаница».

Слышатся стоны.

– Господи, какой ужасный анекдот, Джин, – говорит один полицейский. – Ужасный даже для слепого.

Кэссиди смеется. Напряжение развеивается, промежуточный вопрос старшины внезапно как рукой снимает атмосферу поражения. Макларни тоже чувствует облегчение, хотя вердикт второй степени его все еще не устраивает. Когда Кэссиди приступает к следующему анекдоту, Макларни выбредает обратно в коридор и садится на скамейку, прислонившись затылком к мраморной стене. За ним выходит Белт.

– Бутчи сядет, – произносит Макларни, чтобы услышать это самому.

– Нам нужна первая степень, друг, – говорит Белт, встав у скамейки. – Вторая не канает.

Макларни кивает.

После записки Герш и Шенкер тут же забирают все предложения о сделках. Судья Бот сообщает прокурорам у себя в палате, что прямо сейчас готова согласиться на вторую степень, если присяжные проголосуют единодушно.

– Нет, – говорит Герш с примесью гнева в голосе. – Пусть уж работают.

Всего размышления занимают более восьми часов, и время уже к десяти вечера, когда сессия наконец продолжается и из подвального изолятора возвращается Бутчи Фрейзер. Кэссиди садится с женой на первый ряд, сразу за прокурорами. Макларни и Белт находят места во втором ряду, ближе к двери. Присяжные возвращаются молча. На подсудимого не смотрят – хороший знак. Не смотрят и на Кэссиди – это уже дурной. Макларни, сжимая брюки на коленях, наблюдает, как они рассаживаются.

– Мадам старшина, – говорит клерк. – Вы пришли к единодушному вердикту по обвинению в покушении на убийство первой степени?

– Да.

– Ваше решение?

– Мы признаем подсудимого виновным.

Джин Кэссиди медленно кивает, сжимая руку жене, пока записывается голос каждого присяжного. Полицейские Западного тихо ликуют на галерее. Несколько присяжных начинают плакать. Герш оглядывается на зрителей, потом показывает Макларни большой палец; тот улыбается, пожимает руку Белту, бьет кулаком по воздуху, затем всем телом опадает вперед, измотанный донельзя. Бутчи Фрейзер качает головой, потом внимательно рассматривает ногти.

Пока Бот назначает дату приговора и завершает заседание, Макларни поднимается и идет к коридору, надеясь перехватить кого-нибудь из заседателей и узнать, какого черта у них там творилось. У лестницы черная присяжная – девушка, все еще борющася со слезами, – отмахивается от его вопроса, увидев значок.

– Не хочу об этом говорить, – отвечает она.

Тогда Макларни ловит одну из троих белых – он узнает в ней ту, что плакала по время показаний Кэссиди.

– Мисс… мисс.

Она оглядывается.

– Мисс, – догоняет ее Макларни. – Я один из следователей по делу и хотел спросить, что случилось у присяжных.

Она кивает.

– Можно с вами недолго поговорить?

Она нехотя соглашается.

– Я был старшим следователем, – объясняет Макларни, слегка стыдясь волнения, которое не может спрятать. – Почему вы заседали так долго?

Она качает головой.

– Многим было наплевать. От слова «абсолютно». С ума можно сойти.

– Наплевать?

– Абсолютно.

– На что наплевать?

– На все. Их это совершенно не волновало.

Макларни в шоке. Забрасывая девушку вопросами, он потихоньку восстанавливает восьмичасовой спор, где главные роли сыграли раса и равнодушие.

Девушка объясняет, что двое из троих белых с самого начала требовали вердикта первой степени, а двое из молодых черных настаивали на помиловании, заявляя, будто полиция подговорила всех свидетелей, чтобы осудить за ранение белого сослуживца хоть кого-то – кого угодно. Вот почему в суд пришло столько полицейских, объясняли они. Девушка Фрейзера плакала, потому что ее заставили соврать. Двое других свидетелей наверняка пьяные, только что из бара. А парень из городской тюрьмы дал показания, потому что выбил себе сделки.

Девушка вспомнила, как одна черная присяжная заявила, что не любит полицию, а другой заседатель спросил, при чем тут это. Просто не люблю, ответила она, и добавила, что в ее районе никто не любит полицию.

Остальные восемь присяжных, говорит девушка, почти не участвовали, только сказали, что проголосуют за что угодно. Сегодня пятница, напомнили они, начало выходных Дня поминовения. Им хотелось поскорее домой.

Макларни слушает в изумлении.

– И как же вы пришли к первой степени? – спрашивает он.

– Я стояла на своем, и другая женщина, с заднего ряда, тоже не собиралась передумывать. Она тоже с самого начала требовала первую степень. А потом, наверное, всем уже просто надоело сидеть.

Макларни в недоумении качает головой. Он уже давно служит в полиции и знает, что присяжных умом не понять, но это даже для него слишком. Человеку, который хотел убить Джина Кэссиди, вынесли правильный вердикт по самым неправильным причинам.

Она как будто читает его мысли.

– Клянусь, – говорит она, – если так работает система, то идет она к чертовой матери.

Через два часа в «Маркет Баре» Макларни в голову дало пиво, и он просит девушку пересказать эту мерзопакостную историю. Она рассказывает. Эта девятнадцатилетняя официантка из спортивного бара в центре пошла вместе с копами, прокурорами и семьей Кэссиди в «Маркет» по настоянию Макларни. Она героиня, говорил он, и заслуживает выпить. Он несколько минут слушает ее один, потом начинает подзывать остальных из Западного.

– Винс, подь сюда.

От стойки подходит Моултер.

– Это Винс Моултер, – представляет его Макларни. – Он работал с Джином. Расскажи ему, как та присяжная назвала Бутчи миленьким.

В двух столиках от них Джин Кэссиди тихо попивает газировку и посмеивается над шутками. Они с Патти пробудут здесь еще пару часов – достаточно, чтобы через час Макларни успел познакомить их с молодой присяжной.

– Спасибо, – говорит ей Кэссиди. – Вы знаете, что поступили правильно.

– Знаю, – смущается она. – Удачи вам с ребенком и все такое.

Макларни, уже немного перебравший, слушает их диалог от стойки и улыбается. Они сидят до часа ночи, когда Никки уже выходит из-за стойки протирать столики. Кэссиди ушел, за ним потянулись Белт, Таггл и Герш. Макларни, Моултер, Бимиллер и еще пара человек остаются, и вот наконец на выход собирается молодая присяжная.

– Когда тут закроются, мы поедем на Клинтон-стрит, – говорит ей Макларни. – Если хочешь, давай с нами.

– А что там на Клинтон-стрит?

– Священная земля, – шутит другой коп.

Не успевает она ответить, как Макларни чувствует, что сморозил глупость. Тупик Клинтон-стрит – лучшее местечко для посиделок во всем Юго-Восточном районе, но там всего лишь прогнившая верфь. А эта девушка – нормальная. Цивилка.

– Клинтон-стрит – это пирс в паре минут отсюда, – объясняет смущенный Макларни. – Винс сгоняет за пивком и привезет туда. Ничего особенного.

– Мне надо домой, – неловко говорит она. – Правда.

– Ну ладно, – отвечает с облегчением Макларни. – Винс подвезет тебя до твоей машины.

– Спасибо за пиво, – говорит она. – Должна сказать, не хотела бы это повторять, но опыт был интересный. Спасибо.

– Нет, – говорит Макларни, – это тебе спасибо.

Винс Моултер уходит с девушкой. Макларни допивает и оставляет чаевые для Никки. Проверяет, что не забыл ключи от машины, кошелек, значок, пушку – обычная барная опись имущества, после чего можно выходить.

– А ты думал, ей захочется на Клинтон-стрит? – спрашивает Бимиллиер, подняв брови.

– Ты не понимаешь, – раздраженно ворчит Макларни. – Она героиня.

Бимиллер улыбается.

– Кто будет? – спрашивает Макларни.

– Ты, я, Винс, может, еще кто. Я сказал Винсу захватить пару ящиков.

Они выезжают в разных машинах, направляясь на юго-восток через ряды домов в Феллс-Пойнте и Кантоне. Сворачивают на Клинтон-стрит на краю гавани, потом проезжают на юг еще с полкилометра, после чего дорога кончается в тени башен «Лехай Цемент». Справа – склад из гофрированного железа. Слева – обшарпанный портовый терминал. Когда они выходят, на улице тепло, а от воды в гавани слегка тянет вонью мусорных барж.

Моултер, задержавшись на десять минут, приезжает с двумя ящиками «Курс Лайт». Макларни и остальные полицейские продолжают, на чем остановились, – голоса в теплой весенней ночи становятся громче, несдержаннее. Моултер ловит в машине FM-станцию и делает погромче. Так проходит час полицеского юмора и разговоров о работе; Макларни вкладывается парочкой баек из убойного.

Вскоре пара десятков серебристых пустых банок качается на воде или валяется у металлического бока склада.

– Тост, – говорит Бимиллер.

– За Западный.

– Нет. За Джина.

– За Джина.

Они выпивают, и Моултер делает радио еще громче. Через несколько минут они замечают у ворот склада одинокий силуэт – возможно, сторожа.

Бимиллер видит его первым.

– Сержант, глянь.

Макларни поправляет очки на переносице. Сторож просто стоит и смотрит на них.

– Не парьтесь, – говорит Макларни. – Я все улажу.

Он берет непочатую банку – что-то вроде мирного подношения – и идет к воротам. Охранник, оперевшись на металлический поручень лестничной площадки, смотрит с нескрываемым презрением. Макларни улыбается с извиняющимся видом.

– Как жизнь? – спрашивает он.

Тот сплевывает.

– Вам, уродам, заняться нечем, кроме как тут шуметь? Вы себя кем возомнили?

Макларни смотрит на свои ботинки, потом – в лицо сторожу. Его голос – чуть громче шепота.

– Что-то мне подсказывает, – говорит он, – тебе не хочется спускаться и повторять мне это в лицо.

Сторож не двигается с места.

– Я так и думал.

– На хер иди, – отвечает сторож, уходя в ворота. – Я вызываю копов.

Макларни прогулочным шагом возвращается на пирс, где на него вопросительно смотрят остальные гуляки.

– Что сказал? – спрашивает Моултер.

Макларни пожимает плечами.

– Мы пришли к пониманию. Он вызывает полицию, а мы валим отсюда.

– Куда?

– Куда-нибудь недалеко.

– Калвертон?

– Калвертон.

Пиво быстро делят, и они рассаживаются по трем машинам. При звуке двигателей сторож выбегает обратно к воротам – записывать номера. Они мчатся по Клинтон-стрит с выключенными фарами – беглецы в собственном городе.

– Терри, может, нам лучше домой? – спрашивает молодой полицейский в машине Макларни. – Продолжим в таком духе – и нагрянет ОВД. Черт, нас еще такими темпами закроют.

Макларни отвечает презрительным взглядом.

– Никто никого не закроет, – говорит он, ведя свою «хонду сивик» по набережной Бостон-стрит. – Ты что, забыл, что ты в Балтиморе? В этом сраном городе никто никого не закрывает. Почему к нам должны относиться хуже, чем к другим преступникам?

Макларни смеется над собственной логикой, потом ускоряется к югу от Маленькой Италии и на запад – по пустому в раннее утро центру. На улицу уже вышли уборочные машины и доставщики газет, светофоры с зеленого и красного сменились на мигающий желтый. Напротив «Омни» на Файет одинокий бомж исследует содержимое мусорки.

– Четыре утра, Терри.

– Да, – смотрит на часы Макларни. – Так и есть.

– Ну и куда нас несет?

– Туда, где прячутся все преступники в розыске.

– В Западный?

– В Западный, – с ликованием подтверждает Макларни. – Там нас никогда не найдут.

Наступает пять утра, и в канаве на Калвертон-роуд лежит восемь-девять пустых полулитровых банок. Компания сократилась до четырех человек – остальные сбежали перед угрозой рассвета. Из собравшихся только Боб Бимиллер по-прежнему служит в этом районе. Макларни работает в отделе убийств в центре с того раза, как поймал пулю на Аруна-авеню; Моултера перевели в патруль Юго-Восточного. Но они снова вместе на Калвертон-роуд, потому что сейчас утро, сменившее ночь, когда городской суд присяжных поставил точку в деле Кэссиди. И даже после того, как их прогнали с пирса на Клинтон-стрит, они не могут пойти домой.

Макларни подкидывает в кучу еще одну пустую банку, она звенит среди своих сестер. Бимиллер берет с заднего сиденья новую и вручает Макларни, ерзающему на капоте машины.

– Итак, Винс, ну что, что думаешь-то? – спрашивает Макларни, отрывая язычок с банки. Через край по бокам бежит белая пена. Сержант матерится себе под нос и отряхивает руку.

Моултер неопределенно улыбается.

– О чем?

– О Джине.

О Джине. Столько бухла, столько болтовни, столько кочеваний по Балтимору, словно они какие-то цыгане на колесах, но Макларни все мало. Эта чертовщина так в нем и засела и требует с ней разобраться. Теперь Эпплтон-стрит – единственная полицейская байка, о которой стоит говорить, и она требует какой-то морали в конце.

Моултер пожимает плечами, глядя на бурьян и мусор в тупике Калвертон-роуд, на краю железнодорожной насыпи «Амтрак». Это место с давних пор излюбленный медвежий угол Второго сектора на Западе – запустелое местечко, где можно пить кофе и писать рапорты или раздавить упаковку из шести банок или, может, вздремнуть, если на утро надо выступить в суде.

Макларни поворачивается к Бимиллеру.

– А ты что думаешь?

– Что я думаю? – переспрашивает он.

– Да. Мы же победили ради него, да?

– Нет, – говорит Бимиллер. – Не победили.

Моултер согласно кивает.

– Ну я не в том смысле, – идет на попятный Макларни. – Я в том смысле, что мы добились вердикта. Джин должен быть доволен.

Бимиллер молчит; Моултер бросает пустую банку в заросли. С насыпи вдруг полыхает шумом и светом – по центральным путям идет городское метро. Поезд исчезает с долгим воплем гудка, очень напоминающим человеческий.

– Пиздец, да? – говорит через какое-то время Макларни.

– Да уж.

– В смысле, он же как бы военный герой, – продолжает Макларни. – Это война, а он – герой. Понимаете?

– Нет.

– Винс, ты-то понимаешь, о чем я говорю?

– А о чем ты говоришь?

– Я вам так скажу, – начинает Макларни, заходясь от гнева, – и я это уже говорил Джину. Я говорил, что он должен понять: его ранили не за Эпплтон-стрит. В жопу Эпплтон-стрит. В жопу. И Балтимор в жопу. Его ранили не за Балтимор.

– А за что его ранили?

– Расклад такой, – поясняет Макларни, – и я это уже говорил Джину. Я говорил, что в Америке идет война. Это, блять, война, понятно? И Джин – солдат, получивший боевое ранение. Он защищал страну и получил ранение. Как на любой другой ебаной войне.

Бимиллер закидывает пустую банку в кусты. Моултер потирает глаза.

– Я хочу сказать – забудьте про Балтимор, – Макларни уже совсем рассвирепел. – В этом городе пиздец и всегда будет пиздец, но это не норма. В жопу Балтимор. Джин служил в полиции Америки, и его ранили, и еще остались места, где его считают героем. Понимаете?

– Нет, – говорит Бимиллер. – Не особо.

Макларни постепенно сдувается, не в силах распалить в себе гнев без поддержки.

– Ну, Джин понимает, – говорит он тихо, уставившись куда-то над насыпью. – Вот что главное. Джин понимает – и я понимаю.

Когда рассвет окрашивает восточное небо красным, Макларни обходит машину. Ранняя рабочая смена открывает ворота муниципального гаража на Калвертон-роуд; через десять минут к тамошней заправке подъезжает грузовик ремонтников. Словно проснувшись от его шума, Бимиллер поднимает глаза и щурится в алкогольном угаре.

– Это что еще за хуйня?

В нескольких метрах от ворот стоит одинокая фигура в голубом и пристально смотрит на них.

– Охранник, – говорит Макларни.

– Господи. Снова-здорово.

– Какого хрена ему надо?

– Пиво увидел.

– Ну и что? Кого ебет?

Человек в синем достает блокнот и карандаш, начинает писать. Копы матерятся.

– Боже, он номера записывает.

– Ну, – говорит Бимиллер, – на сегодня отгуляли. До встречи, парни.

– Нечего дожидаться ОВД, – говорит еще один коп. – Пошли.

Они бросают последние банки в кусты, потом рассаживаются по машинам. Две легковушки и пикап выруливают мимо охранника на Эдмондсон-авеню. Макларни за рулем «хонды» оценивает степень опьянения, потом подсчитывает число дорожных патрулей между его текущим положением и домом в округе Говард. Шансы говорят не в его пользу, поэтому он едет на восток через редкий трафик воскресного утра, сворачивает на юг, на бульвар Мартина Лютера Кинга, и спустя пару минут приезжает в дом в Южном Балтиморе, где живет его друг, сидевший с ними на Калвертон-роуд. Макларни поднимается на крыльцо в свете нового дня, с утренней газетой в правой руке. Через несколько минут приезжает друг.

– Пиво есть? – спрашивает Макларни.

– Господи, Терри.

Макларни смеется, протягивает молодому сослуживцу газету. Оба входят, Макларни плетется в гостиную на первом этаже.

– Ну и бардак, – говорит он. – Служанку бы нанял, что ли.

Молодой коп возвращается с газетой и двумя бутылками «Роллинг Рок», вынутыми из холодильника. Макларни садится на диван и разворачивает газету в поисках статьи о Кэссиди. Раскладывает листы на столе, пока не находит заметку в рубрике местных новостей, под сгибом. Заметка короткая, с десяток абзацев.

– Маловато, – говорит он и медленно читает.

Дочитывает, трет глаза, потом присасывается к пиву и вдруг чувствует, что устал. Очень пьян и очень устал.

– Какой же пиздец, – говорит он. – Ты меня понимаешь? Остальные-то видят этот пиздец? Хоть кто-нибудь видит? Нормальных людей злит, когда они видят такие вещи?

Нормальные люди. Граждане. Человеческие существа. Даже среди истинно верующих работа в полиции считается патологией.

– Бля, что-то я устал. Мне надо домой.

– Тебе нельзя за руль.

– Да я в порядке.

– Терри, ты же на фиг слепой.

Макларни вскидывает глаза из-за последнего слова. Снова берет газету. Снова просматривает статью в поисках того, что никогда не сможет просочиться в газетные репортажи.

– Я думал, напишут больше, – говорит он наконец. Пытается сложить газету, в итоге неловко мнет ее в левой руке.

– Но Джин был хорош, да? – говорит он после паузы. – Хорошо выступил.

– Да.

– Его зауважали.

– Да.

– Хорошо, – произносит Макларни, и его словно налитые свинцом веки смыкаются. – Это хорошо.

Сержант приваливается затылком к стене за диваном. Глаза наконец закрываются.

– Надо домой, – еле ворочает языком он. – Разбуди в десять…

Он спит, как на картине, – сидя, закинув ногу на ногу. На коленях – смятая газета, в мясистой правой ручище зажата полупустая бутылка пива. Пиджак не снят. Галстук перекручен, но цел. Очки в тонкой оправе, гнутые и мятые от полудюжины промахов, сползли по носу. Значок по-прежнему в правом верхнем кармане пиджака. Пистолет – серебристый короткоствольный револьвер 38-го калибра – по-прежнему в кобуре.

Среда, 8 июня

Есть совпадение отпечатков.

Когда человеческий разум исчерпывает возможности, приходит время технологии поиграть мускулами и предложить свои улики. Диоды, транзисторы и кремниевые чипы дают результат, когда узор с правого указательного пальца сопоставляется с именами и адресами. Каждый бугорок, каждый заворот, каждый изъян учтены, каталогизированы и готовы к сравнению, и вот компьютер «Принтрак» выносит уверенный вердикт:

Кевин Роберт Лоуренс

Д. р. 9/25/66

3409, Парк-Хайтс-авеню

Как и вся его братия, «Принтрак» – существо бездумное. Оно ничего не знает о деле, ничего – о жертве, практически ничего – об опознанном подозреваемом. И не может задавать вопросы, неизбежно вытекающие из находки. Все это достается детективу, который вытягивает затекшие ноги на металлическом столе и смотрит на распечатку, присланную снизу из лаборатории. И с какой это стати, задается он вопросом, отпечаток Кевина Роберта Лоуренса оказался на форзаце библиотечной книги об афроамериканских героях «Первопроходцы и патриоты»? И как так вышло, интересуется он далее, что эта книга найдена в сумке убитой девочки в Резервуар-Хилле?

Хорошие и простые вопросы, немедленного ответа на которые у детектива нет. Имя «Кевин Роберт Лоуренс» ни разу не появляется в деле Латонии Уоллес и ни о чем не говорит ни одному детективу или приданному сотруднику. И не считая того, что мистера Лоуренса вчера арестовали за попытку кражи телятины на кости из бакалеи в Болтон-Хилле, его имя не коррелирует с какой-либо уголовной историей в базе данных Балтиморской полицейской системы идентификации.

Детектив вынужден признать, что выглядит это малоперспективно. Вообще говоря, обычно идеальный подозреваемый по изнасилованию-убийству успевает нахватать для досье BPI что-то посущественнее одной-единственной кражи. И все же этот Лоуренс умудрился полапать библиотечную книжку маленькой девочки, не набрав никаких судимостей. Так-то если бы не его неудачный шоппинг, имя «Кевин Роберт Лоуренс», скорее всего, не произнес бы ни один детектив. Но мистеру Лоуренсу захотелось на ужин телятины, причем, видимо, подешевле, и из-за этого простого человеческого желания он теперь стал главным подозреваемым по делу Латонии Уоллес.

Пойманный местным охранником и дождавшийся автозака Центрального района, двадцатиоднолетний Лоуренс был переправлен вчера вечером в КПЗ, где охранник нанес соответствующий объем чернил и получил карточку отпечатков пальцев со свежим номером BPI. За ночь карточка прошла по обычному маршруту в архив на четвертом этаже штаба, где ее по всем правилам внесли в «Принтрак», сравнивший новое поступление с сотнями тысяч карточек Балтиморского департамента.

В идеале этот чудодейственный процесс должен приносить улики на регулярной и привычной основе. Но в городе Балтиморе, который язык не повернется назвать идеальным, «Принтрак» – как и любое другое технологическое чудо в криминологической лаборатории департамента – работает в соответствии с Восьмым правилом из руководства убойного:

В любом деле, где нет подозреваемого, лаборатория не даст ценных улик. В делах, где подозреваемый уже сознался и опознан по меньшей мере двумя очевидцами, лаборатория выдаст на-гора совпадения по отпечаткам, по баллистике, по типу крови и по волокнам ткани. И все же к делу Латонии Уоллес – действительно важному убийству – это правило, похоже, не относится. Хоть раз лабораторная работа сдвинула забуксовавшее расследование с мертвой точки.

Неудивительно, что внезапное совпадение отпечатков застает дело Латонии Уоллес на последнем издыхании – ведь Том Пеллегрини ровно в том же состоянии. Его кашель так и продолжается без улучшений, сил с каждым днем остается все меньше и меньше. Однажды утром, когда он пытался подняться с постели, ему показалось, что у него не двигаются ноги. Как во сне, когда пытаешься от чего-то убежать, а сам не двигаешься с места. Он снова сходил к врачу, тот поставил диагноз – дыхательная проблема из-за аллергической реакции. Но на что аллергия? У Пеллегрини в жизни не было аллергий. Врач предположил, что иногда аллергию, сдерживаемую защитными механизмами организма, может пробудить стресс. Затем вопрос: вы в последнее время не испытывали стресс?

– Стресс? Я?

Каждый день три месяца кряду Пеллегрини еле волочился в офис, таращился на одни и те же фотографии и читал одни и те же внутренние отчеты. И каждый день не менялось ничего. Каждый второй день он бродил по улицам Резервуар-Хилла, проверял подвал пустого дома либо кузов брошенной машины или пикапа в поисках недостающего места убийства. Заново изучил каждого значительного подозреваемого, опросил друзей, родственников и случайных знакомых Рыбника; и Рональда Картера, пытавшегося обвинить Рыбника; и Эндрю, парковавшегося на задворках и признавшегося, что выходил на улицу в ночь, когда там оставили тело. Работал и по свежим зацепкам, проверял то сексуального преступника, севшего за изнасилование ребенка в округе Балтимор, то педофила, который игрался с собой перед начальной школой. Отправлял их на полиграф в казармах полиции штата в Пайксвилле, где каждая проверка потенциального подозреваемого, казалось, напускала еще больше тумана. А когда ничего не помогло, он спустился в трасологическую лабораторию собачиться с ван Гелдером, старшим аналитиком. Так что там с черными пятнами на штанах девочки? Гудрон? Дорожный деготь? Можно хоть чуть-чуть сузить круг?

В то же время Пеллегрини пытался не выбиться из ротации, ездить на перепадавшие вызовы и не терять интерес к дешевым огнестрелам и бытовой поножовщине. Однажды, допрашивая свидетеля по крайне маловажному акту насилия, он поймал себя на мысли, что у него нет сил даже на самые обязательные вопросы. Стало страшно. На тот момент он проработал в отделе убийств меньше двух лет – и уже так нешуточно выгорел. Колодец вычерпан до дна, пришлось признать Пеллегрини. Ничего не осталось.

В начале июня он взял больничный на две с лишним недели, пытаясь вернуть в себе то, что когда-то и привело его в убойный. Спал, ел и играл с малышом. Потом еще спал. Не ездил в центр, не звонил в офис и по большей части старался не думать о маленьких мертвых девочках.

И когда новости о совпадении отпечатков ложатся на стол Гэри Д’Аддарио, Том Пеллегрини все еще на больничном, и лейтенант решает – скорее из гуманистических, чем тактических соображений, – не вызывать его на службу. Другим детективам кажется сначала печальным, потом – немного ироничным, что старшего следователя нет, когда они налетают роем на жизнь Кевина Лоуренса, узнавая все, что можно, об этом нуле без палочки, вдруг свалившемся им манной небесной. В этом году Пеллегрини больше любого другого в отделе заслужил капельку надежды, и его отсутствие очень заметно, когда Дональд Кинкейд и Говард Корбин начинают отслеживать передвижения нового подозреваемого и искать его связи с какими-нибудь друзьями или родными в округе Резервуар-Хилла. Все в смене говорят себе и друг другу, что Пеллегрини должен присутствовать, когда они пробивают Лоуренса по базе NCIC, когда ищут в городской базе данных уголовное прошлое – которого не существует, но они чувствуют, что где-то оно быть должно, под другим именем или кличкой. Пеллегрини должен присутствовать, когда они беседуют с родными и друзьями Лоуренса. В первые часы после совпадения отпечатков они говорят себе, что Пеллегрини заслуживает присутствовать в тот праведный момент, когда это поганое дело наконец раскроется.

Но поручают следствие Кинкейду и Корбину: Кинкейду – потому что он приехал на дневную смену раньше всех и попался Д’Аддарио под руку, когда ему только пришел отчет с «Принтрака»; Корбину, одному из динозавров на этаже детективов, – потому что теперь и он стал одержим убийством Латонии Уоллес.

Стареющий щербатый тип, Корбин – результат двадцати лет в убойном и еще пятнадцати – в департаменте. Ему уже перевалило за шестьдесят пять, а также за момент, когда большинство копов обоснованно задумывается о пенсии, но по-прежнему отказывается пропускать и день работы. Ветеран, наверное, трех сотен мест преступлений, Корбин – живой осколок истории. Детективы постарше еще помнят времена, когда Корбин и Фьюри Казенс, двое из первых черных новобранцев в отделе убийств, знали всех и вся в Балтиморе и могли применить эти знания к любому делу. Тогда город был меньше, сплоченнее и почти весь принадлежал Корбину. Если стрелок отзывался на кличку Мак, Корбин спрашивал, это вы про восточного Мака или про западного Мака, или у нас речь про Большого Мака Ричардсона, или, может, про Ипподромного Мака, что на севере Авеню. Причем ответ не так уж важен, потому что у Корбина имелись два-три адреса каждого. В свое время он был действительно хорош.

Но двадцать лет преобразили и город, и Корбина, выпихнув его в подразделение по профессиональным преступникам на другом конце шестого этажа: на самом деле все последние годы он воевал с этим решением, пытаясь доказать начальству, что возраст и диабет нисколько его не замедлили. Бился он благородно, но смотреть на это было больно. И в глазах любого детектива помоложе Корбин стал живым напоминанием о той цене, которую придется заплатить, если отдаешь департаменту полиции слишком много себя. Он до сих пор приходит ни свет ни заря, до сих пор заполняет ежедневные отчеты, до сих пор ведет дело-другое, но, если говорить прямо, подразделение по профессиональным преступникам – бумажное, всего-то пол-офиса и горстка людей. И Корбин это знает, и никогда этого не скрывает. Для него убойный навсегда останется землей обетованной, и дело Латонии Уоллес – его шанс на Исход.

После месяца расследования Корбин спросил полковника Лэнэма, можно ли ему взглянуть на материалы, и полковник не смог придумать повод для отказа, хотя и он, и все вокруг отчетливо видели мотив. Но какая разница? Лэнэм решил, что дать перечитать дело матерому детективу не помешает. Никогда не знаешь, что заметит незамыленный глаз. А если по иронии судьбы Корбин действительно раскроет дело, то, может, он имеет полное право вернуться в другой конец коридора.

К беспокойству Пеллегрини, после одобрения запроса Корбин немедленно переехал в допофис и апроприировал папку Латонии Уоллес. За ним последовала метель из бумажек, потому что он ежедневно документировал свою деятельность в длинных печатных текстах о любых зацепках. Скоро Пеллегрини запутался в материалах просто из-за объема – на его взгляд, во многом необязательного. Для него было важнее, что участие Корбина – полная противоположность подхода, который он отстаивал в служебной записке капитану. Тогда он призывал к обстоятельному, тщательному пересмотру существующих улик старшим и младшим детективами, знакомыми с делом. А теперь расследование снова стало проходным двором.

И это Корбин выступит заменой Пеллегрини в погоне за Кевином Лоуренсом – или, по крайней мере, до тех пор, пока не подтвердит, что подозреваемый заслуживает внимания. «Если парень подойдет, – заверяет остальных в группе Лэндсман, – мы обязательно позвоним домой Тому».

Но никто уже не хочет звонить на следующий день, когда детективы узнают у директора начальной школы Ютоу-Маршберн, что Кевин Роберт Лоуренс учился там с 1971-го по 1978-й. И никто не хочет звонить, когда всеохватный компьютерный поиск не находит ничего похожего на уголовное прошлое. И никто не хочет его дергать, когда семья Уоллес говорит, что ничего не знает о Кевине Лоуренсе и не помнит, чтобы он общался с жертвой.

Через восемь дней после того, как имя без толку вбили в полицейский компьютер, в отдел убийств привозят самого Кевина Лоуренса, где он заявляет детективам, что ничего не знает ни о какой Латонии Уоллес. Впрочем, книгу о черных американских героях «Первопроходцы и патриоты» помнит. Увидев текст, он даже вспомнил школьное сочинение, которое давным-давно писал по этой книге из школьной библиотеки. Сочинение было о великих черных американцах, и, как помнит молодой человек, заработало пятерку. Но это же было больше десяти лет назад, говорит он. Почему его вообще об этом спрашивают?

Следствие, исключившее вину Кевина Лоуренса, подходит к концу, как раз когда на службу возвращается Пеллегрини. То ли из-за везения, то ли из-за вселенского милосердия, то ли из-за всего сразу старший следователь только со стороны наблюдает, как остальные детективы расшибаются о стену тупика. Его буквально спасли от ужасного ощущения, когда драгоценная улика сводится к фантастическому совпадению – отпечаток больше десяти лет поджидал в книге непотревоженным, когда компьютер за миллион долларов вернет его к жизни, чтобы полторы недели дразнить нескольких детективов.

Вместо того чтобы рухнуть из-за отпечатков в очередную психологическую пропасть, Пеллегрини умудряется вернуться с какими-никакими восполненными силами. Кашель никуда не делся, но усталости уже меньше. Через день-другой после возвращения на его столе в допофисе уже лежит манильский конверт с материалами на Рыбника. И пока детективы возвращают блаженного в неведении Кевина Лоуренса на свободу, к его безликой жизни, Пеллегрини – снова на Уайтлок-стрит, опрашивает других торговцев о привычках человека, остающегося самым перспективным подозреваемым.

Более того, в тот самый день, когда Лоуренс нагоняет на детективов скуку своими школьными литературными похождениями, Пеллегрини берет ключи от «кавалера», пачку целлофановых пакетиков для улик и направляется в выгоревший магазин на Уайтлок-стрит, где за неделю до убийства работал Рыбник. Детектив уже несколько раз обшаривал пожарище в поисках любых подсказок, что девочка – живая или мертвая – когда-либо была внутри, но, к его досаде, всякий раз здание казалось не более чем обугленной и пустой оболочкой. Соседние торговцы даже сообщали, что Рыбник расчистил почти все за день-два до обнаружения тела.

И все же, прежде чем приняться за дело с новыми силами, Пеллегрини осматривается еще разок. Успокоив совесть тем, что в развалинах не осталось ничего незамеченного, он ковыряет в паре мест почерневшие обломки. Кое-где сажа густая, маслянистая и, видимо, смешалась с гудроном от провалившейся крыши.

На больничном Пеллегрини в голову пришла мысль, правда, натянутая. Он сам это признавал, учитывая, как мало пока что трасологическая лаборатория узнала о черных пятнах на штанах погибшей девочки. Но – была не была, говорит он себе: если у людей ван Гелдера будет с чем сравнить пятна, возможно, что-то из этого да получится.

Время от времени и натянутые идеи срабатывают, со слабой надеждой мечтает детектив. Даже если образцы из магазина ничего и не дадут, они важны для него по другой причине: это его идея. Это он пришел к тому, что вещество на штанах девочки может совпадать с сажей в магазине Рыбника. Не Лэндсман. Не Эджертон. Не Корбин.

По всей вероятности, говорит себе Пеллегрини, это очередной тупик в лабиринте, очередной одностраничный отчет в папке. И все равно – это его тупик, его отчет.

Пеллегрини – старший следователь и мыслит как старший следователь. Он возвращается из Резервуар-Хилла с образцами сажи, лежащими на пассажирском сиденье, и впервые за многие недели чувствует себя детективом.

Среда, 22 июня

Клейвон Джонс лежит ничком во дворе проджектов, накрыв туловищем заряженный девятимиллиметровый кольт, которым так и не успел воспользоваться. Пистолет взведен, в патроннике находится патрон. Кто-то искал Клейвона, сам Клейвон искал кого-то – но опоздал.

Дэйв Браун перекатывает тело, и мертвец смотрит на него – с белой пеной по краям рта.

– Черт, – говорит Дэйв Браун. – А классный ствол.

– Ого, красивый, – отмечает Эдди Браун. – Это что? 45-й?

– Не, вроде бы реплика кольта. Сейчас выпускают девятимиллиметровые по образцу классического 45-го.

– То есть он девятимиллиметровый?

– Либо девятимиллиметровый, либо 38-й. Я видел рекламу таких игрушек в журнале ФБР.

– Угу, – отзывается Эдди Браун, глянув на пистолет напоследок. – Не, ну красавец, конечно.

Уже светло, около шести утра. День сулит жару. Вдобавок к гордому обладанию девятимиллиметровой репликой кольта мертвец – двадцатидвухлетний житель восточной стороны с худым и спортивным телосложением. Труп успел окоченеть, на макушке – одинокое пулевое ранение.

– Он как будто пытался пригнуться, но не успел, – говорит малость заскучавший Эдди Браун.

На обоих концах двора уже толкутся зеваки: опрос соседних домов в ряду не дал свидетелей, зато с утра пораньше посмотреть на тело вышло чуть ли не полрайона. Скоро последуют сразу четыре анонимных звонка – «Я хочу остаться моногамным», будет настаивать один осведомитель, – а также отчет от одного из платных информаторов Гарри Эджертона с восточной стороны. Вместе они и составят полную хронику смерти Клейвона Джонса. Запишем ее как сценарий номер 34 в каталоге драмы гетто: спор двух нариков из-за девчонки; драка на улице; угрозы налево и направо; пацан платит кокаином за то, чтобы Клейвону прострелили башку.

Дэйва Брауна немало повеселит, что трое звонивших заявят, будто стрелок положил Клейвону в рот белый цветок. Этот цветок, поймет позже Браун, – всего лишь пена на губах мертвеца, которую смогла разглядеть толпа, встретившая детективов по прибытии на место преступления.

Впрочем, все это потом. А пока Клейвон Джонс – просто дохлый черный с качественной пушкой, из которой ему так и не довелось выстрелить. Ни свидетелей, ни мотива, ни подозреваемых – стандартная мантра худанита.

– Эй, мужик.

Дэйв Браун оборачивается и видит среди патрульных Восточного знакомое лицо. Мартини, что ли? Да, тот парень, что поймал пулю в прошлогодней наркооблаве в Перкинс-Хоумс. Свой человек.

– Эй, как жизнь?

– Да нормально, – отвечает Мартини и указывает на другого патрульного. – Тут моему другу нужен твой номер для протокола.

– Вы же детектив Браун, да? – спрашивает тот патрульный.

– Мы оба детективы Брауны, – говорит Дэйв, обхватив за плечо Эдди. – Это мой батя.

Эдди Браун улыбается, сверкая золотым зубом на утреннем солнце. Патрульный с ответной улыбкой разглядывает семейный портрет.

– Вылитый я, правда? – говорит Эдди.

– Есть малясь, – смеется патрульный. – Какой у вас номер?

– «Б» как в Браун, девять-шесть-девять.

Патрульный кивает и отходит. Во двор въезжает фургон медэксперта.

– Мы тут закончили? – спрашивает Дэйв Браун.

Эдди кивает.

– Лады, – говорит Дэйв, возвращаясь к «кавалеру». – Но нам нельзя забыть о самом важном в этом деле.

– О чем? – спрашивает Эдди, следуя за ним.

– Самое важное в этом деле то, что, когда мы выезжали, Здоровяк просил привезти ему яичный сэндвич.

– Ах да.

В комнате отдыха отдела убийств Дональд Уорден дожидается сэндвич в туче дыма от сигары «Бэквудс», лелея гнев, кипящий в нем уже полторы недели. Это он делает молча, стоически, но излучая такую энергию и решительность, что на утренней пересменке никто не смеет к нему приблизиться даже с каким-нибудь банальным утешением.

Да и что тут в самом деле скажешь? Что сказать человеку, который строил карьеру по своему понятию чести, по своему кодексу, а этой самой честью подтерлись политики? Что сказать человеку, для которого преданность департаменту – образ жизни, а департамент, где он оттрубил двадцать пять лет, в ответ предлагает уроки вероломства?

Сначала начальство обратилось три недели назад к Ричу Гарви. Обратилось с записью в круглосуточном журнале, записками и манильским конвертом без имени и номера дела. Тут, значит, сенатор штата, объяснили они. Угрозы. Таинственные злодеи. Возможное похищение.

Гарви терпеливо их выслушал. Потом посмотрел на первый протокол от двух детективов из смены Стэнтона. Протокол невеселый.

– Только один вопрос, – спросил Гарви. – Можно отправить сенатора на полиграф?

Нет, сказало себе начальство, пожалуй, Рич Гарви нам не подходит. Они быстренько извинились и отнесли протокол с манильским конвертом Уордену.

Здоровяк послушал-послушал, затем выстроил в мыслях факты: сенатор штата Ларри Янг. Демократ из 39-го избирательного округа Западного Балтимора. Выходец из политической машины семейства Митчеллов с западной стороны города, председатель влиятельного комитета заксобрания по вопросам экологии. Лидер фракции чернокожих со связями как в ратуше, так и с высокопоставленными черными в департаменте полиции. Сорокадвухлетний холостяк, проживающий один на Маккало-стрит.

Это все логично, а дальше уже идет какой-то бред. Сенатор Янг позвонил другу – именитому черному врачу – и рассказал, что его похитили трое. Он шел один с Маккало-стрит, а они подстерегали в фургоне. Его запихнули внутрь, надели повязку на глаза, угрожали. Держись подальше от Майкла и его невесты, сказали ему, имея в виду его давнего советника, планировавшего жениться. Потом безымянные преступники вытолкнули его из задних дверей у Друид-Хилл-парка. Домой он вернулся на попутке.

Безобразие, ответил друг. Нужно позвонить в полицию. Ни к чему, успокоил того Ларри Янг. Зачем вмешивать департамент? Я и сам разберусь, просто хотел рассказать тебе, объяснял сенатор другу, но тот все-таки настоял на своем и устроил общий звонок с Эдди Вудсом, заместителем комиссара по вопросам правоприменения и политическим союзником сенатора. Заместитель Вудс выслушал и потребовал расследовать похищение сенатора. Позвонили в отдел убийств.

– Возьметесь? – снова спросило начальство.

Уорден учел и то, о чем недоговаривали: могущественный законодатель, могущественные друзья. Нежелание заявлять о преступлении. Нелепая история. Нервные начальники. Выбор стареющего белого детектива – копа с незапятнанным послужным списком и возможностью ухода на пенсию, если что-то пойдет не так.

Ладно, сказал им Уорден. Я подставлю шею.

Ведь кому-то все равно пришлось бы согласиться, и Уорден решил, что молодежи есть что терять. Детективы из стэнтоновской смены, первыми принявшие вызов, не хотели иметь к этому никакого отношения. Не лез на рожон и Гарви. Но что могут сделать Уордену? Вроде бы рассуждал он правильно, но каждый раз казалось, будто он больше убеждает себя, чем других.

Что важнее, Уорден был настоящим выходцем из старой школы департамента: даешь ему задание – он работает. И хоть кое-кто считал, что на расследовании Монро-стрит Уорден уже обжегся из-за своей преданности начальству, все понимали, что он никогда не увильнет от просьбы сверху, даже если в итоге только обожжется снова.

Первым делом Уорден с Риком Джеймсом за компанию поехали домой к советнику на Северо-Востоке Балтимора, где поговорили с его родителями – интеллигентной пожилой парой, весьма удивленной, что им приходится принимать в гостях детектива. Они сказали, что ничего не знают о похищениях. Более того, в вечер предполагаемого происшествия сенатор заходил в гости к их сыну, но того не оказалось дома. Мистер Янг дождался его за дружелюбной беседой с родителями. Затем они вдвоем вышли на задний двор обсудить частное дело. Немного погодя их сын вернулся в дом один – сенатор уже ушел. А сын сказал, что ушиб руку и ему нужно в травмпункт.

Уорден кивал, внимательно слушая. С каждым новым фактом байка сенатора становилась одновременно и бредовее, и объяснимее. Последующий опрос советника подтвердил версию, уже сложившуюся в мыслях Уордена. Да, признал советник, во время их беседы во дворе Янг разозлился. Даже схватил с земли ветку и ударил консультанта по руке. После чего он сбежал.

– Как я понимаю, вы с сенатором поссорились из-за частного вопроса, – аккуратно спросил Уорден, – и хотели бы уладить это в частном порядке.

– Именно.

– И, видимо, вы не хотите предъявлять обвинения.

– Нет, не хочу.

Они обменялись взглядами и рукопожатием. Уорден с Джеймсом вернулись в офис, обсуждая оставшиеся альтернативы. Первый вариант: можно целыми днями, если не неделями расследовать похищение, которого никогда не было. Второй вариант: можно припереть сенатора к стенке – возможно, намекнув на угрозу расследования большого жюри или даже обвинения в ложном вызове, – но это опасно, потому что быстро разразится скандал. Впрочем, существовал третий вариант, и Уорден вертел его в голове, взвешивая риски и преимущества. И когда его, Джеймса и лейтенанта Д’Аддарио вызвали в кабинет капитана для обсуждения дела, Уорден предложил именно третий вариант как самую разумную альтернативу.

Если рассматривать похищение всерьез, сказал Уорден капитану, то квалифицированные детективы отдела убийств потратят время на каких-то таинственных людей в таинственном фургоне, но так их и не найдут. Если обратиться в большое жюри, правительственные органы потратят еще больше времени и ресурсов. Обвинение в ложном заявлении – это мелочевка, да и кому в отделе захочется возиться с тем, чтобы повесить на какого-то политика хулиганство, особенно когда даже неясно, подал он официальное заявление или нет? В конце концов, первым заместителю Вудсу позвонил доктор, друг сенатора; технически можно допустить, что подавать ложное заявление никто и не собирался. Третий вариант – лучше всего, утверждал Уорден, но самодеятельностью он заниматься не собирался.

Тогда капитан спросил, как именно стал бы действовать и что бы сказал Уорден. Тот как можно яснее обрисовал картину. Затем капитан повторил его предложение еще раз для ясности, и все четверо согласились, что это звучит разумно. Вперед, сказал капитан. Даю добро.

В тот же день Уорден приехал в офис сенатора Янга. Джеймса он не взял; молодому детективу оставалось еще шесть лет до пенсии, а значит, риски для него были выше. Взамен вызвался добровольцем Роджер Нолан, сказав, что Уордену не помешает свидетель. А у Нолана не только найдется время на любой скандал, но вдобавок он, как и сенатор, черный. Если что-то из этой встречи выйдет наружу, присутствие Нолана снимет расовые претензии.

Ларри Янг принял обоих в кабинете и снова сказал, что не видит для полиции повода расследовать происшествие. Это частное дело, объяснил сенатор, и он намерен решить его в частном порядке.

Уорден согласно кивнул, потом поделился с сенатором ходом текущего следствия. Детективы не смогли найти очевидцев похищения на Маккало-стрит, как и улик у Друид-Хилл-парка, где, по словам сенатора, его вытолкнули из фургона. На брюках, которые вроде как были на нем в тот вечер, нет даже пятен от травы. В свою очередь, вызвал новые вопросы и разговор с советником и его родителями, добавил Уорден. Детектив перечислил все подробности опроса, а потом предложил сенатору Выход.

– У меня сложилось впечатление, что это частное дело, – сказал Уорден, – и уладить вы его хотите в частном порядке.

– Правильно, – ответил Янг.

– Что ж, если преступление есть, мы его расследуем, – сказал Уорден. – Но если преступления нет, то на этом можно поставить точку.

Сенатор понял и принял предложение, но для уточнения задал пару вопросов. Если он скажет, что преступления не было, расследование завершится, так? И если он здесь и сейчас заявит, что преступления не было, это признание не будет использовано против него, так?

– Лично мне это не нужно, – ответил Уорден.

– Тогда, – ответил сенатор. – похищения не было. Я бы предпочел уладить вопрос в частном порядке.

Уорден сказал, что сенатор может считать расследование департамента закрытым. Первый рапорт о похищении существует только как внутренний документ – таков порядок при регистрации любых угроз в адрес государственных служащих. А раз нет отчета о происшествии, то и в газеты ничего не попадет.

– На этом наша работа закончена, – сказал Уорден.

В завершение сделки Уорден и Нолан пожали сенатору руку. Не будет расследования большого жюри, не будет прибыльного «красного шара», благодаря которому группа убойного может подзаработать на сверхурочных. Не будет общественных откровений о неудачной попытке политика сфабриковать противовес его собственному нападению на человека. Убойный просто вернется к своим местечковым расследованиям убийств. Уорден приехал в штаб и напечатал для капитана обязательный отчет о встрече, уверенный, что поступил правильно.

Но 14 июня, через полторы недели после поездки в кабинет сенатора, попытку Уордена тихо замести эту пакость под ковер подкосила утечка о происшествии тележурналистке из местного филиала CBS. Судя по числу подробностей в ее сюжете, Уорден с Джеймсом заподозрили, что утечка произошла в самом департаменте. Что логично – не все в начальстве считались политическими союзниками сенатора, а причудливое заявление о похищении выставляло его не в лучшем свете.

Конечно, как только раскрылись конфиденциальные данные, и представители полиции, и прокуроры бросились наперебой развеивать всякую видимость закулисных сделок. Когда журналистка задала прямой вопрос мэру, к спектаклю присоединился и он, приказав департаменту обнародовать первый отчет о происшествии в связи с заявлением о похищении. Когда перед ратушей вдруг завыла пресса, учуяв кровь, первоначальные приоритеты мгновенно изменились. Всего неделю назад начальство удовольствовалось тем, как Уорден с сохранением приличий закончил расследование несуществующего преступления, позволив детективам вернуться к основным обязанностям; теперь тех же начальников публично спрашивали, почему не никто не привлек влиятельного сенатора из Западного Балтимора за ложное донесение, в котором он сам признался. Ему пошли навстречу? Был ли этот инцидент сохранен в тайне, чтобы защитить сенатора? Как именно сенатор повлиял на ход дела?

Непрерывный поток газетных заголовков и телесюжетов вынудил мэрию попросить прокуратуру штата о пересмотре происшествия, а там и до расследования большого жюри было недалеко. Всю следующую неделю прокуроры общались с верхушкой полиции, а потом – с влиятельным адвокатом на зарплате у сенатора. Однажды днем, после встречи с прокурорами и адвокатом сенатора в его частной конторе, Уорден с Джеймсом столкнулись на выходе с той самой репортершей, которая заварила эту кашу.

– Интересно, кто ей сказал об этой встрече, – удивлялся Джеймс. – Она, блин, раньше нас знает, что мы сделаем…

Сбылось все, чего пытался избежать Уорден. Он хотел работать по убийствам; теперь убийства были не в приоритете. Он не хотел тратить время и силы на то, чтобы без уважительных причин копаться в частной жизни публичного человека; теперь он с тремя-четырьмя детективами тратил еще больше времени на то, чтобы разворотить всю его частную жизнь к черту. Уорден, Джеймс, Нолан – все стали пешками в нелепой игре, пока бюрократы перебрасывались между собой политическим будущим Ларри Янга. И ради чего? В день, когда Уорден убедил сенатора отозвать заявление, он вел два убийства и все еще активно участвовал в расследовании большого жюри по стрельбе на Монро-стрит. Теперь все это ни черта не значило. Теперь начальники хотели только всестороннего расследования по делу сенатора штата Ларри Янга и его предположительному похищению. Департамент отправит на улицу лучших людей, чтобы доказать обратное: законодателя никогда не запихивали в таинственный фургон три человека. Затем сенатору предъявят обвинение в ложном заявлении – жалком хулиганстве – и начнется судебное разбирательство, в котором не хочется выигрывать ни прокуратуре, ни департаменту полиции. По негласному уговору суд станет всего лишь фарсом, чтобы задобрить публику и не уронить лицо. А слово Уордена – которое он искренне дал в кабинете бедолаги, – теперь ничего не значило. Его самого департамент и пустил первым в расход.

В коротком разговоре через несколько дней после того, как в прессе разгорелся скандал, капитан упомянул о беде Уордена Гэри Д’Аддарио и Джею Лэндсману.

– Знаете, – заметил он вскользь, – было бы неприятно, если бы хороший детектив вроде Уордена пострадал из-за этой ерунды с Ларри Янгом…

«"Было бы неприятно"? Тебе было бы неприятно? И как это понимать?» – гадал Д’Аддарио. Капитан сам же одобрил тот разговор по душам с Ларри Янгом – как и все они. При чем тут теперь Уорден? Д’Аддарио пытался понять, хочет ли капитан сейчас что-то донести – или просто говорит не подумав. В присутствии Лэндсмана спрашивать пришлось аккуратно, чтобы дать капитану шанс выкрутиться.

– А почему должен пострадать Уорден, капитан? – выразительно спросил Д’Аддарио. – Он только следовал приказам.

И верно, было бы несправедливо, согласился капитан. Не хотелось бы это видеть. Тут Д’Аддарио перестал понимать, что происходит, и придержал язык за зубами. Если капитан предлагал им иммунитет – пожертвовать Уорденом, чтобы самим уклониться от скандала, – тогда Д’Аддарио надеялся, что одного многозначительного вопроса хватило, чтобы перечеркнуть такой план. Если капитан просто болтал, не думая о последствиях, то лучше закрыть на это глаза.

И Лэндсман, и Д’Аддарио вышли из кабинета в недоумении. Возможно, мысль сделать Уордена козлом отпущения исходила от капитана, а возможно, от кого-то повыше. Возможно, они сейчас сами это выдумали. Д’Аддарио не мог знать наверняка, но он согласился с Лэндсманом: если план по подставе Уордена начнет воплощаться в жизнь, они объявят капитану войну и сожгут все мосты до единого. Даже для такого привыкшего к начальственной этике человека, как Д’Аддарио, мысль отправить Уордена на заклание находилась за гранью. Это один из лучших детективов в отделе – но в кризис даже его считали пушечным мясом.

Война за Дональда Уордена в кабинете капитана шла между строк, но скоро об отказе Д’Аддарио сдавать своего человека знала вся смена. И это, согласились детективы, стало звездным часом лейтенанта и доказательством того, что за ним можно смело идти в огонь и воду.

Ведь одно дело, когда Д’Аддарио заискивал перед начальством во времена упавшей раскрываемости, – это ничего не стоило и позволило детективам заниматься своим делом с минимальным вмешательством сверху. Вдобавок та же самая раскрываемость, из-за которой в начале года Д’Аддарио казался уязвимым, сейчас стала его союзницей. Даже с учетом летней волны убийств этот показатель теперь колебался на уровне 70 процентов, и лидерство лейтенанта, ранее поставленное под сомнение, снова стало представлять ценность для начальства. Худшее для Д’Аддарио осталось позади.

Но даже если бы раскрываемость не изменилась, он бы все равно чувствовал себя обязанным не смолчать перед капитаном. Списывать Уордена? Дональда Уордена? Здоровяка? Чем там наверху вообще думают? Как бы серьезно эту идею ни рассматривали, – если вообще рассматривали, – после разговора Д’Аддарио с капитаном о ней не вспоминали. И все же лейтенант знал, что он не всесилен; может, Уордена и не тронут за участие в фиаско с Ларри Янгом, но детектив был совершенно прав в том, что его все же грязно использовали.

Уорден дал слово другому человеку – политику, конечно, но они тоже люди. А департамент полиции и офис мэра, спасая свой имидж, показали, чего это слово стоит.

И все-таки даже использованному детективу нужно есть, и этим летним утром Уорден мешает гнев с нетерпением в ожидании, когда с места убийства приедут Эдди и Дэйв Брауны. Наконец вернувшись, Дэйв Браун тихо прокрадывается в комнату отдыха, помня о накопившемся за неделю раздражении Уордена. Он молча кладет прямо перед ним яичный сэндвич, а затем юркает за свой стол.

– Сколько с меня? – спрашивает Здоровяк.

– Я угощаю.

– Нет. Сколько с меня?

– Да все нормально, приятель. Потом угостишь.

Уорден пожимает плечами и начинает завтракать. В прошлую ночь у Макларни был выходной, и Уорден, как старший, был на смене и. о. старшего группы. Ночь выдалась паршивой, а теперь Уорден будет целую смену перегонять свидетелей к большому жюри и обратно из-за слушаний по делу Ларри Янга. Все идет к тому, что фиаско сожрет остаток недели.

– Что у вас там? – спрашивает Уорден у Брауна.

– Стопудовый худанит.

– Хм-м-м.

– Мертвый черный пацан во дворе жилкомплекса. Когда его перевернули, у него в штанах лежала своя пушка. Причем взведенная и с патроном в патроннике.

– Второй ковбой оказался быстрее, да? – спрашивает Рик Джеймс с другого конца комнаты. – Куда попали?

– В макушку. Будто стрелок был над ним или, может, зацепил, когда тот пригибался.

– Ай.

– Выходное в шее, и пулю нашли, но она расшиблась в лепешку. Непригодна для экспертизы.

Джеймс кивает.

– Мне нужна машина сгонять в морг, – говорит Браун.

– Возьми эту, – Джеймс бросает ключи. – Мы можем дойти до суда пешком.

– Ну не знаю, Рик, – говорит Уорден с горьким сарказмом. – Не знаю, можно ли давать ему машину для полицейской работы. Вот если бы он расследовал дело сенатора, тогда да. Но для убийства – это перебор…

Джеймс качает головой.

– Да пусть делают что хотят, – говорит он Уордену. – Я просто рад снова зарабатывать.

– О да, – вклинивается Дэйв Браун. – Причем, уверен, побольше, чем я получу с этого убийства.

– Вот именно, – продолжает Уорден. – Из-за дела Ларри Янга нам сняли ограничения по сверхурочным. Отныне и впредь я больше не работаю на убийствах. На них ничего не заработаешь…

Уорден закуривает очередную «Бэквудс» и откидывается на зеленую перегородку, думая, что его шутка одновременно и смешная, и несмешная.

Три недели назад полицейский, обнаруживший тело Джона Рэндольфа Скотта в переулке у Монро-стрит, вышел перед тем же большим жюри и отказался отвечать на вопросы о необъяснимой смерти человека, которого он преследовал. Сержант Джон Уайли зачитал короткое обращение к присяжным с жалобой, что к нему относятся как к подозреваемому в убийстве, потом воспользовался правом Пятой поправки против самооговора. Прокуратора не предложила Уайли иммунитет, поэтому он ушел из здания суда и тем самым намертво загнал расследование по Монро-стрит в тупик. Тиму Дури даже пришлось применить все ораторские умения, чтобы отговорить присяжных от вынесения обвинительных актов; услышав показания Уордена и Джеймса о противоречивых заявлениях полицейских, участвовавших в погоне за Джоном Скоттом, кое-кто уже был готов предъявить обвинение, но Дури их убедил, что дело невозможно довести до судебного решения. Предъя́вите обвинение сейчас – и мы проиграем по существу, объяснял он. И тогда, даже если через год мы найдем новые улики, наш ход уже будет сделан. По гарантии Конституции человека нельзя судить дважды за одно преступление.

Речь Дури, по сути, поставила точку в расследовании Монро-стрит, оставив у Уордена с Джеймсом неприятный осадок. Дури – хороший юрист, осторожный прокурор, но оба детектива сомневались насчет решения не выносить обвинительный акт: «Вот будь подозреваемым какой-нибудь бомж Джо, его бы обвинили», – даже заявлял Джеймс.

А так дело Монро-стрит заточили в отдельный ящик в кабинете административного лейтенанта – захоронение вдали от других активных дел, погребение единственного в истории департамента нераскрытого убийства с участием полиции.

После долгих месяцев работы Уордену было трудно смириться с таким исходом. А между тем имена обеих мартовских жертв на доске так и горели красным рядом с его буквой. Сильвестр Мерримен ждал, когда Здоровяк найдет пропавшего свидетеля – подростка, сбежавшего из приюта; Дуэйн Дикерсон ждал, пока Уорден вытрясет что-нибудь из района вокруг Элламонт-авеню. И группа Макларни будет работать в полуночную смену до конца недели, что практически гарантирует Уордену новенькое дело до воскресенья. Последние полгода оставили ему полную тарелку обглоданных костей. А Балтимор при этом оплачивал неограниченные переработки только за то, чтобы он грыз ногу раненого политика.

– Я тебе так скажу, – заявляет Здоровяк Рику Джеймсу с набитым ртом. – Меня используют в последний раз. Я здесь не для того, чтобы делать за них грязную работу.

Джеймс молчит.

– Мне плевать на Ларри Янга, но я все-таки дал человеку слово…

Слово Уордена. В Северо-Восточном районе оно было кремень, таким и осталось, когда он работал в бывшем отделе по розыску беглых преступников. Черт, а уж если бы ты оказался в одной комнате с детективом из отдела ограблений по имени Уорден, то мог бы спокойно принимать все, что он скажет, за чистую монету. Но это отдел убийств, край забытых обещаний, и Уордену снова напомнили, кто тут главный.

– Что бы ни случилось, – говорит он Джеймсу, выпуская сигарный дым в сторону окна, – дату поступления на службу у нас никто не отнимет.

Джеймс кивает – это не такая странная фраза, как может показаться. Дата поступления Уордена на службу – 1962 год. Он отработал обязательные двадцать пять лет плюс еще один год; он может выйти на пенсию, стоит только напечатать заявление.

– Я всегда смогу заработать на настилах и стенах из гипсокартона…

Последний прирожденный детектив Америки уходит шпаклевать стены. Это удручающая мысль, и Джеймс по-прежнему молчит.

– …или меха развозить. На мехах можно немало поднять.

Уорден запивает завтрак еще одним стаканчиком черного кофе, догоняет сигарой. Затем убирается на столе и ждет девятичасовой смены в суде в холодном пустом молчании.

Среда, 29 июня

Фред Черути понимает, что дело плохо, когда сворачивает на Уиттьер и видит карету скорой помощи. Вызов поступил в 03:43, а было это, подсчитывает он, полчаса назад, – так какого черта скорая все еще торчит здесь?

Детектив ставит «кавалер» перед красным свечением габаритных огней медиков, потом вглядывается в суету внутри машины. Стоящий на подножке патрульный Западного оглядывается на него и быстро показывает большой палец вниз.

– Хреново выглядит, – говорит он, когда Черути выходит из машины и вступает в красное свечение. – Они здесь уже двадцать минут, а он все еще не стабильный.

– Куда попали?

– В голову. И одна в руку.

Жертва корчится на носилках, стонет, медленно суча ногами – поднимая колени, выгибая ступни: невольное движение, подсказывающее детективу, что дома уже никого нет. Когда жертва после ранения в голову выплясывает на каталке, – «танцует "фанки чикен"», как это называет Джей Лэндсман, – считай, перед тобой убийство.

Черути смотрит, как медики с трудом натягивают на жертву антишоковые штаны. Надутые воздухом, они уменьшают приток крови к нижним конечностям, поддерживая давление в голове и туловище. На взгляд Черути, эти штаны сами по себе представляют угрозу для жизни; в этой штуке человек дотянет до реанимации, но рано или поздно их придется сдуть, тогда давление уходит в пике – и хана.

– Куда везут? – спрашивает Черути.

– В травматологию, если стабилизируем, – говорит водитель скорой. – Но блин, его пока даже уложить не могут.

Черути окидывает взглядом Уиттьер-авеню из конца в конец и считывает место происшествия, как список покупок. Темная сторона улицы. Засада. Никаких свидетелей. Никаких улик. Возможно, убийство из-за наркотиков. Только не смей умирать, сволочь. Вот только попробуй теперь мне умри.

– Ты приехал первый?

– Ага. Семь-А-три-четыре.

Черути начинает записывать подробности в блокнот, потом идет за патрульным в подворотню между домами 2300 и 2302.

– Мы получили вызов о стрельбе, приехали и нашли его здесь, головой к стене. Когда мы его перевернули, у него за поясом было вот это.

Патрульный протягивает пятизарядник 38-го калибра.

Хреново, думает Черути, совсем хреново. Его последним делом тоже было убийство из-за наркотиков в Западном районе. Парень по имени Стоукс в переулке на Карролтон, тощий пацан, у него еще в бюро судмедэкспертизы обнаружили ВИЧ. И то дело до сих пор открыто.

Черути заполняет пару страниц, затем проходит полтора квартала на восток к таксофону на углу, чтобы вызвать подмогу. Лэндсман отвечает на первом же гудке.

– Привет, Джей, – говорит детектив, – мужик в скорой выглядит плоховато.

– Да?

– Да. Ранение в голову, будет убийство. Лучше разбуди Даннигена…

Нет, отвечает Лэндсман. Не в этот раз.

– Эй, Джей, на мне же еще висит прошлое…

– Это твой вызов, Фред. Делай свое дело. Есть кого прислать к нам?

– Нет. Ни одного свидетеля.

– Ладно, Фред. Звякни, когда закончишь на месте.

Черути грохает трубкой, костеря сержанта на чем свет стоит. После этого короткого разговора не осталось сомнений, что Лэндсман хочет его нагнуть – шлет одного на вызовы и не дает подмогу, когда он просит. Так же было с убийством Стоукса в прошлом месяце и с дракой на Юго-Востоке в апреле. Это последние два убийства группы Лэндсмана, и Черути – старший по обоим; парень с Уиттьер будет третьим. Лэндсман же видит доску, говорит себе Черути. Должен соображать, что к чему. Так какого черта он не разбудит Даннигена и не пришлет его подхватить это убийство?

Черути знает ответ. Ну или ему кажется, что знает. Просто он не золотой мальчик в группе Лэндсмана. Совсем нет. Они с Пеллегрини перевелись одновременно, но только Пеллегрини привлек интерес сержанта, только с Пеллегрини Лэндсман сам ездит на вызовы. Том – многообещающий новичок, правая рука сержанта, обаятельный простак в комедии положений, в которой живет Лэндсман. Два-три удачных дела – и Том у нас вдруг дарование, кандидат в новички года. А Черути – просто второй, обычный парень из района, каких много. И теперь вдобавок один.

Фред возвращается от таксофона, как раз когда отъезжает скорая. Пытается выкинуть из головы разговор с Лэндсманом и делать все, что положено, разрабатывать то немногое, что есть в этом без пяти минут убийстве. Один патрульный умудряется найти на ближайшем крыльце пулю – судя по виду, 38-го или 32-го калибра, но она слишком деформирована для баллистической экспертизы. Через несколько минут приезжает криминалист – забрать пулю и снять место происшествия. Черути понуро бредет обратно к таксофону доложить Лэндсману, что он возвращается.

По крайней мере, собирался доложить, пока не замечает на крыльце Орем-авеню грузную тетку, странно наблюдающую за ним. Он меняет направление и подходит к дому настолько небрежно, насколько это возможно в четыре ночи.

Невероятно, но она их видела. Еще невероятнее – она готова рассказать Черути о том, что видела. После выстрелов из подворотни выбежали трое и направились по улице к одному из домов в другом конце Орем. Нет, она их не узнала, но видела. Черути задает еще несколько вопросов, и женщина начинает нервничать – оно и понятно, ей еще здесь жить. Если он сейчас увезет ее в центр, то на всю улицу объявит, что она свидетельница. Так что он оставляет свое имя с телефонным номером и уходит.

В отделе убийств Лэндсман смотрит ночные новости, когда возвращается Черути и бросает блокнот на стол.

– Привет, Фред, – прохладно говорит Лэндсман. – Как все прошло?

Черути пронзает его взглядом, потом пожимает плечами. Лэндсман отворачивается обратно к телевизору.

– Может, тебе еще позвонят.

– Ага. Может.

С точки зрения Черути, сержант без нужды жесток. Но для Лэндсмана расклад прост. Приходит новенький – и ты знакомишь его с делом, водишь за ручку на паре убийств, пока не приспособится. Если получится, даже подбрасываешь пару данкеров, чтобы укрепить его самооценку. Но на этом профориентация в убойном заканчивается. Дальше выплывай сам.

Лэндсман и в самом деле поет Пеллегрини дифирамбы; он и в самом деле лучше бы сгонял на убийство с ним, чем с кем угодно из группы. Но и Черути целый год ездил на вызовы с Даннигеном или Рикером; не то чтобы его сейчас выставили голым на мороз. В этом смысле он правильно видит подтекст в том, что получил последние три дела группы и работает по ним в одиночку. Это убийства, он – детектив из отдела убийств, и, на взгляд Лэндсмана, пора бы ему теперь поискать подтекст и в этом.

Фред Черути – хороший коп, переведенный сюда капитаном после четырех лет в Восточном районе. Там он достойно показал себя в спецподразделении, а в департаменте, где линия партии – позитивная дискриминация, старательного черного копа в штатском обязательно отметят. И все же убойный после всего четырех лет работы – тяжелое испытание для любого, и остальные отделы на шестом этаже полны детективов, вылетевших из отдела преступлений против личности. Мелочи на местах преступлений и на допросах, которые никогда не ускользнут от опытного следователя, все еще невидимы для Черути. Это не так бросалось в глаза, пока он работал младшим следователем с Даннигеном или Рикером. И не сразу бросилось, когда четыре месяца назад Лэндсман стал отправлять его одного на вызовы.

Первые одиночные вылеты Черути закончились успехами, но то были преимущественно стопроцентные данкеры – проститутка в Блоке, зарезанная в феврале при трех свидетелях, а в апрельском убийстве тупым предметом на Юго-Западе патрульные опознали подозреваемого задолго до приезда детектива.

Но вот двойное убийство в январе – пара трупов в наркосхроне на восточной стороне города, – было раскрыто только после распрей Черути с сержантом. Тогда Черути опасался предъявлять обвинение, когда вся его доказательная база состояла из одного неохотного свидетеля. Но Лэндсману позарез требовалось вычеркнуть два этих убийства с доски, и, когда позже Данниген смог выжать из свидетеля полное показание, дело отправили большому жюри несмотря на возражения Черути. По сути он оказался прав – в итоге прокуроры отклонили слабое дело до суда, – но в практическом, в политическом отношении это промедление выставило новичка беззубым. Плохо пошло и дело Стоукса, зарезанного из-за наркотиков в подворотне Западного района. Тогда Черути тоже, к его чести, нашел женщину, видевшую убегавших стрелков, но решил не привозить ее в центр. Учитывая риски, висящие над известным свидетелем, – это не самое худшее решение: например, оставил же Эджертон свидетеля на месте стрельбы на Пейсон-стрит в прошлом месяце. Разница в том, что дело Эджертона в конце концов стало черным, а в реальном мире детектив может вытворять что пожелает, только если раскрывает дела.

То, что новенький получил два открытых убийства подряд, само по себе еще не большая угроза. Все-таки ни Джозефа Стоукса, ни Рэймонда Хокинса, умирающего с Уиттьер-стрит, никто не спутает с налогоплательщиком, и на практике детектив из отдела убийств может довольно долго не писать обвинительные заключения для суда, если у него нет «красных шаров». Следовательно, в итоге грехом Черути будет вовсе не то, что он не раскрыл два наркоубийства. Его грех куда проще и важнее. Погубит его пренебрежение Первой заповедью департамента полиции: Прикрывай свою задницу.

Где-то через месяц Черути вызовут к капитану на ковер именно из-за убийства Стоукса. Может, тридцатидвухлетняя жертва и не была налогоплательщиком, зато оказалась братом служащей отдела по связям с общественностью в департаменте. Благодаря своему положению она знала, где найти отдел по расследованию убийств и куда слать бесконечные запросы о статусе расследования. Сказать по правде, статус расследования был никакой. Новых улик не нашлось, а свидетельница, видевшая убегающих стрелков, не смогла никого опознать. Какое-то время Черути отмалчивался, и в конце концов сотрудница адресовала жалобу его начальству. А когда это самое начальство открыло папку, то не нашло в ней ничего. Ни внутренних докладов, ни обновлений, никакой отчетности о прогрессе или его отсутствии. И когда капитан узнает, что Черути до кучи не привозил свидетелей с двух последних мест преступления, все летит под откос.

– Это же первое, чему здесь учат, – говорит ему потом Эдди Браун. – Что бы ни случилось, всегда прикрывай задницу. Приобщай к делу все подряд, чтобы потом никто не прикопался.

В конце концов пустую папку капитану приносит даже не Лэндсман – он на тот момент в отпуске, – жалобу женщины передают Роджеру Нолану. Поэтому в дальнейшем Лэндсман будет убеждать всех, кто подвернется, что, мол, он не прикладывал руку к несчастью Черути. Он, конечно, прав только номинально. На самом деле Лэндсман с натренированным равнодушием отправлял детектива на выезды в одиночку, чтобы посмотреть, выплывет он или нет. Может, Черути и ошибался насчет того, что сержант хочет его подставить, но правильно думал, что в конечном счете Лэндсман пальцем о палец не ударит, чтобы его спасти.

В общем, это печальная и болезненная история, в частности потому, что Черути – человек хороший, умное и добродушное пополнение убойного. Но к концу лета жалобы по делу Стоукса приведут к логичному завершению. Капитан и Д’Аддарио, конечно, не вышибут его с шестого этажа – уж такую малость они ему задолжали, хоть это и не утешает Черути. К сентябрю он станет детективом отдела нравов, через три двери от убойного, будет тренироваться на шлюхах, сутенерах и нелегальных лотерейщиках. Уже одна только близость офисов будет ему как соль на рану.

Через неделю после перевода Черути стоит в вестибюле шестого этажа с сослуживцем из отдела нравов, когда из лифта вдруг выходит Лэндсман и рассеянно смотрит на детектива.

– Привет, Фред, как поживаешь?

Черути с ненавистью прожигает его взглядом, но Лэндсман проходит мимо как ни в чем не бывало.

– Вот скажи мне, – говорит Черути, поворачиваясь к своему спутнику, – это же бездушно с его стороны?

Четверг, 30 июня

– Слышать я тебя слышу, – говорит Терри Макларни. – Просто не верю, что ты всерьез.

Уорден пожимает плечами.

– Ты не хочешь уходить так, Дональд. Ты же потом не успокоишься и сам это знаешь.

– А ты наблюдай.

– Нет, ты просто горячишься. Пусть сперва пройдет время.

– Времени прошло уже достаточно. Целых двадцать шесть лет.

– А я о чем?

Уорден смотрит на сержанта.

– Чем ты еще займешься? Ведь помрешь со скуки.

Уорден молчит, потом достает ключи от своего пикапа.

– Уже поздно, Терри. Пора разъезжаться.

– Погоди, – говорит Макларни, повернувшись к кирпичной стене на краю стоянки. – Надо отлить. Пока не уходи.

Пока не уходи. Не прекращай долгий прерывающийся разговор двух белых мужиков в мятых пиджаках, двух беспризорников, больше часа проторчавших на пустой парковке в квартале 200 по Западной Мэдисон-стрит. Сейчас три ночи, и двухэтажное здание с облицовкой из «Формстоуна» – заведение под названием «Ирландская таверна Кавано» на другой стороне улицы – стоит темным и пустым, больше часа назад выпустив наружу четыре-пять детективов из убойного. Двое белых мужиков – последние из них, и у них осталась лишь одна теплая банка пива. Кому тут в голову придет уходить?

– Послушай, Дональд, – говорит Макларни, вернувшись. – Это же твоя работа. Это то, чем ты занимаешься.

Уорден качает головой.

– Это то, чем я занимаюсь сейчас, – поправляет он. – Работу всегда можно сменить.

– Тебе – нельзя.

Уорден уставился на сержанта.

– В смысле, ты сам не хочешь. Зачем тебе менять работу? Много ли еще людей могут делать то, что делаешь ты?

Макларни замолкает, надеясь, что хоть чем-то – чем угодно – задел его за живое. Видит бог, он не покривил душой ни в одном слове. Сейчас Уорден буксует, это правда, но у него даже самый посредственный год дорогого стоил. Для сержанта группы работать с Уорденом – это как заниматься сексом: когда все идет хорошо, то просто зашибись, но и когда все идет так себе, тоже вообще-то не жалуешься.

Только за последнюю неделю Уорден раскрыл целых два убийства на одном только чутье и таланте. При этом у него все выходило непринужденно и элегантно, даже с учетом того, что еще не развеялась вонь от скандала с Ларри Янгом.

Шесть дней назад Уордену и Рику Джеймсу досталось ножевое на Джаспер-стрит – полуголое тело двадцатитрехлетнего черного под окровавленной простыней в спальне на втором этаже. Детективы только взглянули на жертву и тут же поняли, что перед ними ссора гомосексуалов. Об этом говорили как минимум глубина и число порезов; ни один мотив, кроме секса, не приводит в такой аффект, и ни одна женщина не может понаделать таких дырок в мужчине.

Трупное окоченение уже проходило. Ночь была влажная, температура в том доме на верхних этажах поднялась примерно до сорока градусов – и все же они оба отказывались спешить. Уорден, когда становилось невмоготу, несколько раз выходил на улицу – подышать на скамеечке на углу, тихо попивая газировку из продуктового. Они потратили на дом несколько часов: Джеймс работал на втором этаже и рядом с телом, Уорден обходил остальные помещения в поисках чего-нибудь из ряда вон. В спальне на третьем этаже убийца, по всей видимости, забрал со стола видеомагнитофон и наполовину запихнул в целлофановый мешок для мусора, но потом махнул на кражу рукой и скрылся. Правда ли это грабеж? Или кто-то инсценировал грабеж?

Наконец Уорден дошел до кухни, где нашел раковину, заполненную до половины грязной водой. Опасливо сунув в нее руку, он выдернул пробку, и вода медленно ушла, обнажив нож для резки со сломанным лезвием. Рядом с орудием убийства лежало полотенце, еще розовое от крови: убийца умылся перед тем, как уйти. Уорден взглянул на столешницу, на десяток немытых тарелок, стаканов и приборов – видимо, остатки вчерашнего ужина. Впрочем, один стакан стоял на противоположном конце, притягивая взгляд. Уорден позвал криминалиста и попросил поискать отпечатки конкретно на нем. В такую жару убийца мог глотнуть водички перед уходом, рассудил он.

Всего на осмотр места преступления ушло пять часов, после чего Джеймс направился в морг, а Уорден заперся в допросной с соседом и домовладельцем жертвы. Сосед нашел тело, вернувшись с ночной смены, и сказал, что, когда он уходил, жертва привела к себе друга из бара. Он его раньше никогда не видел и не знал имя.

Уорден надавил на соседа, ухватившись за то, что тот работал, пока его приятель развлекался дома с новым любовником.

– Тебе же это не понравилось, да?

– Да мне пофиг.

– Пофиг?

– Да.

– А я бы вот разозлился.

– Я не разозлился.

Он держался своей версии, и Уорден остался ни с чем – по крайней мере, так казалось до второй половины дня, когда «Принтрак» выдал четкое совпадение по отпечатку со стакана. Скрытый отпечаток указал на двадцатитрехлетнего жителя западной стороны с длинным списком приводов. Владелец дома с большой неохотой вернулся в отдел убийств и смог опознать подозреваемого по набору фотографий. За это раскрытие нужно сказать спасибо зоркому глазу Уордена – его умению разглядеть в том одиноко стоящем стакане драгоценную улику.

Через четыре дня другое убийство стало черным благодаря его выдающейся памяти, когда полицейский из спецподразделения поймал двух уроженцев восточной стороны по обвинению в угоне и узнал, что одного из них, Энтони Каннингема, подозревают в убийстве и разыскивают по ордеру, выписанному месяц назад Уорденом. Тот ордер напечатали и подписали вскоре после того, как детективы из отдела ограблений арестовали банду восточников за серию налетов в окрестностях Дуглас-Хоумс. Тогда Лью Дэвис, давний коллега Уордена из ограблений, принес ему новости с другого конца коридора.

– У нас там сейчас один проходит по целой куче налетов, – сказал он Уордену. – У вас, случаем, нет ничего, что можно повесить на этих ребят?

Уордену потребовалось ровно пятнадцать секунд перед доской, чтобы его слоновья память остановилась на одном имени из пятидесяти: Чарльз Леман, пятидесятиоднолетний мужчина, убитый на Файет-стрит, когда шел к машине с ужином из «Кентукки Фрайд Чикен». Февральский худанит Кинкейда.

– Есть одно убийство в окрестностях, – сказал Уорден. – Вы с ним сейчас разговариваете?

– Да, в большой допросной. Господи, Дональд, на нем и так уже с десяток ограблений.

После недолгого разговора с парнем Уорден понял, что имя Лемана действительно может стать черным. Тогда вызвали дежурившего той ночью прокурора, Дона Гиблина, и начались переговоры. Последнее слово прокурора: за показания против стрелка по убийству Лемана – одиннадцать лет по одному из ограблений, но никакого иммунитета, если ты замешан в других убийствах или нападениях.

Уорден наблюдал, как парень обдумывает сделку, а затем делает встречное предложение.

– Пять лет.

– Что я буду делать с твоими пятью годами, – сказал прокурор. – Мне присяжные не поверят, если ты не получишь минимум десятку.

– Много, – сказал парень.

– Ой, да тебя спросить – ты вообще сидеть не должен, – в отвращении ответил Уорден. – А как же люди, которых ты ограбил? Как же старушка, которую вы застрелили на Монумент-стрит?

– Мы сейчас не о них, – огрызнулся парень. – Мы обо мне.

Уорден покачал головой и вышел, предоставив Гиблину пожимать руки. Неприятно, спору нет, зато ордер на двадцатипятилетнего Энтони Каннингема лег на стол комиссара суда в ту же ночь. Теперь же, после ареста Каннингема, и это дело закрыто.

Четыре ночи, два убийства. Макларни не мог не спросить себя: сколько детективов заметили бы, что тот стакан стоит далековато от остальных? И сколько детективов провели бы связь между делом Лемана и налетами на восточной стороне? Черт, говорит себе сержант: большинство детективов не помнит дела даже собственной группы, не то что возбужденные другой группой пять месяцев назад.

– Ты не можешь просто взять и уйти, – снова говорит он Уордену с жаром.

Тот качает головой.

– Не можешь, – смеется Макларни. – Я тебя не пущу.

– Ты завел эту шарманку только потому, что теряешь детектива. Только из-за этого и трясешься, да? Так и скажи, что лень натаскивать новичка.

Макларни снова смеется и присаживается на капот своей машины. Лезет в бумажный пакет за последней банкой.

– Если ты уйдешь, некому будет подъебывать Дэйва Брауна, и тогда он совсем мхом покроется.

Уорден слабо улыбается.

– Если уволишься, Дональд, он возомнит, будто знает свое дело. А это опасно. Мне придется каждую вторую неделю писать капитану длинные рапорты.

– За ним присмотрит Уолтемейер.

Макларни качает головой.

– В голове не укладывается, что мы вообще это обсуждаем.

Уорден пожимает плечами.

– Только ты тут что-то и обсуждаешь.

– Дональд, ты… – начинает Макларни, вдруг прервавшись и уставившись на поперечную улицу, идущую в сторону Монумент-стрит. Уорден в это время играется со связкой ключей от пикапа.

– Видишь его? – внезапно спрашивает Макларни.

– Парня в сером?

– Ага, в толстовке.

– Да, видел. Всего-то четвертый раз тут проходит.

– К нам примеряется.

– Ага.

Макларни снова смотрит на поперечную улицу. Пацан жилистый и темнокожий, лет шестнадцать-семнадцать, в спандексовых велошортах и толстовке с капюшоном. На улице все еще градусов двадцать пять, а он ходит наглухо застегнутый и с обеими руками в карманах.

– Принял нас за жертв, – посмеивается Макларни.

– Два белых старпера торчат на пустой стоянке в такой час, – фыркает Уорден. – Что тут удивительного.

– Мы не старперы, – возражает Макларни. – Ну, лично я нет.

Уорден улыбается, подбрасывает связку и ловит второй рукой. Он говорил себе, что после смены с четырех до полуночи сразу поедет домой; вместо этого он два часа просидел за стойкой в «Кавано», губя здоровье «Джек Блэком». Но из-за отказа выпить в последний час – Уорден терпеть не может «Миллер Лайт», который взял с собой Макларни, – он мало-помалу приходит в себя.

– Мне рано вставать, – говорит он. Макларни качает головой.

– И слушать не хочу, Дональд. Ну выдался у тебя неудачный год, ну бывает, и что? Вернешься в седло на следующем же деле, все изменится. Ты же знаешь.

– Не люблю, когда меня используют.

– Тебя не использовали.

– Еще как использовали, – говорит Уорден.

– Еще злишься из-за Монро-стрит, да? У нас с тобой по этому поводу есть разногласия, это нормально, но…

– Нет. Не из-за Монро-стрит.

– А из-за чего тогда?

Уорден кривится.

– Из-за фигни с Ларри Янгом?

– Не без этого, – говорит Уорден. – Точно не без этого.

– Ну, тут я должен признать, это был пиздец.

– Меня использовали, – повторяет Уорден. – Меня использовали для их грязной работы. Мне такого не надо.

– Тебя использовали, – нехотя соглашается Макларни.

Уорден чуть поворачивает голову, заметив краем глаза парня в сером худи. Словно акула, кружащая у плота, он снова крадется по другой стороне поперечной улицы с руками в карманах, глядя на обоих мужчин и в то же время как будто не глядя.

– Ну все, – говорит Макларни. Одним ловким движением опрокидывает в себя остатки пива из банки, потом по дороге через стоянку лезет в карман куртки. Парень снова сменил направление – теперь он идет через улицу к детективам.

– Ты его там только не пристрели, Терри, – говорит со слабой иронией Уорден. – Не хочу провести первый день отпуска за рапортами.

Когда Макларни подходит, пацан замедляется, сбитый с толку. Сержант достает серебряный значок и машет с видом, выдающим раздражение.

– Мы копы, – орет он пацану. – Ищи других дурачков.

Один проблеск серебра – и пацан уже возвращается на свою сторону улицы. Вскидывает пустые руки, словно сдается.

– Не граблю я никого, – кричит он через плечо. – Вы что-то не так поняли.

Макларни дожидается, когда пацан исчезает на Мэдисон, потом возвращается к Уордену и прерванному разговору.

– Мы копы, а ты – нет, – веселится Уорден. – Смешно, Терри.

– Небось, всю ночь ему обломали, – говорит Макларни. – Он на нас полчаса потратил.

Уорден зевает.

– Короче, сержант. По-моему, нам уже пора баиньки…

– Пожалуй, да, – говорит Макларни. – Пиво-то кончилось.

Уорден легонько бьет сержанта по руке и начинает искать нужный ключ на связке.

– Где припарковался? – спрашивает Макларни.

– На Мэдисон.

– Я пройдусь с тобой.

– Ты кто? Моя телка, что ли?

Макларни смеется.

– Ты радуйся, что хотя бы такая.

– Я так низко не падаю.

– Слушай, Дональд, – вдруг говорит Макларни. – Ты просто подожди. Сейчас ты злишься, и я тебя вполне понимаю, но все еще изменится. Ты же сам знаешь, что хочешь этим заниматься, да? Ты ничего другого не хочешь.

Уорден слушает.

– Ты же знаешь, что ты мой лучший детектив.

Уорден смотрит исподлобья.

– Ну правда. И мне чертовски не хочется тебя потерять, но я не поэтому тебя уговариваю. Правда.

Уорден продолжает смотреть исподлобья.

– Ну ладно, ладно, может и поэтому. Может, я тебе вру и мне просто не хочется сидеть в офисе один на один с этим психом Уолтемейером. Но ты же меня понимаешь. Тебе правда надо подождать…

– Я устал, – говорит Уорден. – С меня хватит.

– У тебя был ужасный год. Монро-стрит, твои дела… Действительно ни одной передышки, но все изменится. Обязательно изменится. И эта фигня с Ларри Янгом – ну слушай, кого ебет?

Уорден слушает.

– Ты коп, Дональд. В жопу этих начальников, даже не вспоминай про начальников. Им по уставу положено быть мудаками. Ну и что? В жопу их. Но ты-то где еще сможешь поработать копом?

– Осторожней на дороге, – говорит Уорден.

– Дональд, послушай.

– Я тебя услышал, Терри.

– Просто пообещай мне одно. Пообещай, что ничего не сделаешь, пока не зайдешь ко мне.

– Ты обо всем узнаешь первым, – говорит Уорден.

– Ладно, – отвечает Макларни. – Тогда мы еще вернемся к этому разговору. У меня будет время порепетировать речь.

Уорден улыбается.

– Ты же завтра выходной? – спрашивает Макларни.

– Я на десять дней. Отпуск.

– Ах да. Наслаждайся. Куда-нибудь поедешь?

Уорден качает головой.

– Дома будешь сидеть?

– Мне надо доделать подвал.

Макларни кивает, не зная, что сказать. Дрели, гипсокартон и прочие аспекты ремонта по дому всегда были для него загадкой.

– Осторожно на дороге, Терри.

– Да я трезвый, – говорит Макларни.

– Ну тогда ладно.

Уорден садится в машину, включает зажигание и выводит пикап на пустые полосы Мэдисон-стрит. Макларни идет к своей машине – надеясь вопреки всему и гадая, смог ли он изменить хоть что-нибудь.

7

Летняя пора и жизнь – это просто, говорит нам Гершвин[48]. Но он-то никогда не расследовал убийства в Балтиморе, где лето кипит, дымит и шкворчит, как тротуар в аду. На улицах от асфальта волнами поднимается тепло, а к полудню кирпичи и «Формстоун» уже обжигают на ощупь. Ни тебе шезлонгов, ни опрыскивателей, ни «пина колад» в десятискоростном миксере «Уоринг»; лето в городе – это пот, вонь и коробочные вентиляторы за 29 баксов, отгоняющие духоту от окон вторых этажей. Балтимор к тому же ассоциируется с болотом, так как построен на заводи Чесапикского залива богобоязненными беглыми католиками, которым следовало бы дважды подумать, когда они увидели первого комара с реки Потапско, впившегося в незащищенный клочок бледной европейской кожи. Лето в Балтиморе – само по себе упрямый аргумент, само по себе критическая масса.

Это время года – бесконечный уличный парад, где полгорода обмахивается веерами на мраморных и каменных крылечках в ожидании, когда с гавани наконец потянет ветерком, который, к сожалению, никогда не долетает до города. Лето – это смены с четырех до полуночи, полные вскидывающихся дубинок и выездов автозаков в Западном районе, где на тротуаре Эдмондсон-авеню между Пейсон и Пуласки сидят триста суровых мужиков и зыркают друг на друга и на проезжающие патрульные машины. Лето – это полуторачасовая очередь в реанимации Хопкинса, звериный хор мата и плача обитателей районных КПЗ, еженощная гарантия очередной лужи крови на грязном линолеуме в очередной забегаловке на Федерал-стрит. Лето – это кабацкая поножовщина в Друид-Хилле, десятиминутные перестрелки на Террас, многодневные бытовые ссоры, которые кончаются тем, что муж с женой вместе отбиваются от копов. Лето – это пора убийств без мотива, сломанных ножей для стейка и гнутых монтировок; пора опасного житья, период массового и немедленного возмездия, 35-градусный естественный ареал Спора, В Котором Побеждают Любой Ценой. Пьяница выключает матч «Ориолс» в пигтаунском баре; западный пацан танцует с восточной девчонкой в центре досуга у Асквит-стрит; четырнадцатилетка толкает парня постарше во время посадки на автобус номер 2 – жизнь каждого из них оказывается на волоске.

На взгляд детектива, начало лета можно точно засечь по первому убийству из-за неуважения, приходящемуся на теплую погоду. Уважение в городе – самый дефицитный товар, и в тридцатиградусную жару вдруг кажется обязательным смыть оскорбление кровью. В этом году лето начинается в теплую воскресную майскую ночь, когда шестнадцатилетний ученик старшей школы Уолбрук умирает от огнестрельного ранения в живот, полученного во время ссоры из-за того, что у его друга с побоями отняли вишневый фруктовый лед за пятнадцать центов.

– Это убийство не связано с наркотиками, – говорит Дэйв Холлингсворт, один из детективов Стэнтона, желая успокоить репортеров, а через них – изнемогающие от жары массы. – Это убийство из-за мороженого.

Лето.

Спору нет, статистика показывает лишь незначительный прирост убийств в жаркие месяцы – ну, если считать скачок на 10–20 процентов достойным термина «незначительный». Но на взгляд любого детектива из отдела убийств, пусть статистики помалкивают, пока не отправятся на патрульной машине в Восточный район на выходные по случаю Четвертого июля. На улицах с летом приходится считаться, сколько бы тел ни зашили в травматологии. Хрен с ними, со жмуриками, скажет вам детектив-ветеран: это из-за нападений без летального исхода – огнестрел, ножевое или избиение – группе приходится бегать всю ночь напролет. К тому же есть самоубийства, передозы и поздно обнаруженные смерти – дежурный мусор, который становится совершенно невыносимым, когда трупы пухнут в 35 градусов. И даже не лезьте к детективу со своими графиками и табличками – он просто от них отмахнется. Лето – это война.

Спросите хотя бы Эдди Брауна в жаркий июльский день в Пимлико, где соседские девчонки пляшут друг с другом на крылечках, пока криминалисты и детективы осматривают место преступления. Погиб молодой человек – застрелен на пассажирском сиденье угнанной машины, в которой ехал по Пимлико к Гринспринг в поисках своего приятеля. Однако тот нашел его первым. Убийство на главной улице среди бела дня – но водитель скрылся, никто ничего не видел. Браун извлекает из разбитой тачки заряженный 32-й, пока девчонки двигаются в ритм песни, практически неузнаваемой из-за выкрученной до предела громкости.

Сначала высокий вопль: «It takes two to make a thing go right…»

Затем партия на бас-гитаре и новый крик сопрано: «…It takes two to make it outta sight».

Убойный хит.[49] Безоговорочный победитель в категории «Звуки гетто», с глубокой линией баса и высокими вскриками поверх четвертного ритма. Стена ударных, четкий ритм и сладкоголосая черная девушка, поющая одни и те же две строчки. Восточная сторона, западная, весь город – уличная шпана Балтимора сражается и умирает под один саундтрек.

Думаете, лето – просто время года? Тогда спросите Рича Гарви об огнестреле 4 июля на Мадейра-стрит в Восточном, где тридцатипятилетняя женщина заканчивает давний спор с соседкой, шарахнув в нее из 32-го калибра в упор, а потом возвращается к себе домой как ни в чем не бывало, пока та лежит и умирает.

«It takes two to make a thing go right…»

Спросите Кевина Дэвиса об Эрнестине Паркер – жительнице Пимлико среднего возраста, которая решает, что дело не в жаре, а во влажности, и июльским вечером приставляет дробовик к затылку мужа. А когда Дэвис возвращается в офис и пробивает Эрнестину по базе, узнает, что для нее это уже не впервой – двадцать лет назад она убила другого мужчину.

«It takes two to make it outta sight».

Спросите Рика Джеймса о летнем утре в проджекте Холландер-Ридж, где мертвый жилец лежит на окровавленном матрасе, спокойно поднявшись к себе спать после того, как прошлым вечером его порезала подружка. Или спросите Константина о месте преступления на Джек-стрит, в половине квартала от проджектов Бруклин-Хоумс, где его поджидают жалкие останки девяностолетней старухи с кровавыми брызгами на стенах. Избитой и изнасилованной во все отверстия, ей пришлось в свои последние минуты задыхаться под подушкой, прежде чем ее мучения наконец закончились.

«It takes two…»

Спросите Рика Рикера или Гэри Даннигена об убийстве на Северо-Востоке, где у мертвеца настолько глубокая дыра в горле, что видно грудную клетку, а его подружка заявляет, что он сам попросил наброситься на него с кухонными ножами, чтобы продемонстрировать ей свои боевые навыки. Или спросите Уордена и Джеймса о неудачнике, который пытается вломиться в дом в Восточном Балтиморе, чтобы в итоге удивленный, но атлетичный жилец применил против него его же собственный пистолет. Один выстрел во время схватки – и умирающий вдруг оседает на диван в гостиной.

– Проваливай, пока я тебе мозги не вынес! – кричит хозяин, сжимая оружие.

– Уже, – говорит грабитель, теряя сознание.

«…to make a thing go right…»

Лету не нужен мотив – оно само по себе причина. Спросите Эдди Брауна о пятнадцатилетнем парне в Черри-Хилле, который застрелил друга из неисправного пистолета 22-го калибра, а потом самодовольно отказался общаться с полицией, успокоенный уверенностью, что его будут судить как несовершеннолетнего. Потом спросите Дональда Кинкейда о Джозефе Адамсе, истекшем кровью по пути в Университетскую больницу после того, как он ввязался в драку с четырнадцатилетним пацаном. Его толкнули в витрину магазина, и там ему на горло гильотиной рухнуло разбитое стекло.

«It takes two…»

Июнь перетекает в июль, а трупов меньше не становится, и даже у тех, для кого подчеркнутое безразличие к человеческим слабостям и страданиям – обязательный для выживания навык, лето вызывает особый вид болезни. Добро пожаловать в убойный, мистер, здесь ни дождь, ни зной, ни сумрак ночной не помешают их свиданиям с черствостью. Извращенные шутки? Извращеннейшие. Черный юмор? Чернейший. И как же, спросите вы, они справляются? Загрузка. Вот именно – загрузка. У них не будет ни перебора, ни недобора; ни одно убийство не раскроют до срока.

Представьте себе Гарви и Уордена на перекуре перед квартирой на втором этаже в доме по Ланвейл, где на полу лежит престарелый алкоголик – бутылка пуста, шея однозначно сломана. Велика вероятность, что на пол он упал по пьяни еще живым, и уже потом его случайно прикончила нетрезвая жена, когда пыталась войти в квартиру и навалилась на дверь, упершуюся ему в шею.

– Хочешь записать это как убийство? – шутит с каменным лицом Уорден, разглядывая мертвеца, а потом закуривая сигару.

– Раскрываемость поднимем, – так же сухо шутит Гарви.

– Значит, убийство. Я-то что в этом понимаю? Я просто безграмотный белый оболтус из Хэмпдена.

– Готовый данкер…

– Ей бы вряд ли хватило сил на убийство.

– Хрен с ним, отпустим эту мелочь обратно, – говорит Гарви так, словно смеряет взглядом форель.

Или Джея Лэндсмана на его очередном стендапе в нижней части Вайман-парка, где пожилая жительница высотки для престарелых сделала сальто с балкона двадцатого этажа. Судя по всему, старушка летела более-менее невредимой, пока не зацепила лестничную площадку второго этажа, после чего ее голова и туловище остались наверху, а ноги и задняя часть упали на улицу.

– Она разошлась с собой, – говорит Лэндсман патрульному на месте происшествия. – Так что тебе теперь составлять отдельные протоколы.

– Сэр?

– Проехали.

– Один мужик на шестом этаже говорит, что даже видел в окно, как она падала, – говорит патрульный, заглядывая в заметки.

– Неужто? – спрашивает Лэндсман. – Она что-нибудь сказала?

– Э-э, нет. В смысле, может быть. Я не спрашивал.

– Ага, – говорит Лэндсман, – но палку-скакалку вы хотя бы уже нашли?

– Палку-скакалку? – окончательно запутался патрульный.

– Палку-скакалку, – твердо повторяет Лэндсман. – Очевидно, что она неудачно скакнула. Вот и допрыгалась.

Валите все на жару, потому что как еще объяснить бурную полуночную смену в августе, когда Гарри Эджертон берет трубку, слушает пару минут молодого патрульного из Юго-Западного, сообщающего о смерти без свидетелей, а потом заявляет, что у него нет времени ехать на место преступления.

– Слушай, мы тут как бы заняты, – говорит он, прижимая трубку плечом. – Может, просто закинешь труп в машину и подвезешь нам, чтобы мы посмотрели?

– Ладно, – отвечает пацан и вешает трубку.

– Вот блин, – говорит Эджертон, в панике пролистывая справочник в поисках телефонного номера Юго-Западного диспетчера. – И правда поверил.

И ведь тогда адская выдалась ночка – убийство, два ножевых и стрельба с участием полиции. Но уже через два дня детективы Макларни снова искушают судьбу. В ожидании первого ночного вызова Уорден, Джеймс и Дэйв Браун собираются за столом в комнате отдыха, сосредоточив все свои экстрасенсорные силы на телефонах, чтобы материализовалось что угодно, кроме убийства в гетто, – что угодно, где можно подзаработать на неограниченных сверхурочных.

– Чувствую.

– Заткнись. Не отвлекайся.

– Чувствую.

– Да, уже скоро.

– Большое.

– Двойное, – говорит Дэйв Браун.

– Нет, тройное, – добавляет Джеймс.

– Стопроцентный худанит.

– Рядом с главной туристической достопримечательностью…

– Форт Макгенри!

– Мемориальный стадион!

– Нет, – возражает Браун, который не боится мечтать по-крупному, – павильон «Харборплейс».

– Да еще во время обеда, – накидывает Уорден.

– О-о-о-о, – говорит Рик Джеймс. – Золотая жила.

Полное безумие.

Или представьте себе Лэндсмана с Пеллегрини неделю спустя в отеле «Пеннингтон» в Кертис-Бэй, где резервуары нефтеперерабатывающего завода возвышаются над разрушенным рабочим кварталом на южном подходе к гавани.

– Третий этаж, – говорит портье. – Справа.

Мертвец, окоченевший и желтушный, очевидно болен. На полу у его ног – наполовину опустошенная бутылка «Мэд Дога», на столе напротив – пустая коробка из-под пончиков «Хостесс». В итоге окажется, что смерть в отеле «Пеннингтон» печальна, но убийством не является.

Патрульный Южного района – молодой парень, новичок на улицах, – стережет место преступления со всей строгостью.

– Скажи мне честно, – говорит Лэндсман.

– Сэр?

– Это ты стрескал все пончики?

– Что?

– Пончики. Это ты их доел?

– Никак нет.

– Уверен? – Лэндсман смотрит, не меняясь в лице. – Хотя бы один, да?

– Никак нет. Их не было, когда я приехал.

– Ну ладно, тогда молодец, – отворачивается детектив. – Ты подумай, Том: коп, который не любит пончики.

У лета больше своих особых ужасов, чем у других времен года. Взять, например, Даннигена с Рикером в сорокоградусную жару и старика в захламленной подвальной квартире на Ютоу-стрит. Тот успел сильно разложиться – томился здесь неделю, если не больше, пока кто-то не учуял вонь и не заметил пару тысяч мух за окном.

– Пришлось их выкурить, – говорит сотрудник медэкспертизы, закуривая сигару. – Если у вас есть, что поджечь, присоединяйтесь. Думаете, сейчас хреново? Вы погодите, когда мы его перевернем, будет еще хуже.

– Да он у тебя лопнет, – говорит Данниген.

– Только не у меня, – отвечает медик. – Я художник.

Рикер смеется, потом смеется еще громче, когда медики попытались легонько перевернуть раздутый труп, а тот треснул, как перезрелая дыня, и на грудной клетке расползлась плоть.

– Господи ебаный боже, – говорит медик, роняя ноги мертвеца и отворачиваясь с позывами рвоты. – Господи ебал-я-свою-работу боже.

– Так себе видок, приятель, – бурчит Рикер, поглубже затягиваясь сигарой и глядя на кишащую массу личинок. – У него все лицо шевелится – прям свинина с жареным рисом. Похоже?

– Один из худших на моей практике, – произносит медик, переведя дыхание. – Судя по количеству мух, я бы сказал, как минимум пять-шесть дней.

– Неделя, – говорит Рикер, закрывая блокнот.

На стоянке снаружи расположился патрульный из Центрального, первый прибывший в квартиру, – он ускользнул пообедать перед своей машиной, пока кассетник на приборной панели вопит все тот же летний хит.

«It takes two to make a thing go right…»

– Как ты можешь есть на таком выезде? – спрашивает Данниген в неподдельном изумлении.

– Ростбиф слабой прожарки, – отвечает коп, гордо показывая вторую половину сэндвича. – Ну а что, у нас только один обед за смену.

Летом надо записывать, чтобы помнить, что и у кого. Константин и Келлер – в Пигтауне, работают над убийством в баре, где подозреваемый оказался тем самым пацаном, что четыре года назад забил и ограбил престарелого школьного учителя. Уолтемейер и Уорден – в регги-клубе у метро на Северо-Западе, где на входе лежат мертвый ямаец и десяток девятимиллиметровых гильз, а внутри сгрудилось еще семьдесят джейков, которые самому Джа клянутся, что ни хрена не видели, mon[50]. Данниген – в Перкинс-Хоумс, с телом в чулане; Пеллегрини – в Центральном, с телом в канаве; Чайлдс и Сиднор – на Востоке, со скелетом женщины под крыльцом дома в уличном ряду, который спустя три недели наконец свяжут с заявлением о пропавшем человеке. Крошечная, и восемнадцати не было, весом килограммов сорок, а ее отчим-мразь только и дожидался, когда ее мать уедет из города на неделю. Тогда он позвал в вечер субботы трех приятелей, и после ящика пива они пустили ее по кругу, а потом задушили, потянув полотенце на шее в разные стороны.

– Зачем вы это делаете? – умоляя, спрашивала она.

– Прости, – ответил отчим. – Так надо.

В душном зловонном воздухе вместе с температурой растут и падают крики, вопли и проклятья. Крещендо наступает в последнюю и самую жаркую неделю июля – шесть дней душегубки, когда городская полицейская частота похожа на бесконечную ленту:

– Сорок пять сто Пимлико, нечетная сторона, задворки, женские крики… Тридцать шесть сто Говард-парк, вооруженный человек… Двадцать четыре пятьдесят один Друид-Хилл, нападение… Код тринадцать. Калхун и Мошер. Код тринадцать… Четырнадцать пятнадцать Ки-хайвей, мужчина избивает женщину…

И вот звонок диспетчера, которого все боялись, вызов в дневную смену, поступающий, только когда жара действительно толкает не того человека не на ту мысль не в том месте.

– Код тринадцать. Семь пятьдесят четыре Форрест-стрит.

Все начинается с одного зека и одного охранника, выясняющих отношения в будке в конце двора для прогулок у блока 4. К ним присоединяется еще зек, потом третий, четвертый, и каждый – с алюминиевой битой для софтбола. Бунт.

Детективы вылетают из офиса пачками – Лэндсман, Уорден, Фальтайх, Кинкейд, Дэйв Браун, Джеймс, – все едут к Мэрилендской тюрьме, или по-другому «Пен»[51], – серой каменной крепости на восточном краю городского центра, служившей тюрьмой строгого режима для всего штата с тех времен, когда президентом был Джеймс Мэдисон. «Пен» – это конечная для всех безнадежных случаев в исправительной системе штата, последнее пристанище для тех, кто не смог ужиться в тюрьмах Джессапа и Хейгерстауна. В Мэрилендской тюрьме, где есть камеры смертников и газовая камера, содержатся люди, чей средний срок – пожизненное, а ее старинное южное крыло в докладе генпрокурора штата названо «девятым кругом ада». Как ни посмотри, обитателям «Пен» терять нечего; и самое страшное, они это знают.

Уже через пятнадцать минут охранники «Пен» полностью уступают дворы тремстам заключенным с заточками, дубинками и всем, что под руку подвернулось. Двух охранников избивают битами во дворе блока 4, еще одному врезали металлическим грифом из спортзала. Четвертого загнали в тюремный магазин, где тот обнаружил, что выход заперт. Охранница по ту сторону металлических ворот, побоявшись их отпирать, в ужасе наблюдает, как шесть-семь заключенных бьют охранника до полусмерти и наносят ему ножевые ранения. Еще двадцать заключенных выволакивают другую охранницу из клиники на южной стороне двора, жестоко избивают ее, потом снова врываются туда, чтобы наброситься на тюремного психолога. Перед тем как их оттеснил наряд охраны, влетевший в ворота со стороны Мэдисон-стрит, они успевают поджечь клинику, спалив заодно все психологические экспертизы, какие смогли найти. Прибывает подкрепление во главе с замдиректора тюрьмы, отбивает клинику и спасает охранницу и психолога, который свалился на пол своего кабинета под градом ударов металлической трубой. Заключенных медленно теснят к концу двора – отступление превращается в бегство, только когда двое охранников в дверях клиники открывают огонь из дробовиков. Двое раненых зеков падают на асфальт.

Охранники на вышках восточной и западной стен пытаются стрелять поверх голов – но только усиливают хаос, задевая как заключенных, так и сослуживцев. Перед вышкой западной стены падает охранник из-за дроби, выпущенной с восточной стены в двухстах метрах от него. Сегодня нет попыток побега, захвата заложников, требований, переговоров. Это насилие ради насилия – зеркальное отражение лета в городе, окружающего тюремные стены. Их можно запереть и выкинуть ключ подальше, но обитатели крепости на Форрест-стрит все равно живут в ритме улиц.

Через пятнадцать минут после того, как в карцер уволакивают последнего зека, по дворам третьего и четвертого блоков проходит Джей Лэндсман, мысленно отмечая пятна крови, обозначающие полдесятка мест преступления. Из рядов камер в южном крыле на него обрушивается беспримесная ярость. В Лэндсмане, одинокой фигуре на открытом дворе, тут же признают детектива – возможно, даже кто-то из его бывшей клиентуры.

– Эй, сучка белая, тащи сюда свою жопу и сымай портки.

– Вали с моего двора, мусор херов.

– Не ходи сюда ночью, а то выебем.

– Иди на хуй, коп. Иди на хуй.

Последняя фраза привлекает внимание Лэндсмана; он задерживается всего на секунду, глядя на южное крыло.

– Поднимайся к нам, пидор. Нагнем тебя так же, как сраных охранников.

– Тащи сюда белую жопку, педрила.

Лэндсман закуривает и весело машет каменному фасаду, словно какому-то круизному лайнеру, отчаливающему от берега. Сейчас это идеальный жест – куда лучше сурового прищура или стандартного среднего пальца, – и окрики прекращаются. Лэндсман стоит и машет с маниакальной улыбкой, и его послание становится очевидным: «Йо, мудилы. Сегодня вечером моя белая жопка едет домой, на ранчо с кондиционером, женой, десятком крабов на пару́ и ящиком пива. А вы просидите в тридцатипятиградусной жаре до конца душной недели локдауна. Бон вояж, лошки».

Лэндсман заканчивает осмотр двора и совещается с замдиректора. Девять охранников госпитализированы; в реанимацию поступили трое заключенных. За охрану отвечает начальство тюрьмы, а отдел убийств возбуждает дела на тех, кто участвовал в бунте. По крайней мере, в теории. Но какой охранник запомнит конкретное лицо, когда его избивает алюминиевыми битами целая толпа: через час приблизительный список подозреваемых состоит всего из тринадцати имен.

Лэндсман и Дик Фальтайх, назначенный старшим по расследованию бунта, вызывают их в кабинет замдиректора. Те приходят по одному, скованные по рукам и ногам, без всякого выражения на лице. Быстрое знакомство показывает, что все они – уроженцы Балтимора, и девять из тринадцати сидят за убийство в городе. Более того, каждое второе имя в списке вызывает воспоминания у кого-нибудь из детективов. Кларенс Музон? Этот ебнутый засранец положил три-четыре человека, пока его наконец не засадил Уиллис. Уайман Ашери? А это не он грохнул пацана на станции «Краун» на Чарльз-стрит в восемьдесят первом? Вроде бы дело Лицингера. Ну точно, он самый.

Обвиняемые шаркают в кабинет и бесстрастно слушают, как Лэндсман сообщает, на какого охранника они напали. Слушают с привычной скукой, оглядывая лица детективов и выискивая в них что-нибудь знакомое. Так и слышно, как они думают: «Вот этого не помню, но этот был на моем опознании, а вон тот, в углу, давал на меня показания в суде».

– Хотите что-нибудь сказать? – спрашивает Лэндсман.

– Мне вам сказать нечего.

– Ну ладно, – улыбается Лэндсман. – Тогда пока.

Один из последних, пробудивших воспоминания, – плечистый девятнадцатилетний монстр, пацан размером со шкаф с телосложением боксера, которое может появиться только после тюремной качалки. На середине лэндсмановской речи Рэнсом Уоткинс качает головой.

– Мне нечего сказать.

– Ну и ладненько.

– Но я хочу спросить у вот того одну вещь, – говорит он, уставившись на Кинкейда. – Ты меня, наверно, даже не помнишь.

– Еще как помню, – произносит детектив. – У меня хорошая память.

Рэнсому Уоткинсу было пятнадцать, когда Кинкейд закрыл его за убийство Девитта Дакетта в восемьдесят третьем. Тогда парень был помельче, но таким же суровым. Он один из трех пацанов с западной стороны, которые застрелили четырнадцатилетку в коридоре средней школы Гарлем-парк и сняли с умирающего спортивную куртку с надписью «Джорджтаун». Другие ученики узнали троицу, когда те убегали из школы, и Кинкейд нашел пропавшую куртку в шкафу в спальне подозреваемого. Уже на следующее утро Уоткинс и остальные хохмили в Западном КПЗ, после чего их судили как взрослых.

– Помнишь меня, детектив? – спрашивает Уоткинс.

– Помню-помню.

– Если ты меня помнишь, как же ты спишь по ночам?

– Не жалуюсь, – отвечает Кинкейд. – А ты?

– А ты как думаешь? Как я могу спать, когда ты посадил меня за то, что я не делал?

Кинкейд качает головой, потом смахивает пылинку со штанины.

– Делал, – говорит он.

– Ни хрена! – кричит Уоткинс надламывающимся голосом. – Ты соврал тогда и врешь сейчас.

– Нет, – тихо говорит Кинкейд. – Ты его убил.

Уоткинс снова матерится, а Кинкейд безмятежно смотрит в ответ. Лэндсман зовет охрану из соседней комнаты, когда Уоткинс начинает отстаивать свою правоту.

– С этим придурком мы закончили, – говорит он. – Подавайте следующего.

Только через два часа детективы возвращаются через лабиринт стальных решеток, металлодетекторов и КПП, поднимаются в зону для посетителей к шкафчикам, где сдали служебные револьверы.

Перед главными воротами телерепортеры рассказывают о событиях для дневных новостей, затем появляются представители профсоюза тюремной охраны, чтобы раскритиковать администрацию и потребовать очередное расследование условий в «Пен». На Игер-стрит парнишка на десятискоростном велосипеде останавливается перед коваными воротами, чтобы послушать крики заключенных из западного крыла. Стоит минуту-другую, наслаждаясь воплями и нецензурщиной, потом нажимает кнопку «Play» на кассетнике, закрепленном на руле, и катит себе дальше к Гринмаунт.

«It takes two to make a thing go right…»

Бит, крик, бит, крик. Бездумная литургия очередного балтиморского лета, музыкальная тема города, истекающего кровью.

«It takes two to make it outta sight…»

Лэндсман и Фальтайх садятся в сухой душый салон «кавалера» и медленно едут к магистрали с опущенными окнами, дожидаясь ветерка, которого не будет. Фальтайх включает волну 1100 – новостную АМ-радиостанцию, где звучат эти и другие новости часа. «Двенадцать тяжело раненых в сегодняшнем бунте в Мэрилендской тюрьме. В магазине на Северной Говард-стрит найден убитым ночной сторож. И завтра по прогнозу WBAL нас ждет частичная облачность и жара около тридцати пяти градусов».

Еще один день упаковывания гнутых заточек и очерчивания силуэтов на тротуарах. Еще один день выковыривания плосконосых пуль из гипсокартона и фотографирования крови на сколотом крае бутылки. Еще один день работы на смертельных улицах.

Пятница, 8 июля

Еще одна жаркая влажная ночь злоупотребляет гостеприимством в доме на юге Балтимора, где насилие принимает облик ссоры влюбленных. Эджертон обходит место преступления и отправляет пару свидетелей в центр, потом запрыгивает в переполненную скорую.

– Как дела, офицер Эджертон?

Детектив смотрит на носилки и видит улыбку на окровавленном лице Джени Вон. Джени из Пэтча – так местные зовут район Уэстпорт на юге Балтимора. Хорошая девушка, двадцать семь лет, встречалась, насколько помнит Эджертон, с неким Энтони Фелтоном. Бедой Фелтона была его тяга к убийствам – в основном из-за денег или наркотиков. Два убийства сошли ему с рук, но за третий огнестрел он словил пятнашку. Судя по состоянию дел в скорой, новый парень Джени – тоже не образец самоконтроля.

– Как дела?

– Я очень плохо выгляжу?

– Бывало и лучше, – отвечает Эджертон. – Но если дышишь, то жить будешь… Говорят, это психанул твой парень Ронни.

– Ага.

– На ровном месте или как?

– Я не знала, что он зайдет так далеко.

– Умеешь ты их выбирать, а?

Джени улыбается, среди кровавой маски на миг сверкают белые зубы. Эта все выдержит, думает Эджертон, эта не из тех, кто впадает в шок. Подойдя поближе, Эджертон приглядывается к лицу и замечает на щеке отметины – копоть и металл, следы выстрела. Ранение с близкого расстояния.

– Ты знала, что у него есть ствол?

– Он сказал, что избавился от него. Что он его продал.

– И какой ствол он якобы продал?

– Такой маленький, дешевый.

– Какого цвета?

– Серебристый.

– Ладно, подруга, они уже готовы отправляться в больницу. Там и свидимся.

Другая жертва, двадцативосьмилетний парень старшей сестры Джени, прибывает в Университетскую реанимацию уже мертвым – он попал под раздачу только потому, что заступился, когда Ронни Лоуис начал вовсю избивать Джени. Позже, в больнице, она говорит Эджертону, что началось все из-за глупости – Ронни увидел ее в машине с другим мужчиной.

– Как Даррелл? – спрашивает она Эджертона в приемной, имея в виду парня своей сестры. – Он выживет?

– Не знаю. Он в другом крыле.

Это, конечно, ложь. В этот момент Даррелл Роллинс лежит мертвый на каталке справа от Джени – с желтым катетером во рту и огнестрельным ранением в груди. Если бы Джени могла повернуть голову или посмотреть сквозь бинт на лице, она бы сама узнала ответ на вопрос.

– Мне холодно, – говорит она Эджертону.

Он кивает, поглаживая руку девушки, затем останавливается на мгновение, чтобы вытереть кровь с ее левой руки бумажным полотенцем. На его светло-коричневые брюки падают темно-красные капли.

– Как у меня дела?

– Ну, если тебя оставляют здесь одну со мной, то все в порядке, – говорит Эджертон. – А вот когда вокруг тебя носятся сразу восемь человек, тогда все точно плохо.

Джени улыбается.

– Так что конкретно произошло? – спрашивает Эджертон.

– Все случилось так быстро… Они с Дарреллом были на кухне. Даррелл пришел, потому что Ронни со мной ругался.

– Давай по порядку. С чего все началось?

– Я же говорю, он увидел меня в машине с другим парнем и взбесился. Он ушел в подвал, а когда вернулся, приставил ствол к моей голове и начал орать, и тогда в кухню вошел Даррелл…

– Ты видела, как он выстрелил в Даррелла?

– Нет, они были на кухне, я выбежала, услышав выстрел…

– Они разговаривали?

– Нет. Все случилось слишком быстро.

– Даже поговорить не успели, да?

– Не-а.

– И тогда он выбежал за тобой?

– Угу. Он выстрелил, я хотела пригнуться, но упала на улице. Он подошел и встал прямо надо мной.

– Сколько вы уже вместе?

– Почти год.

– Где он живет?

– У меня дома.

– Там маловато его одежды.

– Нет, в подвале есть еще. Он также ночует у одной девушки на Пенсильвания-авеню. Я ее один раз видела.

– Знаешь ее?

– Только видела один раз.

– Где он бывает? Где его проще всего найти?

– В центре. На Парк и Ютоу, где-то там.

– Есть какие-то конкретные места?

– «Спортсмен Лаунж».

– Это на Парк и Малберри?

– Ага. Он знает там Рэнди. Бармена.

– Ладно, подруга, – говорит Эджертон, закрывая блокнот. – Теперь отдыхай.

Джени сжимает ему ладонь, потом смотрит в глаза.

– Даррелл? – спрашивает она. – Он умер, да?

Эджертон колеблется.

– Выглядел он паршиво.

Позже той ночью, когда Ронни Лоуис возвращается в опустевший дом в Уэстпорте за своими вещами, его видит с крыльца сосед и вызывает полицию. Принявший вызов патрульный из Южного района загоняет подозреваемого в подвал и, надев на него наручники, находит за бойлером «Saturday Night Special» 32-го калибра. На следующий день проверка отпечатков пальцев по NCIC выявляет, что Лоуис на самом деле Фред Ли Твиди, год назад совершивший побег из тюрьмы в Вирджинии, где мотал срок за другое убийство.

– Если б меня звали Твиди, – заявляет Эджертон, читая рапорт, – я бы тоже сменил имя.

Еще один летний вызов, еще одно закрытое летнее дело. В эту пору явился новый Гарри Эджертон, лучше прежнего, – по крайней мере, если спросить его группу. Он берет трубку. Выезжает на вызовы. Пополняет круглосуточный журнал. После одного убийства с участием полиции Эджертон, сидевший в комнате отдыха, даже предложил опросить пару свидетелей. Дональд Кинкейд если и не убедился в его преображении, то хотя бы смягчился. И хоть Гарри еще не заслужил народной любви за то, что приезжает пораньше сменить полуночных детективов, он все-таки приезжает пораньше – а потом, как обычно, уходит позже остальных.

Отчасти причина перемен – Роджер Нолан, сержант, оказавшийся меж двух огней: он поговорил с Эджертоном о том, что лучше избегать распрей и время от времени вспоминать о реальной политике. Отчасти – сам Эджертон, последовавший совету Нолана, потому что ему уже надоело быть излюбленным мальчиком для битья. А отчасти – остальные в группе, в частности Кинкейд и Боумен, которые тоже стараются поддерживать существующее перемирие.

И все-таки каждый знает, что это временное и хрупкое затишье, зависящее от доброй воли слишком многих рассерженных людей. Эджертон готов в чем-то пойти навстречу, но все-таки Эджертон – это Эджертон, и работает он так, как работает. И Кинкейд с Боуменом тоже готовы придержать языки, только пока паршивая овца не отобьется от стада. В таких реалиях дружеские отношения долго не протянут, но хотя бы временно группа Нолана держится вместе.

Более того, парни Нолана, можно сказать, на коне – им досталось на пять-шесть дел больше, чем остальным группам в смене Д’Аддарио, и при этом их процент раскрываемости выше. Мало того, на них же в этом году взвалили девять из семнадцати инцидентов с участием полиции. А именно из-за таких случаев – со всеми вытекающими уголовными и гражданскими исками, – на отдел сильнее обрушиваются начальники, словно кара египетская. Впрочем, в этом году урожай вызовов расчищен без шума и пыли. В общем и целом, с точки зрения Нолана, год выходит приличный.

Конечно, важный источник радости Нолана – это Рич Гарви и его восемь раскрытых дел, но и у Эджертона пошла светлая полоса – начиная с того наркоубийства на Пейсон-стрит в конце мая. Закрыв его, он подключился к суду над Джо Эдисоном, который возглавлял судья Хаммерман, – это была успешная трехнедельная кампания по отправке девятнадцатилетнего социопата на пожизненное за одно из четырех предъявленных ему наркоубийств 1986-го и 1987-го годов. Эджертон вернулся в ротацию как раз вовремя, чтобы ночью принять вызов в Уэстпорте, и потом до конца лета последовали еще два раскрытых убийства, причем одно – уличный худанит на наркорынке Олд-Йорк-роуд. В убойном четырех раскрытий подряд обычно хватает, чтобы заткнуть рот любым критикам, и на недолгое время обстановка в группе Нолана как будто налаживается.

В середине лета на одной из смен с четырех до полуночи Эджертон сидит за столом в главном офисе, зажав плечом телефонную трубку, с сигаретой в уголке рта.

Мимо проходит Уорден, и Эджертон разыгрывает преувеличенную пантомиму, чтобы попросить у пожилого детектива зажигалку «Бик»; затем наклоняется над столом за огоньком.

– О господи, – говорит Уорден, протягивая зажигалку. – Надеюсь, нас никто не увидит.

Через двадцать минут Эджертон, все еще в плену того же разговора, машет Гарви и снова просит огонька, и Уорден, наблюдая из комнаты отдыха, так просто этого не оставляет.

– Эй, Гарри, что-то ты начинаешь привыкать, что тебе дают закурить белые.

– А что поделать? – отвечает Эджертон, прикрыв трубку ладонью.

– Ты что-то сказать хочешь, Гарри?

– А что поделать? – повторяет Эджертон, вешая трубку. – Нравится мне это.

– Эй, – вклинивается Кинкейд. – Пока Гарри отвечает на вызовы, ему можно и дать прикурить, да, Гарри? Ты, главное, бери трубку почаще – и я хоть с коробком спичек стану ходить.

– Идет, – говорит Эджертон, развеселившись.

– Исправляется наш Гарри, да? – говорит Кинкейд. – Снова приучается к убойному. Он нормальный мужик, если не подпускать его к Эду Бернсу.

– Вот именно, – улыбается Эджертон. – Это гадкий Эд Бернс меня испортил, подбивал на длинные расследования, говорил не слушать вас… Это все Бернс. Обвиняйте его.

– И где он теперь? – прибавляет Кинкейд. – Все еще в ФБР, а ты снова здесь, с нами.

– Он тебя просто использовал, Гарри, – говорит Эдди Браун.

– Ага, – Гарри затягивается сигаретой. – Похоже, кинул меня старина Эдуардо.

– Поматросил и бросил, – вставляет Гарви из угла комнаты.

– Вы говорите, на минуточку, о спецагенте Бернсе, – говорит Эд Браун. – Эй, Гарри, я слыхал, что у Бернса уже есть свой стол в ФБР и что он туда окончательно переехал.

– Свой стол, своя машина, – подливает масла в огонь Кинкейд.

– Эй, Гарри, – говорит Эд Браун. – А он с тобой хоть еще общается? Звонит, рассказывает, как у них там дела в Вудлоне?

– Да, однажды прислал открытку, – отвечает Эджертон. – И написал на обороте: «Жаль, тебя здесь нет».

– Ты лучше держись нас, Гарри, – саркастично замечает Кинкейд. – Мы о тебе позаботимся.

– Ага, – говорит Эджертон. – Уж вы позаботитесь.

Учитывая, что речь об Эджертоне, эта перебранка непринужденная и почти ласковая. В конце концов, это тот же отдел, где новости о диабете Джина Константина отметили, нарисовав на меловой доске в комнате отдыха два столбца: «Кому насрать на то, что Константин умрет» и «Кому не насрать». Второй увенчали сержант Чайлдс, лейтенант Стэнтон, мать Тереза и Барбара Константин. Был в коротком столбце и сам Джин, а сразу за ним шел его кредитный союз госслужащих. Если судить по такой планке братских уз, Эджертон не столкнулся с чем-то из ряда вон в эту ленивую смену с четырех до полуночи. Вообще-то эта сцена в главном офисе – редкое зрелище: Гарри Эджертон как Свой в Доску, детектив среди детективов. Бог с ним, что он по-прежнему высоко ставит Эда Бернса и текущее расследование Бордли. И бог с ним, что Кинкейд с Эдди Брауном не очень-то верят, будто Эджертону больно хочется возиться с обычными убийствами, пока его кореш в полевом штабе ФБР занимается двухлетним расследованием по организованной преступности. И бог с ним, со всем нытьем этого года: прямо сейчас главное, что Эджертон занимается убийствами.

Это новый Гарри смеется, когда коллеги заверяют, что еще сделают из него человека, это изменившийся детектив объявляет во всеуслышание, что готов поднять трубку звонящего телефона.

– Вперед, Гарри.

– Смотри, не споткнись.

– Взял на третьем гудке. Ну все, созывайте, блин, пресс-конференцию.

Эджертон посмеивается – образец терпимости. Прикрывает трубку одной рукой, поворачивается на кресле с наигранным недоумением.

– А что надо делать? – спрашивает он с притворной искренностью. – Просто говорить вот сюда?

– Ага, верх прикладываешь к уху, а в низ говоришь ртом.

– Отдел по расследованию убийств. Эджертон.

– Ну вот, Гарри. Другое дело.

Суббота, 9 июля

Тут жарче, чем в аду.

Три утра, в комнате отдыха – градусов под тридцать, если не больше. Оказывается, какой-то счетовод в бухгалтерии решил, будто полуночной смене не нужно отопление до февраля и кондиционер – до августа, и теперь Дональд Кинкейд меряет шагами главный офис, будучи в рубашке, семейниках и носках, грозя полностью оголиться, если до утра не похолодает. А обнаженный Кинкейд в ночную смену – это страшно.

– О боже, – говорит Рич Гарви, болезненно-синий от свечения телевизора. – Дональд снял штаны. Помилуй господи того, кто сегодня спит у него на животе.

Это давняя традиция группы Нолана – бородатая шутка о том, что Кинкейд в ночную смену ищет любовь, причем среди детективов помоложе. Вчера ночью Макаллистер уснул на зеленом виниловом диване, только чтобы проснуться через час в смертельном ужасе: его оседлал, ласково воркуя, Кинкейд.

– Не, не сегодня, – парирует Кинкейд, снимая галстук и растягиваясь на диване. – Слишком жарко.

Все в помещении возносят одну и ту же беззвучную молитву: Господи, пусть зазвонит телефон. Пусть загорится огонек линии с добавочным номером 2100 и принесет смерть и хаос, а то мы тут захлебнемся в собственном поту и вони. Сейчас кто угодно готов даже на убийство из-за наркотиков. Хоть двойное, два побелевших скелета где-нибудь в подвале, без единого свидетеля или подозреваемого. Плевать, что за вызов, лишь бы выбраться на улицу, где, как ни поразительно, на пять градусов прохладнее.

Роджер Нолан подключил в главном офисе видеопроигрыватель, и половина группы может смотреть какую-нибудь отвратительную киношку, где все гоняются друг за другом на тачках. Первый фильм в тройном сеансе нолановской полуночной смены, как правило, превосходный, второй – обычно терпимый. Но к трем часам Нолан гарантированно умудряется найти что-нибудь вгоняющее в сон, а сон к этому времени уже приобретает немалую привлекательность.

Видак – уступка Нолана перед адским порядком полуночной смены, перед абсурдностью положения, когда шесть взрослых мужиков целую неделю сидят вместе в офисной высотке в центре. В Балтиморе детектив отдела убийств работает три недели с восьми до четырех, затем две недели с четырех до двенадцати, потом – одну неделю с полуночи и до утра. И это приводит к странной перевернутой ситуации: в любой момент целая смена из трех групп работает днем, две группы – с четырех до двенадцати и одна – сама по себе в полуночную, когда и происходит чуть ли не половина всех убийств. В бурные ночные часы ни у кого нет времени ни на фильмы, ни на что-либо еще. К примеру, в смену с двумя убийствами и одной полицейской стрельбой точно не до сна. Но в ленивые ночи, как сейчас, детективы на собственной шкуре узнают, что такое трупное окоченение.

– Спина меня скоро совсем прикончит, – говорит Гарви.

Естественно. Он же пытается уснуть сидя в металлическом кресле, откинув голову на подголовник горизонтально. На шестом этаже жарче, чем в гриле «Вебер» на Четвертое июля, а Гарви все еще не снял галстук. Да человек ли он вообще?

Кинкейд уже храпит на зеленом диване. Боумен – за углом, вне поля зрения, но, когда его видели в последний раз, он тоже клевал носом – кресло приперто к стене, короткие ноги едва достают до пола. Эджертона носит хрен знает где – поди, отстреливает космических монстров в игровом автомате на Балтимор-стрит.

– Эй, Рич, – говорит Нолан, сидящий в метре от телеэкрана, – сейчас не пропусти. На этом почти весь фильм держится.

Гарви поднимает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как один крутой мужик разносит другого из чего-то, напоминающее гранатомет.

– Просто замечательно, Родж.

Нолан замечает общую хандру и медленно подкатывается на офисном кресле к телевизору, толкаясь ногами. Читает этикетку на другой кассете.

– Как насчет фильма с Джоном Уэйном?

Гарви зевает, потом пожимает плечами.

– Да пофиг, – наконец изрекает он.

– У меня на этой кассете сразу два, где Дюка убивают, – говорит Нолан, у которого все еще сна ни в одном глазу. – Викторина: в скольких фильмах персонажа Джона Уэйна убивают?

Гарви смотрит на Нолана и видит не своего сержанта, а черного амбала с вилами и рогами. Девятый круг ада, знает теперь Гарви, – это парилка в муниципальном здании без кроватей, с блевотно-зелеными стенами и викторинами от начальника в три часа ночи.

– В тринадцати, – отвечает сам себе Нолан. – Или в четырнадцати? Мы сосчитали вчера ночью … Вроде четырнадцать. Все постоянно забывают про «Найти "Красную ведьму"».

Нолан знает. Он-то все знает. Спросите его о премии «Оскар» 1939 года – и он расскажет про грызню в категории лучшей актрисы второго плана. Спросите о Пелопонесских войнах – и он вкратце опишет тактику гоплитов. Скажите вслух про западное побережье Борнео – и… ну, вот Терри Макларни один раз так уже нарвался.

– Знаете, – ляпнул он на смене с четырех до полуночи. – Насколько мне известно, пляжи на Борнео состоят из черного песка.

Это могло бы показаться одинокой фразочкой ни к селу ни к городу, но дело в том, что Макларни как раз прочитал пятисотстраничный томик об острове Борнео – книга из библиотеки округа Говард, которую он одолел впервые года, наверное, за три. Факт есть факт, и Макларни где-то с месяц пытался ввернуть его в какой-нибудь разговор.

– Правильно, – ответил Нолан. – Пляжи черные из-за вулканического пепла. Кракатау повлиял на все окрестные острова…

Макларни сидел с таким видом, будто у него только что умерла собака.

– …но лишь в западной части острова пляжи совершенно черные. Мы отрабатывали там высадку десанта, когда я служил морпехом.

– Ты там был?

– В шестьдесят третьем или около того.

– Ну, – бросил Макларни, уходя, – это последний раз, когда я читал книжку.

Для профессионального копа Роджер Нолан поистине страшен в любой викторине, с ним приходится считаться. Все еще стараясь устроиться поудобнее на металлическом кресле, Гарви погружается в академическую диссертацию своего сержанта о тайнах мастерства Джона Уэйна. Слушает молча, потому что куда еще деваться. Слишком жарко, чтобы печатать то обвинительное заключение. Слишком жарко, чтобы читать «Ивнинг Сан» на столе Сиднора. Слишком жарко, чтобы спускаться на Балтимор-стрит за чизстейком. Слишком, блин, жарко.

Ого. Есть сигнал.

Гарви прокатывается на кресле к столу Эджертона и хватает трубку на первом же гудке – самый быстрый ковбой офиса. Его вызов. Его счастье. Его билет на выход.

– Отдел убийств.

– Северо-Запад, патрульный шесть-А-двенадцать.

– Ага, что у вас?

– Старик в доме. Без признаков ранений и всего такого.

– Следы взлома?

– Э-э, нет, тоже ничего.

В голосе Гарви слышится разочарование.

– А как вы сами вошли?

– Входная дверь была открыта. К нему заходил сосед и нашел его в спальне.

– Жил один?

– Ага.

– И лежит в постели?

– Угу.

– Сколько лет?

– Семьдесят один.

Гарви называет свое имя и номер, зная, что если этот патрульный смотрел не тем местом и дело вернется от медэксперта с заголовком «убийство», то расплачиваться придется Гарви. И все-таки на первый взгляд тут все просто.

– Мне нужно сообщить что-то еще? – спрашивает коп.

– Нет. Вы ведь уже вызвали медэксперта?

– Да.

– Ну тогда все.

Он бросает трубку и отлепляет от спинки кресла липкую жижу, в которую превратилась рубашка. Через двадцать минут снова звонит телефон – нападение с ножом на западной стороне, тоже мелочевка, один пацан уже в реанимации Университетской больницы, второй – в Западном КПЗ, таращится в кокаиновом угаре на Гарви и Кинкейда.

– Он сам к нам пришел и сказал, что зарезал брата, – говорит охранник. Гарви фыркает от смеха.

– Как по-твоему, не обдолбан ли он, Дональд?

– Он-то? – бесстрастно переспрашивает Кинкейд. – Да не может такого быть.

Они проводят на выезде не больше двадцати минут, а когда возвращаются в офис, Нолан уже отключает видак; остальные храпят так ритмично, что это даже гипнотизирует.

Возвращается Эджертон из мира игр, и скоро группа готовится к самому худшему виду сна – когда детектив просыпается еще более усталым, чем был, покрытый жидкой квинтэссенцией отдела убийств, которую можно отскрести только после двадцатиминутного душа. И все же они спят. В ленивую ночь спят все.

Наконец в пять снова звонит телефон, хотя они уже как два часа лишились желания отвечать на вызовы: сложившийся консенсус – если кому-то хватило неприличия расстаться с жизнью после трех ночи, то он не заслуживает отмщения.

– Убойный, – говорит Кинкейд.

– Доброе утро. Это Ирвин из «Ивнинг Сан». Что наловили за ночь?

Дик Ирвин. Единственный в Балтиморе, у кого рабочий график еще более долбанутый, чем у детектива. Пятичасовой обзвон из-за дедлайна в семь утра – пять дней в неделю.

– Все тихо.

Где-то на полчаса – снова сон. А потом – чистейший ужас: в дверь из коридора колотится какая-то оглушительная машина, будто средневековый таран. В темноте справа от Гарви металл лязгает о металл. С пронзительными истошными воплями жестокий ночной зверь рвется к спящей группе, пробивается через темный портал. Эджертон вспоминает о 38-м калибре в верхнем левом ящике, полностью заряженном 158-грановыми экспансивными пулями. И слава богу, ведь зверь уже вошел, выставив стальное копье, его свинцовая броня звенит о перегородку на дальнем конце комнаты отдыха. Убей, твердит голос в голове Эджертона. Убей немедленно.

На них падает свет.

– Какого…

– Ой, блин, извиняйте, – говорит зверь, оглядывая полный офис осоловелых лиц. – Я и не заметила, что вы тут спите.

Ирен. Монстр – это уборщица с акцентом Восточной части Балтимора и желто-белыми волосами. Стальное копье – швабра; лязгающая броня – бо́льшая половина полотера. Они живы. Ослепли, но живы.

– Выключи свет, – выдавливает Гарви.

– Выключу-выключу. Вы уж простите, – говорит она. – Спите себе дальше. Я тогда вон тама начну и вас трогать не буду. Вы спите дальше, а я уж скажу, как лейтенант придет…

– Спасибо, Ирен.

Это древняя уборщица с золотым сердцем и таким словарным запасом, от которого покраснеет даже тюремный охранник. Она живет одна в неотапливаемом доме, зарабатывает пятую часть их оклада и никогда не опаздывает к 5:30, чтобы отполировать до блеска линолеум на шестом этаже. В прошлое Рождество она купила на немногие сбережения, не потраченные на пропитание, телевизионную подставку из ОСП – подарок отделу убийств. Нет такой боли или обиды, из-за которых у них язык повернется наорать на эту женщину.

Но вот заигрывать с ней – запросто.

– Ирен, милая моя, – говорит Гарви, пока она не успела закрыть дверь. – Ты уж осторожней. Кинкейд сегодня без штанов и весь в мечтах о тебе…

– Врешь поди.

– Спроси хоть Боумена.

– Правда, – подхватывает Боумен из конца офиса. – Ходил тут без штанов и звал тебя по имени…

– Поцелуй меня в задницу, Боумен.

– Ты, смотри, Кинкейду такого не ляпни.

– Он тоже может поцеловать меня в задницу, – отвечает Ирен.

Тут, как по заказу, из туалета возвращается Кинкейд, пусть и целиком одетый, и Боумену не приходится его долго уговаривать, чтобы он начал флиртовать с уборщицей.

– Ну же, Ирен. Порадуй меня.

– С какого перепугу, Дональд? – втягивается она в игру. – Что у тебя есть такого, что мне прям надо?

– Да вот есть кое-что.

– Что? – спрашивает она, с презрением опуская взгляд. – Стручок твой, что ли?

Вся группа хохочет. Дважды за полуночную смену Кинкейд пошлит в присутствии Ирен. Дважды за полуночную смену она не дает ему спуску.

За предлами темноты главного офиса начинают светлеть от легкой синевы утра комната отдыха и внешние офисы. И, нравится им или нет, но все уже проснулись, растормошенные неустанными ухаживаниями Кинкейда.

Но телефоны молчат, и Нолан отпускает Боумена уже после шести; остальная смена сидит тихо, стараясь лишний раз не шевелиться, пока для дневной смены не включится кондиционер. Все откидываются на креслах в этаком коллективном трансе. Когда в двадцать минут седьмого звякает лифт, им кажется, что не бывает звука сладостнее.

– Подмога пришла, – объявляет Барлоу, войдя широким шагом. – Хреново выглядите… Но не ты, Ирен. Ты, как всегда, красавица. Я про этих стремных чучел.

– Пошел ты, – говорит Гарви.

– Эй, мистер, разве так разговаривают с тем, кто пришел подменить пораньше?

– Отсоси, – отвечает Гарви.

– Сержант Нолан, – строит возмущение Барлоу, – вы слышали? Я констатировал простой факт – что эти люди хреново выглядят, и это чистая правда, – а меня подвергают всяческим оскорблениям. У вас что, всю ночь было так жарко?

– Еще жарче, – говорит Гарви.

– Горжусь нашим знакомством, мистер, – говорит Барлоу. – Знаете, вы один из моих кумиров. Ну, что наловили за ночь?

– Вообще ничего, – отвечает Эджертон. – Просто смерть, а не смена.

Да нет, думает Нолан в своем углу. Не смерть. Отсутствие смерти – возможно. А когда смерть, ты на улицах Балтимора, отрабатываешь оклад.

– Вы все свободны, – говорит Барлоу. – Чарли подойдет через минуту.

Нолан задерживает Гарви и Эджертона в ожидании второго человека с дневной смены, но Кинкейду позволяет сбежать в половину седьмого.

– Спасибо, сержант, – говорит он, сунув отчет за смену в ящик Нолана.

Сержант кивает, признавая собственное великодушие.

– До понедельника, – говорит Кинкейд.

– Ага, – отвечает Нолан с тоской. – До дневной смены.

Пятница, 22 июля

– Блин, еще одна библия.

Гэри Чайлдс берет с бюро раскрытую книжку и бросает на кресло, где их скопился уже десяток. Даже когда страницы трепещут на прохладном ветерке от кондиционера, закладка остается на месте. Плач Иеремии, 2:21:

Дети и старцы лежат на земле по улицам; девы мои и юноши мои пали от меча; Ты убивал их в день гнева Твоего, заколол без пощады.

Одно о мисс Джеральдин верно: она относилась к Писанию всерьез. Это подтверждается не только внушительной коллекцией библий, но и фотографиями 8 х 11 в рамочках, где она в воскресном платье несет благую весть в уличных церквях. Если мы и правда спасаемся через веру, а не от дел,[52] тогда, пожалуй, Джеральдин Пэрриш обретет покой в автозаке по дороге в центр. Но если на том свете в счет идут и дела, то она явно поступит туда с отрицательным балансом.

Чайлдс и Скотт Келлер отодвигают кровать и начинают пролистывать набитые под ней стопки бумаг. Списки покупок, телефонные номера, формы соцслужбы, шесть-семь полисов страхования жизни.

– Черт, – говорит не на шутку впечатленный Келлер. – А тут еще пачка. Это сколько уже выходит?

Чайлдс пожимает плечами.

– Двадцать? Двадцать пять? Хрен его знает.

Ордер на обыск дома 1902 по Кеннеди дает право искать любые доказательственные единицы, но в этом случае комнату переворачивают не для того, чтобы наткнуться на ствол, нож, патроны или окровавленную одежду. Сегодня тот редкий случай, когда ищут бумажный след. И находят его в избытке.

– У меня тут еще, – говорит Чайлдс, вытряхивая на матрас содержимое бумажной сумки. – Четыре.

– Вот же кровожадная сука, – отзывается Келлер.

В дверь спальни тихо стучится патрульный Восточного района, простоявший последний час внизу, наблюдая за Джеральдин Пэрриш и еще пятью жильцами в гостиной первого этажа.

– Сержант Чайлдс…

– Да?

– Там женщина внизу говорит, что ей плохо… Мол, что-то там с сердцем.

Чайлдс смотрит на Келлера, затем переводит взгляд на патрульного.

– Что-то с сердцем, а? – с презрением произносит он. – Инфаркт у нее? Я сейчас спущусь и устрою ей инфаркт.

– Ладно, – говорит патрульный. – Я просто передаю.

Чайлдс обшаривает мусор из сумки, потом спускается неспешным шагом в гостиную. Обитатели дома сгрудились на диване и двух креслах, глядя на него в ожидании ответов. Сержант пронзает взглядом пухлую печальную женщину в парике в стиле Лоретты Линн и в красном хлопковом платье – действительно комичный вид в свете нынешних обстоятельств.

– Джеральдин?

– Это я.

– Я знаю, что это вы, – говорит Чайлдс. – Вам интересно, почему мы приехали?

– Я не знаю, в связи с чем вы приехали, – говорит она, поглаживая грудь. – Но я не могу так сидеть. Мне нужны лекарства…

– Вы не имеете ни малейшего представления, почему мы приехали?

Джеральдин Пэрриш качает головой и снова поглаживает грудь, откинувшись на спинку кресла.

– Джеральдин, это обыск. Вы обвиняетесь в трех убийствах первой степени и в трех покушениях на убийство…

Остальные в комнате смотрят на нее во все глаза, а в горле Джеральдин что-то клокочет. Она падает на ковер, вцепившись в грудь и хватая ртом воздух.

Чайлдс со слабой усмешкой смотрит на это, потом спокойно поворачивается к патрульному Восточного.

– Видать, пора звонить медику, – говорит он, – просто на всякий случай.

Сержант возвращается наверх, где вместе с Келлером продолжает собирать в зеленый мешок для мусора все документы, все страховые полисы, все фотоальбомы, все бумажки – лучше разобраться в них в сравнительной роскоши отдела убийств. Тем временем приезжают и вскоре отбывают медики, установив, что Джеральдин Пэрриш вполне здорова если не духом, то телом точно. А на другом конце города, в доме ее матери на Дивижн-стрит, Дональд Уолтемейер по другому ордеру накапывает еще тридцать страховых полисов и сопутствующих документов.

Это дело всем делам дело, расследование, переводящее убийство на уровень театрального фарса. В материалах столько странных и неправдоподобных персонажей, столько странных и неправдоподобных преступлений, что хоть сейчас ставь по ним музыкальную комедию.

Но конкретно для Дональда Уолтемейера дело Джеральдин Пэрриш какое угодно, только не комедийное. По сути, это последний урок на его пути из патрульного в детективы. После Уордена и Эдди Брауна сорокаоднолетний Уолтемейер – самый опытный человек в группе Терри Макларни. Он поступил в убойный в восемьдесят шестом из Южного района, где своей службой в штатском заслужил великую, если не легендарную, репутацию. И хотя последние два года научили Уолтемейера всему, что нужно знать о рутинных вызовах, это расследование – нечто совершенно иное. В конце концов Келлер, Чайлдс и остальные назначенные детективы вернутся в ротацию – и только Уолтемейеру достанется роль старшего следователя по делу Джеральдин Пэрриш, которое займет полгода поиска жертв, подозреваемых и объяснений.

В отделе, где скорость решает все, это редкий случай, когда детектив учится терпению и проходит последние уроки, какие можно извлечь только из самых затянутых и запутанных расследований. Такое дело способно изменить копа, показать, что его должность поважнее придатка к скорой помощи, обязанного как можно быстрее подчищать одну перестрелку за другой. А еще через месяц-два, если не три, такое разветвленное дело может довести копа до грани безумия – а Уолтемейеру до него и так рукой подать.

Буквально вчера он из-за какого-то дела проедал плешь Дэйву Брауну, когда тот решил достать и дословно зачитать первый пункт первого правила из кодекса поведения департамента, а именно:

– «Все сотрудники департамента должны вести себя тихо, цивилизованно и порядочно и воздерживаться от грубых, вульгарных или оскорбительных выражений». И, – добавил Браун, пронзив взглядом напарника, – я здесь подчеркиваю слово «цивилизованно».

– Слышь, Браун, – сказал Уолтемейер и показал неприличный жест. – Подчеркни вот это.

Не что чтобы Дэйв Браун не уважает напарника – еще как уважает. И не то чтобы они не могут сработаться – когда надо, срабатываются. Просто Уолтемейер постоянно пытается учить Брауна полицейской работе, а тот терпит подобное снисхождение только от Дональда Уордена и никого больше. Но даже в лучшие дни Уолтемейер, возможно, самый нестабильный детектив в отделе – с настолько взрывным характером, что ему не устает поражаться вся группа Макларни.

Однажды вскоре после приезда Уолтемейера в центр Макларни опрашивал свидетеля убийства. Сначала он подозвал Уолтемейера и попросил взять опрос на себя, но, начав объяснять детали, быстро понял, что ему будет проще поговорить лично. Забудь, сказал Макларни, я тогда сам.

Однако затем во время опроса, он несколько раз поднимал глаза и замечал, как его из коридора буравит взглядом Уолтемейер. Через три минуты после завершения процедуры детектив бушевал, тыча пальцем в лицо Макларни:

– Твою мать, я свое дело знаю, и если ты думаешь, что я не справляюсь, то шел бы ты на хрен! – заявил он сержанту, который мог только таращить глаза, пребывая в шоке. – Если ты мне не доверяешь, то посылай обратно в хренов район.

Когда Уолтемейер шумно ушел, Макларни растерянно оглядел остальных детективов, которые кусали рукава пиджаков, лишь бы не заржать.

Таков был Уолтемейер. Самый трудолюбивый сотрудник группы Макларни, всегда – агрессивный и умный следователь, каждые два дня из пяти – хронический психопат. Уроженец Юго-Западного Балтимора и выходец из большой немецкой семьи, Дональд Уолтемейер – источник бесконечной радости Макларни: он часто развлекался на скучной смене тем, что натравливал новенького на Дэйва Брауна. Если удавалось спровоцировать Брауна на ответ, то результат обычно получался лучше любого сериала.

Уолтемейер – грузный человек с багровым лицом и густой угольно-черной шевелюрой – свой самый постыдный момент в отделе убийств пережил на одном утреннем инструктаже: сержант зачитал объявление, в котором Уолтемейера называли бесспорным победителем в конкурсе двойников, изображавших Шемпа из Трех Балбесов[53]. По взвешенному суждению Уолтемейера, автор этой новости будет жить до тех пор, пока остается анонимным.

Ни нрав, ни внешность не помешали ему стать первоклассным полицейским Южного района – и до сих пор ему нравилось считать себя все тем же патрульным из уличных окопов. Еще долго после перевода в отдел убийств он подчеркнуто держался старых приятелей, частенько исчезал по ночам на «кавалере», чтобы сгонять в какую-нибудь пивнушку или на посиделки после пересменки в Южном. Как будто в переходе в угрозыск есть что-то позорное, за что настоящему копу надо извиняться. Неопределенное чувство смущения, которое Уолтемейер очевидно испытывал, став детективом, было его самой отличительной чертой.

Однажды прошлым летом он нарочно повез Рика Джеймса на обед на Лексингтонский рынок, где они купили с собой сэндвичи с тунцом. Пока что звучит нормально. Но потом вместо того, чтобы перекусить в штабе, старший детектив направился на площадь Юнион и припарковался на своем бывшем посту.

– А сейчас, – сказал Уолтемейер, отодвигая назад водительское сиденье и расстилая на коленях салфетку, – мы будем есть, как настоящие полицейские.

По мнению Макларни, неукоснительная приверженность этике патрульного – единственная настоящая слабость Уолтемейера. Убойный – это отдельный мир, и то, что приемлемо в районе, не всегда приемлемо в центре. Например, когда Уолтемейер только перевелся, его рапорты были среднего качества – типичная проблема тех, кто проводит больше времени на улице, чем за печатной машинкой. Вот только в убойном рапорты действительно имеют значение. Макларни поразило, что Уолтемейер принялся методично и успешно работать над своим стилем после того, как он упомянул о важности внятного текста. Тогда Макларни впервые понял, что из того выйдет отличный детектив.

Теперь уже никто другой, включая сержанта, не мог научить Уолтемейера чему-то новому в расследовании убийств. Оставалось учиться на самих делах – и всего одно такое, как у Джеральдин Пэрриш, может считаться за диплом о высшем образовании.

По сути, началось оно еще в марте, но тогда в отделе этого никто не понял. Сначала дело виделось не более чем обычным вымогательством: двадцативосьмилетняя героиновая наркоманка пожаловалась, что ее дядя требует 5 тысяч долларов, чтобы защитить ее от наемного убийцы. Кому могло понадобиться убивать бедняжку – непонятно: Долли Браун была всего лишь хрупкой тенью без известных врагов, со следами от уколов на всех конечностях и вечно пустыми карманами. И все же кто-то пытался ее убить – причем даже не раз, а два.

Первая попытка произошла почти год назад: во время покушения девушке стреляли в голову из засады и убили ее тридцатисемилетнего сожителя. Это дело тоже сначала досталось Уолтемейеру, и, хотя его так и не закрыли, он считал, что целью был именно сожитель и что напали на него из-за наркотиков. Затем, выписавшись в марте из травматологического центра Университетской больницы, Долли Браун имела несчастье стоять на Дивижн-стрит, когда ей вдруг перерезал горло неизвестный и скрылся. Она снова выжила, но на сей раз уже никто не сомневался, кто был истинной целью убийцы.

В любом ином месте два нападения за полгода навели бы следователя на мысль, что на Долли Браун действительно объявлена охота. Но это же Западный Балтимор – место, где два таких случая при отсутствии других признаков вполне можно считать не более чем совпадением. Куда вероятнее, рассуждал Уолтемейер, что дядя Долли решил попросту воспользоваться ее страхами и вытянуть чек на 5 тысяч, который она получила после ранения от Мэрилендского совета компенсаций жертвам преступлений – государственного органа, предоставляющего материальную поддержку тяжело пострадавшим от насилия. Дядя знал об этих деньгах и сказал племяннице, что за наличные готов вмешаться и убить того, кто хочет отнять у нее жизнь.

В ходе совместной операции с особым отделом скрытого патрулирования полиции Мэриленда Уолтемейер нацепил на Долли и ее сестру Тельму диктофоны «Награ» и отправил под наблюдением на встречу с дядей. Когда тот снова потребовал деньги за предотвращение убийства, попытку вымогательства зафиксировали на пленку. Где-то через неделю Уолтемейер произвел арест и закрыл дело.

И только в июле случай Долли Браун стал поистине причудливым – именно тогда подсудимый по другому делу об убийстве с исключительно подходящим именем Родни Вайс[54] раскололся ради сделки с прокурорами. И когда Родни Вайс раскрыл рот, интрига не просто закрутилась, а сплелась в мертвый узел.

Вайс обвинялся в посредничестве при заказном убийстве Генри Барнса, жителя Западного Балтимора среднего возраста. Его застрелили из дробовика, когда он прогревал машину зябким октябрьским утром. Супруга жертвы заплатила Вайсу в общей сложности 5400 долларов за его услуги по найму стрелка для убийства ее мужа, что позволило ей получить компенсацию по ряду полисов страхования жизни. Вайс передал полароидный снимок Барнса и дробовик закоренелому социопату Эдвину «Конраду» Гордону, а также сообщил, что обычно жертва каждое утро прогревает машину перед домом, после чего Гордон смог подобраться достаточно близко, чтобы выстрелить из дробовика в упор. Барнс даже не понял, от чего умер.

Все бы пошло по плану, если бы Бернадетта Барнс держала рот на замке. Но она призналась коллеге в соцслужбе, что сама устроила смерть мужа, добавив: «Я же говорила, что настроена серьезно». Встревоженная коллега позвонила в полицию, и через несколько месяцев расследования детективов из смены Стэнтона Бернадетта Барнс, Родни Вайс и Эдвин Гордон оказались по одному обвинительному заключению в Балтиморской городской тюрьме. Тогда-то Родни Вайс и его адвокат заговорили о сотрудничестве, надеясь на срок в десять лет или меньше.

11 июля, на сессии свидетельских показаний в присутствии юристов и детективов в суде имени Митчелла, Вайса спросили, откуда ему известно, что Эдвин Гордон способен осуществить заказное убийство. Растерявшись, Вайс заверил детективов и прокуроров, что Гордон – профессионал со стажем. Вообще-то он уже несколько лет убивал людей в Восточном Балтиморе по заказам некой Джеральдин.

Сколько именно человек?

Вайсу известно о трех-четырех. Не считая девушки – племянницы Джеральдин, – которая ни в какую не умирает, как бы Гордон ни старался.

А сколько раз он пытался?

Три, ответил Вайс. После недавнего покушения, когда Гордон трижды безрезультатно выстрелил девушке в голову, он был сильно удручен и заявил Вайсу следующее: «Хоть в лепешку расшибись, а эта сука никак не сдохнет».

Сверившись в тот же день с Долли Браун, Уолтемейер и Кратчфилд подтвердили, что Джеральдин Пэрриш действительно ее тетя и что на девушку действительно нападали в третий раз. В мае она отправилась куда-то вместе с тетей Джеральдин, та попросила подождать на крыльце дома на Холлинс-стрит и отошла по делам. Через секунду подбежал мужчина и несколько раз выстрелил Долли в голову. Она снова поступила в Университетскую больницу; поразительно, но Браун ничего не сообщила следователям о предыдущих покушениях на свою жизнь. Стрельбой на Холлинс-стрит занялся Макаллистер и, не зная о деле по вымогательству, закрытом Уолтемейером два месяца назад, оставил об этом случае лишь запись в журнале.

После рассказа Вайса к мифам и легендам отдела убийств БПД прибавилось новое предание – о Непотопляемой Долли Браун, незадачливой и беспомощной племяннице мисс Джеральдин Пэрриш, также известной как Черная Вдова.

Родни Вайсу было что рассказать о мисс Джеральдин. В конце концов, как он сообщил собравшимся, дело не ограничивалось одной Долли Браун и 12 тысячами в страховых полисах, которые тетя оформила на имя племянницы. Были другие полисы и другие убийства. Например, мужчина в 1985 году, зять Джеральдин, застреленный на Голд-стрит. Та мокруха тоже на Гордоне. Потом пожилая женщина, снимавшая комнату в доме Джеральдин на Кеннеди-стрит, – ее Гордон смог застрелить только со второго раза. Мисс Джеральдин отправила старушку в китайский ресторан с едой на вынос на Норт-авеню, потом подала сигнал Гордону. Тот спокойно подошел к цели, пальнул в упор, а затем произвел выстрел в голову, когда жертва упала на тротуар.

Из здания суда детективы-ветераны вышли ошарашенные. Три убийства, три покушения на убийство – и это только то, что известно Вайсу. Вернувшись в отдел, они резко подняли некоторые папки из забвения картотек, включая дела трехлетней давности.

Невероятно, но все совпадало с рассказом Родни Вайса. Убийством Фрэнка Ли Росса в ноябре 1985-го – гражданского мужа сестры Джеральдин, – занимался Гэри Данниген, так и не нашедший мотива. Та же участь постигла Марвина Сиднора с убийством Хелен Райт, шестьдесят пять лет, проживавшей с Джеральдин на Кеннеди-стрит; в отсутствие надежных сведений об убийстве он предположил, что старушку прикончили при неудачной попытке ограбления. И ведь тогда Сиднор заметил, что в показаниях Джеральдин Пэрриш что-то сходится, – он даже пытался проверить домовладелицу на детекторе лжи, но передумал, когда та принесла справку от кардиолога о том, что ее сердце не выдержит стресса. В соответствии с показаниями Вайса, за несколько недель до убийства Хелен Райт и правда стреляли в голову, но первое нападение она пережила – и это тоже списали на обычное балтиморское совпадение.

В свете новых и многочисленных обстоятельств стала очевидна потребность в спецгруппе, и скоро Уолтемейера – поскольку именно он занимался как мартовской жалобой на вымогательство, так и первым нападением на Долли Браун, – перевели в бригаду Гэри Чайлдса из стэнтоновской смены. К нему присоединились Майк Кратчфилд – старший следователь по делу Бернадетты Барнс, – а потом Кори Белт, бульдог из Западного района, отличившийся в деле Кэссиди. По просьбе Стэнтона Западное спецподразделение вернуло Белта в убойный специально для расследования по делу Джеральдин Пэрриш.

Начали они с подробных опросов Долли Браун и других родственников мисс Джеральдин, и с каждым рассказом история становилась все невероятнее и невероятнее. Похоже, все в семье знали, чем та занимается, но при этом почему-то считали ее кампанию по обмену человеческих жизней на страховые выплаты неизбежным и рутинным семейным бизнесом. Никто не потрудился обратиться в полицию – даже Долли ни слова не сказала о тете во время следствия по вымогательству, – но что еще хуже, многие члены семьи сами подписали полисы, где получательницей указывалась Джеральдин. Племянницы, племянники, сестры, зятья, съемщики, друзья и соседи – детективы узнавали о полисах с выплатой в двойном размере на сотни тысяч долларов. И все же когда людей убивали, никто из тех, кому что-то было известно, не удосужился высказать даже легкое опасение.

Ее боялись. По крайней мере, так все говорили, – и не только потому, что знали о социопатах, которых Джеральдин Пэрриш нанимала для убийств. Ее боялись, потому что верили, что у нее есть особая сила, что она знает вуду, сглазы и прочий бред из каролинского захолустья. Она умела подчинять мужчин своей воле – заставить жениться на себе или кого-нибудь убить. Она навешала всем лапши на уши, а когда люди действительно начали умирать, ей поверили.

Но вне ее семейного круга почти никто не замечал эту силу. Она была полуграмотной проповедницей без сана, водила серый «кадиллак» и владела белым каменным домом с фальшстенами и плиточными потолками. Грузная, к тому же еще и страшная – совершенно непривлекательная женщина, чья склонность к парикам и безвкусной красной помаде напоминала о двадцатидолларовой проститутке с Пенсильвания-авеню. Ей было пятьдесят пять лет, когда городской отдел по расследованию убийств наконец нагрянул к ней и к ее матери на Дивижн-стрит.

На обыск обоих адресов, когда Чайлдс, Келлер и Уолтемейер раскапывали папки с полисами и другими бумагами, ушло несколько часов. Задолго до окончания обыска на Кеннеди-авеню Джеральдин отбыла в кузове автозака Восточного района и приехала в отдел раньше следователей. Она со стоическим видом ждет в большой допросной, пока Чайлдс и Уолтемейер еще с час просматривают в комнате отдыха полисы, фотоальбомы и документы из обоих домов.

Детективы сразу замечают изобилие свидетельств о браке. Они видят, что она замужем за пятью мужчинами одновременно, причем двое проживают с ней на Кеннеди-авеню и после облавы приехали в центр как свидетели. Оба сидят на разных концах дивана, как фигурки на полочке, и оба считают друг друга не более чем жильцами дома в Восточном Балтиморе. Каждый непоколебимо уверен относительно своего положения в семье. Каждый подписал полис страхования жизни, где получательницей указывалась Джеральдин Пэрриш или ее мать.

Джонни Дэвис, старший из мужей, сообщает детективам, что познакомился с мисс Джеральдин в Нью-Йорке, где она, несмотря на все возражения, угрозами женила его на себе и привезла в Балтимор – жить в подвале дома на Кеннеди-авеню. В начале каждого месяца мисс Джеральдин исправно конфисковывала его выплаты по инвалидности и оставляла ему пару долларов, чтобы он не умер с голоду. Второй муж, некий Милтон Бейнс, на самом деле был племянником мисс Джеральдин и, когда во время поездки в Каролину она потребовала жениться на ней, он справедливо возражал против брака на основании инцеста.

– Ну и зачем ты тогда женился? – спрашивает Чайлдс.

– Мне пришлось, – объясняет он. – Она наложила на меня проклятье вуду, и мне пришлось делать все, что она скажет.

– Как она это сделала?

Бейнс вспоминает, что тетя приготовила ему блюдо с добавлением своей менструальной крови и наблюдала, как он его ест. Затем объяснила, что именно сделала, и сказала, что теперь она обладает над ним властью.

Чайлдс и Уолтемейер переглядываются.

Бейнс продолжает сбивчиво объяснять, что, когда он выразил озабоченность насчет брака на сестре своей матери, мисс Джеральдин отвезла его к одному старику в соседнем городе, который кратко переговорил с будущей невестой, а потом заверил Бейнса, что на самом деле он не ее родственник.

– И что это был за старик? – спросил Чайлдс.

– Не знаю.

– Тогда почему ты ему поверил?

– Не знаю.

Это в голове не укладывалось – дело об убийствах, где единственным общим знаменателем было безумие вселенских масштабов. Когда детективы говорят Милтону Бейнсу, что мужик из подвала – тоже муж Джеральдин, он впадает в шок. Когда ему объясняют, что они с соперником жили в доме, как агнцы на заклание в плену у психопатки, которая в итоге променяла бы их на несколько тысяч долларов в страховых выплатах, у молодого человека в полном изумлении отваливается челюсть.

– Ты только глянь на него, – говорит Чайлдс со своей стороны офиса. – Готовая следующая жертва. У него номер дела просто-таки на лбу написан.

По свидетельствам о браке и другим документам Уолтемейер догадывается, что третий муж, скорее всего, проживает в Плейнфилде, штат Нью-Джерси, хотя жив он или мертв – еще неизвестно. Четвертый муж досиживает пятилетний срок в Хейгерстауне по обвинению в связи с оружием. Пятый муж – некий преподобный Рейфилд Гиллиард, за которого Джеральдин вышла только в этом январе. Местонахождение святого отца остается неизвестным, пока Чайлдс не залезает в синюю папку смертей без свидетелей. И пожалуйста, брак семидесятидевятилетнего Гиллиарда с мисс Джеральдин продлился не больше месяца; медэксперт объяснил его скоропостижную кончину естественными причинами, хотя вскрытие не проводилось.

Еще есть фотоальбомы, где мисс Джеральдин сохранила свидетельство о смерти не только преподобного Гиллиарда, но и тринадцатилетней племянницы Кэннон – согласно приложенной вырезке из газеты, она находилась под опекой тети, когда в 1975 году скончалась из-за передозировки фреоном, признанной случайной, хотя патологоанатомы и упоминали возможную инъекцию дезодоранта «Бэн». На следующей странице альбома детективы находят страховой полис на 2 тысячи долларов, выписанный на имя ребенка.

В том же альбоме детективы находят более свежие снимки Джеральдин с девочкой-младенцем и вскоре узнают, что та купила ее у племянницы. На той же неделе малышку найдут в доме родственника и передадут департаменту социальной службы после того, как обнаружат по меньшей мере три оформленных на ребенка полиса общей суммой в 60 тысяч долларов в двойных выплатах.

Списку потенциальных жертв нет конца. Обнаружен страховой полис на мужчину, избитого и брошенного умирать в лесистой местности Северо-Восточного Балтимора; он выжил и позже нашелся в больнице на реабилитации. Еще один полис – на младшую сестру Джеральдин, погибшую по неизвестным причинам несколько лет назад. А из другого альбома Чайлдс достает свидетельство о смерти, датированное октябрем 1986 года, на мужчину по имени Альберт Робинсон. Указанная причина смерти – убийство.

Чайлдс берет бумажку и идет к другой синей папке, где находится список всех балтиморских убийств в хронологическом порядке. Открывает папку на восемьдесят шестом году и просматривает столбец с жертвами:

Робинсон, Альберт, Ч/М/48

10/6/86, застрелен, С.-В., 4J-16884

Сейчас, почти два года спустя, дело все еще открыто, старшим следователем значится Рик Джеймс. Чайлдс несет свидетельство о смерти в главный офис, где Джеймс за столом рассеянно ковыряет шеф-салат.

– Это тебе о чем-нибудь говорит? – спрашивает Чайлдс. Джеймс просматривает свидетельство.

– Ты где это взял?

– В фотоальбоме Черной Вдовы.

– Ты прикалываешься?

– Не-а.

– Твою налево, – Джеймс вскакивает и горячо пожимает руку сержанта. – Гэри Чайлдс раскрыл мое убийство.

– Ну, кому-то же тут надо работать.

Альберт Робинсон, алкоголик из Плейнфилда, штат Нью-Джерси, был найден мертвым у насыпи железной дороги «Балтимор и Огайо», у подножия Клифтон-парка, с пулей в голове. Уровень алкоголя в крови на время смерти – 4.0, в четыре раза выше уровня, разрешенного для вождения. При расследовании Джеймс так и не понял, как пьяница с севера Джерси оказался мертвым в Восточном Балтиморе. Возможно, рассуждал он, бродяга залез в поезд, следующий на юг, и по неизвестным причинам схлопотал пулю, пока поезд шел через Балтимор.

– А как именно она связана с Альбертом? – с нахлынувшим интересом спрашивает Джеймс.

– Не знаю, – говорит Чайлдс, – но нам известно, что она проживала в Плейнфилде…

– Да ладно.

– …и у меня такое ощущение, что где-то в этой горе бумажек мы найдем страховку и на твоего покойника.

– О-о-о-о, у меня прям все внутри потеплело, – смеется Джеймс. – Говори, не останавливайся.

Джеральдин Пэрриш в большой допросной поправляет парик и наносит очередной слой макияжа, смотрясь в карманное зеркальце. При всем происходящем она не забывает прихорашиваться, если это можно так назвать. И аппетит не потеряла: когда детективы приносят сэндвич с тунцом из «Крейзи Джона», она съедает его целиком, пережевывая медленно, оттопырив мизинцы.

Через двадцать минут Джеральдин требует, чтобы ее отвели в дамскую комнату, и Эдди Браун доводит ее до дверей, покачав головой с улыбкой, когда подозреваемая спрашивает, зайдет ли он с ней.

– Давайте уже, идите, – отвечает он.

Она проводит там добрых пять минут и в коридор возвращается уже с новым слоем помады.

– Мне нужны лекарства, – говорит она.

– Какие? – спрашивает Браун – У вас в сумочке было два десятка самых разных.

– Все.

В мыслях Эдди Брауна появляются картины передозировки в допросной.

– Ну, все вы не получите, – говорит он, сопровождая ее обратно. – Разрешаю выбрать три таблетки.

– У меня есть права, – надувается она. – Конституционные права на мои лекарства.

Браун улыбается и качает головой.

– Над кем вы смеетесь? Вам бы обратиться к религии… а то смеетесь над людьми.

– Это вы меня будете учить религии, что ли?

Джеральдин неспешно вплывает обратно в допросную, за ней – Чайлдс и Уолтемейер. В конце концов потолковать с ней попробуют целых четыре детектива, раскладывая на длинном столе страховые полисы и объясняя снова и снова, что совершенно неважно, она спустила курок или не она.

– Если из-за вас кого-то застрелили, вы тоже виновны в убийстве, Джеральдин, – говорит Уолтемейер.

– Можно мне лекарства?

– Джеральдин, послушайте. Вас и так обвиняют в трех убийствах, а скоро, возможно, найдутся и новые. Сейчас самое время рассказать, что произошло…

Джеральдин Пэрриш закатывает глаза к потолку и начинает бессвязно лепетать.

– Джеральдин…

– Не понимаю, о чем вы, мистер полицейский, – произносит она вдруг. – Я ни в кого не стреляла.

Позже, когда детективы уже оставили надежды на внятное заявление, Джеральдин остается в допросной одна, ждет, пока оформят все документы, прежде чем ее переведут в Городскую тюрьму. Она наклонилась вперед, положив голову на стол, когда мимо проходит Джей Лэндсман, только что заступивший на смену с четырех до двенадцати, и заглядывает в одностороннее окошко.

– Это она? – спрашивает он.

– Ага, – говорит Эдди Браун. – Та самая.

На лице Лэндсмана расползается злорадная ухмылка, и он грохает ладонью по металлической двери. Джеральдин так и подскакивает.

– У-у-у-у-у-у, – завывает он, изображая привидение, как умеет. – У-у-у-у-у, у-у-у-убийство… У-У-УБИ-И-ИЙСТВО-О-О…

– О господи, Джей. Ну поздравляю.

И в самом деле, Джеральдин Пэрриш залезает под стол на четвереньках и блеет там, как охреневшая коза. Довольный собой, Лэндсман не унимается, пока та уже не лежит на полу ничком между металлических ножек и не орет благим матом.

– У-у-у-у-у-у, – стонет Лэндсман.

– А-а-а-а-а-а-а, – кричит Джеральдин.

– У-у-у-у-у-у…

Она продолжает хныкать на полу, а Лэндсман вразвалку заходит в главный офис с видом героя-завоевателя.

– Итак, – говорит он с озорной улыбкой, – видимо, перед нами защита по невменяемости.

Скорее всего. Хотя все, насмотревшись на представление Джеральдин Пэрриш, абсолютно убедились в ее здравомыслии. Эта чушь с корчами на полу – просчитанная и наивная версия настоящего умопомрачения, крайне постыдное выступление, особенно когда все остальное в ней указывает на тип характера, который ищет рычаги давления, на манипуляторшу, заходящую со всех углов. Родственники уже рассказали детективам, как она хвастается своей неприкасаемостью, способностью убивать безнаказанно, потому что, если потребуется, четыре врача заявят о ее невменяемости. Речи социопатки? Возможно. Детское мышление? Вполне вероятно. Но настоящее ли сумасшествие?

Неделю назад, даже до того, как напечатали ордеры на обыск, Уолтемейеру показывали психологический профиль ФБР классического серийного убийцы типа «черная вдова». В профиле, подготовленном отделом поведенческих наук академии Куантико, предполагается, что это женщина тридцати лет и старше, необязательно внешне привлекательная, но всеми силами подчеркивающая свою сексуальную силу и беспокоящаяся о внешнем виде. Скорее всего, она ипохондрик и, скорее всего, любит выставлять себя жертвой. Она ожидает к себе особого отношения и обижается, когда его не видит. Она чрезвычайно переоценивает свою способность влиять на других, особенно на мужчин. Кажется, будто Джеральдин Пэрриш подбирали специально под этот профиль в «Централ Кастинг»[55].

После допроса Роджер Нолан и Терри Макларни, сопровождая Джеральдин Пэрриш в Городскую тюрьму, идут за ней по коридору шестого этажа, Нолан – прямо за ее спиной.

– И вот перед лифтом она вдруг останавливается и нагибается, – позже рассказывает детективам Нолан, – будто хотела, чтобы я наткнулся на ее жирную задницу. Я вам говорю, в этом вся ее суть… Она правда верит, что если я полапаю ее за зад, то тут же влюблюсь, пристрелю Терри Макларни из его же пистолета и укачу с ней в закат на «шевроле» без опознавательных знаков.

Может, на данный момент психоанализа Нолана достаточно, но для Уолтемейера продолжительное погружение в разум и душу Джеральдин Пэрриш только начинается. Пусть все остальные детективы верят, что уже знают об этой женщине все, что стоит знать, но Уолтемейеру теперь предстоит выяснить, сколько человек она убила, как именно и какие из этих убийств можно успешно доказать в суде.

Для него это уникальное дело: то, что может изменить карьеру, то, за что берется только матерый детектив. Банковские выписки, страховые архивы, протоколы большого жюри, эксгумации – у патрульного-то о таком голова не болит. Уличный коп редко выносит что-то за пределы смены; вызовы одной ночи никак не связаны с вызовами другой. И даже в убойном детективу никогда не приходится расследовать дела после ареста. Но в данном случае арест – только начало долгой и кропотливой работы.

Через две недели Дональд Уолтемейер, Кори Белт и Марк Коэн – помощник прокурора штата, – будут опрашивать друзей и родных Альберта Робинсона в Плейнфилде, штат Нью-Джерси, найдут одного из уцелевших мужей Джеральдин и потребуют для суда банковские и страховые записи. Большая часть вещдоков – документы из разных штатов; скрупулезная работа, у уличного копа обычно вызывающая только скуку. Но эти трое вернутся-таки с объяснением перемещения Альберта Робинсона в Восточный Балтимор и его дальнейшего убийства.

После нового вызова в допросную из тюремной камеры мисс Джеральдин вновь встретится с детективом, который разложит перед ней страховые полисы, и вновь выслушает истину об уголовной ответственности.

– Вы говорите какие-то глупости, – отвечает Джеральдин Уолтемейеру. – Я ни в кого не стреляла.

– Мне-то все равно, Джеральдин, – говорит детектив. – Мне неважно, скажете вы правду или нет. Вас просто привезли для предъявления обвинения в новом убийстве. Альберт Робинсон.

– Кто это?

– Житель Нью-Джерси, которого вы убили ради десяти тысяч долларов по страховке.

– Я никого не убивала.

– Ладно, Джеральдин. Как скажете.

И снова мисс Пэрриш покидает отдел убийств в наручниках, и снова Уолтемейер возвращается к делу, расширяет его – теперь уже в поисках ответов по убийству преподобного Гиллиарда. Процесс выходит кропотливый, часто утомительный – это затянувшееся расследование в отношении женщины, уже арестованной и обвиняемой в четырех убийствах. Здесь даже больше, чем в серии свежих убийств на улицах, требуется профессиональный следователь. Детектив.

После месяцев расследования Макларни пройдет мимо стола Уолтемейера и подслушает его искреннюю спокойную лекцию. Адресатом новообретенной мудрости окажется Кори Белт, дарование из районов, чья командировка в отдел убийств для расследования дела Пэрриш затянулась. На тот момент Белта так и подмывает ответить лживому запирающемуся свидетелю в стиле Западного района.

– Вот в Западном, – говорит Белт, – мы бы просто прижали сволочь к стенке и вправили мозги.

– Нет, послушай. Это тебе не патруль. Тут такое не пройдет.

– Да всегда проходит.

– Нет же, говорю. Здесь надо иметь терпение. Надо думать головой.

И Макларни постоит, послушает еще, а потом пойдет дальше, довольный и позабавленный тем, что Дональд Уолтемейер советует кому-то забыть уроки улиц. Если на счет Черной Вдовы нельзя записать ничего хорошего, то она, по крайней мере, взяла и превратила патрульного в детектива.

Вторник, 2 августа

Обычный летний день на наркорынке Вудленд-авеню, и вдруг из-за лежащего на земле трупа, доминирующей темой становится раса. Мертвый пацан – черный, а полицейские, стоящие над местом преступления, – белые. Толпа начинает роптать.

– Они того и гляди выйдут из-под контроля, – говорит молодой лейтенант, косясь на злобные лица по ту сторону полицейского кордона. – Я бы увез тело как можно скорее.

– Да не парься, – говорит Рич Гарви.

– У меня здесь всего шесть парней, – продолжает лейтенант. – Я бы вызвал еще, но оставлять другие сектора без присмотра не хочется.

Гарви закатывает глаза.

– Плюнь ты на них, – отвечает он тихо. – Ни хрена они не сделают.

Они никогда ничего не делают. А Гарви после нескольких сотен мест преступлений уже даже не слушает, какой грязью его поливает толпа. Детектив на это смотрит так: пусть треплют языками, главное – чтобы под ногами не путались. А если кто-то все-таки влезет на место преступления, то просто кладешь его рожей на капот патрульной машины и вызываешь автозак. И никаких проблем.

– Может, хотя бы накроете мальчика, проявите уважение к мертвому! – кричит полная девушка с другой стороны «кавалера».

Толпа ее шумно поддерживает, и ободренная та продолжает:

– Он для вас просто очередной мертвый ниггер, да?

Гарви оборачивается к Бобу Макаллистеру с потемневшим лицом, а патрульный натягивает белую простыню на голову и туловище покойного.

– Ну ладно, ладно, – говорит Макаллистер, предвосхищая гнев напарника. – Не будем забывать о приличиях.

Тело остается на асфальте, дожидаясь опаздывающего криминалиста, который мчится с другого вызова на противоположном конце города. Жаркий августовский день – а на дежурстве всего четыре криминалиста; это еще одно последствие муниципальной шкалы оплаты труда, не то чтобы поощряющей карьеру в расширяющейся области обработки вещественных доказательств. И хотя пятидесятиминутная задержка рассматривается как очередное публичное проявление заговора белой расистской полиции, процветающего на улицах Балтимора, но Гарви почему-то нисколько не раскаивается. Да идут они все к черту, думает он. Пацан помер, лучше ему уже не станет – и точка. Если они думают, что опытный детектив убойного отдела испортит место преступления, только чтобы порадовать полквартала разволновавшихся хмырей из Пимлико, то что они понимают в жизни.

– Сколько еще черный человек будет лежать на улице? – кричит старик. – Вам все равно, кто его так увидит, да?

Молодой лейтенант слушает нервозно, поглядывая на часы, Гарви же просто молчит. Он снимает очки, массирует глаза и, подойдя к трупу, медленно приподнимает с его лица белую простыню. Полминуты смотрит вниз, затем опускает ткань и отходит. Барский жест.

– Да где эти хреновы криминалисты? – возится с рацией лейтенант.

– Шли всех подальше, – говорит Гарви, раздражаясь, что ситуацию вообще принимают за проблемную. – Место преступления только наше.

Хотя местом преступления это можно назвать с натяжкой. Молодого барыгу по имени Корнелиус Лэнгли застрелили среди бела дня на тротуаре в квартале 3100 по Вудленд – и что-то никто в толпе не торопится сообщить полиции что-нибудь ценное. Но все-таки других мест преступления им пока не завезли, а значит, здесь все принадлежит Гарви и Макаллистеру. О чем еще говорить?

Криминалист опаздывает еще на добрых двадцать минут, но толпа, как водится, теряет интерес к стычке намного раньше. Когда тот наконец приступает к работе, делает снимки и упаковывает в пакетики гильзы от автоматического пистолета 32-го калибра, местные с Вудленд-авеню уже вернулись к своим делам, наблюдая за процедурой лишь с небрежным любопытством.

Но как раз в тот момент, когда детективы потихоньку закруглялись, люди на дальней стороне улицы стали расступаться перед бьющейся в истерике матерью, которая начинает безутешно рыдать еще до того, как видит тело сына. Ее прибытие кладет конец перемирию и снова заводит толпу.

– Почему вы заставляете ее на это смотреть?

– Эй, это же все-таки мать.

– А им плевать. Обычные бессердечные копы, блин.

Макаллистер первый подходит к женщине, загораживает от нее тело и просит вернуться домой вместе с родственниками.

– Здесь вы ничем не поможете, – перекрикивает он материнский плач. – Мы приедем к вам, как только освободимся.

– В него стреляли? – спрашивает дядя.

Макаллистер кивает.

– Он мертв?

Макаллистер снова кивает, и мать в полуобморочном состоянии тяжело опирается на женщину, которая помогает ей вернуться в семейный «понтиак», припаркованный во втором ряду.

– Заберите ее домой, – повторяет Макаллистер. – Это сейчас самое лучшее.

На другом конце Вудленд, ближе к Парк-Хайтс-авеню, разворачивается новая драма. Парень указывая на высокого нескладного прохожего, выпаливает расплывчатое обвинение.

– Он там был, – говорит пацан другу так, чтобы услышал патрульный. – Он там был и сбежал, когда застрелили того чувака.

Патрульный делает в сторону мужчины только полшага – но тот уже разворачивается и убегает. Двое патрульных начинают преследование и нагоняют добычу на углу Парк-Хайтс. При обыске обнаруживается небольшое количество героина, и полицейские вызывают автозак.

Гарви, стоящему в половине квартала от них, сообщают об аресте, но он только пожимает плечами. Нет, это не стрелок, решает он. Зачем стрелку целый час ошиваться поблизости после того, как тело упало на асфальт? Может быть, это свидетель. Или, в конце концов, просто зевака.

– Ладно, давайте, пусть автозак отвезет его в наш офис, – говорит детектив. – Спасибо.

Как правило, стандартный арест наркомана на Вудленд-авеню – Мекке наркоманов в Пимлико, – для детектива ничего не значит. В обычной ситуации у Гарви были бы все основания стоять над трупом, чувствуя себя как мячик, потерявшийся в высокой траве. Но в контексте этого лета внезапный крик, пешее преследование и щепотка дури в прозрачном пакетике – это все, что нужно. Этого достаточно, чтобы ожило даже самое дохлое дело.

Все началось с Лины Лукас в феврале и продолжилось еще парочкой убийств небольшой тяжести в апреле – один худанит, два данкера, но все они через неделю-две все завершились арестом. Здесь нет никакого глубинного смысла – каждый детектив может время от времени рассчитывать на удачу. Но когда в конце июня произошло убийство на Винчестер-стрит, начала вырисовываться закономерность.

Когда Гарви с Макаллистером приехали на Винчестер-стрит, их ждали всего лишь пара кровавых пятен и изуродованная пуля. Несомненно, этим бы все и ограничилось, не будь первым патрульным на месте Бобби Бимиллер, собутыльник Макларни по Западному.

– Я там отправил двоих в ваш офис, – доложил Бимиллер прибывшим детективам.

– Свидетели?

– А хрен их знает. Они были тут, когда я приехал, вот я их и скрутил.

Боб Бимиллер, друг маленького человека, герой немытых масс и патрульный, выбранный голосами трех из пяти балтиморских детективов убойного Самым Предпочтительным Первым Патрульным на Вызове в Гетто. На убийстве таксиста на Скул-стрит несколько лет назад – первом деле Гарви в качестве старшего детектива, – Бимиллер тоже был первым патрульным. Счастливое воспоминание для Гарви, потому что он в итоге раскрыл дело. Хороший мужик, этот Бимиллер.

– Скажи, – с улыбкой спросил Макаллистер, – что за несчастных граждан ты лишил свободы?

– Одна, по-моему, подружка вашей жертвы.

– Вот как?

– Ага. Она была в истерике.

– Для начала неплохо, – сказал Гарви, обычно скупой на похвалы. – А где жертва?

– В Университетской.

В больнице выяснилось, что скорая еще стоит у реанимации. Гарви заглянул в машину № 15 и кивнул черному медику, смывавшему кровь с пола.

– Как у нас дела?

– У меня отлично, – сказал медик.

– Я знаю, что у тебя-то отлично. У него как?

Медик с улыбкой покачал головой.

– Ты не испортишь мне вечер.

Доставлен мертвым, но хирурги все равно вскрыли ему грудную клетку в надежде запустить сердце. Гарви задержался достаточно, чтобы увидеть, как интерн крикнул дежурной сестре, чтобы та убрала покойника из зоны сортировки.

– Немедленно! – крикнул врач. – К нам прибыл выпотрошенный.

Субботний вечер в Балтиморе.

– Выпотрошенный, – повторил Гарви, наслаждаясь звучанием слова. – Ну разве у нас не великий город?

В Университетской больнице не смогли спасти жертву, и полицейская мудрость предсказывала дело без надежных свидетелей или улик. И все же в отделе по расследованию убийств подруга погибшего с готовностью рассказала о большей части убийства и его первопричине – долга в восемь долларов. Нет, она ничего не видела, заявила она, но умоляла Тайди не стрелять. На следующее утро Макаллистер с Гарви опросили весь квартал 1500 по Винчестер-стрит и нашли пару очевидцев.

Тогда Гарви нужно было сразу же направиться к алтарю ближайшей римско-католической церкви. Ему следовало бы, но он не догадался. Вместо этого детектив просто напечатал ордер на арест и вернулся в ротацию, думая, что эта маленькая полоса везения была всего лишь синтезом следовательских навыков и случайной удачи.

Прошла еще неделя, прежде чем Рич Гарви начал понимать, что он действительно поцелован боженькой. Для этого потребовалось июльское ограбление бара в Фэрфилде: престарелый бармен за стойкой «Дела Пола» мертв, а все живые обитатели заведения – слишком пьяны, чтобы опознать собственные ключи от дома, не то что четырех грабителей. Все, кроме пацана с парковки, которого угораздило запомнить даже номера золотистого «форда», умчавшегося с грязной стоянки бара.

Аве Мария, Матерь Божья.

Быстрая проверка номеров дала имя «Рузвельт Смит» и адрес в Северо-Восточном Балтиморе. И действительно около дома подозреваемого, полицейские нашли припаркованный автомобиль с еще горячим двигателем. Совершенно безмозглому Рузвельту Смиту потребовалось примерно два часа в большой допросной, чтобы склониться к варианту Выхода номер 3:

– Вот что я думаю, – предложил ему Гарви, работая в тот момент без чудодейственных сил своего делового костюма. – Этот человек был ранен в ногу и истек кровью из артерии. Сомневаюсь, что вы хотели его убить.

– Вот вам крест, – причитал Рузвельт Смит. – Вот вам крест, я ни в кого не стрелял. Я что, похож на убийцу?

– Не знаю, – ответил Гарви. – А как выглядит убийца?

Еще час – и Рузвельт Смит признался, что водил машину грабителей за вознаграждение в 50 долларов из похищенной суммы. Еще он назвал своего племянника, который находился в баре во время ограбления. Имен двух других парней он не знал, но их знал племянник. Тот, словно понимая, что именно от него зависят аккуратность и порядок следствия, явился с повинной тем же утром и сразу продемонстрировал положительную реакцию на классическую технику допроса Макаллистера – Матриархальное Воззвание к Совести.

– М-моей маме очень плохо, – сказал племянник с сильным заиканием. – М-мне н-н-нужно домой.

– А сейчас твоя мама наверняка тобой очень гордится, да? Да?

Еще десять минут – и племянник рыдал горючими слезами и стучал в дверь допросной, вызывая детективов. Он-таки оказал матери услугу, назвав имена двоих подельников. Работая сверхурочно, Гарви, Макаллистер и Боб Боумен выписали ордеры на два адреса в Восточном Балтиморе и ворвались туда еще до рассвета. В доме на Милтон-авеню нашли одного подозреваемого и винтовку 45-го калибра, которая, по словам свидетелей, применялась при ограблении; по второму адресу обнаружили стрелка – коротышку-социопата по имени Уэстли Бренч.

Орудие убийства, револьвер 38-го калибра, по-прежнему отсутствовало, а Бренч, в отличие от подельников, отказался давать показания в допросной, поэтому против него доказательная база оставалась хлипкой. Но через три дня ситуацию изменила трасологическая лаборатория, сопоставив отпечатки Бренча с отпечатками на банке крепкого пива «Кольт 45», найденной рядом с кассой в фэрфилдском баре.

Отпечатки, номера машины, любезные свидетели – Гарви действительно был поцелован свыше. Целыми днями носился на машине без опознавательных знаков по городу, превращая каждое преступление в ордер на арест. Одно только совпадение отпечатков пальцев при убийстве в баре Фэрфилда требовало чуда на уровне Ветхого завета. По самой меньшей мере Гарви стоило бы тут же пожертвовать девственницу, полицейского кадета или вообще что угодно, что сойдет за балтиморский эквивалент рыжей непорочной телицы. Сказать пару священнических благословений, сбрызнуть жидкостью для зажигалки – и Старший Начальник Смены на Небесах был бы умиротворен.

Но Гарви просто вернулся за стол и дальше отвечал на вызовы – импульсивный поступок человека, незнакомого с понятием кармы.

А теперь, над бренными останками наркоторговца из Пимлико, у него нет права взывать к богам. Нет права верить, что тощий мужик, которого везут на автозаке в убойный, хоть что-то знает об убийстве. Нет права ожидать, что этого самого мужика за хранение крошечного пакетика с наркотой ждет пятерка из-за нарушения условно-досрочного. И уж точно нет оснований думать, что этот мужик знает одного из стрелков по имени, потому что сидел с ним в «Джессап Кат»[56].

И все-таки через час после отъезда с места преступления на Вудленд-авеню Гарви и Макаллистер яростно строчат показания в большой допросной под диктовку поистине доброжелательного свидетеля Редса.

– Я на УДО, – напоминает он Гарви. – Любое обвинение – и я сяду обратно.

– Редс, сначала мне надо понять, чем ты можешь помочь с этим делом.

Тощий свидетель кивает, принимая негласный договор. Насчет тяжких преступлений о сделке договариваются с прокурором; в случае преступлений легкой тяжести вроде хранения наркотиков любой детектив может действовать по своему усмотрению, сняв обвинение одним звонком прокурору штата в районном суде. Редс еще не успел выложить все об убийстве на Вудленд-авеню, а детектив уже уговаривает комиссара суда Северо-Западного района одобрить предварительное освобождение без внесения залога.

– Сколько их было? – спрашивает Гарви.

– Вроде бы трое. Но сам знаю только двоих.

– Кто они?

– Одного звать Стоуни. Мы с ним сидели.

– Настоящее имя?

– Вот этого не знаю, – отвечает Редс. Гарви с недоверием таращится на него.

– Вы с ним сидели – и ты не знаешь его настоящее имя?

Редс улыбается, пойманный на глупой лжи.

– Маккессон, – говорит он. – Уолтер Маккессон.

– А второй?

– Я только знаю, что он Глен. Один из пацанов с Норт и Пуласки. По-моему, Стоуни сейчас работает на него.

Малыш Глен Александр, новая звезда притонов Западной Норт-авеню. Маккессон тоже не лыком шит – отсидел за убийство в восемьдесят первом. После получаса за компьютером BPI Гарви знает и это, и многое другое. Александр и Маккессон приезжали в Пимлико по делу – раздавали бесплатные пробы для всех нариков Парк-Хайтс, чтобы расширить свой рынок за счет чужой территории. Шестерка одного из местных дилеров, Корнелиус Лэнгли, возмутился и тем же утром обменялся парой ласковых с Александром на Вудленд-авеню. Малыш Глен, словно Макартур, покинул район, объявив, что еще вернется, и, словно Макартур, действительно вернулся.[57]

Когда на Вудленд-авеню остановился золотистый «вольво», Редс шел по переулку от многоквартирника Палмер-Корт, куда ходил за наркотой. Он вышел на Вудленд, как раз когда Маккессон целился в Корнелиуса Лэнгли.

– Где был Глен? – спрашивает Гарви.

– Позади Маккессона.

– Со стволом?

– Вроде да. Но я видел, что пристрелил чувака именно Маккессон.

Лэнгли не струхнул – истинный стоик, отказавшийся бежать, когда из «вольво» высыпали люди. Младший брат жертвы, Майкл, находился рядом, когда началась стрельба, но стоило Корнелиусу упасть на асфальт, как он с криками бросился наутек.

– Лэнгли был вооружен?

– Я не видел, – качает головой Редс. – Но по идее должен был. Пацаны с Норт и Пуласки с пустыми руками не ходят.

Гарви прогоняет сценарий второй раз, помедленнее, узнавая больше подробностей и записывая всю историю на восьми-девяти страницах. Даже если бы они не собирались снимать с него обвинение в употреблении наркотиков, свидетель из Редса так себе – с таким-то внушительным послужным списком и многочисленными следами от уколов на обеих руках. Но Майкл Лэнгли – уже другой разговор. Макаллистер спускается за газировкой для Редса, и тот вытягивается на стуле в полный рост, скрежетнув ножками по полу.

– Наркота меня в могилу сводит, – говорит он. – Вы у меня все забрали, а мне теперь выкручиваться. Жизнь – тяжелая штука, сечете?

Гарви улыбается. Через полчаса из суда Северо-Западного района приходят бумаги, Редс подписывает показания и втискивает долговязое тело на тесное заднее сиденье «кавалера» для короткой поездки по магистрали Джонс-Фоллс. На Колд-Спринг и Пэлл-Мэлл он резко опускает голову ниже края окна, чтобы его не заметили в машине без опознавательных знаков.

– Ты хочешь выйти на Пимлико-роуд или где? – участливо спрашивает Гарви. – Вот здесь безопасно?

– Нормально. Вокруг никого. Просто тормозните на той стороне.

– Счастливо, Редс.

– И вам.

И он уходит, выскользнув из машины так быстро, что в итоге успевает удалиться от нее на полквартала, прежде чем сменяется сигнал светофора. Он не оглядывается.

На следующее утро, после вскрытия, Макаллистер произносит свою фирменную речь «почтите память жертвы» перед матерью погибшего, причем с такой несомненной искренностью, что Рича Гарви, как обычно, тошнит, а в голове у него крутится вопрос, не закончит ли сейчас Макаллистер тем, что упадет на одно колено. Спору нет: Мак умеет обращаться со скорбящими матерями.

В этот раз просьба касается Майкла Лэнгли, который со времен стрельбы на Вудленд-авеню только и делал, что бежал как можно дальше. Вместо того чтобы выступить в качестве свидетеля убийства собственного брата, он промчался два квартала до своей комнаты, собрал вещи и двинулся на юг, на родовые земли Лэнгли в Каролине. Верните его, попросит Макаллистер мать. Верните – и мы отомстим за смерть вашего сына.

И ведь срабатывает. Спустя неделю Майкл Лэнгли возвращается в Балтимор, в отдел по расследованию убийств, где без лишних слов опознает по фотографиям Глена Александра и Уолтера Маккессона. Вскоре Гарви снова в административном офисе, выписывает еще два ордера на «IBM Селектрик» секретарши.

Восемь убийств – восемь раскрытых дел. Пока лето вынимает всю душу из остальной смены, Рич Гарви вновь сидит за электрической пишмашинкой, продолжая создавать свой Идеальный Год.

Вторник, 9 августа

Адская Ночь – это три человека на бесконечной полуночной смене, когда телефоны орут, свидетели врут, а количество трупов в холодильнике медэкспертизы растет, как пригородные рейсы над аэропортом Ла-Гуардия. Адская Ночь безжалостно наступает за пятнадцать минут до полуночи, где-то через полчаса после того, как в дверь входит группа Роджера Нолана. Первым появляется Кинкейд, потом – Макаллистер, а затем – сам Нолан. Эджертон, как обычно, опаздывает. Но не успевает никто выпить даже чашку кофе, как уже раздается первый звонок. И на этот раз – не обычный труп. На этот раз – инцидент с участием полиции в Центральном районе.

Нолан звонит на дом Гэри Д’Аддарио: протокол требует, чтобы во время любого инцидента с участием полиции лейтенант вне зависимости от времени суток вернулся в офис и наблюдал за расследованием. Затем он звонит Ким Кордуэлл – одной из двух секретарш отдела убийств. Ей тоже придется работать сверхурочно, чтобы отчет в круглосуточном журнале был идеально напечатан и к утру разослан всем начальникам.

Затем сержант с двумя детективами отправляются на место происшествия, а на телефоны между тем отвечают в центре связи этажом ниже, пока не явится Эджертон. Нет смысла оставлять кого-то сейчас, рассуждает Нолан. Полицейская стрельба – это всегда «красный шар», а «красный шар» по определению требует на месте все живые тела.

Они садятся на два «кавалера» и приезжают на пустую парковку у Друид-Хилл-авеню, где вокруг припаркованного «олдсмобиля катласс» собралась половина отдела нравов Западного района. Макаллистер смотрит на сцену и переживает момент дежавю.

– Может, мне только кажется, – говорит он Нолану, – но это выглядит слишком знакомо.

– Действительно, – отвечает тот.

После короткого разговора с сержантом из отдела нравов Макаллистер идет к Нолану, пытаясь справиться с юмором ситуации.

– Снова десять семьдесят восемь, – говорит Макаллистер, саркастично придумывая новый код «десять» под стать ситуации. – Минет, прерванный в процессе полицейской стрельбой.

– Блин, – говорит Кинкейд. – В наше время мужик уже не может насладиться минетом без того, чтобы не схлопотать пулю.

– Жестокий город, – соглашается Нолан.

Три месяца назад та же сцена разыгралась на Стрикер-стрит; тогда старшим детективом тоже был Макаллистер. Сценарий в обоих случаях один: подозреваемый снимает проститутку на Пенсильвания-авеню, затем паркуется в безлюдном месте, спускает штаны и предоставляет свои причиндалы для фелляции стоимостью 20 долларов. К подозреваемому подходят полицейские в штатском из отдела нравов Западного района, тот паникует, полицейские принимают его действия за угрозу; подозреваемый получает пулю 38-го калибра и заканчивает вечер в реанимации, размышляя о сравнительных радостях супружеской верности.

С точки зрения правосудия – из рук вон плохо. И все же с нужными талантом и ловкостью в прокуратуре оба инцидента признают оправданными. Со строго юридической точки зрения их и правда можно оправдать; в обоих случаях перед тем, как открыть огонь, офицеры обоснованно считали, что находятся в опасности. Подозреваемый на Стрикер-стрит в ответ на приказ сдаться полез за чем-то сзади, и сотрудник в штатском произвел выстрел ему в лицо, испугавшись, что тот выхватит оружие. В сегодняшнем инциденте полицейский выстрелил один раз в лобовое стекло, когда подозреваемый в попытке уехать сбил на машине одного из полицейских.

Впрочем, для убойного оправданная полицейская стрельба значит только то, что за действиями офицера нет уголовного умысла, и что во время применения смертоносного насилия он действительно верил, что сам или другие находятся в серьезной опасности. С юридической точки зрения тут лазейка такого размера, что может проехать грузовик, и в обоих нападениях отдела нравов убойный без сожалений исследует каждый ее дюйм. Неопределенность, присущую любому расследованию полицейской стрельбы, понимает каждый коп с парой лет стажа: если спросить Нолана, Макаллистера или Кинкейда на месте происшествия, оправдано ли применение оружия, они ответят утвердительно. Но если спросить их, свидетельствует ли эта стрельба о хорошей работе полиции, они дадут противоположный ответ, а то и вовсе промолчат.

В американском правосудии эта уловка давно вошла в норму. В каждом крупном департаменте расследование любого инцидента с участием сотрудников начинается с попытки представить инцидент как можно чище и профессиональнее. И в каждом департаменте предвзятость в основе такого расследования считается единственным разумным ответом общественности, которая должна верить: хорошие копы всегда стреляют по делу, а не по делу стреляют только плохие копы. Эту ложь необходимо поддерживать раз за разом.

– Я так понимаю, дама уже в центре? – спрашивает Нолан.

– Так точно, – отвечает Макаллистер.

– Если она та же, что и на Стрикер-стрит, я буду ржать до упаду над тем, что каждый раз, как она берет за щеку у мужика, в него стреляют.

Макаллистер улыбается.

– Если тут мы закончили, думаю, я в больницу.

– Можете ехать вместе с Дональдом, – говорит сержант. – Я вернусь в офис и заведу дело.

Но не успевает он так и сделать, как ближайший патрульный слышит общегородской вызов на перестрелку в Восточном районе. Патрульный делает громче, и Нолан слушает, как вызов подтверждают и как патрульный из Восточного говорит диспетчеру известить убойный. Нолан просит ручную рацию и сообщает, что выезжает с огнестрела в Центральном.

– Тогда встретимся в офисе, – говорит Макаллистер. – Звони, если понадобимся.

Нолан кивает, затем отправляется на другой конец города, а Макаллистер и Кинкейд следуют в реанимацию Мэрилендской больницы. Через двадцать минут при их виде выпрямляется тридцатишестилетний подозреваемый с правой рукой на перевязи – «рабочий человек», как он спешит заверить, причем «рабочий человек в счастливом браке».

Макаллистер обращается к нему по имени.

– Да, сэр?

– Мы из департамента полиции. Это детектив Кинкейд, я – детектив…

– Слушайте, – говорит жертва. – Мне очень-очень жаль, и я уже хотел сказать офицеру – я не знал, что он из полиции…

– Мы понимаем…

– Я был без очков и просто увидел, как кто-то подходит к машине и чем-то размахивает, и решил, что меня грабят, понимаете?

– Все хорошо. Мы можем обсудить это потом…

– И я хочу извиниться перед полицейским, но меня к нему не пускают, но правда, сэр, я не знал, что…

– Все хорошо, – прерывает его Макаллистер. – Это можно обсудить потом, а сейчас главное то, что и вы, и полицейский живы.

– Да-да, – подозреваемый поднимает правую руку на перевязи. – Я в порядке.

– Ясно, отлично. Вас отвезут к нам в офис – и там мы продолжим, хорошо?

Подозреваемый кивает, оба детектива направляются на выход.

– Славный парень, – говорит Кинкейд.

– Очень, – вторит Макаллистер.

Он, конечно, говорит правду. Оба детектива не могли не заметить очки, оставшиеся на приборной доске «олдсмобиля». Припарковавшись в безлюдном уголке со спущенными штанами, он наверняка почувствовал себя особенно уязвимым при виде молодого человека в уличной одежде, который шел к машине с чем-то блестящим в руке. Жертва на Стрикер-стрит тоже испугалась ограбления и, будучи охранником супермаркета, полезла на заднее сиденье за дубинкой, когда первый патрульный распахнул дверь со стороны пассажира. Спутав дубинку с длинным стволом оружия, коп выстрелил ему в лицо – и только милостью Университетской реанимации бедолага выжил. К чести департамента, второго инцидента хватит, чтобы замкомиссара по операциям убрал с улиц сотрудников районных отделов нравов, чтобы произвести реформы в процедуре задержания из-за проституции.

А Роджер Нолан на восточной стороне разгребает последствия перестрелки с тремя жертвами. Место убийства на Северной Монфорд-стрит жуткое – девушка застрелена, двое членов семьи ранены. Разыскиваемый – брошенный возлюбленный погибшей, который расквитался за окончание их недолгих отношений, расстреляв всех, кто ему попался в доме девушки, а потом скрывшись. Нолан проводит на месте два часа, собирая свидетелей по соседству и отправляя в центр, где Кинкейд уже сортирует первых прибывших.

Вернувшись в офис, Нолан заглядывает в маленькую допросную и удовлетворяется хотя бы тем, что сегодняшняя ночная бабочка – не та, чьего клиента подстрелили на Стрикер-стрит. Он встречается с приехавшим Д’Аддарио и с двадцатишестилетним полицейским в штатском, который спустил курок и теперь сидит, нервничая, в кабинете лейтенанта. Потом оглядывает бурную деятельность в офисе, но не видит того, кого ищет.

Сев за стол Томлина, он набирает домашний номер Гарри Эджертона и терпеливо слушает четыре-пять гудков.

– Алло.

– Гарри?

– Ага.

– Это твой сержант, – представляется Нолан, качая головой. – Ты какого хрена отсыпаешься?

– В смысле?

– Ты сегодня на смене.

– Нет, у меня выходной. Сегодня и в среду я выходной.

Нолан кривится.

– Гарри, прямо передо мной журнал, и твои выходные – среда-четверг. Сегодня ты с Маком и Кинкейдом.

– Среда и четверг?

– Ага.

– Не может быть. Разыгрываешь?

– Да, Гарри, звоню тебе в час ночи, только чтобы подколоть.

– Значит, не разыгрываешь.

– Нет, – отвечает Нолан чуть ли не с улыбкой.

– Блин.

– Именно что «блин».

– У вас там что-нибудь есть?

– Полицейская стрельба и убийство. Всего-то.

Эджертон ругается.

– Мне приехать?

– Ладно уж, спи дальше, – говорит сержант. – Мы справимся, а ты отработаешь в четверг. Я запишу.

– Спасибо, Родж. Я был готов поклясться, что у меня вторник и среда. Я был уверен.

– Сложно с тобой, Гарри.

– Да уж, прости.

– Иди обратно спать.

Через несколько часов, когда на группу снова свалятся дела, Нолан еще пожалеет о своем решении. Впрочем, сейчас у него есть все основания верить, что он дотянет до утра с двумя детективами. Макаллистер и Кинкейд уже вернулись из больницы вместе с раненым подозреваемым – тот входит с рукой на перевязи, – и уже ведут допрос в административном офисе. Судя по всему, дело пройдет, как ожидается. После получасовой дачи показаний самое искреннее желание жертвы – извиниться перед копом, который его ранил.

– Если бы мы встретились хоть ненадолго, я бы пожал ему руку.

– Сейчас это, пожалуй, не лучшая мысль, – говорит Кинкейд. – Он в расстроенных чувствах.

– Я это понимаю.

– Он очень расстроен, что выстрелил в вас, и все такое, сами понимаете.

– Я просто хочу, чтобы он знал…

– Мы ему передали, – отвечает Макаллистер. – Он знает, что вы приняли его за преступника.

В итоге Макаллистер разрешает подозреваемому позвонить с офисного телефона жене, которая в последний раз видела мужа полтора часа назад, когда тот отъехал на пять минут до круглосуточного видеопроката. Детективы сочувственно слушают, как бедолага пытается объяснить, что его ранили в руку, арестовали, обвинили в нападении на полицейского – и все это одно большое недоразумение.

– Мне придется ждать, пока меня отпустят под залог, – говорит он, – но я все объясню, когда вернусь.

Ни слова об обвинении в свя́зи с проституткой – и детективы заверяют, что у них нет причин ломать ему брак.

– Просто сами проследите, чтобы она не приходила в суд, – говорит Кинкейд. – Если получится, то, скорее всего, все кончится хорошо.

Молодой полицейский пишет в кабинете Д’Аддарио собственный рапорт о происшествии, последовав совету главы своего района добровольно дать показания. По закону, после попытки принудить сотрудника полиции к даче показаний они неприемлемы в суде – прокуроры разрешают детективам разве что о них попросить. Однако со времен расследования на Монро-стрит полицейский профсоюз рекомендует принципиально не соглашаться на дачу показаний – политика, которая в перспективе наверняка еще аукнется. В конце концов, если детектив из убойного может спасти сослуживца, он спасет его без колебаний; но когда коп отказывается объясняться, он просто напрашивается на расследование большого жюри. Впрочем, в эту ночь майор из Западного убедил своего подчиненного согласиться на допрос и тем самым дал детективам свободу маневра.

Рапорт полицейского сходится с показаниями подозреваемого: сбитый, он упал на капот и так проехал пару метров, затем выпустил одну пулю через лобовое стекло. Допрос проститутки дает дополнительное подтверждение. Правда, видела она, по ее словам, мало, поскольку в момент происшествия ее поле зрения было несколько ограничено.

Медленно, но верно под гул текстового процессора Ким Кордуэлл начинает складываться пятистраничный отчет. Прочитав черновик, Д’Аддарио помечает карандашом пару правок и предлагает перефразировать несколько важных мест. Когда речь заходит об отчетах в связи с полицейской стрельбой, Д’Аддарио – истинный мастер своего дела: за восемь лет он наловчился предвидеть вероятные вопросы начальства. Такой рапорт, когда к нему приложит руку лейтенант, уже вряд ли пойдет вниз. Может, на парковке применение оружия могло показаться некомпетентным и избыточным, но в финальной версии выглядит как положено.

Нолан следит за документооборотом и снова успокаивает себя, что они справятся и без Эджертона и что даже лучше дать Гарри загрузку на полную ночь, чем вызывать его в центр через два часа после начала смены.

Но еще через два часа, когда ситуация начинает исправляться, телефон звонит опять – на этот раз с вызовом на огнестрел в западной стороне города, на Северной Арлингтон-авеню. Кинкейд бросает последние отчеты по полицейской стрельбе недописанными, хватает ключи от «кавалера» и проезжает двадцать-тридцать кварталов, чтобы увидеть, как восходит солнце над мертвым подростком, вытянувшимся на белом асфальте заднего переулка. Стопроцентный худанит.

Когда немногим позже семи начинают прибывать детективы дневной смены, они находят офис на осадном положении. Нолан – за пишмашинкой, печатает отчет для журнала, пока его свидетели дожидаются транспорта обратно до Восточного района. Макаллистер – за ксероксом, копирует и подшивает свой опус о полицейской стрельбе для всех, кто выше звания майора. Кинкейд – в аквариуме, терзает трех жителей Запада, которым очень не хочется идти свидетелями по убийству из-за неуважения, произошедшему у них на глазах.

Макаллистер умудряется сбежать чуть позже восьми, но Кинкейд с Ноланом заканчивают работу уже во второй половине дня, ожидая в бюро судмедэкспертизы, когда осмотрят и вскроют их покойников. Они ждут вместе в стерильном сиянии коридора у прозекторской – и все же после этой смены они не вместе.

Яблоко раздора – снова Эджертон. Ранее Кинкейд слышал звонок Нолана пропавшему детективу; не будь он по колено в свидетелях и отчетах о происшествии, вспыхнул бы прямо там, не сходя с места. Он уже несколько раз был готов накричать на Нолана, но теперь, оказавшись с ним наедине в подвале на Пенн-стрит, он слишком устал для споров. Пока что он удовлетворяется горькой мыслью, что ни разу за всю карьеру не забыл, когда его, блин, ждут на службе.

Но Кинкейд еще выскажет наболевшее – тут можно не сомневаться. Атмосфера компромисса, дружеские подколки, неохотное признание попыток Эджертона чаще выезжать на вызовы – к черту все это, если спросить Дональда Кинкейда. Хватит с него. Хватит с него Эджертона, Нолана и всей гребаной группы. Тебя ждут на службе в 23:40 – изволь явиться в 23:40, не позже. Тебя ждут на смену в четверг – изволь явиться в четверг. Он отдал этому департаменту двадцать два года жизни не для того, чтобы мириться с такой херней.

Роджер Нолан, если честно, просто не хочет больше об этом слышать. В его представлении Эджертон – хороший человек, который трудится над делами старательнее некоторых, а кроме того, он снова раскрывает убийства. Ну да, думает Нолан, время от времени Гарри витает в облаках. Ну перепутал он смены. И что теперь? Заставить написать объяснительную по форме 95, почему он такой космонавт? Может, лишить пары дней отпуска? А смысл? Эта хрень не помогала в патруле – и явно не поможет здесь, в убойном. Все помнят, как начальник потребовал от Джея Лэндсмана объяснительную, почему он опоздал на смену. «Я опоздал, – написал Лэндсман, – потому что, когда выходил на работу, перед моим домом припарковалась немецкая подлодка». Таков убойный, к лучшему или худшему, и Нолан не собирается публично высечь одного детектива, только чтобы полегчало другому.

Золотая середина исчезла. На следующее утро Кинкейд обуздает свой гнев и смолчит. И Эджертон отделается от него только замечанием вскользь, когда оба заступят на смену в пятницу.

– У меня даже нет претензий к Гарри, – говорит Кинкейд остальным детективам. – А вот к Роджеру у меня вагон и маленькая тележка претензий за то, что не стукнул кулаком по столу.

Но в следующие дни гнев Кинкейда раскаляется добела, и остальным – Макаллистеру, Гарви, даже Боумену, часто встававшему по этому вопросу на его сторону, – хватает соображения не сыпать соль на рану. В конце концов неизбежный взрыв происходит на смене с четырех до двенадцати – в следующий выходной Эджертона. Эта смена целиком состоит из воплей и мата, обвинений и контробвинений, а заканчивается тем, что Нолан и Кинкейд орут друг на друга в главном офисе, разряжая все стволы в такой перестрелке, что после нее собирать уже нечего. Нолан четко дает понять, что считает проблемой самого Кинкейда, советует не лезть не в свои дела и вдобавок обвиняет в том, что он сам плохо и мало работает по собственным убийствам. Да, действительно, у Кинкейда за последние два года накопилось немало незакрытых расследований, но, справедливости ради, сам Нолан озвучивает критику, которую не хочет слышать ни один детектив-ветеран. Дональд Кинкейд решился: стоит открыться вакансии в любой смене – ноги его здесь не будет.

Группа Роджера Нолана, в которой уже больше года видны линии разлома, теперь окончательно распадается на части.

8

Виды, звуки, запахи – подвал на Пенн-стрит не может сравниться ни с чем другим в представлении детектива. Даже места преступлений, самые дикие и жестокие, бледнеют по сравнению с процессом вскрытия и осмотра убитых: это поистине странное зрелище.

У этой резни есть цель, в кровавом препарировании человека есть ценность для следствия. Отстраненный и рациональный разум понимает юридическую необходимость патологоанатомического исследования, но реальность процесса все равно поражает. Для той части детектива, которая зовет себя профессиональной, кабинет судмедэксперта – это лаборатория. Но для другой части, существующей в суровых, но все же человеческих категориях, это натуральная бойня.

Аутопсия ставит в происшествии абсолютную точку. На месте преступления жертвы, безусловно, мертвы, но в момент аутопсии они становятся для детектива чем-то большим – или меньшим. В конце концов, одно дело, когда следователь эмоционально отстраняется от трупа в центре загадки. Но совсем другое – видеть, как этот же труп потрошат, как эта бренная оболочка превращается в набор костей, сухожилий и жидкостей, словно автомобиль, с которого снимают хром и боковые панели перед отправкой в утилизатор. Даже детективу убойного – человеку закаленному – приходится перенести немало вскрытий, прежде чем смерть действительно становится чем-то привычным и знакомым.

Для детектива убойного бюро судмедэкспертизы – это и юридическая формальность, и источник вещдоков. Отчеты о вскрытии лежат в основе следствия просто потому, что в любом убийстве сначала необходимо доказать, что жертва умерла из-за человеческого вмешательства, а не по каким-то другим причинам. Но помимо этого базового требования, часто от навыков умелого патологоанатома зависит разница, примут ли несчастный случай за убийство или – что не менее опасно – объяснят убийство случайными или естественными причинами.

Патологанатому каждое тело рассказывает историю.

Дайте медэксперту огнестрельное ранение – и он сможет определить по количеству и расположению копоти, пороховых зерен и другим следам, была ли выпущена пуля в упор, с близкого расстояния или с расстояния больше 60–75 сантиметров. Более того, хороший хирург посмотрит на рваные края входного отверстия и определит приблизительную траекторию пули. С ранением из дробовика тот же патологоанатом может считать характер дроби и оценить приблизительное расстояние между стволом оружия и целью. По выходному отверстию медэксперт скажет, лежала ли жертва на полу, сидела ли в кресле, стояла или – если у пояска раны есть осаднение – прижималась к стене. А в случае нескольких ранений хороший патологоанатом скажет не только, какое из них стало смертельным, но и, во многих случаях, их последовательность, а также какие раны получены еще при жизни, а какие – посмертно.

Дайте тому же врачу ножевое ранение – и узнаете, на одной стороне лезвие у ножа или на двух, с серрейтором он или без. И если удар глубокий, медэксперт посмотрит на следы от рукоятки и назовет длину и ширину орудия убийства. Затем ранения тупыми предметами: вашу жертву сбила с ног машина или свинцовая труба? Этот младенец упал в ванную – или его забила нянька? Так или иначе, у помощника медэксперта найдется ключ ко всем тайнам тела.

Но хоть патологоанатом может определить, совершено ли в этом случае убийство, и может предоставить основные сведения о том, как было совершено преступление, он редко, если вообще когда-либо, способен провести детектива от того, как это произошло, к тому, кто это сделал. Слишком уж часто мертвец предстает перед детективом не более чем сосудом, лишенным жизни неизвестной стороной в присутствии неизвестных свидетелей. Дальше патологоанатом может перечислить всевозможные факты: траектории пуль, последовательность нанесения ран, расстояние между стрелком и жертвой – но это не будет значить ровным счетом ничего. Без свидетелей результаты вскрытия – просто вода для внутренних отчетов. Без подозреваемого медицинскими фактами не опровергнешь и не подтвердишь сведения, полученные в допросной. И пусть врач абсолютный профи в ранениях, пусть извлечет из тела все осколки свинцовой или медной оболочки, – все это не имеет смысла, если отсутствует пистолет для баллистической экспертизы.

В лучшем случае вскрытие предоставляет информацию, благодаря коротой следователь может оценить правдивость показаний свидетелей и подозреваемых. Вскрытие показывает, что точно произошло в последние мгновения жизни жертвы. А еще показывает, что произойти никак не могло. В редких счастливых случаях в карьере детектива эти мелочи на что-то да влияют.

Следовательно, исследование патологоанатома – несамостоятельный процесс, существующий в сочетании со всем, что детектив и так узнал на месте преступления и в ходе допросов. Помощника медэксперта, уверенного, что причину и род смерти во всех случаях можно определить благодаря одному только осмотру тела, ждет большое разочарование. Лучшие патологоанатомы начинают с чтения полицейских рапортов и просмотра фотографий, снятых на «инстаматик» сотрудниками непосредственно на месте преступления. Без этого контекста посмертное вскрытие – бесполезное занятие.

Из-за того же контекста в прозекторской обычно требуется присутствие детектива. В идеале врач и коп делятся сведениями и оба выходят, пополнив свои копилки знаний. Однако в их отношениях часто возникают трения: врачи говорят на языке науки, а детективы – на языке улицы. Пример: патологоанатом не находит следов спермы или разрыва влагалища и заключает, что жертва, обнаруженная голой в Друид-Хилл-парке, не изнасилована. Зато детектив знает, что многие насильники не могут эякулировать. Более того, жертва подрабатывала проституцией и была матерью трех детей. Ну и что, что нет разрыва? И наоборот, детектив смотрит на тело с ранением грудной клетки в упор, вторым ранением головы в упор и множественными синяками на туловище и решает, что имеет дело с убийством. Но два ранения еще не противоречат самоубийству. Патологоанатомы регистрировали случаи, когда человек, желающий наложить на себя руки, несколько раз стрелял себе в грудь или голову без результата – может, отдергивал в последнюю секунду руку, может, первые ранения оказывались несмертельными. Аналогично с синяками на груди – они могут казаться делом рук нападавшего, но появиться из-за усилий родственников, которые, услышав выстрелы, ворвались в комнату и приступили к закрытому массажу сердца. Нет предсмертной записки? А правда в том, что в 50 или даже 75 процентах случаев самоубийство не сопровождается никакой запиской.

Отношения детектива и медэксперта неизбежно являются симбиотическими, но периодические трения между дисциплинами порождают свои стереотипы. Детективы искренне верят, что каждый патологоанатом выходит из медвуза с книжным мышлением, имеющим лишь случайное сходство с тем, что творится в реальном мире. Получается, врача-новичка сначала надо еще «разносить», как новую кобуру. Точно так же патологоанатомы считают подавляющее большинство детективов убойного без пяти минут патрульными – безграмотными и далекими от науки. Чем меньше у детектива опыта, тем легче принять его за профана в искусстве расследования смерти.

Пару лет назад Дональд Уорден и Рич Гарви присутствовали в прозекторской по поводу убийства из дробовика как раз в тот момент, когда Джон Шмялек, старший медэксперт Мэриленда, вышел на дневной обход с группой ординаторов. Шмялек совсем недавно попал в Балтимор через Детройт и Альбукерке, и потому, скорее всего, считал Уордена не более сведущим в науке, чем любого другого следователя из полиции.

– Детектив, – спросил он Уордена перед своей группой, – вы можете сказать, это входные отверстия или выходные?

Уорден посмотрел на грудь мертвеца. Обычное правило огнестрела – «маленькое входное – большое выходное», но с 12-м калибром и входные могут быть устрашающего вида. При выстреле с близкого расстояния сложно сказать наверняка.

– Входные.

– Это, – обернулся Шмялек к ординаторам с наглядным доказательством несовершенной натуры детектива, – выходные отверстия.

Гарви наблюдал, как медленно закипает Здоровяк. В конце концов, это дело Шмялека – отличать входные от выходных, а дело Уордена – найти, кто их, собственно, проделал. При этой разнице в точках зрения чтобы детектив и патологоанатом сработались, часто требуется несколько месяцев и с десяток трупов. Например, после той первой встречи прошло много времени, прежде чем Уорден признал, что Шмялек – хороший врач и следователь. И врач столько же осознавал, что перед ним не просто бедный белый оболтус из Хэмпдена.

Поскольку в любом деле, где есть подозрение на убийство, обязательно заключение медэксперта, посещение прозекторской давно и прочно вошло в ежедневный маршрут балтиморского детектива. В любое утро на Пенн-стрит можно встретить сотрудника полиции штата, который занимается утопленником из Западного Мэриленда, или детектива из округа Принс-Джордж с делом о наркотиках в вашингтонском пригороде. Но балтиморские копы из-за высокого уровня городского насилия превратились в настоящих завсегдатаев бюро, и в результате отношения ветеранов полиции и опытных патологоанатомов со временем стали тесными. На взгляд Шмялека – даже слишком.

Шмялек приехал в Балтимор с уверенностью, что бюро пришлось как минимум частично пожертвовать статусом независимого учреждения из-за очевидной связи с отделом убийств. Детективы – особенно городские – имели слишком большое влияние на вердикты о роде смерти, слишком большой вес в решении о том, что считать убийством, а что – естественной смертью.

До появления Шмялека в прозекторской действительно сложилась неформальная обстановка. Там периодически делились кофе и сигаретами, а некоторые детективы даже заглядывали с утра в субботу с ящиком-другим пива, угощая врачей и помогая им отвлечься от наплыва клиентов на выходных, который всегда начинался с насилия в вечер пятницы. В те деньки розыгрыши и черный юмор считались традицией утренних обходов. Особенно отличился Дональд Стайнхайс, детектив из смены Стэнтона, уже давно научившийся подобию чревовещания, и немало медэкспертов или ассистентов медлили перед вскрытием, услышав жалобу мертвеца на слишком холодные руки.

Но все-таки у этой многолетней непринужденности были и минусы. Например, Уорден припоминает, как приходил в прозекторскую и встречал бардак и неорганизованность; иногда в выходные, если были заняты все металлические каталки, тела раскладывали прямо на полу. Вещдоки нередко терялись, часто возникали сомнения в целостности трасологических улик – когда детективы не знали, откуда взялись волосы и волокна ткани на теле: с места преступления или из местного холодильника. И что, на взгляд Уордена, важнее, к мертвым просто проявляли в разы меньше уважения.

Шмялек покончил со всем этим, объявив кампанию за независимость учреждения и улучшение условий, хотя при этом он подорвал панибратский дух Пенн-стрит и сделал процесс гораздо менее веселым. Словно подчеркивая профессионализм бюро, он требовал, чтобы к нему обращались не иначе как с приставкой «доктор», и не терпел, чтобы бюро даже в обычных разговорах называли моргом. Во избежание конфликтов детективы научились называть Пенн-стрит – по крайней мере, в присутствии Шмялека, – офисом главного судмедэксперта. Подчиненные, привыкшие к менее формальному общению, многие из которых были талантливыми патологоанатомами, накликали себе на головы гнев нового начальника, – как и другие детективы, не почуявшие, куда ветер дует.

Войдя однажды в прозекторскую, Дональд Уолтемейер неосмотрительно пожелал доброго утра всем упырям в мясницкой. После чего Шмялек предупредил остальных детективов: если Уолтемейер будет продолжать в том же духе, то только со старательно открученной головой. Они не упыри, объявил Шмялек, а врачи; это не мясницкая, а бюро судебно-медицинской экспертизы. И чем раньше Уолтемейер это усвоит, тем радостнее заживет. В итоге мнение детективов о режиме Шмялека разделилось: бюро действительно во многих отношениях стало организованнее и профессиональнее; с другой стороны – как же раньше было здорово выпить с утреца пива с доктором Смитом, слушая, как мертвые говорят голосом Стайнхайса.

Конечно, уже само применение критериев комфортности и «прикольности» к прозекторской – избыточное доказательство необычной и стойкой психики человека из убойного. Но для детективов чем страшнее зрелище, тем больше нужно отстраниться, а Пенн-стрит даже в лучшие дни – зрелище еще то. На самом деле немало детективов в первые пару посещений чуть ли не рвало, а двое-трое не постыдятся признаться, что временами им там до сих пор неуютно. Кинкейду все нипочем, пока не попадется гнилой труп, и тогда он первый выбежит из дверей погрузочной платформы. Боумен держится молодцом, пока не вскроют череп, чтобы извлечь мозг: его тревожит не столько вид, сколько резкий хруст кости. Рику Джеймсу до сих пор не по себе, когда на столе ребенок или младенец.

Но за исключением отдельных тяжелых моментов, рутина в бюро для детектива – именно что рутина. Любому следователю, проработавшему в отделе больше года, настолько часто приходилось быть свидетелем вскрытия, что этот процесс стал абсолютно привычным. Если бы им необходимо было это сделать, то полсмены наверняка смогли бы взять в руки скальпель и разделить труп на части, не зная при этом, что именно они ищут.

Начинается процедура с внешнего осмотра тела – не менее важного, чем само вскрытие. В идеале тела прибывают на Пенн-стрит в том же состоянии, в каком лежали на месте преступления. Если жертва одета, то она остается одетой, и саму одежду тоже внимательно осматривают. Если есть признаки борьбы, то руки жертвы еще на месте преступления завернут в бумажные пакеты (в целлофановых выступает конденсат, когда позже тело извлекают из холодильника), чтобы сохранить волосы, волокна ткани, кровь или кожу под ногтями и между пальцами. Далее, если место преступления находится внутри дома или другом месте, где возможно найти трасологические улики, помощники медэксперта перед вывозом тела завернут его в белую простыню.

В начале внешнего осмотра тело достают из холодильника и взвешивают, потом перевозят на металлической каталке под потолочную фотокамеру, чтобы зафиксировать состояние перед вскрытием. Затем тело везут в зону вскрытия – длинное помещение из керамической плитки и металла, где могут проводиться шесть осмотров одновременно. В балтиморском бюро, в отличие от многих других, нет закрепленных на потолке микрофонов, чтобы озвучивать процесс вскрытия для дальнейшей расшифровки. Врачи периодически делают заметки сами – для этого на ближайшей полке есть планшеты и шариковые ручки.

Если жертва одета, патологоанатом сопоставит дырки и прорехи в каждом предмете одежды с соответствующими ранениями: это не только помогает подтвердить, что жертва убита предполагаемым способом – а хороший патологоанатом отличит тело, одетое после убийства, – но и в случае огнестрела саму одежду позже можно обследовать визуально или при помощи химических средств на предмет продуктов выстрела.

После предварительного осмотра одежды каждый предмет снимают – аккуратно, чтобы сохранить трасологические улики. Здесь, как и на месте преступлений, точность предпочтительнее скорости. Например, пули и их фрагменты часто выходят из тела, но застревают в ткани, и если раздевать жертву медленно, то их можно обнаружить.

В случаях с подозрением на изнасилование во внешний осмотр входит тщательный поиск внутренних травм, а также вагинальный, оральный и анальный мазок, потому что по сперме, найденной на вскрытии, позже можно определить преступника.

Есть трасологические улики и на руках жертв. После борьбы или изнасилования на обрезках ногтей находят фрагменты кожи, волосы или даже кровь нападавшего. Если в борьбе применялся нож, то на руках можно увидеть защитные ранения – ровные порезы, часто сравнительно небольшие. Если жертва стреляла, особенно из оружия крупного калибра, то это подтвердит химическая экспертиза на предмет следов бария, антимония и свинца на тыльных сторонах ладони. Еще от осмотра рук часто зависит разница между вердиктами об убийстве или самоубийстве: в 10 процентах случаев самонанесенных огнестрельных ранений на руке, спустившей курок, будут капли крови и частички ткани – «брызги» из раневого канала.

Как детектив пытается разглядеть, что на месте преступления не так, а чего нет вовсе, так же проводит вскрытие и патологоанатом. Любая отметина, ранка, необъяснимая травма аккуратно фиксируются и осматриваются. По этой причине врачей в больничной реанимации часто инструктируют не убирать катетеры, шунты и другие инструменты медицинского вмешательства, чтобы патологоанатом отличил физические изменения при попытке спасти жертву от произошедших ранее.

После внешнего осмотра начинается собственно вскрытие: патологоанатом делает скальпелем Y-образный разрез на груди, потом прорезает ребра электропилой и удаляет грудину. В случае проникающих ранений врач прослеживает раневые каналы через все слои тела, фиксируя траекторию пули или направление лезвия на протяжении всего канала, а в случае огнестрельного ранения – пока входное отверстие не соотносится с выходным или пока снаряд не извлекается из тела.

Далее раны оцениваются по вероятному эффекту на жертву. Сквозное ранение в голову приводит к летальному исходу немедленно, но какая-то другая рана – например, выстрел в грудь, пробивший легкое и полую вену, – может привести к смерти только через пять-десять минут. Исходя из этого, патологоанатом может предположить, какие действия были физиологически возможны после нанесения раны. Впрочем, это всегда игра в угадайку, потому что жертвы огнестрела не демонстрируют такого же надежного и предсказуемого поведения, какое нам показывают в кино и по телевидению. К сожалению для детективов, часто тяжело раненый человек отказывается сузить место преступления, просто свалившись от первого же выстрела, чтобы спокойно дождаться скорой или труповозки.

Нагляднее всего искажающий эффект телевизора и поп-культуры заметен в тесных отношениях пуль и тел. Голливуд вещает нам, что «Saturday Night Special» может сходу уложить на землю, а вот баллистики знают, что ни один снаряд, не считая артиллерийского, не способен сбить человека с ног. Независимо от веса, формы или скорости пули и независимо от калибра оружия, из которого она была выпущена, пуля слишком маленькая, чтобы опрокинуть. Имей снаряды такую силу, по законам физики и нападающего отбросило бы после выстрела так же. Даже с самым большим огнестрельным оружием этого не происходит..

На самом деле пуля останавливает человека двумя способами: либо задев головной или спинной мозг и непосредственно повредив центральную нервную систему, либо повредив сердечно-сосудистую систему, лишая мозг крови и постепенно приводя к смерти. В первом случае результат немедленный, хотя способность среднего стрелка намеренно попасть в головной или спинной мозг в основном ограничена везением. Второй сценарий развивается куда дольше, потому что крови в человеческом теле чертовски много. Даже при огнестрельном ранении в сердце крови хватает, чтобы снабжать мозг кислородом от десяти до пятнадцати секунд. Хотя в целом популярный стереотип о том, что люди после ранения падают, обоснован, эксперты утверждают, что происходит это не по физиологическим причинам, а из-за условного рефлекса. Те, в кого стреляют, сами верят, что должны немедленно упасть, вот и падают. Доказательство – в обратном: не счесть случаев, когда люди – часто с заторможенным наркотиками или алкоголем мышлением, – получают несколько смертельных ранений и все же, несмотря на их тяжесть, продолжают в течение долгого периода времени убегать или сопротивляться. Пример – перестрелка в Майами 1986 года между агентами ФБР и двумя подозреваемыми в ограблении банка: целая битва, в ходе которой погибли оба подозреваемых и два агента, еще пятеро агентов получили ранения. Позже патологоанатомы установили, что один из стрелков получил смертельное ранение в сердце в первые же минуты стычки, но сохранял подвижность еще около пятнадцати минут, отстреливаясь и пытаясь завести две машины. Люди с пулями внутри, даже с большим количеством, не всегда оправдывают ожидания.

Как, кстати говоря, и сами пули. Проникнув внутрь, кусочки свинца тоже ведут себя непредсказуемо. Для начала пуля часто теряет форму. Экспансивные или плосконосые, как правило, расплющиваются о ткань; любые снаряды могут разбиться о кости. Также большая часть снарядов меньше вращаются и сверлят, встречая сопротивление внутри тела, но больше рыщут и крутятся, разрушая по пути ткани и органы. Внутри тела пули теряют направление, рикошетят от кости и связок и меняют траектории. Это относится как к самым большим, так и к самым маленьким снарядам. На улице до сих пор в почете крупные стволы – 38-й, 44-й и 45-й калибры, – но скромный 22-й тоже заслужил свою репутацию. Любой пацан из Западного Балтимора вам скажет, что как только круглоносая пуля 22-го калибра попадает в тело, ее там носит, словно пинбольный шарик. И, кажется, у каждого патологоанатома найдется история о пуле 22-го, которая вошла в нижней левой части спины, пробила оба легких, аорту и печень, напоследок сломала пару верхних ребер и вышла в верхней правой части плеча. Спору нет, тому, в кого попали из 45-го калибра, несладко от прошившего его здоровенного куска свинца, но в случае удачного попадания из 22-го несладко уже от того, что мелкая сволочь задерживается на гран-тур.

В большинстве крупных городов судмедэксперты ищут эти крошечные осколки металлического сплава, выбирающие самые неожиданные направления, с помощью флюороскопа или рентгена. В Балтиморе эти технологии есть и периодически применяются в ситуациях, когда попытка извлечения осложняется множественными ранениями или фрагментацией. Но в основном ветераны Пенн-стрит находят большую часть пуль или осколков, не прибегая к аппаратам и полагаясь только на внимательный осмотр раневого канала и на понимание динамики пули внутри тела. К примеру, попав в череп, пуля может не пройти навылет, а срикошетить от точки, противоположной входной ране; это будет очевидно по отсутствию выходного отверстия. Но опытный патологоанатом держит в уме, что внутри черепа пули редко отлетают под острыми углами. Скорее наоборот: пуля врежется в кость и проскользит вдоль нее по длинной дуге, часто останавливаясь, зарывшись в нее, далеко от первоначальной траектории. Сплошная эзотерика, которую в идеальном мире никому знать не надо. Такова многолетняя мудрость прозекторской.

Продолжается процедура удалением грудины и осмотром внутренних органов. Весь органокомплекс в грудной полости, связанный между собой, вынимают как единое целое и размещают в стальных чашах в другом конце комнаты. Затем проводится аккуратное препарирование сердца, легких, печени и прочего, патологоанатом ищет признаки болезни или деформации, при этом прослеживая раневые каналы в поврежденных органах. После удаления органов оставшиеся следы от ран можно обнаружить в тканях спины и извлечь пули, засевшие в мышцах той области. С пулями и их фрагментами – критически важной категорией вещдоков – обращаются, разумеется, с величайшей осторожностью и достают их руками или мягкими инструментами, чтобы не поцарапать поверхность и не помешать дальнейшей баллистической экспертизе на предмет следов от нарезов.

На финальном этапе вскрытия патологоанатом электропилой распиливает череп по окружности, затем снимает крышку инструментом, напоминающем рычаг. После этого можно, взявшись за ушами, стянуть скальп на лицо, чтобы определить траекторию ранения головы и чтобы извлечь, взвесить и обследовать на наличие заболеваний мозг. Для наблюдателей, в том числе детективов, эта последняя стадия аутопсии – наверное, самая тяжелая. Визг пилы, хруст черепа от рычага, зрелище того, как лицо накрывается скальпом – ничто не делает мертвеца более безликим, чем когда само его лицо складывают, будто резиновое, словно все мы ходим по этой земле в грошовых хэллоуинских масках, которые можно вот так легко и равнодушно стянуть.

Завершается исследование сбором образцов телесных жидкостей – крови из сердца, желчи из печени, урины из мочевого пузыря, – на токсикологический анализ, чтобы выявить яд или измерить уровень алкоголя либо наркотиков. Чаще всего детектив запрашивает и второй образец крови, чтобы сравнить с кровью на месте преступления или на предметах, найденных при дальнейших обысках. Токсикологический анализ занимает несколько недель, как и нейтронно-активационный анализ на предмет продуктов выстрела – их проводят в лаборатории ФБР в Вашингтоне. Анализ ДНК – еще один метод опознания, появившийся в конце 1980-х, – достоверно сопоставляет образцы человеческого генетического кода в крови, коже или волосах и поэтому стал новым фронтиром криминалистической трасологии. Но на него не хватает средств ни в бюро медэкспертизы, ни в балтиморском департаменте. Когда это важно для дела и детектив подает запрос, образцы пересылаются в одну из частных лабораторий на контракте у мэрилендских властей, хотя задержка может занять вплоть до полугода – что долговато для важной улики.

А простая аутопсия может занять меньше часа – в зависимости от сложности случая и числа ранений. Закончив, помощник медэксперта возвращает внутренние органы в грудную полость, мозг – в череп и зашивает все разрезы. Затем тело отправляется в холодильник – ждать катафалк из похоронной конторы. Собранные вещдоки – образцы крови, мазки, обрезки ногтей, пули, фрагменты пуль, – отмечаются и упаковываются для детектива, который доставляет их в отдел вещдоков или в баллистическую лабораторию, обеспечивая порядок передачи и хранения.

Почему-то именно из-за своей эффективности со временем процесс впечатляет все меньше и меньше. Но даже самых закаленных детективов по-прежнему впечатляет до глубины души панорамный обзор комнаты для вскрытия – просто-таки Центральный вокзал безжизненности, конвейер человеческих тел на разных этапах сборки. В загруженное воскресное утро в коридоре перед секционкой могут стоять восемь-девять металлических столов, пока в холодильнике дожидаются своей очереди еще полдесятка тел. Находиться посреди накопившихся за ночь убийств и аварий, утоплений и сожжений, поражений током и самоубийств, передозировок и инфарктов всегда малость ошеломительно. Черные и белые, мужчины и женщины, молодые и старые – все заканчивают на Пенн-стрит без какого-либо общего знаменателя, не считая того, что их смерти являются официально необъяснимыми происшествиями в географических границах Штата Старой Линии[58]. Зрелище в кафельном помещении на выходных сильнее чего угодно напоминает детективу, что он работает на оптовом рынке.

Каждое посещение прозекторской заново подтверждает, как для детектива важен психологический буфер между жизнью и смертью, между горизонтальными телами на каталках и вертикальными – на ногах, между металлом. Тут стратегия проста и может быть представлена в следующем виде: «Мы – живы, вы – нет».

Это целая философия, религия, достойная собственных обрядов и ритуалов. Да, все мы идем долиной смертной тени, но все же мы дышим, смеемся и попиваем кофе из одноразовых стаканчиков, а вы лежите голые и опустошенные. Мы носим голубое и коричневое и спорим с врачом о матче «Ориолс» прошлым вечером, заявляя, что «Птахам»[59] не выиграть без еще одного звездного бэттера в составе. У вас одежда рваная и пропитанная кровью и вы совершенно свободны от всех мнений. Мы подумываем о завтраке в рабочее время; у вас изучают содержимое желудка.

Уже по одной этой логике мы имеем право на некое самодовольство, на некую дистанцию даже в тесных стенах прозекторской. Мы вправе прогуливаться среди мертвецов с напускной уверенностью, с неискренним остроумием, заверяя себя, что нас с ними по-прежнему разделяет величайшая пропасть. Мы не насмехаемся над пустыми оболочками на металлических койках с колесиками – но и не очеловечиваем их, не впадаем при их виде в излишнюю торжественность и мрачность. Мы можем смеяться, шутить и примириться со своим нахождением здесь, потому что сами будем жить вечно, а если и не будем, то, по крайней мере, избежим бесхозной смерти в штате Мэриленд. В своем уютном воображении мы умираем только со сморщенной кожей и в мягкой постели, с подписанным свидетельством от лицензированного врача. Нас не упакуют в мешок, не взвесят и не сфотографируют сверху, чтобы Ким, Линда или еще какая-нибудь секретарша из отдела преступлений против личности посмотрела на глянцевый снимок 8 на 10 и сказала, что одетым Лэндсман выглядел лучше. Нас не будут резать, сшивать и разбирать на образцы только для того, чтобы госслужащий отметил на казенном планшетике: сердце – слегка увеличенное, желудочно-кишечный тракт ничем не примечателен.

– Столик на одного, – говорит врач, вкатывая тело на свободное место в прозекторской. Бородатая шутка, но он ведь тоже живой и поэтому имеет право на шутку-другую.

Как и Рич Гарви, заметивший мужское тело с немалым мужским достоинством:

– О господи, не хотелось бы злить эту штуку.

Или Роджер Нолан, обративший внимание на случайную расовую дискриминацию:

– Эй, док, а что это белые уже на столе, а все черные дожидаются в коридоре?

– По-моему, здесь тот редкий случай, – философски отвечает врач, – когда черные не прочь пропустить белых вперед.

Только иногда завеса поднимается, и живые вынуждены честно взглянуть на мертвецов. Это случилось пять лет назад с Макаллистером, когда тело на металлическом столе принадлежало Марти Уорду, детективу из отдела наркотиков, убитому во время работы под прикрытием на Фредерик-стрит, когда сделка пошла не по плану. Тогда Уорд был напарником Гэри Чайлдса и одним из самых популярных детективов на шестом этаже. На вскрытие послали Макаллистера, потому что кому-то в отделе пришлось бы пойти в любом случае, а остальные были с Уордом более близки. Конечно, проще от этого никому не стало.

Детективы мыслят просто: если задумаешься об этом, если позволишь себе видеть людей, а не улики, то забредешь в странные и депрессивные края. Надо учиться поддерживать дистанцию, и для новых детективов это уже утвердившийся обряд посвящения. Новеньких оценивают по их готовности смотреть, как разнимают тело, а затем отправиться в ресторан «Пенн» на другой стороне Пратт-стрит, чтобы умять тамошнюю фирменную яичницу из трех яиц и пиво.

– Настоящее испытание для мужчины, – говорит Дональд Уорден, читая там меню однажды утром, – заключается в том, готов ли он заменить бекон этим отвратительным свиным рулетом.

Даже Терри Макларни – больше отстальных в отделе убийств претендующему на звание философа, – трудно видеть в прозекторской что-то кроме черной комедии. В свой черед пройтись по узкой грани между живыми и мертвыми он в основном ограничивает сострадание к телам на металлических столах многолетним и совершенно ненаучным интересом к их печени.

– Люблю находить самых опустившихся на вид людей, которые выглядят так, будто хлебнули лиха, – невозмутимо объясняет Макларни. – Если их вскрывают и печень твердая и серая, я в депрессии. Но если розовая и пухлая – я весь день хожу довольный.

Как-то раз Макларни присутствовал в прозекторской, когда вскрывали человека, о котором было известно, что, хотя у него не имелось болезней, он пил пиво каждый день.

– Я прочитал это и подумал, какого хрена. С таким же успехом я мог бы просто лечь на пустой стол и расстегнуть рубашку, – печально рассказывал Макларни.

Конечно, Макларни понимает, что от всего не отшутишься. Линия между жизнью и смертью не такая прямая и широкая, чтобы стоять на ней утро за утром и безнаказанно откалывать шутки, пока врачи орудуют скальпелем и ножом. В редкий момент и Макларни пытается найти слова, чтобы передать какие-то более глубокие чувства.

– За других не скажу, – говорит он однажды днем всем в отделе, – но всякий раз, когда приезжаю на вскрытие, я могу себя убедить, что Бог есть и он в раю.

– Из-за морга ты веришь в Бога? – удивленно переспрашивает Нолан.

– Ну, если не в раю, то там, куда отправляются душа или разум, когда умираешь.

– Рая нет, – заявляет Нолан собравшимся. – В морге достаточно оглянуться, чтобы понять: все мы просто мясо.

– Нет уж, – качает головой Макларни. – Я верю, что мы куда-то уходим.

– С чего вдруг? – спрашивает Нолан.

– Потому что когда вокруг лежит столько тел, замечаешь, что в них просто нет жизни, ничего не осталось. Они все такие пустые. Разглядываешь лица – и видишь, что они совершенно пустые…

– Ну и что?

– Ну и то, что куда-то ведь жизнь девается, правильно? Не просто исчезает без следа. Все куда-то уходят.

– И значит, души отправляются в рай?

– Эй, – смеется Макларни, – почему бы и нет?

Нолан улыбается и качает головой, позволяя Макларни унести свою светскую теологию невредимой. В конце концов, только живые могут обсуждать мертвых, и Макларни – живой, а они – нет. Уже в силу одного этого неопровержимого факта он имеет право выиграть в споре даже с самым слабым аргументом.

Пятница, 19 августа

Дэйв Браун направляет «кавалер» в квартал, залитый синим светом мигалок, и в общих чертах оценивает представшую картину.

– Чур, мое, – говорит он.

– Ну ты и правда говна кусок, – отзывается Уорден с пассажирского. – Может, еще ближе подъедешь?

– Эй, я уже решил.

– Может, еще спросишь, есть ли уже арестованный?

– Эй, – повторяет Браун, – я уже решил.

Уорден качает головой. Согласно протоколу, когда на вызов приезжают два детектива, одного выбирают старшим по делу раньше, чем об убийстве хоть что-то станет известно. Благодаря такому негласному договору сводятся к минимуму некрасивые ссоры, когда один детектив обвиняет другого в перехвате данкеров и отказе от худанитов. Дождавшись, когда место преступления покажется в поле зрения, Дэйв Браун прошел по самой грани правила, и Уорден, верный себе, это ему не спускает.

– Что бы там ни было, – говорит он, – помогать я тебе не буду.

– А я, блин, просил помогать?

Уорден пожимает плечами.

– Ты так говоришь, будто я уже видел труп.

– Все, удачи, – отвечает Уорден.

Браун хочет это убийство по одной простой причине – местонахождение места преступления, – но эта причина вполне уважительная. «Кавалер» сейчас стоит в квартале 1900 по Джонсон-стрит внизу Южного Балтимора, а низ Южного Балтимора – уже глубоко в Биллиленде. Биллиленд, раскинувшийся от Кертис-Бэй до Бруклина и от Южного Балтимора – через весь Пигтаун и Моррел-парк, – это признанная копами географическая сущность, отдельная субкультура и ареал обитания потомков тех, кто приехал из Западной Вирджинии и Вирджинии, сменив во время Второй мировой войны угольные шахты и горы на балтиморские заводы. К неудовольствию уже сложившихся здесь белых этнических групп, билли[60] наводнили ряды домов из красного кирпича и «Формстоуна» на южных окраинах города – и этот исход определил облик Балтимора не меньше, чем миграция черных на север из Вирджинии и обеих Каролин в ту же эпоху. В Биллиленде свои язык и логика, своя социальная структура. Билли проживают не в Балтиморе, а в Балмере; в основном из-за аппалачского влияния в белых районах города и появился гнусавый говор.[61] И хоть с появлением фтора даже самые прожженные билли с каждым поколением теряют все меньше зубов, им ничего не мешает по-прежнему считать свои тела девственными холстами для татуировщиков с Восточной Балтимор-стрит. Девушка-билли может вызвать полицию, когда ее парень швыряет ей в голову бутылку «Нэйшенл Премиума», но с тем же успехом сама может наброситься с когтями на патрульного из Южного, когда он приедет забрать ее мужчину.

Балтиморские копы в основном относятся к махровой билльности с тем же презрением и юмором, что и к махровой культуре гетто. Это отношение как минимум в чем-то доказывает, что презрение копа к ущемленным массам вызвано скорее классовым сознанием, нежели расизмом. Убойный отдел является наглядным примером – рабочая коалиция черных и белых детективов. Как Берт Сильвер спасена от огульной неприязни к женщинам-полицейским, так и Эдди Брауна, Гарри Эджертона и Роджера Нолана белые детективы считают особыми случаями. Если ты бедный, черный и твое имя попало в компьютер BPI, тогда ты йо, жаба и – в зависимости от степени Реконструкции[62] в мозгах копа – может, даже безмозглый ниггер. Но если ты Эдди Браун за соседним столом, или Грег Гаскинс в прокуратуре, или Клифф Горди за кафедрой окружного суда, или любой другой представитель классов налогоплательщиков, тогда ты – черный человек.

Та же логика относится к Биллиленду.

Пусть ты родом из тех же гор, что и весь Пигтаун, но одно это, по мнению копа, еще не делает тебя истинным билли. Вдруг ты простой белый пацан, который доучился до двенадцатого класса Южной старшей школы, нашел хорошую работу и переехал в Глен-Берни или Линтикам. Или вдруг ты как Дональд Уорден, который вырос в Хэмпдене, или как Дональд Кинкейд – с тягучим выговором и партаком на тыльной стороне ладони. И наоборот, если ты полжизни бухал в «B&O Тэверн» на Западной Пратт-стрит, а потом еще полжизни катался в суд Южного района и обратно за кражу, хулиганство, сопротивление аресту и хранение фенциклидина, тогда быть тебе в глазах балтиморского детектива билли-боем, реднеком и «белым мусором», городской деревенщиной, безмозглым тупиком генеалогии, рожденным на отмели пересыхающего генофонда. И если тебе не повезет перейти дорогу балтиморскому копу, он наверняка с радостью именно это тебе и скажет.

Балтиморские детективы могут и расходиться во взглядах на культуру билли, но все сходятся в одном: самое лучшее в расследовании убийства на белой стороне – не считая экзотичности, – то, что билли с ними говорят. Говорят на месте преступления, говорят в допросных, даже находят номер отдела убийств и тогда говорят по телефону. А на вопрос, хочет ли он остаться анонимным, хороший билли и вовсе отвечает – на хрена? Он называет свое настоящее имя, правильный адрес. Еще подкидывает рабочий телефон, имя и номер подружки и вообще все, о чем думал со времен девятого класса. Уличный кодекс – то правило гетто, по которому с полицией не говорят ни при каких мыслимых и немыслимых обстоятельствах, – в Биллиленде просто ничего не значит. Может, потому, что местные чувствуют в копах что-то от своих старых добрых корешей, может, потому, что высокодуховные билли так и не осваивают за жизнь ложь как вид искусства. Так или иначе, обычно у детектива на белом убийстве в Южном или Юго-Западном районах сведений даже больше, чем нужно.

Дэйв Браун, конечно, все это знает. А еще, окидывая взглядом синие мигалки вокруг места преступления, знает, что ему необходимо раскрытое дело, чтобы уравновесить неприятное покраснение на доске. На нем камнем висит пара глухарей, особенно убийство Клейвона Джонса, которое он не может раскрыть без свидетеля, сколько бы ни поступало анонимных звонков с именем подозреваемого. В обычной ситуации он бы закрыл глаза на юного Клейвона – не повезло так не повезло, – но возвращение Кори Белта из Западного района в спецгруппу по делу Джеральдин Пэрриш – тревожный звоночек для Брауна. Очевидно, Белт впечатлил Макларни во время дела Кэссиди, и теперь с превеликим удовольствием расследует с Дональдом Уолтемейером, постоянным напарником Брауна, убийства из-за страховки, на которые могут уйти месяцы.

Буквально вчера ночью Браун даже рискнул горько пошутить о своем положении. Засев в административном офисе за пишмашинкой в начале полуночной смены, он составил короткую жалобную записку и оставил в почтовом ящике Макларни:

Раз на горизонте появился офицер Кори («Я Суперзвезда») Белт, я решил представиться заново. До перевода в вашу группу я был обычным патлатым обкуренным гомосексуалом. Ваши знания, талант, навыки, любовь и доброта вылепили из меня детектива немалых достоинств. С учетом всего этого и теплых отзывов сослуживцев (Уорден: «Мудак никчемушный»; Джеймс: «Никогда не платит за себя в барах»; Эд Браун: «Я этого засранца даже не знаю») я хотел узнать о ваших взглядах на ПРОДОЛЖЕНИЕ моей работы в отделе. Ожидаю ответа с нетерпением.

С уважением (так же, как все мной пользуются), Дэвид Джон Браун, детектив, угрозыск? убойный? (навсегда – Боже, прошу).

Макларни обнаружил записку через час и зачитал вслух в комнате отдыха, хихикая над самыми подобострастными пассажами.

– Забавно, – объявил он в конце. – Из-за ничтожности и презренности.

Беды Фреда Черути не прошли мимо Брауна незамеченными, и он – по крайней мере, в своем воспаленном воображении, – чувствует, что будет следующим. На подъезде к Джонсон-стрит он приходит к выводу, что его вполне может спасти следственное приключение в Биллиленде.

– Ну, Браун, – говорит Уорден, вылезая с пассажирского сиденья, – посмотрим, что ты себе вытянул.

Она лежит ничком на гравии – бледная фигурка в полукруге патрульных машин. Невысокая, с прямыми темно-каштановыми волосами, майка без рукавов в красно-белую полоску задрана, раскрывая почти всю спину; белые вельветовые шорты разорваны сбоку, обнажая ягодицы. Бежевые трусики, тоже порванные с левой стороны, стянуты до коленей, в нескольких метрах от правой ноги лежит одна сандалия. На шее – толстое золотое ожерелье, на гравии по сторонам от головы – золотые кольца-сережки. При ближайшем рассмотрении одна сережка оказывается окровавленной – судя по порезу и запекшейся крови, вырвана. Рядом с телом рассыпаны монеты; из ее заднего кармана Уорден аккуратно выуживает 27 долларов банкнотами. Брюлики, деньги – если это ограбление, то далеко оно не зашло.

Дэйв Браун смотрит на Уордена, зная, что Здоровяк, может и нехотя, но все же оценивает картину.

– Сколько ей, по-твоему, лет, Дональд?

– Двадцать пять. Может, чуть старше. Пока не перевернули, точнее сказать не могу.

– Я бы сказал, двадцать пять – это перелет.

– Может быть, – Уорден наклоняется над телом. – Но я тебе озвучу свой первый вопрос.

– Дай угадаю. Где вторая сандалия?

– В точку.

Место преступления – гравийная стоянка, где разворачиваются дома-трейлеры и разгружаются доставки в ветшающий краснокирпичный склад на краю железнодорожного полотна «Чесси Систем». На восточной стороне стоянки припаркованы три грузовика, но их водители спали в кабинах, дожидаясь открытия склада, и ничего не видели и не слышали: что бы ни случилось, это случилось либо быстро, либо тихо, раз не разбудило их. Тело – на западной стороне стоянки, у склада, где-то в трех-пяти метрах от бетонной стены погрузочной платформы. Рядом стоит грузовой прицеп, загораживает вид с Джонсон-стрит.

Ее обнаружили двое подростков, которые живут в нескольких кварталах отсюда, когда выгуливали на рассвете собаку. Патрульные уже отправили обоих в центр, скоро их показаниями займется Макларни. Оба – билли до мозга костей, с татуировками «Харли-Дэвидсон» и парой приводов, но в их версии ничего не вызывает подозрений.

Пока Уорден беседует с криминалистом, Дэйв Браун начинает обход гравийной стоянки – от разгрузочной платформы до зарослей на краю полотна. Заскакивает на бетонную платформу, потом обходит по кругу здание склада. Сандалии нет. Проходит полтора квартала по Джонсон-стрит, заглядывая в придорожную канаву, потом возвращается на южный край стоянки, спрыгивает на полотно, обыскивает несколько десятков метров путей. Ничего.

К его возвращению криминалист уже забрал деньги и украшения, сфотографировал тело в изначальном положении и зарисовал место. Прибыли и помощники медэксперта с «полароидами», за ними – две телебригады, которые пристроились на въезде на стоянку и отсняли несколько секунд для полуденных новостей.

– Оттуда видно тело? – спрашивает Уорден, повернувшись к сержанту сектора.

– Нет. Прицеп загораживает.

Уорден кивает.

– Мы готовы? – спрашивает Браун.

– Давайте, – говорит старший помощник медэксперта, надевая перчатки. – Помедленнее.

Два сотрудника аккуратно переворачивают женщину на спину. Ее лицо – кровавая каша. Но больше врасплох застают черные следы шин, четко идущие наискосок по верхней левой части туловища и голове.

– Ого, – говорит Дэйв Браун. – Наезд.

– Ишь ты, – говорит Уорден. – Видимо, это уже другой коленкор.

Детектив идет к «кавалеру» за ручной рацией и включает общегородской канал.

– Шестьдесят четыре сорок, – говорит он.

– Шестьдесят четыре сорок.

– Я на месте убийства на Джонсон-стрит, здесь нужен специалист из отдела транспортных происшествий.

– Десять четыре.

Через полминуты на линии – сержант ОТП, объясняющий диспетчеру, что он вовсе не нужен на Джонсон-стрит, потому что там убийство, а вовсе не ДТП. Уорден слушает его с растущим раздражением.

– Шестьдесят четыре сорок, – перебивает он.

– Шестьдесят четыре сорок.

– Я знаю, что это убийство. ОТП мне нужно только для экспертизы.

– Десять четыре, – говорит сержант. – Буду через пару минут.

«Невероятно», – думает Уорден: наглядный пример рефлекса «не мое дело». Транспортный отдел занимается ДТП со смертельным исходом, включая наезды, поэтому не торопится кого-нибудь присылать, не желая влезать в лишнее дело. С чем-то похожим уже сталкивались в марте Макаллистер и Боумен, когда позвонили в отдел транспортных происшествий по поводу изувеченного тела на обочине Байон-авеню на Северо-Западе. Детективы обходили место происшествия в поисках хлопьев хрома и краски, а дорожник, напротив, старательно искал гильзы.

– Слыхал? – спрашивает Уорден чуть ли не с юмором в голосе. – Не собирался ехать, пока я четко не сказал, что это наше убийство.

Дэйв Браун не отвечает, погруженный в мысли об изменившемся сценарии. Наезд требует совсем другого подхода, хотя детективы не верят, что это несчастный случай. Для начала, тело – на пустой стоянке, в каких-то метрах от бетонной стены склада: трудно представить, чтобы машина разворачивалась на таком пятачке без причины. Еще важнее пропавшая сандалия. Будь покойная пешеходом, обычной жертвой наезда, разве сандалия не осталась бы на стоянке? Нет, рассуждают детективы, она не пешеход: она прибыла сюда на переехавшей ее машине, и велика вероятность, что она пыталась убежать, потеряв сандалию в салоне.

При ближайшем изучении тела Уорден замечает что-то наподобие отпечатков пальцев на обоих предплечьях. Ее схватили? Ее били перед тем, как убийца сел в машину и переехал ее напоследок? И сережки: они вырваны шиной или в ходе борьбы?

Освободившись от страха, что на него повесят дело, вскоре приезжает сержант ОТП и, осмотрев отпечаток шин на покойной, начинает вещать о радиальном узоре и множестве различий между марками. Дэйв Браун прерывает его лекцию, пока мозг совсем не расплавился.

– Как думаешь, на чем ее переехали?

– Трудно сказать. Но чаще всего такой узор встречается у спортивных машин. 280Z. «Камаро». Что-то такого плана.

– Не может быть что-то побольше?

– Может, и побольше, но я говорю – только в классе спортивных машин. Это похоже на высокотехнологичные шины, для авто с низкой посадкой.

– Спасибо, – говорит Уорден.

– Не за что.

Дэйв Браун приседает на корточки и приглядывается к отпечаткам.

– Никаких сомнений, что это убийство, Дональд, – говорит он. – Для меня – никаких сомнений.

Уорден кивает.

Но водители, спавшие в кабинах на другом конце стоянки, ничего не слышали, как и железнодорожники в конторе по ту сторону путей не помнят шума или света фар. Уорден беседует с сержантом сектора и узнает, что около четырех ночи – где-то за два часа до обнаружения тела, – на складе сработала пожарная сигнализация. На стоянку приехали машины из станций на Форт-Авеню и Лайт-стрит, убедились в отсутствии возгорания или дыма и уехали – предположительно, не заметив тела. Либо ее убили после четырех, либо труп переехало пол пожарного департамента. А вообще, размышляет Уорден, с них станется.

Из-за новостей о пожарной тревоге оба детектива понимают, что половину места преступления уже уничтожили. Если орудие убийства – автомобиль, то важны следы шин, и на грунтовых или гравийных стоянках их найти легко – при условии, конечно, что по ним не прокатится конвой пожарных машин, не говоря уже о полудюжине патрульных, причем каждая нарочно подъехала к телу чуть ли не вплотную. Можно будет целый месяц сопоставлять узоры, чтобы исключить все автомобили, побывавшие на стоянке. Надеясь на что-то попроще, Дэйв Браун осматривает белый цемент у погрузочной платформы и побитый металл мусорного контейнера на предмет свежих царапин и вмятин.

– Тут тесно, – говорит он с надеждой в голосе. – Вот было бы здорово, если бы он поцарапал корпус, пока разворачивался?

Это была бы манна небесная, но Браун даже во время своей реплики знает, что у него есть только одна улика – сам труп. И в зависимости от того, что случится в прозекторской через два часа, она тоже может быть не ахти какой. Вопреки его ожиданиям Джонсон-стрит оказывается глухим худанитом, а Биллиленд – не таким уж и прикольным местом.

Когда тело исчезает в кузове черного фургона, детективы проходятся до въезда на стоянку со стороны Джонсон-стрит, где за последние два часа собралась толпа зевак. Дэйва Брауна подзывает в сторонку девушка и спрашивает имя жертвы.

– Мы еще не знаем. Ее не опознали.

– Ей около сорока?

– Моложе. Думаю, намного.

Пока детектив с трудом сохраняет терпение, девушка медленно объясняет, что прошлой ночью ее тетя поздно ушла из дома на Южной Лайт-стрит и не вернулась.

– Мы еще не знаем, кто это, – повторяет Браун, протягивая визитку. – Если хотите, позвоните попозже, я смогу сказать больше.

Она берет визитку и открывает рот для нового вопроса, но Браун уже сидит за рулем «кавалера». Будь это обычная перестрелка, один детектив поехал бы на опознание и опрос родственников. Но это дело больше других зависит от вскрытия.

Браун заводит мотор и мчится по Южной Чарльз-стрит – 80 километров в час без видимых на то причин. Уорден бросает на него взгляд.

– Что? – спрашивает Браун.

Уорден качает головой.

– Да что? Я полицейский. Мне можно.

– Только не со мной в машине.

Браун закатывает глаза.

– Сверни к «Райт Эйд» на Балтимор-стрит, – говорит Уорден. – Сигары возьму.

Словно что-то доказывая, Браун снова давит на педаль и проезжает все красные светофоры в центре. На Калверт и Балтимор он встает во второй ряд перед магазином и выходит раньше, чем успевает среагировать Уорден. Отмахивается от него и через минуту возвращается с сигаретами своей марки и с мягкой пачкой «Бэквудс».

– Я взял тебе даже розовую зажигалку, как ты любишь. Большую.

Мирное подношение. Уорден смотрит на зажигалку, потом на Дэйва Брауна. Они оба – крупные мужчины, оба совершенно неприлично втиснуты в тесный салон двухдверного седана эконом-класса. Оба чувствуют давление, словно в консервной банке с человечиной, но комедийный потенциал от этого почему-то только растет.

– Говорят, нужно быть большим человеком, чтобы ходить с розовой зажигалкой, – говорит Браун. – Большим или близко знакомым с альтернативными образами жизни.

– Ты же знаешь, почему мне нужны большие, – отзывается Уорден, закуривая сигару.

– Потому что не можешь закуривать мелкими из-за толстых пальцев.

– Вот именно, – отвечает Уорден.

«Кавалер» скачет по выбоинам и лежачим полицейским в полуденном трафике Ломбард-стрит. Уорден выпускает дым в окно и смотрит, как из офисных зданий выходят на ранний обед секретарши и бизнесмены.

– Спасибо за сигары, – говорит он через пару кварталов.

– Не за что.

– И за зажигалку.

– Не за что.

– Но помогать тебе я все равно не буду.

– Знаю, Дональд.

– И водишь ты все равно хреново.

– Да, Дональд.

– И все равно ты говна кусок.

– Спасибо, Дональд.

– Доктор Гудин, – говорит Уорден, указывая на металлическую каталку перед дверью прозекторской, – эта ваша?

– Эта? – спрашивает Джулия Гудин. – А что, она с вашего дела?

– Ну, вообще-то старший следователь – детектив Браун. Я только для моральной поддержки.

Врач улыбается. Это низенькая женщина, даже субтильная, с коротко подстриженными светлыми волосами и очками в тонкой оправе. И, несмотря на солидность белого халата, молодая и как минимум слегка напоминает Сэнди Дункан. Проще говоря, Джули Гудин ни разу не похожа на патологоанатома, и, учитывая превалирующий стереотип, это, пожалуй, даже комплимент.

– А еще я здесь потому, – добавляет Уорден, – что Браун обещал угостить меня завтраком через дорогу.

Браун пронзает Уордена взглядом. Сигары. Зажигалки. Завтраки. «Старая ты скотина, – думает он, – может мне, сука, сразу ипотеку за тебя оплатить?»

Уорден отвечает ухмылкой, потом поворачивается обратно к патологоанатому, уже стоящей к детективам спиной. Она у металлической ванночки, режет органы клиента этого часа – черного мужчины средних лет с зияющей грудью, лежащего на каталке рядом с ней.

– Думаю, – говорит Уорден, – вы ужасно рады, что снова работаете со мной, да?

Джейн Гудин улыбается.

– У вас всегда интересные случаи, детектив Уорден.

– Интересные, значит?

– Всегда, – говорит она, снова улыбаясь. – Но до нее я дойду только через полчасика.

Уорден кивает и возвращается с Дэйвом Брауном в комнату для взвешивания.

– Спорим, она ужасно рада меня видеть.

– Это почему?

– Тиффани Вудхаус. Дело о младенце.

– Ах да.

Доктор Гудин не успела проработать на Пенн-стрит и пары месяцев, а у нее с Уорденом уже своя история. Или, скорее, катастрофа: это случилось три недели назад, после вызова из больницы Бон-Секур по поводу подозрения на жестокое обращение с ребенком, когда Уордена и Рика Джеймса в дальней смотровой встретило изувеченное тельце двухлетней малышки. Изначально Тиффани Вудхаус поступила с остановкой сердца, но когда специалисты скорой помощи ввели трубку в желудок ребенка, единственной жидкостью, которую они извлекли, оказалась застарелая кровь, оставшаяся после предыдущей травмы. Затем врачи заметили, что на ее лице и конечностях уже начинается трупное окоченение. Оба детектива обратили внимание на большой синяк на правой стороне лба и другие на плече, спине и животе.

Предполагая худшее, детективы привезли в убойный обоих родителей, а узнав, что в доме на Холлинс-стрит есть еще три ребенка, связались с департаментом социальных служб. Но на продолжительных допросах и мать, и отец настаивали, что понятия не имеют, кто мог причинить девочке такие увечья. Затем на новые подозрения натолкнула тринадцатилетняя дочь, упомянув, что за малышкой присматривал ее десятилетний двоюродный брат. Она сказала, что, находясь на втором этаже, услышала звук удара, а когда спустилась и спросила о шуме, мальчик ответил, что просто громко хлопнул в ладоши. После этого, по ее словам Уордену, она унесла Тиффани наверх, но девочка молчала и почти не двигалась. Она положила ее на диван и смотрела, как та засыпает.

Уордену и Джеймсу, понятно, очень хотелось потолковать с мальчиком, но он вдруг как сквозь землю провалился. У тети он проживал, потому что до этого сбежал из дома бабушки в Беннет-Плейс, а теперь сбежал и с Холлинс-стрит. Поэтому, когда на следующее утро Джулия Гудин приступила к вскрытию крошечного тельца, ей оставалось исходить только из показаний дочери и очевидных травм, включавших сильный удар по голове, вызвавший обильное кровоизлияние. Все это складывалось как минимум в предварительный вывод об убийстве – о чем вскоре и сообщили журналистам.

Но тем же утром десятилетку наконец нашли патрульные в переулке за домом его бабушки и привезли в убойный. Он дал показания в присутствии матери и прокурора из отдела по делам несовершеннолетних. По его словам, он находился наедине с Тиффани до часу дня, когда она заплакала. Он взял ее на руки, поиграл, пока она не затихла, потом положил на подлокотник в гостиной. Но, пока он смотрел телевизор, девочка упала и ударилась головой о велосипед, валявшийся на полу за креслом. Тиффани безудержно плакала, и мальчик выбежал на улицу в поисках двоюродной сестры. Но не смог ее найти и запаниковал. Тут вернулась тринадцатилетняя девочка, и вдвоем они увидели, что у Тиффани закатились глаза. Тогда они положили ее на пенорезиновый коврик в средней комнате и прислушались к булькающему звуку, исходящему из ее горла. Затем увидели, что Тиффани не дышит.

Они пытались привести ребенка в чувство – отчаянно и неуклюже, чем и объяснялись синяки на груди, спине и животе. Девочка задышала, ее положили на диван. Затем она снова перестала дышать, и ее снова пытались воскресить, на этот раз сбрызнув холодной водой. Потом вернули малышку в среднюю комнату и уложили рядом с ее одномесячным братом. Скорую они не вызывали.

Когда в тот же день допросили тринадцатилетнюю девочку, она раскаялась. До этого она соврала, испугавшись родителей, и по той же причине оба подростка не обратились за помощью. Скорую вызвали, только когда вернулись в восемь вечера с работы взрослые. Дети повели себя глупо, и история закончилась трагически, но, на взгляд Уордена, это никак нельзя назвать убийством.

Но бюро судмедэкспертизы в общем и Джулия Гудин в частности не поверили. Джон Шмялек, как старший патологоанатом, отметил, что травмы головы тяжелые – намного тяжелее, чем можно получить в результате падения с кресла. Однако Уорден поверил юному свидетелю, по описанию которого девочка завалилась с подлокотника вверх ногами прямо на металлический руль велосипеда. И когда детективы убедили Тима Дури из прокуратуры штата не предъявлять обвинение, Шмялек потребовал о встрече. Бюро судмедэкспертизы не изменит своих выводов, заявил он прокурору, и его беспокоит, что теперь сторонний наблюдатель может подумать, будто детективы нарочно заминают дело, чтобы не предъявлять десятилетнему подсудимому обвинение, которое невозможно доказать в суде.

Сложилась патовая ситуация, а проблема Гудин в ней была проста: судебный патологоанатом не может ошибаться. Никогда. Даже в предварительном выводе. Потому что по незыблемому правилу любая публично признанная ошибка эксперта в любой криминологической области – анатомии, трасологии, баллистике, ДНК, – становится добычей всех адвокатов города. Дайте хорошему защитнику палец, то есть спорное мнение эксперта, – и он откусит всю руку, выиграв с обоснованным сомнением. А уж смерть двухлетней девочки вероятнее других дел попадет в заголовки.

«Смерть девочки считается убийством, обвинения не выдвинуты», – объявили в «Сан». В статье процитировали Д’Аддарио: «У нас есть базовое понимание ситуации, но мы не можем со всей уверенностью сказать, что именно произошло в доме… Мы вынуждены придерживаться решения медэксперта».

Шмялек в противовес заявил, что объяснения подростков «не сходятся с характером травм… ребенок умер в результате чужих действий». Впрочем, медэксперт уступил в том, что теоретически смерть могла наступить в результате случайных действий, но наверняка сказать нельзя. В отчаянных поисках компромисса он аккуратно пояснил, что медицинский вывод об убийстве не обязан повлечь за собой уголовное обвинение. Ясность внесла представительница полицейского департамента, заявив журналистам: «Девочку не убили. Больше мне добавить нечего».

В общем и целом для Уордена дело Тиффани Вудхаус закончилось неудачно – бесповоротным выводом об убийстве, по которому никогда не предъявят уголовное обвинение. К тому же убойному пришлось договариваться с медэкспертами на глазах у общественности, и, оглядываясь назад, это было вполне в духе года, сложившегося у Уордена.

Теперь, спустя три недели, Здоровяк снова на Пенн-стрит с новым телом. И кто же ждет его в прозекторской, как не Джулия Гудин.

Детективы наблюдают, как их Джейн Доу[63] из Биллиленда отправляется под камеру во внешней комнате, и Уорден просит обратить особое внимание на отпечатки шин на левой руке и верхней части туловища. Через пятнадцать минут они следуют за жертвой в секционную, где внешний осмотр начинается на первом же освободившемся месте – так получилось, что это между жертвой пожара из Принс-Джорджа и жертвой ДТП с Фредерик.

Доктор Гудин предельно осторожна. После неразберихи с Тиффани Вудхаус она работает еще внимательнее. Медленно обходит труп, находя следы шин, синяки и подтеки, все видимые травмы. Отмечает их на верхней странице планшета, где изображены контуры женского тела. Аккуратно ищет трасологические улики на руках, потом берет анализ под ногтями, хоть и не видит признаков борьбы. Особое внимание уделяет щиколоткам и бедрам в поисках характерного следа от бампера, который укажет, что ее сбили в стоячем положении и потом переехали. Тоже ничего.

Уорден указывает на синяки от пальцев у плеч.

– Похоже, что ее сперва схватили? – спрашивает он. Гудин качает головой.

– На самом деле эти подтеки могли остаться уже после того, как ее переехала машина, – говорит она.

Уорден упоминает о сережках и клочках волос, найденных по сторонам от головы. Возможно ли, что их в ярости выдрал нападавший?

– Скорее всего, их вырвали колеса.

А рваные шорты? Рваные трусики? Нет, говорит Гудин, показывая, что они разорваны с одной и той же стороны – в самом слабом месте при наезде.

– Это тоже могли быть колеса.

Уорден вздыхает, отступает и смотрит на Брауна. Теперь оба видят, к чему все идет; с тем же успехом можно не мешать врачу работать и удалиться в ресторан «Пенн».

– Ну, – говорит Уорден, – мы тогда сгоняем через улицу и вернемся через полчаса.

– Лучше через час.

Уорден кивает.

«Пенн» в основном обеденное заведение – это семейный греческий ресторан, большая часть клиентуры которого – из больничного комплекса через дорогу. Декор помещения выполнен в бело-голубых тонах, много ламината и обязательных настенных росписей с Акрополем и Эгейским побережьем. Гиросы исключительные, завтраки – приемлемые, а пиво – холодное. Браун заказывает стейк с яичницей, Уорден – пиво.

– Вам какую прожарку? – спрашивает официантка.

– Он любит слабую, – улыбается Уорден.

Браун смеряет его взглядом.

– Давай-давай, Дэвид, закажи с кровью, тебя же ничем не проймешь.

– Средняя, – говорит Браун.

Уорден улыбается, официантка уходит на кухню. Браун смотрит на старшего детектива.

– Что думаешь?

– Прямо сейчас ставлю на то, что она не признает это убийством, – отвечает Уорден.

– Да уж после того, что она с тобой натерпелась, вряд ли, – саркастично говорит Браун. – Ты ее для всех нас испортил.

– Ну, блин…

Едят и пьют они в тишине. Доев стейк, Браун снова смотрит на Уордена.

– А знаешь, что я сделаю? – спрашивает он. – Свожу ее и покажу место преступления.

Уорден кивает.

– Как думаешь, поможет?

Уорден пожимает плечами.

– Я-то знаю, что это убийство, Дональд.

Браун допивает кофе и тушит вторую сигарету. В мае по плану клиники Джонса Хопкинса он урезал свой рацион до пары сигарет в день. Каждый раз, когда он кашляет, кажется, будто это измельчитель в раковине подавился ложкой.

– Готов?

– Ага.

Они переходят улицу, поднимаются по пандусу на погрузочную платформу, проходят мимо тяжелой двери камеры хранения гнилых трупов: самые тяжелые случаи осматривают отдельно, чтобы жизнь на Пенн-стрит была хоть сколько-то терпимой. Даже с погрузочной платформы все еще ощущается невероятное зловоние.

Джулия Гудин уже заканчивает. Как и ожидалось, она не находит на теле ничего, что определенно указало бы на убийство. Особенно важно отсутствие заметных кровоподтеков на ногах, говорит она. Велика вероятность, что женщина уже лежала на стоянке, когда ее переехали. На токсикологическую экспертизу уйдут недели, но и Гудин, и детективы догадываются, что алкоголь обязательно обнаружат, если еще и не наркотики вдобавок. В конце концов, это билли, найденная мертвой в воскресное утро; скорее всего, перед этим она заскочила в один-два бара. Нет ни спермы, ни признаков изнасилования.

Откуда нам знать, заявляет Гудин, что она не просто упала пьяной, после чего ее кто-то переехал? Что, если ее не заметили с грузовика и сдали назад к погрузочной платформе?

Уорден передает мнение дорожника о шинах, по которому выходит, что это был не грузовик. а спортивная машина.

– Если бы ее переехала фура, повреждений было бы больше, правильно? – говорит он.

– Сложно сказать.

Дэйв Браун напоминает о пропавшей сандалии. Если она упала пьяная, разве сандалия не нашлась бы рядом? Любопытная мысль, соглашается Гудин, но неубедительная – если жертва была пьяна, она могла потерять сандалию и в двух кварталах от места, где упала.

– Слушайте, если принесете мне что-то однозначное, я дам заключение об убийстве, – говорит она. – А сейчас у меня не остается другого выбора, кроме как оставить случай на рассмотрении.

В тот же день Дэйв Браун возвращается вместе с ней на Пенн-стрит для экскурсии по месту преступления, снова и снова утверждая, что безлюдная стоянка просто не подходит для обычного наезда. Гудин внимательно слушает, осматривается и кивает, но по-прежнему наотрез отказывается признавать смерть убийством.

– Мне все равно нужны фактические доказательства, – настаивает она. – Найдите что-нибудь неопровержимое.

Браун принимает поражение достойно и, хоть по-прежнему верит, что это убийство, отчасти понимает, почему дело должно остаться на рассмотрении. В конце концов, три недели назад Гудин завила об убийстве – и тут же появились новые улики; теперь те же самые ковбои просят ее о том же самом заключении без однозначных доказательств. Наверняка это убийство, думает Браун, но прямо сейчас пусть побудет как есть.

Тем не менее решение Гудин создает другую проблему: дело, по которому нет заключения судмедэксперта, на взгляд департамента полиции, – не убийство. А если это не убийство, его и на доске нет. А чего нет на доске, того не существует в природе. Если только старший следователь не расследует дело по собственной инициативе, велика вероятность, что оно забудется, как только детектива вызовут на следующее безусловное убийство. Если преступление и будет раскрыто, то только благодаря тому, что Дэйв Браун умудрится что-то раскопать, а Уорден, например, сильно сомневается в его способностях.

Вернувшись в офис, детективы узнают, что Макларни уже закончил первоначальные действия. Дело заведено, двое билли, нашедшие тело, дрыхнут после дачи показаний в аквариуме. И уже вызвали девушку, с которой Браун говорил на месте преступления: она услышала по сарафанному радио описание жертвы и говорит, что ее тетя подходит. Браун спрашивает об украшениях тети – и девушка описывает ожерелье и сережки. Он объясняет, что семье необязательно приезжать на Пенн-стрит для опознания – оно невозможно из-за травм лица. Где-то через час дактилоскопия подтверждает, что покойная – Кэрол Энн Райт, моложавая сорокатрехлетняя женщина, проживавшая менее чем в двух кварталах от места смерти. Мать пятерых детей, в последний раз родные видели ее в одиннадцать вечера в воскресенье, когда она пошла к Хановер-стрит, чтобы поймать машину до Южного отделения, где в обезьяннике сидит ее друг.

Еще до вечера Браун подтверждает, что жертва действительно ненадолго заглядывала в Южные камеры предварительного заключения, после чего отбыла в неизвестном направлении. А к вечеру вызывают ее семью – рассказать все, что знают. Оправдывая сокровенные надежды Брауна, добросовестный деревенский народ Южного Балтимора говорит и друг с другом, и с полицией, вываливая всевозможные релевантные факты и слухи.

Разматывая историю от конца к началу, Браун узнает, что вскоре после того, как по новостям дали описание жертвы, племяннице покойной позвонили друзья из «Хелен Голливуд Бара» на Бродвее, в Феллс-Пойнте. Барменша и администратор знали Кэрол и оба вспомнили, что она заходила под час ночи с неким Риком – парнем с длинными светло-каштановыми волосами и черной спортивной машиной.

Немного погодя семья звонит с новыми сведениями: до бара, вскоре после полуночи, Кэрол посетила подругу в Пигтауне, чтобы купить марихуаны. Браун и Уорден спускаются в гараж штаба и сначала едут на Южную Стрикер-стрит, где подруга подтверждает встречу, но говорит, что не разглядела водителя Кэрол, потому что он не выходил из машины. Вроде бы молодой и смазливый, с длинными светлыми волосами. Машина, по ее словам, синяя или зеленая. Может, синевато-зеленая. Точно не черная.

Тем же вечером в «Хелен» на Бродвее двое детективов узнают у посетителей и ночных работников еще пару деталей. Парень был со светлыми волосами, длинными и слипшимися, но слегка кудрявыми. И еще с усами. Такими как бы тонкими.

– Высокий? – спрашивает Браун барменшу. – Моего роста?

– Нет, – отвечает она. – Ниже.

– Где-то его роста? – он указывает на одного из посетителей.

– Может, еще чуть-чуть ниже.

– А машина?

Машина. Ничто не бесит Брауна и Уордена так, как разные описания машины, переехавшей Кэрол Энн Райт. Женщина на Стрикер-стрит говорит – синяя или зеленая малолитражка. Администратор бара говорит – черная и спортивная, с крышей «ти-топ» и круглым символом на капоте, как у 280Z. Нет-нет, говорит барменша: у нее дверцы открывались наверх, как крылья.

– Крылья чайки? – недоверчиво спрашивает Браун. – Как у «лотоса»?

– Я не знаю, как это называется.

– Вы уверены?

– Вроде бы да.

Ее показания трудно игнорировать, потому что она во время закрытия выходила на улицу и слушала, как подозреваемый рассказывает, что он механик, эксперт по трансмиссиям, и сам ремонтирует свою машину.

– Он ей ну очень гордился, – говорит она Брауну.

Но все-таки ей непросто поверить, что какой-то смазливый укурок по имени Рик рассекает по Южному Балтимору на заказном «лотосе» за 60 тысяч долларов и подвозит девушек-билли до Южного округа. Ну конечно, думает Браун, а Дональд Уорден – мой личный секс-раб.

Детективам особенно неприятен тот факт, что раз свидетели не могут договориться о машине – однозначном предмете с маркой и номером модели, написанными хромом на корпусе, – то об описании человека и говорить нечего. Все сказали о светлых волосах до плеч, но одни говорят – длинные и слипшиеся, а другие говорят – кудрявые. Только половина свидетелей упомянула усы, а уж насчет роста и веса они чего только не наслушались. Цвет глаз? Какой там. Особые приметы? Да запросто, на «лотосе» ездит.

Как правило, без неточных описаний дело не обходится. Любой хороший детектив или прокурор знает, что опознание незнакомцев – самая слабая улика; в нашем многолюдном мире в памяти попросту не хватает места для новых лиц. По этой причине многие детективы-ветераны даже не утруждаются указывать предварительные описания в рапорте: описание «метр восемьдесят, сто килограммов» только повредит в суде, когда подозреваемый окажется метр семьдесят и семьдесят килограммов. Ученые также выявили, оправдав стереотип, что межрасовые опознания (черными – белых и белыми – черных), как правило, самые ненадежные, потому что обеим расам трудно отличать представителей другой на первый взгляд. Как минимум в Балтиморе репутация свидетелей с самыми бесполезными описаниями закрепилась за корейцами, владеющими каждым вторым угловым магазинчиком в центре. «Все на одно лицо», – вот их девиз для детективов из отдела ограблений.

Но тут все должно быть иначе. Во-первых, белые опознают белого. Во-вторых, он провел в баре больше часа – вился вокруг Кэрол, болтал с посетителями и работниками. Вместе они помнят, что он назвался механиком – даже экспертом по трансмиссиям, – что он пил «Бадвайзер», что он упоминал выставленный на продажу бар в Парквилле и что его дяде принадлежит бар в Хайлендтауне с немецким названием, которое никто не смог воспроизвести. Даже вспомнили, что он разозлился, когда Кэрол встала потанцевать с другой девушкой под музыку из автомата. Столько всего запало в память обитателей «Хелен» – и все же Брауну досталось не более чем частичное описание.

Раздосадованный Браун второй раз слушает версию барменши, потом совещается с Уорденом в конце бара, у бильярдного стола.

– И это наши лучшие свидетели? – говорит он. – Мы остались ни с чем.

Уорден, прислонившись к таксофону на стене, глядит на него в стиле «В каком смысле "мы", Кемосабе[64]?»

– Проблема в том, что это было время закрытия и все нажрались в стельку, – продолжает Браун. – Они не смогут вспомнить его для портрета.

Уорден молчит.

– Как думаешь, нет смысла вызывать художника, а?

Уорден смотрит в ответ скептически. Рисованные портреты даже у хороших свидетелей никогда не похожи на подозреваемого. Все черные почему-то смахивают на Эдди Брауна, а все белые в зависимости от цвета волос – вылитые двойники Даннигена или Лэндсмана.

Браун не унимается.

– На портрет мы тут не наскребем, да?

Уорден протягивает руку.

– Дай четвертак.

Браун находит двадцать пять центов, думая, что Уорден хочет позвонить или, может, выбрать песню на автомате.

– Браун, ты кусок говна, – говорит Уорден и сует монету в карман. – Допивай пиво и погнали.

Им перепал самый худший вид расследования: поиск иголки в стоге сена – или поиск блондина Рика и его то ли черной, то ли сине-зеленой спортивной машины. Уорден нехотя объявляет его по телетайпу в розыск во всех районах. Он надеялся попридержать эту информацию, ведь если до подозреваемого каким-то образом дойдут слухи о том, что у полиции есть частичное описание машины, он ее перекрасит, бросит или спрячет где-нибудь в гараже месяца этак на четыре. А машина, понимают оба детектива, – ключевая улика.

В идеале телетайпы зачитываются на каждом инструктаже по всему городу, а то и штату, если воспользоваться компьютерной системой MILES[65]. Что там, если следователь думает, что подозреваемый сбежал из штата, можно расщедриться и на NCIC. Но и местная, и национальная сети телетайпов – как и практически все остальное в системе уголовного правосудия – перегружены до безумия. Обычно все, что простой коп помнит после инструктажа, – это «красные шары» вроде убийств полицейских и детей да какой-нибудь новый прикол. Джей Лэндсман в начале недавней смены с восьми до четырех выразительно зачитал телетайп о грабеже в округе Балтимор, где украденным имуществом значились 522 галлона мороженого.

– Предположительно, теперь подозреваемые толще, чем были…

В балтиморских отделениях описание убийцы хотя бы зачитают, но вот будет ли кто-то слушать – вопрос открытый. Впрочем, в пользу Брауна и Уордена говорит тот факт, что женщину переехали в Южном районе. С точки зрения детектива, полиция каждого отделения славится чем-то своим: копы из Восточного лучше охраняют место преступления, у Западного спецподразделения приличные информаторы, а в Южном и Юго-Восточном на улице еще служат люди, которые действительно разыскивают преступников.

В следующие несколько дней патрульные тормозят все машины, хоть как-то подходящие под описание. Протоколы, где к именам владельцев и номерам машин приложены авторегистрация и фотографии из BPI, идут на стол Брауну. Данных много, и он внимательно просматривает каждый протокол. Но как будто ничего не подходит: вот у человека черный 280Z с «ти-топом», но при этом редеющие каштановые волосы. У этого «мустанг» с помятым бампером, но длинные волосы – черные. Этот – с длинными и светлыми волосами, но его «транс эм» – светло-медного цвета.

Вдобавок к проверке машин Браун и Уорден днями и ночами после убийства не вылезают из «кавалера», проверяя все, что рассказывает семья жертвы. А семья выдумывает нового подозреваемого каждый день. Сначала парень в Мидл-Ривере, которого точно зовут Рик и который звонил Кэрол за неделю до убийства. Все еще остался его телефонный номер.

Когда Браун с Макларни приезжают по адресу в Мидл-Ривер, дверь открывает мужчина с короткими и редеющими светлыми волосами. Черт, думает обнадеженный Браун, он же мог и постричься. Но в большой допросной детективы узнают, что он работает на заводе «Домино Шугар» в Локаст-Пойнте, а не автомехаником. Что хуже, машина у него только одна – старая желтая «тойота»; это Браун подтверждает в тот же день, доехав до заводской стоянки. Мужчина с готовностью признается, что подвозил Кэрол Райт с Форт-авеню на мотоцикле, но искренне удивляется новостям о ее смерти.

Патрульные остановили еще одного парня со светлыми волосами и подходящей машиной, зарегистрированной на адрес его матери на бульваре Вашингтона, но у этого прочное алиби. Третий билли – механик Рик из Энн-Арундел; по словам ее семьи, он даже знаком кое с кем из друзей Кэрол. Браун два дня ведет наблюдение за его домом, выглядывая черную спортивную машину, но, когда наконец забирает парня, узнает, что ему уже позвонила семья жертвы.

– Мне сказали, что вы приедете, – радует он Брауна. – Что хотите спросить?

Биллиленд. Тут не только говорят с полицией, но и треплются на каждом углу – да так, что эффективное следствие вести просто немыслимо. Как только один родственник узнает о потенциальном подозреваемом, другой просит знакомого своего знакомого поинтересоваться у этого подозреваемого, нет ли у него, часом, черной спортивной машины, и если есть, то не он ли переехал Кэрол Райт. Уже дважды Браун ездил в Южный Балтимор, чтобы попросить семью никому не разглашать данные следствия. Дважды его уверяют, что будут держать рот на замке.

Через два дня Браун сидит в одиночестве в «кавалере», ожидая очередного подозреваемого на боковой улочке рядом с Дандолк-авеню. Он здесь уже несколько часов – попивает кофе из «7-Элевен», утоляет свой кашель курильщика и смотрит, как приезжают и уезжают билли. У детектива убойного редко когда есть время для такого рода бесконечной слежки, даже если хватает терпения. Но пока на стол Брауну не легли свежие убийства, он может себе позволить просиживать часы напролет в салоне с кондиционером, с белой пудрой от пончика из «Хостесс» на усах и с аппалачским блюграссом по радио. Вскоре он осознает, что не следил так за домом уже давно, со времен работы в наркоотделе. И к концу дня даже гордится своей осторожностью, терпеливостью и решимостью – настоящий детектив.

Наконец, когда после двух дневных смен в «кавалере» становится ясно, что черной машины у дома нет, Браун забирает подозреваемого на опрос. «Ну да, – говорит он. – Они уже сказали, что назвали вам мое имя несколько дней назад. Но я сам не знаю, зачем».

Браун едет в отдел убийств, готовый закинуть папку дела в ближайший пустой ящик картотеки.

– Дай мне убийство в Западном Балтиморе, – говорит он Уордену. – Не могу я больше с этими сучьими белыми.

Уорден, к его чести, участвовал в деле, хотя и сохраняя некую дистанцию. Он вместе с молодым детективом курсировал по Хайлендтауну в поисках бара с названием, хоть чем-нибудь напоминающим немецкий язык. И часами сидел вместе с ним у многих домов и парковок, дожидаясь той таинственной черной машины. И все же в его участии сквозит послание – которое Браун улавливает чутьем.

– Ну что, уедем? – спрашивает Браун после трех долгих часов наблюдения за полуподвалом на юге, в Марли-Неке.

– Это твое дело, – говорит Уорден, маскируя свой Сократов метод равнодушием. – Что ты хочешь сделать?

– Ждем, – говорит Браун.

И все же спустя неделю они так и не подобрались к убийце, а дело Кэрол Энн Райт остается смертью по неустановленным причинам – даже не убийством. И оба знают, что без новой наводки это сизифов труд. Три дня назад в отдел убийств пришла распечатка из управления автомобильным транспортом со всеми именами и адресами владельцев 280Z в центральной части Мэриленда. Даже если самые надежные свидетели не ошиблись в модели машины и даже если убийца – зарегистрированный владелец, в распечатке больше сотни страниц.

30 августа Уорден удостаивается настоящего «красного шара» – четырнадцатилетний подросток застрелен из дробовика на Северо-Западе, убит без видимого мотива по пути домой с работы в фастфуде. Еще через пять дней Дэйв Браун и Макларни работают над исчезновением двадцатишестилетней женщины с западной стороны, которую не видели уже неделю, а за угон ее машины взяли двух торчков.

Новые трупы. Новые улики. Если прислушаться рядом со столом Брауна, можно услышать медленный скрежет, с каким дело Кэрол Райт выходит из-под контроля.

Четверг, 15 сентября

Место преступления – подвал жилого дома, сырая и необставленная каморка на Восточной Престон-стрит, где на полу вытянулся окоченевший белый старик, прикрытый несколькими листами брезента, поверх которых стояла троица литых метровых волхвов. Именно так: три волхва, те добрые души, что таскают мирру и ладан и каждое Рождество навещают ясли на церковных лужайках. Милый и причудливый штришок, думает Рич Гарви. Кто-то проделал в голове старика очень большую дырку, обокрал, притащил его тело в подвал, а потом положил сверху брезент и трех волхвов. Вертеп в стиле Восточного Балтимора.

Покойный – Генри Пламер, и Гарви с Бобом Макаллистером сразу же поняли, что встретился он с чем-то очень крупным – вероятно, 44-м или 45-м калибром, причем, судя по пороховым ожогам, в упор. Пламеру было под семьдесят, и как минимум полжизни он собирал взносы для городской «Мебели Литтлпейджа», целыми днями объезжая гетто ради ежемесячных платежей за мебель и бытовые приборы. Речь в основном о рассрочке без первого взноса, заманивающей бедняков платить по 10 долларов в неделю, пока обстановка гостиной не начнет стоить больше, чем обучение в колледже, – но старик Пламер занимался этим так долго, что на его маршруте все успели его хорошо узнать и полюбить. Он стал в Восточном Балтиморе чем-то вроде местной достопримечательности – целыми днями разъезжая со своей ведомостью. Его знал даже Дональд Кинкейд, ведь мать детектива до сих пор живет в квартале 900 по Коллингтон, отказываясь покидать дом несмотря на то, что район катится в тартарары.

Гарви уже знает о мистере Пламере все – ну или все, что было в телетайпе о пропавшем человеке, присланном вчера полицией округа после того, как старик вместе с машиной сгинули без следа в диких дебрях Балтимора и семья запаниковала. Гарви уже практически уверен, что знает и убийцу мистера Пламера: что тут знать, если хозяин подвала – наркоман с длинным послужным списком.

Судя по тому, что пока удалось нарыть, эта двухэтажная куча кирпичей принадлежит наркозависимому по имени Джерри Джексон, который одним из последних видел Генри Пламера живым. Он, судя по всему, ушел на работу в Роузвудскую больницу, где служил уборщиком, пока тело Пламера еще истекало кровью в его подвале. Как улики, эти факты совершенно недвусмысленно указывают на явную нехватку мозгов у домовладельца – что подтверждается, когда через двадцать минут после приезда детективов вдруг звонит телефон на первом этаже. Гарви поднимается из подвала и берет трубку на третьем гудке.

– Алло?

– Кто это? – спрашивает мужчина.

– Детектив Гарви из отдела убийств, – отвечает он. – А вы кто?

– Джерри, – произносят на другом конце провода.

Какой заботливый, думает Гарви. Подозреваемый сам звонит на место преступления.

– Джерри, – говорит Гарви, – как быстро ты сможешь приехать?

– Минут за двадцать.

– Тогда я жду.

В первом же показании по делу Джерри Джексон не удосуживается спросить, что именно детектив из отдела убийств делает у него дома, даже не думает что-нибудь отрицать или изображать шок и смятение. Вешает трубку, не показав и маломальского удивления или стресса от того, что у него в подвале обнаружили покойника. Или любопытства о том, откуда этот покойник взялся. Гарви ждет до самых гудков, тихо радуясь, что имеет дело с таким искренним и любезным дебилом.

– Слышь, Мак, – окликает он, вешая трубку и подойдя к подвальной двери. – Это звонил Джерри.

– Неужто, – отзывается из подвала Макаллистер.

– Ага. Он уже едет.

– Как мило, – невозмутимо говорит Макаллистер.

Детективы продолжают осмотр места преступления. Через два часа они перестают ждать Джерри Джексона, который, несмотря на все кажущееся желание сотрудничать, так и не явился. Тем же вечером они едут в Фуллертон с детективом из округа и сообщают новости семейству Пламеров, после чего престарелая вдова белеет и падает в обморок. К утру она умирает от инфаркта – такая же жертва убийства, как ее муж.

Только ночью Джерри Джексон наконец возвращается в дом на Престон-стрит, где его встречает в смятении жена – не большая любительница находить в своем подвале трупы. Именно она обнаружила Генри Пламера и вызвала полицию, узнав у друзей в окрестностях, что старый коллектор пропал, а последний раз его видели во время обычной остановки в доме Джексонов. К тому времени слухи об убийстве уже обошли квартал пару раз, и подруга посоветовала миссис Джексон тщательно проверить подвал. Они вдвоем спустились по лестнице и увидели торчащие из-под брезента ботинки. Жена дальше и шагу не ступила, но подруга смогла подойти и приподнять брезент, чтобы убедиться, что это действительно мистер Пламер и что он явно видал лучшие времена. Тут жена Джерри Джексона поняла, к чему все идет: не дожидаясь мужа с работы, она позвонила 911.

И когда Джерри Джексон возвращается и беседует с женой, становится совершенно ясно – даже ему, – что в чем бы ни заключался план убийства, он точно не работает. Однако Джексон не пытается раствориться в Восточном Балтиморе. Не пытается наскрести деньжат на автобус до Каролины. Нет-нет. Последнее, что Джексон решает сделать как свободный человек, – позвонить в отдел убийств и попросить к телефону Рича Гарви. Ему хочется поговорить о теле в подвале. Возможно, он может как-то помочь следствию.

Но когда он наконец появляется в большой допросной, зрачки у него размером с блюдца. Кокаин, думает Гарви, но решает, что подозреваемого все-таки хватит на пару вменяемых фраз. Закончив с Мирандой, первым делом детективы, конечно же, задают очевидный вопрос.

– Э-э, Джерри, – почесывает Гарви в затылке с притворным недоумением, – а что у тебя дома делал труп мистера Пламера?

Тихо, почти невозмутимо, Джексон рассказывает, как вчера днем заплатил мистеру Пламеру, тот забрал ежемесячный взнос и уехал.

– А про убийство я ничего не знал, – вещает он с срывающимся голосом, – пока не позвонил с работы в дом матери – и тут мне сказали, что У МЕНЯ В ПОДВАЛЕ ГРЕБАНЫЙ ТРУП!

Первая половина предложения – напряженная и тихая, зато вторая – дикая тирада, вопль, пронзающий двери допросной и отчетливо звенящий на другом конце коридора шестого этажа.

Детективы переглядываются, затем оба переводят взгляд на стол. Гарви закусывает губу.

– Э-э, мы отойдем на минутку, – говорит Макаллистер так, будто он – Эмили Пост[66], а подозреваемый только что взял не ту вилку для салата. – Нам нужно кое-что обсудить – и мы тут же вернемся, хорошо?

Джексон, подергиваясь, кивает.

Детективы молча выходят и закрывают за собой металлическую дверь. Им удается добраться до допофиса, прежде чем они оба сгибаются пополам, содрогаясь от силы подавляемого смеха.

– У МЕНЯ В ПОДВАЛЕ ТРУП! – кричит Гарви и трясет напарника за плечи.

– Не просто труп, – смеется Макаллистер. – Гребаный труп.

– У МЕНЯ ПОДВАЛЕ ГРЕБАНЫЙ ТРУП! – снова кричит Гарви. – ПО УЛИЦАМ РАЗГУЛИВАЕТ МАНЬЯК!

Макаллистер, все еще отсмеиваясь, качает головой.

– Бывает же такая фигня, да? Выходишь из дома, едешь на работу, звонишь маме, а она говорит, что у тебя в подвале труп…

Гарви хватается обеими руками за стол, стараясь прийти в себя.

– Еще чуть-чуть и я заржал бы прямо ему в лицо, – говорит он Макаллистеру. – Боже.

– Можно подумать, он под кайфом, – иронично говорит Боб.

– Он-то? Да ни в жисть. Просто немножко нервничает. Только и всего.

– Серьезно, стоит ли вообще заморачиваться с показаниями?

Это вопрос юридический. Сейчас любые показания будут скомпрометированы, поскольку Джерри Джексон, с химической точки зрения, не в здравом уме.

– Почему нет? – говорит Гарви. – Пошли. Предъявить ему все равно надо. Либо говорим с ним сейчас, либо вообще уже не говорим…

Макаллистер кивает, потом первый идет к допросной. Снаружи, через зарешеченное окошко, видно, как Джерри Джексон выплясывает на стуле бешеную самбу. Гарви снова одолевает смех.

– Погоди, – говорит он Макаллистеру.

Делает серьезное лицо, тут же не сдерживается, но снова берет себя в руки.

– Я с него просто хренею.

Макаллистер сжимает дверную ручку, тоже с трудом сохраняя самообладание.

– Готов? – спрашивает он.

– Давай.

Детективы возвращаются на свои места. Джексон ждет новых вопросов, но вместо этого слушает долгий монолог Макаллистера, объясняющий, что в текущих обстоятельствах ему не из-за чего расстраиваться или злиться. Для этого нет никаких причин. Они просто задают вопросы, а он на них отвечает, правильно?

– Мы же вас не трогаем, да?

Не трогаете, соглашается подозреваемый.

– И не мучаем, да?

Не мучаете, соглашается подозреваемый.

– К вам относятся нормально, да?

Нормально, соглашается подозреваемый.

– Ну хорошо, Джерри. Тогда, может, объясните нам – спокойно, – может, спокойно объясните нам, откуда у вас в подвале труп?

Неважно, что он ответит, потому что еще днем Гарви, Макаллистер и Роджер Нолан взяли полные показания у его жены. А также опросили племянника, который помог Джерри Джексону спланировать ограбление и потом отогнать машину Пламера. Допросили даже соседского дилера, у которого Джексон накупил кокаина на 200 долларов, украденных у старика. В общем и целом случай Престон-стрит – явно не то, что придет на ум, когда детектива спросят об идеальном убийстве. Предположительно, Джексон планировал прийти на работу, чтобы не вызвать подозрений, а ночью вынести тело из подвала и где-нибудь спрятать. Это при условии, что он вообще планировал дальше ограбления и убийства в собственной гостиной ради денег, которых хватит на один день кайфа.

Перед утренней пересменкой Гарви сидит в главном офисе за столом, сражается с отчетами и слушает разглагольствования Нолана о том, что именно помогло расколоть дело. По его словам, они раскололи дело, когда вернулись и взяли дилера Джексона.

Тут Гарви и Макаллистер роняют ручки и смотрят на сержанта с таким видом, будто он только что сошел с последнего «Грейхаунда» с Марса.

– Э-э, Родж, – говорит Макаллистер, – мы раскололи дело потому, что убийца оставил покойника у себя дома.

– Ну да, – посмеивается Нолан, пряча легкое разочарование. – И это тоже.

Так продолжается Идеальный Год Рича Гарви – священный крестовый поход, словно неуязвимый для реальности, не обузданный правилами убойного, почему-то действующими для всех остальных детективов. Гарви находит свидетелей, у Гарви совпадают отпечатки, Гарви сообщают номера машин преступников. Убьешь человека в смену Рича Гарви – и уже можешь договариваться с юристом, чтобы он встречал тебя через час в районном КПЗ.

Вскоре после возвращения Джерри Джексона с небес на землю и в городскую тюрьму, Гарви снова принимает вызов и записывает адрес в Восточном Балтиморе. Это худший вызов, который только может прийти в отдел убийств. Гарви настолько в этом уверен, что, положив трубку, даже спрашивает присутствующих детективов, могут ли они назвать самый неприятный вызов на свете. Макаллистеру и Кинкейду хватает полсекунды, чтобы ответить: «Поджог».

Для детектива убийство при поджоге – особая пытка, потому что департамент полиции, по сути, зависит от того, что назовет поджогом следователь из пожарного департамента. На Дональде Кинкейде до сих пор висит нераскрытое убийство в результате пожара, почти наверняка начавшегося с чего-то не опаснее закоротившей электрики. На месте происшествия Кинкейд видел прожженные следы, идущие вверх по стене дома как раз там, где должна идти проводка, но чудила из бюро расследований пожаров настаивал, что это поджог. Ну и что тогда остается, хренов щиток арестовать? Но это еще ладно: когда детектив доведет настоящее убийство в результате поджога до суда присяжных, их невозможно убедить, что пожар – не случайность, если только не притащишь охапку свидетелей. Даже когда есть след бензина или другого катализатора, хороший адвокат всегда предположит, что его разлили по ошибке и нечаянно уронили сигарету. Присяжным нравятся мертвецы с пулевыми ранениями или торчащими мясницкими ножами; все остальное уже не так убедительно.

Со всем этим в уме Гарви и Макаллистер снова мчат на машине без опознавательных знаков к месту преступления – со страхом и ненавистью в сердцах. Их ждет двухэтажная развалюха на Северной Бонд-стрит, а кто их, естественно, не ждет, так это свидетели – только сожженная мебель и один поджаренный до корочки труп в средней комнате. Какой-то алкоголик, старик под шестьдесят.

Бедолага валяется, как кусочек курицы, который забыли перевернуть, а пожарный следователь показывает Гарви темное пятно на другом конце комнаты и называет это хрестоматийным примером следа бензина. И в самом деле, если счистить сажу, пятно выглядит темнее пола вокруг. Теперь у Гарви есть мертвец, след бензина и какая-то пьяная баба, которая сиганула из окна во двор после начала пожара и теперь дышит кислородом из баллона в больнице Юнион Мемориал. У пожарного следователя детективы узнают, что это, предположительно, сожительница покойника.

Убедившись, что Северная Бонд-стрит – действительно их худший кошмар наяву, Гарви с Макаллистером едут в больницу, понимая, что его удачный год все-таки подошел к концу. Они входят в реанимацию Юнион Мемориал и здороваются с двумя детективами из отдела поджогов, которые торчат у сестринского поста, словно садовые гномы, и заявляют, что история пострадавшей – полная чушь. Мол, она начала пожар случайно, промахнувшись мимо пепельницы, или что-то такое.

Это она успела рассказать мужикам из отдела поджогов еще в реанимации, но теперь допрашивать ее нельзя, потому что она надышалась дымом и ей трудно говорить. Может, у Гарви теперь и есть поджигательница, но доказать это не получится. С учетом этой закавыки обоим детективам все больше по душе мысль попросить помощника медэксперта потянуть с заключением по делу – лет где-нибудь десять. И на вскрытии следующим утром Гарви удается этого добиться, после чего они с Макаллистером возвращаются в офис с искренней надеждой, что если щелкнут каблучками три раза, то дело возьмет и исчезнет.

В свете недавних событий подобные мысли говорят только о нехватке веры у Рича Гарви, о пренебрежительном отношении к судьбе. Потому что две недели спустя подозреваемая скончалась в Юнион Мемориал от отравления дымом и сопутствующих травм; через два дня Гарви наносит новый визит на Пенн-стрит и разрешает врачам признать дело убийством. После чего может тут же это дело и закрыть ввиду весьма своевременной смерти единственной подозреваемой. В конце концов, хорошему детективу гордость не мешает согласиться на бумажную раскрываемость.

Вместе с поджогом у него получается десять из десяти со времен февраля и убийства Лины Лукас. Наркоубийства, бытовые ссоры, уличные ограбления, не подлежащие расследованию смерти в результате поджога – несите все Ричу Гарви, самому везучему сукину сыну из пятнадцати сотрудников в смене Д’Аддарио. Оказывается, Идеальный Год, как и любую стихию, так просто не остановишь.

Суббота, 1 октября

Так и топает вверх-вниз по ступенькам детектив убойного, послушно обходя дома на Северной Дарем-стрит в поисках капельки сотрудничества, капельки гражданской сознательности.

– Не видела, – говорит девушка в доме 1615.

– Слышал грохот, – говорит мужчина в доме 1617.

В 1619-м не отвечают.

– Господи, – говорит женщина в 1621, – ничего об этом не знаю.

Том Пеллегрини задает каждому пару дополнительных вопросов, изо всех сил пытается заинтересовать в деле самого себя, найти хоть что-нибудь представляющее интерес для детектива в том кровавом пятне посреди квартала 1600.

– Вы были дома, когда это произошло? – спрашивает он девушку в дверях дома 1616.

– Не уверена.

Не уверена. Как тут можно быть неуверенной? В Теодора Джонсона выстрелили в упор из дробовика, разнесли его на куски прямо посреди узкой жилой улицы. Грохот должен был докатиться до самой Норт-авеню.

– То есть вы не знаете, были дома или нет?

– Может, и была.

Вот тебе и опрос местных жителей. Конечно, Пеллегрини никого не винит в нежелании добровольно разглашать сведения. Говорят, мертвец разозлил местного дилера из-за наркодолга, а дилер доказал всем в пределах слышимости, что с ним шутки не шутят. Этим людям, стоящим за дверями, и дальше жить на Дарем-стрит; Пеллегрини здесь – не более чем турист.

Без всяких надежд на свидетеля у Пеллегрини есть только тело, отправленное на Пенн-стрит, и пятно крови на грязном асфальте. Есть стреляные гильзы дробовика, выброшенные в подворотне за углом. Есть настолько темная улица, что пришлось вызывать аварийщиков, чтобы осветить место преступления для съемок. Где-то час спустя у Пеллегрини еще будет сестра жертвы в кабинете Джея Лэндсмана со слухами о людях, которые могли иметь отношение к стрельбе, – а могли и не иметь. А еще будет головная боль.

Теодор Джонсон присоединяется на белом прямоугольнике в комнате отдыха к Стиви Брэкстону и Барни Ирли. Брэкстон – парень с длинным списком приводов, зарезанный на Пенсильвания-авеню. Ирли – бездомный, забитый насмерть на Клей-стрит. Рядом с красными именами на доске – буква Пеллегрини: жертвы его годичной кампании по раскрытию убийства Латонии Уоллес. Простейшая сортировка по приоритетности, которая не смущает Пеллегрини. В конце концов, изнасиловали и убили одиннадцатилетнюю девочку, и ни Теодор Джонсон, ни погашенный кровью наркодолг это не перевесят. Отдел убийств чуток потеребит сегодняшнего мертвеца, проведет пару опросов помалкивающих свидетелей. Но потом старший следователь отложит дело в долгий ящик.

Спустя месяцы Пеллегрини почувствует укол совести, тревогу из-за числа дел, отброшенных во имя одной девочки. С тем же самоедством, что правит его мыслями об убийстве Латонии Уоллес, он будет гадать: не стоило ли посильнее колоть того пацана в Западном КПЗ в январе, заявившего, будто знает одного из стрелков с Голд и Эттинг? Будет гадать, не стоило ли быть жестче с подружкой Брэкстона, вроде бы нисколько не огорченной его убийством? И точно так же будет гадать насчет слухов, которые сейчас подсовывает сестра Теодора Джонсона и которые никто толком не проверит.

Да, можно было бы спихнуть дело на младшего следователя. Вернон Холли присутствовал с ним на месте преступления и, скорее всего, понял бы правильно, если бы Пеллегрини отмазался от вызова, чтобы не отвлекаться от Латонии Уоллес. И все же Холли новенький – черный детектив с большим стажем в отделе ограблений, переведенный на место Фреда Черути. Пару недель назад он уже выезжал на убийство с Риком Рикером, но для полноценной профориентации этого маловато – даже такому опытному следователю, как Холли. Группе и без того не хватало человека: после шести лет в убойном Дик Фальтайх по собственному желанию ушел в отдел сексуальных преступлений. Количество трупов наконец сказалось на Фальтайхе – детективе талантливом, но тем не менее с каждым годом выезжавшем на вызовы все реже и работавшем в темпе, который другие в группе Лэндсмана не преминули сравнить с эджертоновским. Нагрузка и часы – в сочетании с гложущей обидой на то, что его несколько раз обошли в списках на звание сержанта, – наконец толкнули его в другой конец коридора шестого этажа примерно в то же время, когда в том направлении отбыл Черути. Фальтайх хотя бы сам сделал выбор.

Нет, решает Пеллегрини: когда в группе остались три старожила и один новичок, дело Теодора Джонсона – его крест. По самой меньше мере он обязан проработать над ним совместно с Холли несколько дней. Яркий пример рабочего выгорания – не лучший урок для новенького.

Пеллегрини отважно борется со своими порывами, компетентно обрабатывает место преступления на Дарем-стрит, затем опрашивает весь квартал, хотя в глубине души знает, что ему ничего не скажут. Холли откалывается пораньше – едет в офис, чтобы опросить родных и пару ребят с улицы, которых отправили в центр только потому, что они подозрительно себя вели при появлении первых патрульных.

Внезапную смену роли – то, что теперь Пеллегрини вдруг уставший ветеран, натаскивающий новое дарование, – в группе Лэндсмана принимают без лишних слов. Девять месяцев проведенных с делом Латонии Уоллес изменили его: превращение из свежевыбритого новобранца в помятого стреляного воробья завершилось. Конечно, сказать, что он смотрит на Холли и видит свою версию двухлетней давности, – перебор: у Холли за плечами есть опыт в ограблениях; Пеллегрини пришел в убойный без всякого следственного стажа. И все же Холли работает над делом Дарем-стрит так, будто оно кому-то нужно, будто это единственное убийство в истории мира. Еще не обломанный. Уверенный в себе. Рядом с ним Пеллегрини чувствует себя столетним стариком.

Детективы занимаются убийством на Дарем-стрит до утра, берут показания у сестры, потом пытаются проверить ее историю благодаря бывшему полицейскому, у которого в квартале живут родные. Сами они помалкивают, но у копа, хоть и уволенного двадцать лет назад по делу о коррупции, хватает остаточного инстинкта, чтобы позвонить в отдел и сообщить имя возможного участника. Тем же утром Пеллегрини и Холли находят парня, несколько часов терзают его в большой допросной, но выходят с пустыми руками. Затем, постепенно, после нескольких попыток раскачать дело, Холли смиряется с негласным вердиктом наставника. Отдаляется, ожидая добычи получше от Гэри Даннигена и Рикера.

И находит, встав в пару с Рикером на бытовуху Брюс-стрит – настоящую трагедию, где молодую девушку забил насмерть ее парень, будучи под кокаином, оставив осиротевшую малышку плакать на плече полицейской – рыдать в мире, где ручная рация офицеров скрипит от общегородских вызовов диспетчеров. Затем Холли принимает другую бытовуху в Черри-Хилле, которую доводит до успешного завершения с Даннигеном. Оба дела – данкеры, оба вселяют в него некую уверенность. Уже к декабрю Холли будет работать как старший.

Но для Пеллегрини события группы мало что значат. Изгнание Черути, уход Фальтайха, обучение Холли – все это эпизоды из пьесы, где у него нет полноценной роли. Для детектива время остановилось, он заперт в одиночестве на собственных подмостках, в одних и тех же декорациях и с репликами из одной и той же печальной сцены.

Три недели назад Пеллегрини и Лэндсман второй раз нагрянули в квартиру Рыбника на Уайтлок-стрит с ордером на обыск, выписанным скорее для успокоения души Пеллегрини, чем в расчете на результат. Уже прошли месяцы, шансы найти в квартире дополнительные улики свелись к нулю. И все же Пеллегрини, зациклившийся на владельце магазина, был уверен, что из-за спешки к трехэтажному притону на Ньюингтон они не старались при обысках на Уайтлок. В частности, он смутно припоминает красный ковер в гостиной Рыбника во время февральской облавы; месяцы спустя он задумывается о волосах и волокнах ткани на теле девочки в морге и осознает, что среди них были и красные нити.

Красный ковер, красные нити: и вот еще одна причина дать самому себе подзатыльник. Для Пеллегрини содержимое папки H88021 стало уже зыбким пейзажем, где словно движется каждое дерево, камень и куст. И без толку ему объяснять, что это бывает с любым детективом на любом деле – это сосущее чувство под ложечкой, будто ты все пропустил, будто улики пропадают быстрее, чем ты успеваешь их заметить. Каждому детективу отдела знакомо ощущение, будто он видел что-то такое на месте преступления или во время обыска, а потом обернулся – и нет ничего. Блин, да может, и не было никогда. А может, до сих пор есть, просто уже глаз замылился.

Из такого и рождается Кошмар – повторяющийся сон, от которого периодически вскакивает по ночам любой хороший детектив. В муках Кошмара ты идешь по знакомой планировке дома из блокированной застройки – может, у тебя есть ордер, может, это поверхностный обыск, – и вдруг за что-то цепляешься уголком глаза. Это еще что такое? Что-то важное, ты знаешь. Что-то нужное. Капля крови. Гильза. Детская сережка в виде звездочки. Наверняка сказать нельзя, но ты всеми фибрами души понимаешь, что там лежит все твое дело. И все же стоит на секунду отвернуться, как уже ничего нет. Слепое пятно в твоем подсознании, упущенная возможность, смеющаяся над тобой. Молодые детективы боятся Кошмара как огня, кое-кому даже доводится пережить его наяву на первых местах преступлений, когда кажется, что все дело улетучивается на глазах. Ветеранов же Кошмар только злит. Слишком часто его проходили, чтобы теперь верить всем подряд голосам с задворков разума.

И все же в этом деле Пеллегрини поддался Кошмару. Это он приказал выписать второй ордер на квартиру Рыбника, он требует собрать достаточную базу, чтобы вернуться за дверь, что уже открывалась перед ним однажды. Неудивительно, что к сентябрьскому обыску Рыбник равнодушен так же, как и к предыдущему. Да и никаких красных волокон не нашлось: Пеллегрини увидел вспомнившийся ковер на полу спальни, только он оказался пластиковым – уличная искусственная трава. И маленькая синяя сережка, найденная в углу гостиной, для следствия ничего не значила. Через несколько дней родные Латонии Уоллес сказали по телефону, что не помнят, чтобы девочка носила две разных сережки. Если в одной мочке была сережка в форме звездочки, значит, можно с уверенностью предположить, что во второй мочке не хватает точно такой же. Для собственного спокойствия Пеллегрини взял «кавалер» и съездил с синей сережкой к матери девочки: казалось, та даже удивилась, что следствие продолжается семь месяцев спустя, но подтвердила: синяя сережка не принадлежала ее дочери.

За каждым углом лабиринта – новый коридор. Через неделю после второго обыска на Уайтлок-стрит Пеллегрини оказался втянут в продолжительный разговор с автоугонщиком, арестованным в округе Балтимор в июле. У неуравновешенного молодого человека была долгая история психических заболеваний, и он три раза предпринимал попытки самоубийства в следственном изоляторе округа, а потом ляпнул полицейскому, что знает, кто совершил в городе два убийства. Одно – наркоубийство в баре Северо-Западного Балтимора. Второе – смерть девочки в Резервуар-Хилле.

На первый допрос в округ съездил Говард Корбин и вернулся с показаниями о случайной встрече в переулке за кварталом 800 по Ньюингтон, где угонщик, по его словам, нюхал кокаин с кузеном. Тут в переулок вышла девочка, и угонщик услышал, как кузен ей что-то сказал. Девочка – с наплечной школьной сумкой и косичками, – ему ответила, и угонщику показалось, что они знакомы. Но тут кузен схватил девочку, а угонщик испугался и сбежал. Увидев фотографию Латонии Уоллес, он расплакался.

Сценарий постепенно набирал силу. У угонщика действительно имелся кузен, проживавший в доме 820 по Ньюингтон, а у кузена действительно был внушительный список судимостей, хоть в нем ничего и не выдавало насильника. И все же на Корбина произвело впечатление, что молодой человек вспомнил сумку и косички. Конечно, все эти детали обнародовали еще в начале расследования, но все же они придавали вес версии угонщика.

Пеллегрини и Корбин исправно перепроверили пустые дома в квартале 800, затем эвакуировали заброшенную «шеви нову» с заднего двора жилого дома в том же квартале. Когда-то она принадлежала кузену, и угонщик заявил, что в ее багажнике обычно хранились охотничий и выкидной ножи. Эту машину и другой автомобиль – принадлежавший сестре кузена – осмотрели криминалисты, но с отрицательным результатом. Привозили в центр и угонщика для подробных допросов.

В итоге, столкнувшись с фактами, угонщик начал менять показания. Например, вдруг вспомнил, что однажды кузен открыл багажник машины своей сестры и показал целлофановый зип-пакетик. Открыл – а в нем лицо девочки. А потом…

Никаких сомнений, угонщик был полным психом. Но в его рассказе хватало подробностей, чтобы провести обстоятельное расследование. Все равно требовалось допросить кузена, чтобы подтвердить или опровергнуть эту историю. Угонщика в конце концов отправят на полиграф.

Кроме этой нервотрепки, у Пеллегрини на столе есть другой манильский конверт: на нем надпись – имя жителя Парк-авеню, а внутри – сырая смесь фактов и слухов о потенциальном подозреваемом, который в последние месяцы странно себя ведет и однажды оголялся перед школьницей. Были и рапорты об изнасилованиях в Центральном районе, и доклады о пяти-шести опросах бывших или нынешних друзей Рыбника.

И все это ждет, пока Пеллегрини отвлекся на убийство Теодора Джонсона на Дарем-стрит. А после паузы он гадает, не стоило ли разрабатывать наркоубийство вместо того, чтобы дальше сходить с ума из-за Латонии Уоллес. Говорит себе, что если хорошенько потрудиться над делом Дарем-стрит, то оно, глядишь, и раскроется. С другой стороны, если продолжать работу с мертвой девочкой – кто знает, и там может наступить просвет.

Всем остальным в смене это кажется худшим видом оптимизма. Латония Уоллес уже осталась в прошлом; Теодор Джонсон – свежачок. И на взгляд большинства коллег, Пеллегрини явно перетрудился. Повторные ордера на квартиру подозреваемого, затянувшееся расследование, длинные показания лживых самоубийц – да, все это можно понять в случае молодого детектива. Черт, когда жертва – девочка, это по идее даже обязательно. Но, говорят они друг другу, давайте не будем заблуждаться: Том Пеллегрини свихнулся.

Затем, через неделю после убийства Теодора Джонсона, это популярное мнение подвергается внезапному пересмотру, когда на стол Пеллегрини ложится новый отчет из лаборатории и его содержимое становится известно всей смене.

Автор отчета: ван Гелдер из трасологии. Тема: черные пятна на штанах покойной. Вердикт: смола и сажа с примесью сгоревших опилок. Проще говоря – следы пожара.

Вдоволь потянув интригу, трасологическая лаборатория наконец сличила черные пятна на штанах Латонии Уоллес с образцами из выгоревшего магазина Рыбника, которые Пеллегрини взял два месяца назад. Отчет объявляет их совпадающими; возможно, идентичными.

«Что мы можем утверждать? – давит Пеллегрини на криминалистов. – Похожие – или такие же? Можно ли уверенно заявить, что она была в том магазине на Уайтлок-стрит?»

Ван Гелдер и остальные в трасологии единодушны. Можно послать образцы в лабораторию бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия в Роквилле – одну из лучших в стране, – и, возможно, там скажут точнее. Но в целом, объясняет ван Гелдер, у пятен на штанах и образцов из магазина одинаковые характеристики. Они очень похожи и да, пятна могут происходить от одних и тех же обломков. А могут быть получены и в любом другом пожаре, где у обломков тот же химический состав.

Через неделю после ледяной депрессии из-за Дарем-стрит Пеллегрини разрывается между восторгом и отчаянием. Девять месяцев следствия по делу Латонии Уоллес – и наконец новый отчет лаборатории дает первые улики по существу, причем единственные, инкриминирующие Рыбника. Но раз криминалисты готовы сказать только то, что образцы очень похожи, улики по-прежнему остаются в рамках обоснованного сомнения. Это уже что-то – но если и в лаборатории ATF не дадут однозначного ответа, это все равно что ничего.

Через несколько дней после отчета Пеллегрини просит капитана разрешить проверить на компьютере отчеты о происшествиях с 1 января 1978-го по 2 февраля 1988 года. Разыскиваются адреса всех пожаров или поджогов в области Резервуар-Хилла, ограниченной Норт-авеню, Парк-авеню, Друид-Парк-Лейк-драйв и Мэдисон-авеню.

Теория проста: если лаборатория не знает наверняка, с Уайтлок-стрит эти пятна или нет, тогда, может, сам детектив докажет от противного, что больше им появиться неоткуда.

Пусть остальным в убойном детектив, одержимый делом Латонии Уоллес, кажется пропащим случаем, зато в глазах самого Пеллегрини хаос H88021 постепенно обретает порядок. Через восемь месяцев в деле есть новые улики, вероятный подозреваемый, правдоподобная теория.

А самое главное – направление.

Пятница, 7 октября

– Ну что, – говорит Макларни, любуясь доской, – Уорден вернулся.

Для Уордена началась черная полоса. В хорошем смысле.

Три полуночных смены подряд в конце сентября принесли Здоровяку и Рику Джеймсу три убийства. Два раскрыты, и меловая доска на другой стороне комнаты отдыха украшена свидетельством прогресса по третьему: «Если сообщат насчет проститутки Ленор с Пенсильвания-авеню, звоните домой Уордену или Джеймсу по делу H88160».

Ленор, таинственная проститутка. Судя по всему, единственная свидетельница смерти своего бывшего парня в результате ножевого ранения – в последний раз его видели во время ссоры с нынешним ухажером Ленор в квартале 2200 по Пенсильвания-авеню, когда он упал с некрасивой дыркой в правой верхней части груди. Теперь, две недели спустя, нынешний парень благополучно скончался от рака, а значит, если неуловимая бизнесвумен будет так добра явиться в центр и дать правдивые показания, дело номер три тоже станет черным. Ради этого группа Макларни уже две недели терроризирует проституток на авеню, приставая с вопросами к каждой новенькой и распугивая клиентов. Дошло до того, что девушки отмахиваются от них, стоит им только открыть двери машины.

– Я не Ленор! – крикнула одна Уордену неделю назад, не успел он еще и рта открыть.

– Да я знаю, подруга. Но ты ее не видела?

– Она сегодня не вышла.

– Ну, передай, что если она просто зайдет поговорить, то мы перестанем приставать и к ней, и к вам. Скажешь?

– Если увижу – передам.

– Спасибо, милая.

Обычная полицейская работа на городских улицах. Ни скользких политиков, ни вероломных начальников, ни перепуганных молодых копов, которые, мол, ничего не знают о мертвеце в переулке. На улицах можно найти только лживых преступников – и Уорден на них не жалуется. У них работа такая. Да и у него тоже.

Возвращение к рутине принесло Уордену только каплю удовлетворения – все-таки последние три дела не отличались интересностью и сложностью. Первое убийство по большей части случайное: три подростка-дилера в доме на западной стороне любовались новеньким «Saturday Night Special» их хозяина, а пистолет возьми да и выстрели в грудь самому младшему. Второе – избиение в Хайлендтауне, убийство по неосторожности паренька-билли в переулке за Лэйквуд-авеню, который упал и ударился головой об асфальт. Третье – нападение с ножом на Пенсильвания-авеню, где все еще ожидается появление мисс Ленор.

Нет, о возвращении Уордена провозгласило не качество дел, а количество. Качество не зависит от закрытия дела; на самом деле возможно, что следствие по Монро-стрит – его лучшая работа за долгое время. Но год назад он был настоящей машиной, и Макларни вспоминает те времена так же, как спортсмен вспоминает чемпионский сезон. Тогда группа, по сути, работала по принципу из той рекламы хлопьев: отдайте Уордену. Он сожрет все. Вперед, всучите то, всучите это, а потом еще поставьте на дело, над которым до сих пор ломают головы Дэйв Браун и Уолтемейер. Видите? Ему нравится.

Этот год – совсем другой. Монро-стрит, балаган с Ларри Янгом, нераскрытые убийства марта и апреля – начинался год мучительным битьем о стену, а к лету уже ничто не предвещало конца неудачам Уордена.

На рубеже августа и сентября безжалостной и увесистой пощечиной реальности стала четырнадцатилетняя жертва выстрела из дробовика по имени Крэйг Райдаут, лежавшая в бледном утреннем свете на лужайке в Пимлико – скончавшаяся задолго до того, как тело обнаружили и вызвали копов. Уорден несколько дней пытался повесить убийство на банду с дробовиком и красной «маздой», грабившую заведения на Северо-Западе. После разговоров с информаторами и проверки других отчетов о налетах с дробовиком он наконец вышел на одного конкретного громилу – неплательщика налогов с адресом в Черри-Хилле и арестами за вооруженные ограбления. Уорден не только связал его с красной «маздой», которую видели по всему Северо-Западу, но и узнал, что тот часто ошивался с жителями юга Парк-Хайтс неподалеку от места убийства.

Пару ночей Уорден подстерегал его у дома, дожидаясь, когда у «мазды» соберется что-нибудь вроде банды грабителей. Без вещественных доказательств ему оставалось только надеяться, что подозреваемый вернется к грабежам с дробовиком. И вдруг дело развалил необъяснимый поступок другого детектива: через две недели после убийства Райдаута Уорден пришел на смену с четырех до полуночи и узнал, что Дэйв Холлингсворт – сотрудник из стэнтоновской смены, расследовавший другое убийство из дробовика на Северо-Западе, – ездил в Черри-Хилл и допрашивал его подозреваемого. И вдруг грабежи на Северо-Западе резко прекратились. Больше никакой красной «мазды», никаких появлений его подозреваемого в Парк-Хайтсе.

Только через несколько месяцев Уорден снова услышит о своем главном подозреваемом. Но теперь житель Черри-Хилла – на другом конце круглосуточного журнала. Теперь уже он – тело на асфальте, застрелен неизвестными на улице рядом с бульваром Мартина Лютера Кинга. Убийство Райдаута так и осталось красным, а в мыслях Уордена превратилось в метафору. Как и все, чего он касается, это хорошая полицейская работа с плохой концовкой; как и все остальное в его году, дело ни к чему не пришло.

Но убийство Райдаута – только один из двух ударов судьбы. В середине сентября следующий удар был нанесен в переполненном зале суда Центрального района, где предстал перед судом за свой широко известный уголовный проступок сенатор штата Ларри Янг.

Суд, пожалуй, не то слово. Скорее спектакль, публичный жест прокуроров и детективов, не имеющих ни малейшего желания агрессивно преследовать подсудимого. Тим Дури из прокуратуры штата вложил в дело не больше сил, чем было нужно, чтобы проиграть из-за решения судьи. Описывая сценарий, по которому сенатор ложно заявил о собственном похищении, Дури намеренно не вызвал в свидетели его советника, чем лишил сторону обвинения всякого мотива для ложного заявления и избежал откровений о личной жизни сенатора.

Изящно и благородно, Уорден это понял и оценил. А вот что он не оценил, так это что дело вообще довели до такой публичной демонстрации; его выводило из себя, что прокуратура и департамент полиции так стремились предстать чистенькими, что Ларри Янга обвинили в бессмысленной глупости, судили и оправдали. Впрочем, несмотря ни на что, когда пришел черед Уордена давать показания, он бросился на меч с внешним безразличием. На вопрос защитника сенатора о ключевом разговоре, когда Янг сам признал, что преступления не было, детектив не постеснялся пробить самую большую дыру в деле обвинения.

– Так объясните мне, детектив: вы сказали сенатору, что его не обвинят, если он признается вам, что преступления не было?

– Я сказал, что я ни в чем его не обвиню.

– Но его обвинили.

– Не я же.

Затем Уорден подтвердил, что сенатор признался в ложном заявлении, только услышав, что расследование не продолжится. Уорден точно описал завершение беседы с Янгом, когда сенатор сказал, что преступления не было, и он сам решит вопрос в частном порядке.

Защитник сенатора завершил перекрестный вопрос с удовлетворенной улыбочкой.

– Спасибо, детектив Уорден.

Спасибо, еще бы. Признание сенатора выставили результатом принуждения, прокурор не хотел поднимать тему мотива, стоящего за ложным заявлением, и районному судье не понадобилось долго размышлять, чтобы прийти к ожидаемому вердикту.

На выходе из зала суда Ларри Янг подошел к Дональду Уордену и протянул ему руку.

– Спасибо за то, что не солгали, – сказал он. Уорден удивленно воззрился в ответ.

– А с чего мне было лгать?

В данном контексте это поразительное оскорбление. Зачем ему лгать? Зачем лжесвидетельствовать под присягой? Зачем рисковать своими принципами, не говоря уже о работе и пенсии, ради победы в таком-то деле? Чтобы повесить на стену голову какого-то политика? Заслужить вечное уважение политических врагов Ларри Янга?

Уорден, как и любой коп, не жаловался на нехватку цинизма, но стоиком его нельзя было назвать. Открытые дела и открытый обман – две основные темы этого проклятого года – все еще задевали его больше, чем многих детективов помоложе. Это проявлялось нечасто, но внутри Уордена всегда было ядро настойчивого гнева, молчаливого бунта против инертности и политики его собственного департамента. Редко когда он давал этим чувствам выйти наружу – они гноились глубоко внутри, подпитывая его непокорное повышенное давление. Только раз Уорден выпустил гнев из-за дела Ларри Янга, и то в коротком разговоре в комнате отдыха, когда Рик Джеймс пытался поднять ему настроение.

– Эй, ты ведь уже ничего не решаешь, – сказал Джеймс. – Что ты можешь сделать?

– Я тебе скажу, на что я готов, – прорычал Уорден. – Готов засунуть пистолет кому-нибудь в пасть, и этот кто-то сидит в этом самом здании.

Джеймс оставил тему. В конце концов, что тут добавишь?

В тот же период Терри Макларни впал в клиническую депрессию из-за слушка, что Уорден интересуется открытой вакансией следователя в бюро судмедэкспертизы. Пропал наш Уорден, сказал он остальным в группе. Теряем человека из-за этого долбанутого года.

– Кажется, что он просто устал, – сказал Макларни. – Но таким уставшим я его еще никогда не видел.

Он крепко держался за последнюю надежду: вернуть Уордена на улицы, к новым убийствам. Хорошим убийствам, хорошим вызовам. Макларни верил, что если такой человек, как Уорден, и может начать сначала, то только благодаря настоящей полицейской работе.

Но и Монро-стрит было настоящей полицейской работой, и дело Райдаута. Просто кончились они хреново. Даже сам Уорден не понимал, что пошло не так, и не представлял, куда ведет его этот туннель и есть ли в конце свет. Обнадеживает здесь только одно: Дональд Уорден привык странствовать в темноте.

И вдруг свет забрезжил. Конец сентября принес те три убийства за одну полуночную смену, когда Уорден работал по каждому трупу, что попадался на глаза. А через неделю после них, уже в дневную смену, он словил еще один худанит. Причем совсем глухой: за начальной школой на Гринспринг-авеню была найдена зарезанной голая женщина. Ее обнаружил почтальон через добрых двенадцать часов после убийства. Ни тебе документов, ни совпадений с заявлениями о пропавших.

Самое красивое в этом следствии Уордена – не успешное завершение, хотя, как ни поразительно, он-таки найдет подозреваемого, проваландавшись с делом больше года. Красота заключалась в том, что он не позволил этой женщине остаться Джейн Доу – из «оленьего семейства»[67], как он любил выражаться, – чтобы ее похоронили на 200 долларов за счет штата, не известив при этом друзей или семью.

Шесть дней Уорден рыл носом землю в поисках имени. Телеканалы и газеты отказались публиковать ее лицо – слишком очевидно, что она мертва. Отпечатки не совпали ни с чем и в местном компьютере, и в федеральной базе данных ФБР. И хотя тело выглядело чистым – признак того, что она не бездомная, – никто не пришел в отделение, не сказал, что у них не вернулась домой мать, сестра или дочь. Уорден проверил ночлежку бездомных женщин на ближайшей Коттедж-авеню. Проверил центр реабилитации и наркологической помощи, потому что печень жертвы на вскрытии показалась сероватой. Опросил все улицы вокруг начальной школы и вдоль ближайшего маршрута городского автобуса.

Прорыв произошел прошлым вечером, когда он показывал фотографию в барах и едальнях в Пимлико. Наконец в баре «Прикнес» кто-то вспомнил, что у покойной был парень по имени Леон Сайкс, проживавший на Морленд-авеню. Этот адрес ничего не дал, но сосед посоветовал проверить дом 1710 по Бенталу. Там девушка выслушала Уордена и направила его в дом 1802 по Лонгвуд, где Леон Сайкс посмотрел на снимок и опознал в покойной некую Барбару.

– А фамилия?

– Я не знаю.

Но Леон вспомнил, где проживала ее дочь. И вот так благодаря чистейшей полицейской работе ногами Джейн Доу, черная, около тридцати, стала Барбарой Уомбл, тридцать девять, 1611 по Морленд-авеню.

Те шесть дней и ночей похождений в Пимлико ни у кого не ставили сомнений: Уорден пережил свой самый поганый год и вернулся.

Триумфальное возвращение Здоровяка обозначилось и возобновлением нескончаемых измывательств над Дэйвом Брауном – его отказ от дела Кэрол Райт не то чтобы прошел для старшего детектива незамеченным. По крайней мере, часть сентября оправданием Брауна было дело Нины Перри, которое началось, когда пару торчков арестовали в машине женщины, о чьем исчезновении из дома на Стрикер-стрит заявляли за неделю до ареста. Браун в паре с Макларни блестяще раскрыл дело, вынудив одного подозреваемого чистосердечно признаться в убийстве и затем привести детективов к разложившимся останкам жертвы, брошенной в глуши округа Кэрролл.

Уорден наблюдал за ходом следствия и думал: может быть – но пока только может быть, – в Дэвиде Джоне Брауне все-таки кроется настоящий детектив. Дело Перри было образцовой работой, благодаря которой коп учится чему-то из ремесла. Но дальше этого великодушие Уордена не пошло.

– Клейвон Джонс и Кэрол Райт, – объявил он в конце сентября. – Посмотрим, что он сделает хоть с одним из них.

Но Клейвон Джонс не стал истинным испытанием – особенно когда четыре дня назад в комнату отдыха пружинистой походкой вошел Эдди Браун с письмом из Балтиморской городской тюрьмы в правой руке.

– Что надо сказать папочке? – произнес старший детектив и театрально бросил конверт на стол. Дэйв Браун прочитал только три строчки и уже обратился в молитве к зеленой перегородке.

– Спасибо, Господи. Спасибо, Господи. Спасибо, Господи. Спасибо. Спасибо. Спасибо.

– Ну что, забочусь я о тебе? – спросил Эдди Браун.

– Да. Ты мой папочка.

Письмо пришло в административный офис в тот же день – спешно накарябанное послание от заключенного, который видел убийство Клейвона Джонса во дворе на восточной стороне города в июне. Через три месяца ему понадобилось откупиться от обвинения в хранении наркотиков. В письме, адресованном отделу убийств, перечислялись подробности с места преступления, которые мог знать только настоящий очевидец.

Нет, на деле Клейвона Джонса многому не научишься. По взвешенному мнению Уордена, простое решение стало просто очередным лавровым венком на ленивой заднице Брауна. Оставалась Кэрол Райт, сбитая на стоянке в Южном Балтиморе. В течение нескольких недель Браун хотя бы заговаривал о том, чтобы снова взяться за ее папку и пролистать прошлые наводки. Но если посмотреть на доску, дело Кэрол Райт все еще не считалось убийством и, следовательно, не существовало. Теперь же Браун даже не вспоминал о деле, а его сержант Макларни не поднимал шум. Куда там – с окрашенными в приятный черный цвет Ниной Перри и Клейвоном Джонсом Макларни взглянул на таланты Брауна по-новому.

С точки зрения сержанта, особенно много значило дело Перри. Браун трудился в поте лица – и вот сложное дело с настоящей жертвой раскрыто. Арест возвысил его до статуса героя недели, имевшего право на пару стаканов пива в «Кавано» за счет любящего и преданного сержанта. Макларни был до того доволен ходом следствия, что сам помогал Брауну оформлять последние документы и вещдоки. Передумал он, только когда пришло время забрать кишащую личинками одежду жертвы из бюро медэкспертизы.

– Ну нафиг, Дэйв. Давай завтра тебе с этим помогу, – сказал Макларни, почуяв вонь. – Вернемся сюда утром.

Дэйв Браун легко согласился и поехал в штаб довольный – пока не вспомнил, что завтра Макларни выходной.

– Минуточку, – сказал он, паркуя «кавалер» в гараже. – Тебя же завтра не будет.

Макларни хихикнул.

– Ах ты ж картофельный ирлашка.

– Картофельный?

– Наебал меня, мик хренов[68], – это говорил уже новый Дэйв Браун, даже близко не напоминавший детектива, всего месяц назад написавшего письмо в стиле «пожалуйста, не выгоняйте меня из убойного». Нужно быть очень уверенным в своем положении, чтобы назвать непосредственного начальника картофельным ирлашкой, – даже в неформальной атмосфере офиса убойного. И Макларни, конечно же, остался в восторге. Засев тем же вечером за печатную машинку в административном офисе, он увековечил этот поступок в служебной записке лейтенанту:

Кому: лейтенанту Гэри Д’Аддарио, отдел убийств

От кого: сержант Терри Макларни, отдел убийств

Тема: Этнические оскорбления/замечания детектива Дэвида Джона Брауна

Сэр, с прискорбием и разочарованием довожу до вашего сведения вопиющий и ничем не оправданный случай причинения морального ущерба, нанесенного мне сегодня днем. До сих пор мне не доводилось сталкиваться с подобным отношением в этом просвещенном департаменте и, как я надеялся, не доведется никогда. Однако вам следует знать, что сегодня детектив Дэвид Джон Браун дважды жестоко оскорбил словесными выпадами мое происхождение, сперва назвав меня «картофельным ирлашкой», а затем – «мелким миком». Вы, сами будучи презираемого происхождения, обязательно поймете мой стыд и обиду. Как вам известно, моя дорогая матушка родилась и выросла в Ирландии, а мой отец – отпрыск добрых людей, вынужденных бежать с благословенного острова во времена ужасного картофельного голода, отчего замечание «картофельный» отдалось во мне особенно болезненно. Сэр, я бы предпочел не выносить этот вопрос из отдела, дабы избежать смятения и позора, которые ждут мою семью в результате публичности, неизбежно сопровождающей разбирательство на комиссии и гражданский иск. Засим мною принято решение не подавать жалобу в консультативный совет по гражданским правам при департаменте, хотя я оставляю за собой право написать в Национальное управление по вопросам трудовых отношений, если внутреннее решение покажется недостаточным. Раньше Браун работал патрульным в Иннер-Харборе, он знает тот район. Более того, он хорошо знает Эдмондсон-авеню, а потому я предлагаю…

Смешно. Даже слишком, думал Уорден, читая копию записки. Очевидный восторг Макларни от Дэйва Брауна только помогал оставить от Кэрол Райт лишь далекое и расплывчатое воспоминание. Если дело Нины Перри хоть чему-то научило Брауна, то ему пора бы это показать, считал Уорден. Правда ли он хочет расследовать убийства? Он вообще понимает, что это значит? Или он здесь только для того, чтобы подавать заявления о сверхурочных и заканчивать каждую вторую ночь в «Кавано»? Если Макларни не даст Дэйву Брауну пинка, то Здоровяк возьмет это на себя. Три недели подряд он пилил молодого детектива, ожидая хоть каких-то телодвижений в связи с расследованием, которое Брауну хотелось бы навсегда выкинуть из головы. Уорден показал себя по всей красе – холодный, требовательный и чуточку свирепый. И нет Брауну, желающему лишь греться в лучах недавней славы, ни радости, ни пощады, ни малейшей надежды на спасение.

И вот на сегодняшней тихой смене с восьми до четырех молодому детективу достает глупости попасться за чтением нового номера «Роллинг Стоун» в комнате отдыха – высший акт лености. Уордену достаточно только войти и убедиться, что на его столе не видно папки Кэрол Райт.

– Де-тек-тив Браун, – произносит Уорден, наполняя каждый слог презрением.

– Чего?

– Детектив Браун…

– Чего надо-то?

– Нравится, как звучит, а?

– Как звучит что?

– Детектив Браун. Детектив Дэвид Джон Браун.

– Слушай, Уорден, иди в задницу.

Уорден пристально и долго буравит взглядом молодого детектива, что тот уже не может сосредоточиться на журнале.

– Хватит на меня пялиться, хрыч старый.

– А я не пялюсь.

– Ну прям не пялишься.

– Это все твоя совесть.

Браун смотрит с непониманием.

– Где дело Кэрол Райт? – спрашивает Уорден.

– Эй, мне еще печатать обвинительное заключение по Нине Перри…

– Это было в прошлом месяце.

– …и на этой неделе я получил ордер по делу Клейвона, так что отвали уже.

– Мое сердце при виде тебя качает бурую мочу, – говорит Уорден. – Я же тебя сейчас не о Клейвоне Джонсе спросил, да? Что нового по Кэрол Райт?

– Ниче. Хуй в очо.

– Де-тек-тив Браун…

Дэйв Браун выдвигает верхний правый ящик и выхватывает 38-й калибр, наполовину доставая из кобуры. Уорден не смеется.

– Дай четвертак, – говорит он.

– На хрена?

– Дай четвертак.

– Если дам четвертак, ты заткнешься на хер и отстанешь?

– Возможно, – говорит Уорден. Дэйв Браун встает и выуживает монету из кармана брюк. Бросает Уордену, снова садится, спрятав лицо за журналом. Уорден выжидает добрых десять секунд.

– Де-тек-тив Браун…

9

Четверг, 13 октября

По сути своей преступление то же самое.

В этот раз ее застрелили, а не зарезали и задушили. В этот раз маленькая фигурка чуть тяжелее и волосы распущены, а не заплетены в косички под красочным беретом. В этот раз вагинальные мазки подтверждают факт изнасилования благодаря наличию семенной жидкости. В этот раз она пропала не по дороге в библиотеку, а с автобусной остановки. И в этот раз мертвая девочка на год старше – двенадцать, а не одиннадцать. Но во всех важных аспектах – то же самое.

Через девять месяцев после того, как за рядом домов в Резервуар-Хилле обнаружили Латонию Ким Уоллес, Гарри Эджертон снова стал свидетелем проявления чистейшего зла в балтиморской подворотне. Тело, полностью одетое, съежилось у фундамента старого кирпичного гаража за пустующим домом в квартале 1800 по Западной Балтимор-стрит. Единственное пулевое ранение в затылок, 32-й или 38-й калибр; судя по всему, выстрел произведен в упор.

Ее звали Андреа Перри.

И ее мать уже обо всем знает, когда смотрит вечерние новости и замечает, как сотрудники медэкспертизы выходят с носилками из переулка в квартале от ее дома на Файет-стрит. Андреа пропала только вчера вечером, и сначала по телевизору говорят, что неопознанная жертва старше – возможно, молодая девушка. Но мать знает.

Опознание на Пенн-стрит проходит особенно мучительно, тяжело даже медикам, которые могут проводить их по пять раз на дню. Позже в тот день, в отделе по расследованию убийств, Роджер Нолан едва успевает приступить к опросу матери, как та начинает безудержно рыдать.

– Идите домой, – говорит он. – Поговорим завтра.

В этот самый момент Эджертон стоит в прозекторской и наблюдает за очередным вскрытием еше одной убитой девочки. Только в этот раз уже он – старший детектив по делу. Более того – единственный. И на этот раз, говорит он себе, все закончится по-другому.

Но поскольку теперь дело Андреа Перри – в исключительной собственности главного одиночки убойного, то это противоречие в терминах: смотрите – перед нами «красный шар» для одного человека.

У убийства Андреа Перри есть все признаки важного дела – мертвый ребенок, жестокое изнасилование и убийство, ведущий сюжет в шестичасовых новостях, – и все же на этот раз не создается спецгрупп, не толпятся на месте преступления детективы, не проводится на второй день поиск силами кадетов академии. В этот раз начальства вообще не видать.

Такое могло бы случиться, даже если бы вызов принял не Эджертон. Потому что в этом году люди Д’Аддарио уже выложились в коллективном сражении, сплотили всю смену для наиважнейшего дела. Ради одной девочки созвали подмогу из районов. Ради праведного дела разрабатывали подозреваемых неделями, а потом и месяцами, жертвуя остальными расследованиями ради одной маленькой жизни. И ничего не помогло. Дело Латонии Уоллес провалилось, напоминая каждому в смене, что все время, деньги и усилия ничего не значат, когда нет улик. В конце концов, дело осталось таким же глухарем, как и любые другие, – особая трагедия, да, – но все же открытое дело теперь находится в руках одного детектива.

Успех – сам по себе катализатор; провал – тоже. Без ареста по убийству одного ребенка та же смена детективов мало чем могла помочь с убийством другого. Ради Андреа Перри не будет ни общей мобилизации, ни объявления войны. Сейчас октябрь – арсенал уже пуст.

А тот факт, что дело досталось Эджертону, только все упрощает. Из всех людей Д’Аддарио он единственный, кому и в голову не придет запросить подмогу. С ним, конечно же, Нолан – Нолан с ним всегда. Но, не считая сержанта, остальные из группы держатся своих дел. Даже если Эджертону понадобится помощь, он не умеет просить. Начиная с места преступления и далее, он сам по себе – и хорошо.

С первых же мгновений он говорит себе, что не повторит тех же ошибок, которые, как ему кажется, скрыты в деле Латонии Уоллес, а если и повторит, то это будут только его ошибки. Он видел, как Том Пеллегрини убил большую часть года на то, что посыпал голову пеплом из-за следственных ошибок, как настоящих, так и воображаемых. Во многом это связано с сомнениями, которые сопровождают любое нераскрытое дело, но Эджертон знает, что отчасти это связано со статусом «красного шара», лишившего Пеллегрини контроля над делом. Лэндсман, Эджертон, Эдди Браун, приписанные сотрудники – Тому пришлось считаться буквально со всеми, и особенно – с ветеранами, у которых было намного больше опыта, чем у Пеллегрини, и, как следствие, они могли оказывать большее влияние на дело. Что ж, думает Эджертон, то было с Томом. У меня такой проблемы не будет.

Для начала, у него есть место преступления – сюда девочку не перенесли, ее убили прямо здесь. Эджертон и Нолан приехали на вызов одни и теперь-то не торопились с телом. Проследили, что все сделано, как положено, не увозили девочку, пока не были абсолютно готовы. Сразу упаковали ее руки в пакеты и провели аккуратную опись ее одежды, отметив, что одета она полностью, а курточка и блузка, судя по всему, застегнуты неправильно.

Работая на месте в тесном сотрудничестве с криминалистом, Эджертон смог найти на блузке жертвы несколько волос и тщательно зафиксировал даже малейшие синяки и царапины. Обойдя весь переулок, он нашел одну гильзу 22-го калибра, но ранение в голову, по-видимому, было результатом выстрела более крупного калибра. При ранении в мясистую часть тела детективу невооруженным глазом ничего не понять, потому что кожа расширяется в месте контакта, а затем сужается после прохождения пули, оставляя меньшее отверстие. Но рана в черепе сохраняет точную окружность: велика вероятность, что гильза 22-го калибра не имеет отношения к убийству.

Никакого кровавого следа. Эджертон внимательно осмотрел голову и шею жертвы, убедившись, что она истекла кровью именно здесь, у низкого кирпичного фундамента. По всей видимости, ее завели в переулок, заставили опуститься на колени, а затем выстрелили в затылок, как на казни. Выходного отверстия не было, так что на вскрытии еще извлекут чистую и удивительно целую пулю 32-го калибра. К тому же вагинальные мазки впоследствии покажут наличие семенной жидкости – а значит, по эякулиту можно провести анализ крови или ДНК для опознания потенциального подозреваемого. В отличие от дела Латонии Уоллес, убийца Андреа Перри оставил кладезь вещдоков.

Но опрос двух молодых людей, доставленных в центр первыми патрульными на месте, ничего не дает. Оказывается, тело обнаружили не они. Один говорит детективу, что услышал об этом от второго; второй говорит, что шел по Балтимор-стрит, как вдруг какая-то старушка сказала, что в переулке лежит труп. Сам он туда не заглядывал, объяснил парень Эджертону, а просто рассказал первому, и уже тот позвал копа. Что за старушка? Оба понятия не имеют.

В ходе следствия Эджертон работает тщательно и в своем темпе. Первоначальный опрос патрульные Западного провели качественно, но Эджертон проводит дни, создавая собственную схему близлежащих кварталов, перечисляя жителей каждого дома и сопоставляя их с криминальными историями и алиби. Это маленький неблагополучный район, расположенный недалеко от нижней границы Западного округа с Южным, а наркорынок на Вайн-стрит, находящийся в квартале от места убийства, притягивает в окрестности самый разный сброд, значительно пополняя список потенциальных подозреваемых. В таких расследованиях проявляется все лучшее в Эджертоне, используются его сильные стороны: он как никто другой в убойном может обрабатывать район до тех пор, пока каждый прохожий не станет снабжать его информацией.

Отчасти – из-за его внешности: черный, худощавый и ухоженный, с седоватыми волосами и густыми усами Эджертон привлекателен своим непринужденным образом. На местах преступлений соседские девчонки буквально выстраиваются по ту сторону полицейской ленты и хихикают. Детектив Эдж, зовут они его. В отличие от большинства сослуживцев, Эджертон поддерживает собственную сеть информаторов, и чаще всего это восемнадцатилетние черные девушки, чьи парни в это время на улицах мочат друг дружку за наркоту и золотые цепочки. Раз за разом какой-нибудь угловой пацан отправляется в реанимацию Хопкинса с дырками в груди, а бипер Эджертона срабатывает даже раньше, чем доедет скорая, – и на экранчике высвечивается таксофон на восточной стороне.

Эджертон чувствует себя в гетто, как рыба в воде; этим не могут похвастаться даже лучшие белые детективы. И он чаще других черных следователей каким-то чудом умудряется замять в разговоре тот факт, что он коп. Только Эджертон потрудится стереть кровь с рук раненой девушки в реанимации Университетской больницы. Только Эджертон поделится сигаретой с барыгой на заднем сиденье патрульной машины на Холлинс-стрит и выйдет с полными показаниями. В угловых ресторанчиках, в больничных приемных, в прихожих жилых домов он неожиданно находит прочные контакты с теми, кому в обычно и в голову бы не пришло довериться детективу из убойного отдела. А теперь, когда речь об Андреа Перри – настоящей жертве, – эти контакты сами идут в руки.

Семья и вся округа рассказывают, что в последний раз девочку видели прошлым вечером в восемь, когда она провожала восемнадцатилетнюю сестру до автобусной остановки на Западной Балтимор-стрит. Сестра говорит, что, сев на автобус, видела, как Андреа идет на север, к кварталу 1800 по Файет, – домой. Сама она вернулась в одиннадцать и, увидев, что мать уже легла, тоже пошла спать. Только на следующее утро семья поняла, что домой девочка так и не вернулась. Они написали заявление и надеялись на лучшее, пока в вечерних новостях не показали сюжет из соседнего квартала.

Но через несколько дней СМИ теряют интерес. Убийство Андреа Перри город не считает «красным шаром», и Эджертон с течением дней гадает, почему. Может, потому, что жертва на год старше, может, потому, что район не такой благополучный и не так близкок к центру, как Резервуар-Хилл. Какой бы ни была причина, в газетах и на телеканалах не следят за расследованием, и в результате нет потока звонков и анонимных наводок, сопровождавших смерть Латонии Уоллес.

На самом деле единственный анонимный звонок поступил через несколько часов после обнаружения тела: высокий мужской голос назвал имя женщины из Западного Балтимора и заявил, что видел, как она выбежала из того переулка после выстрела. Эджертон тут же решил, что сообщенное – брехня. Это не женское преступление – очевидно из-за спермы. Как и с Латонией Уоллес, это преступление совершил мужчина, действующий в одиночку и по мотиву, которым он бы никогда не смог поделиться с другими, тем более – с женщинами.

Значит, таинственная беглянка – свидетельница? Тоже бред, рассудил Эджертон. Насильник нарочно выбрал переулок и развалины гаража для скрытного тайного убийства. И девочку застрелил, чтобы она не опознала его как насильника, – так на хрена ему было стрелять, если в переулке находился кто-то еще? Эджертон был абсолютно уверен, что подозреваемый водил девочку по подворотням, пока не убедился, что они одни. Только после этого он поставил ее на колени у кирпичной стенки. Только после этого достал оружие.

Гэри Данниген, принявший анонимный звонок, написал внутренний отчет и приобщил к делу. Эджертон запомнил данные и проверил имя женщины по базе, чтобы убедиться, что она – не перспективная подозреваемая. Даже опросил ее соседей и родственников, чтобы удовлетворить любопытство, но ее саму не стал вызывать на допрос в первую неделю расследования.

В конце концов, в анонимной истории нет смысла, и, кроме того, он получил наводки получше после опроса в районе. По одной версии, убийство девочки – акт мести одну из ее родственников, по другой – дерзкий поступок дилера, который просто хотел показать району свою крутость. Говорили о двух наркоторговцах в округе, и ни у одного из них, похоже, нет алиби.

В кои-то веки – к удовольствию остальных детективов – Эджертон каждый день рано приезжает в офис, берет ключи от «кавалера» и растворяется в Западном Балтиморе. Всю вторую половину дня он часто работает дольше своей смены, не возвращаясь в отдел до самого вечера. Иногда с ним Нолан, в другие дни он работает один, и его местонахождение – загадка для всей группы. На улицах Эджертон в одиночку эффективнее, чем кто угодно – в паре. На улицах он понимает особые преимущества независимости; его критики – нет. В отделе убийств хватает детективов, которые ни разу не приезжали в гетто одни и всегда подбирали напарника для следственных выездов в Западный Балтимор.

– Нужна компания? – по привычке спрашивают они друг друга. И в редких случаях, когда следователь все же отправляется в трущобы один, его неизменно предостерегают: – Осторожнее, приятель, не попадись там.

Наблюдая со стороны, Эджертон понимает, что взаимоподдержка отдела может быть помехой. Он выезжает в проджекты один и чаще находит свидетелей; другие детективы маршируют по кварталам двойками и тройками и часто не находят ничего. Эджертон уже давно понял, что даже самые лучшие и желающие помочь свидетели скорее заговорят с одиночкой, чем с парой. А уж трое детективов в глазах всех недоверчивых и молчунов – все равно что отряд спецназа. Что ни говори, а факт есть факт: лучший способ раскрыть убийство – тащиться на улицу самому и искать свидетеля.

Хорошие детективы это понимают: часто Уорден лучше всего показывает себя один, когда возвращается на «кавалере» тихо переговорить с теми, кто замолкал, когда на пороге стояли Уорден, Джеймс и Браун. Но есть детективы, которым без шуток страшно ехать одним.

Эджертон не боится; его щит – наглость. Два месяца назад он был на углу Эдмондсон и Пейсон, работал по наркоубийству и, не задумываясь, побрел прочь от места преступления по самому страшному участку Эдмондсон-авеню в одиночку. Угловые пацаны расступались перед ним, будто он Чарлтон Хестон на площадке «Юниверсал Студио»[69]. Он искал свидетелей или, по крайней мере, тех, кто готов шепнуть копу на ушко правду о том, что случилось часом ранее на Пейсон-стрит. Взамен он нашел только угрюмые взгляды и немую ярость на пятидесяти черных лицах.

И все же он не останавливался, словно не замечая враждебности, пока на углу Эдмондсон и Брайс не заметил, как пацан лет четырнадцати-пятнадцати передает бумажный пакет парню постарше и тот бегал вокруг квартала. Для Эджертона это был шанс, свалившийся прямо в руки. Пока остальные на улице холодно наблюдали, он поймал парня за плечо и потащил в «кавалер» за углом, где стал колоть насчет деталей убийства.

Патрульный из Западного, наблюдавший за его действиями с места преступления в двух кварталах оттуда, позже предостерег детектива.

– Не стоило ходить туда одному, – сказал он. – А если бы что-нибудь началось?

На это Эджертон только покачал головой.

– Я серьезно, – продолжил патрульный. – Патронов-то у вас всего шесть.

– У меня даже этого нет, – рассмеялся Эджертон. – Я забыл пистолет.

– ЧТО?

– Ну да. Забыл пистолет в столе.

Коп на Эдмондсон и Брайс без пистолета. Патрульные Западного были в шоке; Эджертон и бровью не повел.

– Наша работа, – объяснил он, – на девяносто процентов – наглость.

Теперь, расследуя убийство Андреа Перри, он возвращается в очередной район Западного Балтимора, смешиваясь с местными так, как в полиции мало кто может. Говорит с обитателями всех домов в ряду, выходящих задами на тот переулок, толкует с завсегдатаями ресторанов и баров. Прорабатывает маршрут от автобусной остановки до дома жертвы на Файет-стрит, ищет за каждой дверью свидетеля, который мог видеть, как девочка с кем-нибудь идет. Когда это ничего не дает, начинает перебирать остальные рапорты об изнасилованиях из Южного и Западного районов.

Он с самого начала расследования вызывает сотрудников из Южного, Юго-Западного и Западного спецподразделений в центр и знакомит с делом. Говорит сообщать обо всех, кто замешан в сексуальных преступлениях с участием несовершеннолетних девочек, и о любых происшествиях, связанных с похищениями или оружием 32-го калибра. Просит офицеров всех трех округов звонить ему с любой информацией, даже если кажется, что она только отдаленно связана с делом. И это тоже отличается от подхода к убийству Латонии Уоллес, где сотрудники из районов были направлены в центр города для помощи в расследовании. В случае с этой мертвой девочкой, решает Эджертон, не районы придут в угрозыск, а угрозыск придет в районы.

Только раз, на следующий день после обнаружения тела, появляется намек на коллективную работу, обычно обязательную для «красного шара», – и то по инициативе Нолана, который ради приличий просит Макаллистера, Кинкейда и Боумена уделить день и расширить область опроса.

Проглядев материалы дела, другие детективы интересуются вслух, почему Эджертон не проверил анонимную наводку немедленно. Как минимум, заявляют они, стоило найти женщину, которая, по словам звонившего мужчины, выбежала из переулка.

– Это последнее, чего я хочу, – объясняет Эджертон свою стратегию Нолану. – Если я ее привезу, что мне делать дальше? У меня к ней всего один вопрос и больше ничего.

С его точки зрения, это еще одна ошибка, которую совершают слишком часто и слишком многие, – та же ошибка, какую совершили с Рыбником в деле Латонии Уоллес: привозить человека в допросную и давить на него, ничего не имея на руках. Через час подозреваемый выходит уверенный в себе как никогда, и, если ты что-то еще на него накопаешь, то станет только труднее колоть его во второй раз.

– Я спрошу, почему она выбежала из переулка, она ответит, что не знает, о чем это я, – объясняет он Нолану. – И будет права. Я и сам не знаю, о чем это я.

Он все еще не верит, что названная звонившим женщина действительно выбежала из переулка после убийства. Но если бы верил, то все равно не рискнул бы ее опрашивать, пока не увидит какой-никакой шанс на успех.

– Если все остальное не поможет, тогда привезу ее и задам тот единственный вопрос, – говорит детектив, – но не раньше.

Нолан соглашается.

– Это твое дело, – отвечает он Эджертону. – Будь по-твоему.

Не считая небольшой помощи с расширенным опросом, Эджертон полностью одинок в ведении расследования. Даже Д’Аддарио держится в стороне: просит у Нолана регулярные отчеты о прогрессе и предлагает помощь в случае, если понадобится, но в остальном позволяет Эджертону с сержантом работать своими методами.

Контраст с реакцией лейтенанта на расследование по Латонии Уоллес – разительный. Эджертон надеется, что его невмешательство хотя бы отчасти объясняется доверием к следователю. Скорее всего, думает он, Д’Аддарио и сам охладел к стратегии «красного шара». Метод забрасывать проблему деньгами и людьми никак не помог в Резервуар-Хилле, и, может, лейтенанту не хочется ступать на ту же дорожку второй раз. А может, как и все остальные в смене, лейтенант просто слишком устал для очередной полномасштабной кампании.

Но еще Эджертон знает, что ничего не происходит в вакууме. Во многом ему предоставили работать в одиночку потому, что Д’Аддарио может себе это позволить. В день обнаружения Андреа Перри уровень раскрываемости дошел до тучных 74 процентов, и при этом действовали еще пять ордеров на арест, – это выигрывает в сравнении и с итогом прошлого года, и со средним показателем по стране. Как следствие, Д’Аддарио вновь может принимать решения, не руководствуясь общественными потребностями или отношением верхушки. Из разговоров с Пеллегрини Эджертон знает, что лейтенант уже выражал недовольство приливной волной расследования, последовавшей за смертью Латонии Уоллес. На разных этапах следствия Д’Аддарио наслушался от Лэндсмана и Пеллегрини, что иногда чем тише едешь, тем дальше будешь, и теперь склонен согласиться. Будь тогда раскрываемость выше и не подвергнись департамент общественной критике из-за убийств женщин на Северо-Западе, то дело могло бы пойти по-другому. Теперь же, когда на доске больше черного, чем красного, политическое равновесие убойного наконец восстановлено. Благодаря усердной работе, умелому лавированию и немалой удаче власть Д’Аддарио пережила угрозу и вновь воссияла в заслуженной славе. А если Эджертону мало роста раскрываемости и истинного отношения Д’Аддарио к «красным шарам», то детектив также понимает еще одно: он работает в одиночку просто потому, что убийство досталось группе Нолана.

Нолан не только всей душой верит в методы Эджертона, но еще и является сержантом, который с наименьшей вероятностью запросит помощи у остальной смены и тем более у Д’Аддарио. Из трех сержантов только Макларни и Лэндсман считаются его истинными апостолами; Нолан же за годичным конфликтом Д’Аддарио и капитана следил со стороны. О чем лейтенант в последнее время с нескрываемым удовольствием напоминает.

Два вечера назад три сержанта были в комнате отдыха, когда Д’Аддарио готовился уходить в конце своей смены с четырех до двенадцати.

– Мои часы готовы бить полночь, – драматично объявил он, – И я знаю, что прежде, чем трижды пропоет петух, один из вас предаст меня…[70]

Сержанты нервно рассмеялись.

– …но ничего, Роджер, я все понимаю. Делай как считаешь нужным.

Будучи человеком Нолана, Эджертон не может точно ответить, почему все же ведет дело Андреа Перри в одиночку. Может, Ди в него верит, а может, причина в новой философии лейтенанта – оставлять «красные шары» на усмотрение старшему следователю. С другой стороны, может, это Роджер Нолан не хочет быть обязанным лейтенанту. А может, думает Эджертон, все и сразу. Аутсайдеру вроде него всегда трудно разобраться во внутриофисной политике.

Но по какой бы причине Д’Аддарио не отстранился от расследования, Эджертон знает, что эффект один и тот же: он находится на самом длинном поводке. В результате Андреа Перри не станет Латонией Уоллес, а Эджертон не станет новым Пеллегрини. Прощайте, приписанные сотрудники, психологические профили ФБР, воздушная съемка места преступления, сотня бесконечных споров целой смены детективов. Нет, убийство ребенка будет расследовать на улицах один человек, у которого достаточно времени на раскрытие. Или чтобы повеситься.

Смотря что случится раньше.

Здание суда великолепно, поистине впечатляет своей классической формой. Бронзовые двери, разнообразный итальянский мрамор, темно-красное дерево и позолоченные потолки – суд имени Кларенса М. Майкла-мл. на Северной Калверт-стрит это произведение архитектурного искусства, одно из самых прекрасных и величественных зданий в Балтиморе.

Если бы правосудие измерялось грандиозностью здания, балтиморскому детективу было бы не о чем переживать. Если бы высеченные каменные блоки и древесина с ручной резьбой гарантировали праведное возмездие, тогда бы суд Митчелла и его сосед через дорогу – старое здание почтамта, ныне известное как Восточный корпус суда, – стали бы святилищем для балтиморского правоохранителя.

Отцы города не жалели средств, когда создавали два изящных дворца в сердце города – и в последние несколько лет их потомки были столь же щедры в своих постоянных усилиях по реконструкции и сохранению красоты обоих зданий. От залов для предъявления обвинения до совещательных комнат, от вестибюлей до дальних коридоров – комплекс существует, чтобы многие поколения правоохранителей и правоведов, входя в чертоги юстиции, чувствовали подъем духа. Легко ступая по отреставрированному портику почтамта или в обшитые древесиной палаты судьи Хаммермана, детектив имеет все основания высоко держать голову, зная, что прибыл туда, где общество каждому воздает по заслугам. Здесь вершится правосудие; вся тяжкая и грязная работа на улицах прогнившего города здесь непременно и изящно преобразится в чистенькое и торжественное решение о виновности. Двенадцать респектабельных и вдумчивых граждан в коллегии присяжных заседателей встанут, как один, чтобы вынести вердикт, наказав злодея согласно закону добрых и благородных людей.

Так почему же любой балтиморский детектив нынешней эпохи входит в этот самый суд, понурив голову и с привычной скукой показывая значок приставам шерифа, дежурящим у металлодетектора в вестибюле первого этажа? Почему же эти детективы так тяжело ступают к лифтам, не замечая окружающую их красоту? Как они могут с таким нескрываемым безразличием вдавливать окурки в мрамор, а потом стучать в кабинет прокурора так, словно предстали пред вратами самого чистилища? Как же так выходит, что детектив убойного несет лучшие плоды своих трудов сюда, в пункт назначения, с видом полной покорности судьбе?

Ну, для начала он, скорее всего, всю полуночную смену отпахал над двумя огнестрелами и одним ножевым. Наверняка тот же самый детектив, который сегодня днем должен давать показания на заседании судьи Бот, только что закончил с отчетностью к инструктажу утренней смены. Наверняка затем он потратил еще час, опустошая четыре чашки черного кофе и заедая макмаффином с яйцом. Потом он наверняка тащит из отдела вещдоков бумажные пакеты в каморку какого-нибудь юриста на третьем этаже, где его известят, что его главный свидетель так и не явился в суд и не отвечает на звонки пристава. Помимо этих мирских забот, тот же самый детектив – если знает свое дело, – обязан выходить на юридическую арену с разумом, не затуманенным возвышенными образами нравственной победы. В глубине души детектива-ветерана вдохновляет не величие здания, но девятое правило руководства, а именно:

9А. Для присяжных любое сомнение – обоснованное.

9Б. Чем лучше обвинение, тем хуже присяжные.

И вдобавок к пунктам 9А и 9Б:

9В. Хорошего человека найти трудно, но двенадцать хороших людей в одном месте – это вообще чудо.

Детектив, ступающий в коридоры правосудия без твердого и привычного скептицизма к американскому судопроизводству, напрашивается на удары судьбы. В конце концов, одно дело – наблюдать, как твоей лучшей работой подтираются двенадцать лучших граждан Балтимора, и совсем другое – наблюдать за этим в наивном изумлении. Лучше поумерить ожидания на пороге суда и войти в сверкающие коридоры полностью готовым к грядущему разгрому.

Основа – причем основа славная, достойная, – на которой зиждется наша система права, гласит, что подсудимый невиновен, пока не будет признан таковым единогласным решением дюжины сограждан. Лучше пусть сотня виновных выйдет на свободу, чем будет наказан один невиновный. Что ж, по этой мерке балтиморская судебная система работает отлично.

Судите сами: в этот конкретный год из жизни балтиморского уголовного правосудия в прокуратуру поступят 200 имен злоумышленников в связи со 170 раскрытыми убийствами.

Из этих 200 подозреваемых:

• Пять дел все еще ждут рассмотрения два года спустя. (В двух случаях ордера выписаны, но подозреваемые так и не были задержаны детективами.)

• Пять человек скончаются до суда или в ходе ареста. (Трое – самоубийцы, одна – жертва пожара, который она разожгла, чтобы убить другого, один – жертва перестрелки с полицией.)

• Шестеро не пойдут под суд, когда прокуроры вынесут решение, что убийства совершены в ходе самообороны или по случайным причинам.

• Двоих подсудимых объявят не несущими уголовную ответственность ввиду невменяемости и отправят в психиатрическую больницу штата.

• Уголовные дела троих подсудимых шестнадцати лет и младше перейдут в суд по делам несовершеннолетних.

• Дела шестнадцати человек прекратят до обвинительного заключения большого жюри за отсутствием состава преступления. (По необходимости агрессивный детектив убойного с недостаточной доказательной базой может рискнуть и все-таки предъявить обвинение в надежде, что угроза тюремного заключения окажет нужное давление, чтобы вытянуть признание при следующих допросах.)

• Производство по обвинениям двадцати четырех подсудимых прекратят или приостановят прокуроры уже после обвинительного заключения большого жюри. (Прекращение производства, или nol prosse, – это окончательное отклонение обвинительного заключения большого жюри; приостановка отправляет дело в реестр неактивных, хотя производство может быть продолжено в течение года в свете новых доказательств. Большинство приостановленных дел со временем прекращается.)

• Производство по обвинениям троих подсудимых отклонят или приостановят, когда станет ясно, что они невиновны в предъявленных преступлениях. (Стандарт «невиновен, пока не доказано обратное» и правда играет роль самом крупном городе Мэриленда, где порой действительно предъявляют обвинение или даже выносят обвинительное заключение не тому. Например, так сначала вышло с делом Джина Кэссиди – и повторилось в трех разных убийствах, которые расследовали детективы из смены Стэнтона. В тех случаях невиновных обвинили из-за ошибочных свидетельских опознаний – умирающей жертвой в одном случае, очевидцами – в двух других, – и после дополнительного следствия с подсудимых сняли обвинения. Обвинить невиновного со слабыми доказательствами – просто, добиться от большого жюри обвинительного заключения – ненамного сложнее. Но вот дальше шансы посадить невиновного в тюрьму уже минимальны. В конце концов, прокурорам в Балтиморе и виновных-то осудить трудно; единственный сценарий, по которому невиновного могут осудить при слабых доказательствах, – когда адвокат неправильно оценивает ситуацию и насильно всучивает клиенту сделку.)

Виновные или невиновные, живые или мертвые, вменяемые или невменяемые – а все-таки 64 человека, или 30 процентов, из первоначальных 200 подсудимых отсеяно еще до судебного разбирательства. И из оставшихся 136 мужчин и женщин:

• 81 согласится на сделку с прокуратурой до суда. (Из них 11 признают вину в предумышленном убийстве первой степени, 35 – в убийстве второй степени, 32 – в непредумышленном убийстве, 3 – в обвинениях меньшей тяжести.)

• 55 подсудимых рискнут на суд с судьей или присяжными. (Из этого числа 25 оправдают присяжные. 20 из оставшихся 30 подсудимых признают виновными в убийстве первой степени, 6 – в убийстве второй степени, 4 – в непредумышленном убийстве.)

Сложим 30 судебных вердиктов с 81 сделкой – и налицо общий фактор сдерживания преступности: за совершение убийства осуждены 111 граждан.

По результатам этого года шансы быть осужденным после ареста равны 60 процентам. А если учесть нераскрытые убийства, по которым ареста не произведено, шансы быть пойманным и осужденным за лишение жизни в Балтиморе – чуть выше 40 процентов.

И это еще не значит, что невезучее меньшинство наказано соразмерно своему преступлению. Из 111 подсудимых, осужденных в этом году за убийство, 22 человека – 20 процентов – приговорены к лишению свободы на срок менее пяти лет. Еще 16 подсудимых – 14 процентов – приговорены к лишению свободы на срок менее десяти лет. Если учесть, что по правилам УДО штата Мэриленд заключенные обязаны отбыть минимум треть срока, можно сказать, что через три года после совершения преступлений за тюремной решеткой находится меньше 30 процентов выпускного класса балтиморского отдела убийств за 1988 год.

Прокуроры и детективы статистику знают. Знают, что даже в лучших делах, – которые прокурор штата готов представить присяжным, – шансы на успех только три к пяти. В итоге рискованные обвинения, где есть намек на оправданную самозащиту, где свидетели ненадежны, а вещдоки двусмысленны, – все эти дела вскоре остаются на обочине, получают отказ или мягкое наказание по сделке.

Но о сделке не всегда договариваются в недоказуемых делах. В Балтиморе на сделку идут и в достаточно крепких делах, которые, если бы их рассматривали в пригороде Энн-Арундел, Говард или округа Балтимор, ни один подсудимый или адвокат не рискнет доводить до суда. И все же в городе прокуроры знают: на слушаниях они, скорее всего, закончатся оправданием.

А вся разница, если говорить просто, – в девятом правиле.

Логика балтиморских присяжных заседателей настолько же непостижима, насколько и любые другие загадки нашей вселенной. Этот невиновен, потому что выступал с кафедры вежливо и грамотно, этот – потому что нет отпечатков пальцев на орудии убийства, несмотря на показания четырех свидетелей. А вот этот говорит правду, когда утверждает, что из него выбили признание; мы это, конечно, знаем наверняка, ведь зачем кому-то добровольно, без избиений, признаваться в преступлении?

В одном особенно примечательном вердикте балтиморские присяжные признали подсудимого невиновным в убийстве, но виновным в нападении и покушении на убийство. Они поверили показаниям очевидцев, видевших, как подсудимый ударил жертву ножом в спину на освещенной улице, а потом скрылся. Затем поверили и медэксперту, объяснившему, что из всех нанесенных ножевых ранений жертву убил удар в грудь. И присяжные решили, что не могут знать наверняка, сколько именно раз подсудимый ударил жертву. Предположительно, потом мимо мог пройти какой-то другой разъяренный убийца, подобрать нож и закончить дело.

Присяжные не любят спорить. Не любят думать. Не любят часами ковыряться в уликах, показаниях и доводах юристов. И, на взгляд детектива убойного, присяжные вообще противятся своей прямой обязанности – судить другого человека. Все-таки это дело некрасивое и неприятное – развешивание ярлыков убийц и преступников. Присяжные хотят домой: просто сбежать, заснуть и забыть обо всем. Наша система права запрещает выносить вердикт о виновности, когда существует обоснованное сомнение в причастности подсудимого, но на самом деле присяжные сами хотят сомневаться, и в стрессовой обстановке заседания все сомнения становятся обоснованным поводом для оправдания.

Обоснованное сомнение – это слабое звено в цепочке любого прокурора, причем в сложном деле сомнения только множатся. В итоге большинство закаленных в боях ветеранов из прокуратуры предпочитают простенькое убийство с одним-двумя свидетелями: это проще описать, а заседателям это проще уяснить. Тут они либо поверят свидетелям, либо нет, но в любом случае им не придется сильно задумываться или долго слушать. Но чем проработаннее уголовное дело – когда детектив готовит его неделями, месяцами, когда к нему приобщена гора не таких уж вопиюще очевидных улик, когда прокурору его еще надо аккуратно собрать, как пазл, – тем вероятнее, что присяжные не оставят от него камня на камне.

Потому что как минимум в Балтиморе средний присяжный не хочет ломать голову над нестыковками в заявлениях подсудимого, над сложной паутиной показаний, систематически опровергающих алиби, или над расхождениями между заключением судмедэксперта и оправданиями подсудимого. Это все слишком сложно, слишком умозрительно. Средний присяжный хочет, чтобы три достойных гражданина заявили, что да, они своими глазами видели преступление, и чтоб еще двое подтвердили мотив убийцы. Докиньте сюда найденное орудие убийства, пару совпадений отпечатков и ДНК – и пожалуйста, заседатели готовы назначить наказание.

Впрочем, детективы меряют качество полицейской работы по сложности, а значит, по косвенным уликам, поэтому у правила 9Б есть особое следствие. В теории, данкеры справляются в суде сами. Но вот лучшим делам – тем, которыми коп гордится, – как будто всегда достаются самые худшие заседатели.

Систему присяжных в Балтиморе, как и всю машину уголовного правосудия, пронизывают расовые проблемы. Учитывая, что подавляющая доля городского насилия – это преступления черных против черных, и учитывая, что население, из которого выбираются присяжные, на 60–70 процентов черное, балтиморские прокуроры передают почти каждое дело в суд, зная, что преступление будет рассматриваться через призму исторической подозрительности чернокожего сообщества к полицейскому управлению и судебной системе, которые контролируются белыми. Поэтому во многих делах считается критически необходимым показание черного патрульного или детектива – в противовес молодому подзащитному, который по совету адвоката придет в лучшем костюме и с семейной библией под мышкой. То, что жертвы тоже черные, роли не играет: они-то, в конце концов, не присутствуют, чтобы произвести на присяжных приятное впечатление.

Эффект расового вопроса на судебную систему свободно признают и прокуроры, и адвокаты, – хоть черные, хоть белые, – но в зале об этом заговаривают редко. Лучшие юристы, несмотря на свой цвет кожи, отказываются манипулировать расовыми различиями; остальным для этого хватает и самых косвенных намеков. Вот и выходит, что понятие «расы» негласно сопровождает любую коллегию из двенадцати человек в балтиморской совещательной комнате. Однажды – редкий случай – черная адвокатесса во время заключительного слова перед полностью черной коллегией открыто указала на свою руку: «Братья и сестры, – сказала она, пока на галерке бились головой о стенку два белых детектива, – мне кажется, все мы знаем, в чем суть этого дела».

И все же не стоит думать, будто балтиморские коллегии стали снисходительнее к подсудимым только потому, что в них появилось больше чернокожих. Подозрение черного сообщества к правовой системе – это реальное явление, но прокуроры-ветераны могут сказать, что некоторые из лучших коллегий, которые у них когда-либо были, были полностью черными, в то время как в некоторых из худших и наиболее равнодушных было белое большинство. Куда сильнее цвета кожи систему присяжных в Балтиморе испортил фактор, не знающий расовых границ: телевидение.

Возьми двенадцать случайных людей в Балтиморе – из черных частей Эшбертона и Черри-Хилла, из целиком белых Хайдлендтауна или Гамильтона, – и велик шанс, что найдешь парочку умных и разборчивых граждан. У кого-то будет школьный аттестат, а у кого-то, глядишь, и университетский диплом. Большинство из них – рабочие, лишь немногие являются квалифицированными профессионалами. Балтимор – город синих воротничков из той части ржавого пояса[71] на Восточном побережье, что так и не оправилась, когда пошли на спад американские стальная промышленность и кораблестроение. Здесь высокий уровень безработицы, город остается одним из самых неграмотных в Америке. Бегство налогоплательщиков не прекращается вот уже два десятка лет, подавляющее большинство из среднего и высшего класса, как белое, так и черное, сейчас проживает за границами города. Из них-то, по сути, и составляют коллегии присяжных в округах.

В результате большинство горожан входят в совещательную комнату, зная о преступлении и наказании не больше того, на что насмотрелись на 19-дюймовом телеэкране. Именно электронно-лучевая трубка – а не прокурор, не адвокат и уж точно не улики, – определяет мышление балтиморского присяжного. Именно телевидение обременяет нелепыми ожиданиями. Заседатели хотят видеть убийство – чтобы его воспроизвели у них на глазах на кассете и в замедленном действии или чтобы, по крайней мере, виновная сторона пала за кафедрой на колени, умоляя о милосердии. Неважно, что отпечатки находят в менее чем 10 процентах уголовных дел – среднему присяжному подавай отпечатки на пистолете, отпечатки на ноже, отпечатки на всех дверных ручках, окнах и ключах от дома. Неважно, что трасологическая лаборатория редко когда помогает делу, – присяжному все равно подавай волосы, волокна ткани, отпечатки обуви и остальные научные данные, подчерпнутые из повторов сериала «Гавайи 5-О». Но когда свидетелей и вещдоков в деле через край, присяжные требуют мотив, причину, смысл убийства, которое в остальном уже целиком доказано. И в тех редких случаях, когда они удовлетворены тем, что за то самое убийство арестован правильный человек, им хочется убедиться, что подсудимый действительно плохой человек, а они из-за того, как ужасно с ним поступают, – нет.

В реальной жизни дать полную уверенность в преступлении и виновности, в отличие от телевидения, невозможно. И не так просто избавить присяжного от этих ожиданий, хотя прокуроры-ветераны и не оставляют попыток. В Балтиморе юристы привыкли вызывать на кафедру дактилоскопистов в делах, где отпечатков нет:

Будьте так добры, объясните господам присяжным, как часто на месте преступления находят отпечатки пальцев и как часто – не находят. Объясните, что многие люди – в зависимости от биохимического состава на момент происшествия – не оставляют различимых отпечатков. Объясните, что отпечатки можно смазать или стереть. Объясните, что на отпечатки влияют погодные условия. Объясните, насколько редко снимают отпечатки с рукоятки ножа или пистолета.

И детективам тоже приходится выходить на кафедру и сражаться в безнадежной битве, тогда как в последних шести сериях «Закона Лос-Анджелеса» и прочих телесериалах юристы – причем юристы покрасивее тех, что присутствуют в суде сегодня, – всегда выходят к коллегии с пистолетами и ножами, расфасованными по пакетикам и с ярлычками, где сказано: «Улика 1А».

Хороший адвокат может десять минут пускать пыль в глаза и насмехаться над детективом, который пытается объяснить, что у оружия есть вредная привычка – пропадать с мест преступлений до прибытия полиции.

Так вы хотите сказать, что не нашли орудие убийства? Что господа присяжные заседатели должны осудить моего клиента без него? В каком смысле – оно может быть где угодно? Вы пытаетесь нас убедить, что после убийства мой подзащитный скрылся? И забрал пистолет с собой? А потом еще и спрятал? Или выкинул с моста Кертис-Бэй?

В «Коломбо» пистолет всегда лежит в барном шкафчике за вермутом. Но вы-то за вермутом моего подзащитного не поискали, правда, детектив? Нет, у вас нет орудия убийства. Ваша честь, предлагаю немедленно снять оковы с этого бедного невинного человека и вернуть его в объятья любящей семьи.

По крайней мере, в сознании балтиморских прокуроров и детективов, телевидение бесповоротно положило конец концепции думающей коллегии, задушило на корню сюжетными линиями, где стирается вся двусмысленность и даются ответы на все вопросы. В результате те, кому поручено наказывать за убийство, больше не верят в чушь в стиле Нормана Роквелла[72] насчет двенадцати разгневанных мужчин в рубашках с короткими рукавами, спорящих в липкой духоте над ключевой уликой. В реальном мире это скорее дюжина недоумков рассказывает друг другу, какой же милый и тихий человек этот подсудимый, а потом посмеиваются над галстуком прокурора. Адвокаты поспешат назвать такое мнение простой обидой, но на самом деле неверие закаленных прокуроров и детективов по отношению к системе присяжных уходит корнями глубже. Речь не о том, что государство должно выигрывать в каждом уголовном разбирательстве, – система не так устроена. Но неужели кто-то и правда верит, будто 45 процентов обвиняемых в убийстве, предстающих перед судом – то есть на последнем этапе длинного, сужающегося "бутылочного горлышка" правовой системы, – невиновны?

Как следствие, городские коллегии стали скорее помехой для прокуроров, которым проще согласиться на мягкую сделку или стерпеть отклоненные дела, чем тратить время и деньги городского бюджета на дела, где вина очевидна, но доказательная база чуть менее чем неопровержима. Естественно, компетентный адвокат или общественный защитник, в свою очередь, понимает, что в большинстве случаев суд присяжных – последнее, чего хочет городской прокурор, и пользуется этим рычагом в переговорах.

Для детективов решение о сделке или отклонении дела – больное место в отношениях любви-ненависти с прокуратурой. Да, думает детектив, они все-таки на нашей стороне. Да, они стараются засадить злодеев в тюрьму, получая половину зарплаты, которую они могли бы получать в коммерческой фирме. Да, они точно так же стремятся к правосудию. Но обо всех братских чувствах можно забыть, когда молодой помощник прокурора, только два года как выпустившийся из школы права Балтиморского университета, отказывается от наркоубийства, на которое положили три недели. Тут сразу же вспоминаются все старые обиды: я, значит, из кожи вон лез, чтобы затащить неохотно идущих свидетелей в суд присяжных, и ради чего? Ради того, чтоб этот хлыщ в пиджаке в полоску и в деловом галстуке сунул папку в долгий ящик приостановленных? Черт, даже зассал взять трубку и мне позвонить, не то что спросить, как можно спасти это хреново дело.

Существуют и хлипкие дела, заслуживающие приостановки, никто не спорит. Некоторые дела приходят в здание суда готовыми для производства, но саморазрушаются, как только свидетели пойдут на попятную. Любому детективу убойного известна простая истина: всякое бывает. Но еще он верит, что зря пропадает слишком много пограничных дел – и даже немалое количество вполне жизнеспособных, – особенно у неопытных прокуроров.

На что-то хороший детектив может закрыть глаза – что-то понятно, что-то неизбежно. У балтиморской прокураторы, как и везде, хроническая нехватка штата и бюджета; ее судебный отдел укомплектован как ядром из компетентных ветеранов, так и новоприбывшими – молодыми юристами, поднявшимися до тяжких преступлений после нескольких лет в районных судах. Из кого-то выйдет хороший прокурор, из кого-то – серединка на половинку, а отдельные личности в зал суда вообще лучше не пускать. Детектив надеется на компетентного прокурора, но понимает, что система основана на сортировке. Дела распределяют так, чтобы крупные – с настоящими жертвами или с подсудимым, который подозревается или обвиняется сразу в нескольких преступлениях, – попали в руки матерого юриста. Расчет идет на то, что в самых критических случаях прокурор не будет превзойден или запуган группой опытных адвокатов, которые по частному договору или судебному назначению всегда тянутся к городским делам об убийствах.

Понимает детектив и то, что как минимум в двух третях жизнеспособных обвинений, если не больше, идти на сделку нужно. Хотя вне юридической системы словосочетание «предложение о сделке» чуть ли не бранное, работники суда видят его структурную необходимость. Без договоров система бы просто встала, дела бы дожидались рассмотрения так же, как пригородные рейсы ожидают взлетно-посадочных полос в Атланте. И с нынешним-то соотношением сделок и разбирательств ожидание от обвинительного акта до самого суда растягивается в среднем на срок от шести до девяти месяцев.

Но, на взгляд детектива, существует большая разница между хорошей сделкой и плохой. Вторая степень и тридцатка – это всегда достойная сделка, не считая поистине злодейских деяний вроде, скажем, жестокого обращения с детьми или убийства при ограблении. Если дело пограничное, то сойдет и вторая степень с двадцаткой, хотя железным кулаком правосудия ее не назовешь, если помнить, что комиссия по УДО выпускает большинство зеков обратно на улицы уже через семь-десять лет. В настоящем непредумышленном убийстве – бытовом, совершенном из-за страха или в состоянии аффекта, хотя случайностью его никак не назовешь, – приемлемо что-то в районе от двух до десяти лет. Но сложнее всего детективу смириться, когда прокурор решает скостить особенно скверную мокруху до второй степени или называет убийство непредумышленным, а непредумышленное – случайным. И даже в таких случаях большинство детективов смолчит, если их не спросят, – а прокуроры обычно и не спрашивают. Проверенная временем философия убойного заключается в том, что ответственность лежит на прокуроре; ты, главное, делай свое дело – и пусть прокурор идет в жопу, если не делает свое. Впрочем, иногда детектив переходит эмоциональную грань.

Например, за Уорденом известно, что он не сдерживается с молодыми прокурорами, которые слишком быстро отказываются от хорошего дела или боятся начинать по нему судебное производство. Иногда так делает и Лэндсман, да и Эджертон, если дать ему шанс, поучит прокурора, как лучше подать обвинение и написать заключительное слово. В убойном многие носят в памяти дело-другое, которые до сих пор не дают покоя. Например, Гарви все еще не разговаривает с помощником прокурора, который пошел на сделку о второй степени по убийству Майши Дженкинс – девочке было полных девять лет, когда мать позволила своему сожителю избить ребенка до смерти и бросить на обочине Балтимор-Вашингтон Парквэй. Гарви заявил юристу, что он мразь, раз согласился на такую сделку, причем сказал это таким тоном, что тот даже не попытался спорить.

Если детектив печется о деле, он может лоббировать или даже требовать определенную стратегию. Но в конечном счете решение о юридическом подходе не за ним. От места преступления до вынесения приговора, суд – единственный этап, где детектив играет пассивную роль, целиком зависит от чужих решений. Детектив дает показания и помогает юристам всем, чем может. Юристы, в свою очередь, относятся к этой помощи по-разному. Одни прокуроры совещаются со следователями об уликах и презентации, спрашивают мнение ветеранов, проходивших через это чаще них. Другие же считают их не более чем реквизитом и мальчиками на побегушках, обязанными только вовремя явиться с нужными уликами и нужными свидетелями.

Затем детективов отдаляют еще больше, ведь как свидетели они изолированы и не имеют права посещать заседания и слушать других свидетелей. Детективы Балтимора 90 процентов своего времени в суде или сидят на твердых деревянных скамьях в коридорах, или таскают пакеты с вещдоками между залом суда и кабинетом прокурора, или выискивают свидетеля, который должен дать показания в вечерней сессии, но так и не явился, или, например, треплются с секретаршами наверху, в отделе насильственных преступлений. Для детектива судебное время – странное чистилище, период небытия, прерывающийся лишь ненадолго, когда его вызывают на кафедру.

Кафедра – последняя точка в процессе, где знания детектива еще что-то значат. Критическую базу в большинстве случаев составляют показания гражданских свидетелей, прослушанных и подготовленных прокурором перед заседанием. Но основу в каждом обвинении закладывают показания детектива о месте преступления, поиске свидетелей, показаниях подсудимого. Среди прокуроров бытует теория, согласно которой выступления детектива за кафедрой мало, чтобы выиграть, зато достаточно, чтобы развалить обвинение.

Перед присягой детектив, знающий свое дело, обязательно перечитывает материалы. Все-таки между арестом и судом лежит шесть месяцев и много трупов. В 1987 году городской детектив – уже не работающий в отделе убийств – в ответ на вопрос прокурора начал подробно описывать место преступления и ход следствия. Через минуту он заметил, что прокурор корчит ему странные рожи. Даже подсудимый выглядел заинтересованно.

– Эм-м, секундочку, – сказал детектив, осмысляя катастрофу. – Ваша честь, кажется, я вспомнил не то убийство…

А это уже аннуляция судебного процесса с большой буквы «А».

Многие детективы предпочитают выходить за кафедру с папкой, но с некоторыми судьями это может быть опасно. Обычно там находятся заметки и отчеты о потенциальных подозреваемых и отброшенных вариантах, и многие судьи разрешают адвокату во время перекрестного допроса взять папку и копаться в ней в свое удовольствие. Выудив альтернативного подозреваемого, адвокат при терпимом судье уже может изгаляться перед присяжными как пожелает.

Один детектив, Марк Томлин, старается записывать все, что понадобится в суде, на обратной стороне списка судимостей подсудимого. Однажды, когда Томлин давал показания, адвокат попросил его заметки и начал было предлагать приобщить их к уликам. Потом перевернул страницу, увидел судимости клиента и вернул без лишних возражений.

Детективы-ветераны приходят в суд, зная все сильные и слабые стороны своих дел: они предвидят линию защиты и отвечают на вопросы соответственно. Это не значит, что они врут на голубом глазу, но они все же подгоняют ответы так, чтобы причинить наименьший ущерб. Если, например, адвокат знает, что твой свидетель узнал его клиента на живом опознании, но в предыдущий день не опознал по фотографиям, он почти наверняка об этом спросит. Хороший детектив это предвидит и обязательно ввернет в свой ответ то, что на фотографии подозреваемый на шесть лет моложе, с другой прической, без усов – вообще что угодно, что получится сказать, пока не прервут. Адвокаты пережили уже не одно поколение хитрых и коверкающих истину свидетелей из полиции; одним из последствий этого является их стиль перекрестного допроса «отвечайте только "да" или "нет"», когда детективу приходится ждать переадресации вопросов прокурора, чтобы развернуть свои ответы.

И наоборот, если детектив не знает, к чему именно клонит адвокат, его ответы становятся осторожными и более расплывчатыми – но по-прежнему точными, чтобы не подкопаться. Профессиональный свидетель без нужды не загоняет самого себя в угол пустыми заявлениями и заверениями, потому что хороший юрист обязательно найдет исключение.

– Детектив, вы говорите, что после ареста мистера Робинсона ограбления в области Норт и Лонгвуд прекратились.

– Да, сэр.

– Детектив, позвольте представить вам полицейский рапорт от такого-то числа…

Опытные детективы выходят на кафедру с одним правилом на вооружении: не врать. По крайней мере, хорошие детективы не врут – ну или не в том, что можно опровергнуть на открытом заседании. Нарушение присяги способно сломать карьеру, лишить пенсии, а то и, если ложь большая и дурацкая, чревато тюремным сроком. В фальсификации вещдоков или показаний подозреваемых и свидетелей больше риска, чем выгоды. Насколько детективу важно – действительно важно, – сядет такой-то подозреваемый за такое-то убийство в тюрьму или нет? Да он арестовывает четырнадцать таких же в год, пару сотен за карьеру. С какой стати ему думать, что если он не победит в суде сейчас, то мир рухнет? Если это дело с участием полиции или личного знакомого, тогда он может срезать углы, – но точно не ради того, что случилось в квартале 1900 по Эттинг-стрит в субботу вечером прошлым летом.

Единственное интересное исключение в безупречной честности хороших свидетелей-полицейских, единственный пункт, по которому правоохранители могут в порядке вещей врать или как минимум преувеличивать, – это обоснованное подозрение.

Особенно для детективов из отдела по борьбе с наркотиками или отдела нравов это превратилось в нелепую игру – вся эта чушь с установлением корректных юридических предпосылок для проведения обыска или ареста. Неудивительно, но сказать, что подозреваемый – хмырь, который слишком долго торчал на углу, – мало. Нет, надлежащая правовая процедура требует, чтобы сотрудник, производящий арест, наблюдал подозрительное поведение подсудимого на углу, известном как точка наркоторговли, а при ближайшем рассмотрении заметил торчащий из кармана толстовки целлофановый пакетик и выпирающее из штанов оружие.

Ну да. Прям.

Обоснованное подозрение для уличного обыска всегда было и будет выдумкой, системным обманом. В отдельных частях Балтимора ОП – это косой взгляд на проезжающую патрульную машину на две секунды дольше, чем смотрел бы невиновный. В судах такое не пройдет, но в реальном мире следишь за человеком, пока не решишь для себя, что он преступник, хватаешь, находишь дурь или ствол, – и уже потом сочиняешь правовое обоснование для ареста.

В отделе убийств, где все основано на обыске, а аффидевиты[73] заранее выписываются на конкретные адреса, ОП обычно должно быть удобоваримым. Все-таки тебе на ордер еще подпись судьи получать. Детектив с талантом к беллетристике еще может прорваться со слабым или преувеличенным ОП мимо дежурного судьи, но хоть что-то в аффидевите он обязан написать.

Для детектива из убойного настоящие увиливания за кафедрой начинаются не из-за обоснованного подозрения, а когда адвокат спрашивает, давал ли подзащитный показания под принуждением и просил ли перед этим адвоката. В глубине души хороший детектив знает, что каждое показание хоть в какой-то степени результат принуждения, если не откровенного обмана. Но по строго формальному определению может ответить отрицательно и не нарушить присягу. В конце концов, подсудимый знал свои права, подписал форму 69. У него был шанс.

– Но хотел ли он адвоката?

Ну, может тут спросить детектив, а что значит «хотел»? Наверное, половина подозреваемых в допросной говорит, что хочет адвоката или что он им может понадобиться или что, наверное, надо бы с ним поговорить. Если они стоят на своем, если действительно хотят этого самого адвоката и отказываются отвечать, тогда и допросу конец. Но любой детектив, который чего-то стоит, пытается – по крайней мере, какое-то время, – переубедить их, успокоенный знанием, что за дверью допросной не подстерегает Верховный судья.

– Мой клиент просил адвоката?

– Нет, не просил.

Последнее правило детектива за кафедрой – ничего личного: ничего личного между детективом и подсудимым, детективом и юристами. За кафедрой играет роль поведение. Коп, который выходит из себя и показывает презрение или ненависть к подсудимому или его адвокату, подбрасывает присяжным мысль о зловещей системе, о крестовом походе, а не о справедливом судопроизводстве. Если адвокат называет тебя лжецом – бесстрастно отрицай. Объявляет ведение следствия некомпетентным – и это отрицай. Его клиент мечет в тебя глазами молнии – игнорируй.

Для детектива-ветерана в этом нет ничего сложного. Все-таки это заурядное дело по убийству, безразличие изображать и не приходится. Но и когда дело серьезное, ветеран ничем не выдаст подсудимому, что оно его волнует или что результат имеет какое-то значение во внешнем мире. В каком-то смысле такое отношение для подсудимого даже хуже гнева или презрения. В суде послание детектива подсудимому – простое и ясное: выиграешь ты, проиграешь, но все равно останешься куском говна со дна общества. Если присяжные вернутся с обвинительным вердиктом, ты сядешь на долгие годы, если присяжные не додумаются, то ты все равно ноль без палочки. Через полгода вернешься в городскую тюрьму как миленький по другому обвинению, говорит такое отношение. Или однажды ночью моя смена обведет уже твое тело мелом на асфальте.

Как ни странно, подсудимые редко принимают это близко к сердцу. Войдя в зал суда из духоты подвального изолятора и стоя в наручниках и кандалах, они оглядываются, встречаются глазами с детективом. Чаще всего кивают или как-нибудь еще незаметно приветствуют сторону противника. В ходе многодневного заседания кое-кто может даже пожать детективу руку или пробормотать бессмысленное «спасибо» без какой-либо понятной причины, будто тот, явившись, делает им какое-то одолжение.

Но в редких случаях, когда подсудимый не сдерживается – выделывается в зале суда, оскорбляет жестами, наезжает на судью и прокурора, – детектив переступает психологический барьер. Только тогда присутствие подсудимого признается; только тогда детектив позволит кому-нибудь заподозрить, что на самом деле его волнует исход.

В этом году Дэйв Браун выслушивал вердикт присяжных по двум его подсудимым – парням с западной стороны, двадцати двух и четырнадцати лет, обвиняемых в убийстве пожилого священника в ходе разбоя прошлой весной у Университетской больницы. Браун молчал, пока старшина присяжных зачитала вердикты первой степени, когда вдруг сорвался старший подсудимый.

– Ну что, паскуда, рад? – крикнул он, зыркнув на детектива.

Галерея затихла.

– Да, – тихо сказал Браун. – Я доволен.

Большего детектив в зале суда себе не позволяет.

Среда, 19 октября

Сидя за захламленным столом на четвертом этаже Западного корпуса суда, Лоуренс Си Доан переставляет стопку блокнотов и аккуратно проводит пальцем вдоль темных кудрей челки и обратно, убеждая себя, что все как надо. Сегодня без вихров. В виндзорском узле галстука – никаких антигравитационных сдвигов. На лацканах ни ворсинки. Вообще никаких проблем, не считая того, что сегодня он попытается привлечь к ответственности за убийство в городе Балтимор, а это всегда сродни попытке протащить "виннебаго" сквозь игольное ушко.

И теперь, когда Доан мечтает остаться в одиночестве, перечитать конспекты и подготовить вступительное слово, в дверь вваливается детектив из убойного, чтобы мучить из-за всего подряд, – этот откровенный садизм рожден тем же порывом, из-за которого маленькие дети обрывают мухам крылышки.

– Мы готовы? – спрашивает Гарви.

– Мы готовы? – переспрашивает Доан. – Ты приходишь за десять минут до заседания и спрашиваешь, готовы ли мы?

– Просто не проеби мое дело, Ларри.

– Как? – интересуется он. – Оно ко мне уже поступило предпроебанное.

Гарви не обращает внимания.

– Фотографии показываю я, да? – спрашивает он о порядке предъявления вещдоков.

– Нет, – говорит Доан, стараясь не отвлекаться от мыслей поважнее, – их показываем мы с Уилсоном. Где Уилсон? Ты звонил в лабораторию?

– А пули? – игнорирует его вопрос Гарви. – Пули сегодня понадобятся?

– Какие еще пули? Где Уилсон, он…

– Пули из багажника.

– Эм-м, нет. Не сегодня. Можешь унести в отдел вещдоков, – отвечает встревоженный Доан. – Уилсон же знает, что он идет у нас сегодня днем?

– Вроде да.

– Вроде? – спрашивает Доан. – Вроде? А Копера?

– А что Копера?

Доан идет пятнами.

– Ты же все равно не дойдешь сегодня до Коперы, правильно? – спрашивает Гарви.

Доан роняет лицо в ладони, напоминая себе известные факты. Дефицит федерального бюджета вышел из-под контроля, озоновый слой разрушается, у двадцати мелких стран есть ядерное оружие, а я, Лоуренс Доан, заперт в маленькой комнатушке с Ричем Гарви за десять минут до вступительного слова.

– Нет, Копера сегодня не нужен, – берет себя в руки Доан. – Но Уилсон наверняка понадобится.

– Мне ему позвонить? – уже игриво спрашивает Гарви.

– Да, – говорит Доан. – Да. Пожалуйста. Позвони.

– Ну, Ларри, если тебе от этого станет легче…

Доан бросает на него резкий взгляд.

– Ты на меня не зыркай, засранец, – произносит детектив, откидывая полу пиджака и хватаясь за рукоятку пистолета в поясной кобуре. – Изрешечу тебя на месте – и в этом суде меня все оправдают.

Прокурор показывает средний палец, и детектив приподнимает пистолет из кобуры, потом смеется.

– Эф Ли Доан[74], – улыбается он. – Смотри, не проиграй, засранец.

– Ну, если ты сделаешь свое дело и найдешь мне гребаных свидетелей…

Стандартный плач прокурора, который слышит тысячу раз на дню тысяча полицейских в тысяче судов по всей стране.

– Есть у тебя свидетели, – возражает Гарви. – Ромейн Джексон, Шэрон Хенсон, Винсент Букер…

При упоминании имени Букера Доан снова выразительно смотрит на детектива.

– Ну, – пожимает тот плечами, – какой-никакой, а свидетель…

– Чтоб тебя, мы это уже проходили, – раздражается Доан. – Не хочу я выставлять Винсента Букера. Это вообще последнее, чего я хочу.

– Ладно, – Гарви вновь пожимает плечами. – Но как по мне, зря ты это.

– Ага, – говорит Доан. – Знаю. И уверен, когда мы проиграем дело, ты первым заведешь шарманку про «я же говорил».

– Да уж не сомневайся.

Прокурор массирует виски, затем опускает взгляд на стопку бумаг на столе – дело штата против Роберта Фрейзера по делу об убийстве Лины Лукас. Он преувеличил, чтобы позлить Гарви: доказательства против Фрейзера солидные и свидетели действительно есть. Но улики тем не менее косвенные, а значит – как любят напоминать прокуроры, – зависят от обстоятельств вне их контроля. Без очевидцев или орудия убийства, без чистосердечного признания или очевидного мотива паутина, связывающая Фрейзера с гибелью его любовницы, тонкая. Для Гарви, разработавшего дело, Винсент Букер – часть этой паутины; отказаться от его показаний значит ослабить обвинение. Но для Доана Букер – очень и очень темная лошадка: свидетель, которого присяжные могут принять за альтернативного подозреваемого.

Все-таки Винсент продавал для Фрейзера кокаин. Знал Лину Лукас и уже признался, что ему известно о событиях, предшествовавших убийству его отца. Гарви и сам верит, что Винсент мог присутствовать, когда Фрейзер потребовал от старика Букера вернуть наркотики, отнятые у сына. Наверняка стоял там, как громом пораженный, пока тот резал лицо его отца, требуя ответа, где пакет. И все еще мог стоять, когда Фрейзер наконец пустил в ход пистолет. С учетом этих вероятных истин никто не знает, к чему могут привести показания Винсента в суде.

Нет, снова решает Доан, риск от показаний Винсента Букера перевешивает выгоду, но спорить с Гарви бесполезно. Детектив убежден, что адвокат Фрейзера, Пол Полански, в любом случае укажет на Винсента как на альтернативного подозреваемого. На взгляд Гарви, держать парня на заднем плане – только сыграть на руку защите.

Этих разногласий вкупе с обычными заботами о логистике вещдоков и свидетелей достаточно, чтобы испортить тихую медитацию, которую Доан надеялся урвать перед утренними прениями. Вместо этого детектив с прокурором начинают день с того, что портят друг другу нервы.

Доан улыбается, затем прогоняет своего мучителя из кабинки ради пары секунд тишины. Ларри Доан, ветеран балтиморского суда, – коренастый человек с темными волосами, бледной кожей, очками в тонкой оправе и одним чуть косящим глазом, лишающим лицо симметрии. В зале в его внешности и поведении часто сквозит чуть ли не какое-то неизбывное горе; иногда кажется, будто он воплощает все стереотипы о прокуроре большого города с большой загрузкой и маленькой зарплатой, с чемоданом, набитым ходатайствами, ответами на ходатайства и поручительствами, и с внутренними принципами, расшатанными растущей волной человеческого отчаяния. Если балтиморской прокуратуре понадобится мальчик для обложки, у Доана есть все шансы им стать.

Среди сотрудников судебного отдела у Доана приличная репутация. Говорят, он справедлив, рассудителен и методичен как с вещдоками, так и со свидетелями. Он тщательно готовится к заседаниям, его заключительные слова всегда компетентные, часто – мастерские, хотя иногда не такие сильные или эмоциональные, как, по мнению некоторых, могли бы быть. Но в одном отношении он точно редкая находка для любого детектива из убойного, радеющего о своем деле: Доан сражается до конца. Поверив, что подсудимый виновен и что о сделке не может быть и речи, Доан не побоится представить присяжным пограничное или даже почти безнадежное дело. Как и каждый юрист, он ненавидит проигрывать, но готов проиграть, если единственная альтернатива – приостановка или отклонение.

На это Гарви и рассчитывает: он знает, что Доан будет сражаться, как знает и то, что доказательная база против Роберта Фрейзера достаточная, но не исчерпывающая. Если без шуток, то он рад, что получил Доана.

Выйдя из кабинки прокурора, детектив спускается по боковой лестнице в коридор третьего этажа, к залу Клиффа Горди. В коридоре стоят две скамьи, еще одна – в устланном ковром предбаннике перед залом. Гарви – изолированный свидетель, поэтому эти три скамьи станут его офисом на ближайшую неделю, поскольку обвинение, над подготовкой которого он усердно работал, разворачивается без него.

Гарви всегда трудно смириться с передачей эстафеты помощнику прокурора. Доан не из тех юристов, которые хотят видеть копа, но не слышать; он из тех, кто готов выслушать совет. С другой стороны, выслушать-то он выслушает, взвесит, а потом все сделает по-своему. Гарви, знающий дело Лины Лукас лучше любого другого, не славится избытком такта; вообще-то он еще ни разу в жизни не встречал мнение, которое не хотел бы оспорить. И все же именно Доан войдет в двойные двери зала судьи Горди, чтобы рассмотреть дело по существу; а Гарви должен сидеть снаружи, играя роль пастуха для вещдоков и свидетелей. Утренняя болтовня в кабинете Доана выдает смену статуса: в феврале именно Гарви в поте лица трудился над делом, собирая всевозможные улики. Теперь пришло его время подкалывать и поддразнивать. Теперь ему можно прикидываться, будто не знает, явится на суд Уилсон из криминологической лаборатории или не явится. Теперь ему можно критиковать стратегию обвинения и требовать победы. Теперь черед Ларри Доана нести крест.

И все же Гарви очень хочется выиграть. Во-первых, он еще ни разу не проигрывал в суде присяжных, и сейчас не горит желанием перечеркнуть свой внушительный послужной список. Во-вторых, ему бы хотелось отомстить за Лину Лукас. Да, она употребляла кокаин и помогала банчить Фрейзеру, но тем не менее была хорошей матерью и не делала дурного никому, кроме себя. И дочери, и сестра Лины выступят в качестве свидетельниц – они ждут вместе с Гарви. Остальные родственники уже в зале, но ранее этим утром в коридоре они приветствовали его так, словно он Моисей, спустившийся с Синая. Хорошие люди, думает Гарви, устраиваясь на скамье поудобнее. Они заслуживают победы.

Герой часа, Роберт Фрейзер, – уже в зале, за столом защиты, вместе с адвокатом и с Новым Заветом в твердом переплете; на Евангелии от Луки лежит картонная закладка. Фрейзер – в хорошем темном костюме и свежей белой рубашке, но почему-то спутать род его занятий невозможно. Перед приходом присяжных он, отодвинувшись на стуле, вытягивается во весь немалый рост и зевает, как человек, которого не смущают суды. Поворачивается к семье Лукас в заднем ряду, недолго смотрит, затем отворачивается.

Рассмотрение ходатайств прошло вчера утром – Доан успешно отбил стандартные приемы Пола Полански, просившего признать неприемлемым опознание его клиента по фотографии со стороны Ромейн Джексон – девушки, которая видела из своей комнаты на третьем этаже, как Фрейзер вошел в подъезд Лины. Полански заявил, что Фрейзер выделялся, потому что его снимок находился в верхнем левом углу и потому что остальные люди на снимках были моложе и менее худыми. Горди отказал ходатайству, как и претензиям к ордеру на обыск, который Гарви и Дональд Кинкейд выписали на «крайслер» Фрейзера после ареста. В багажнике были найдены патроны 38-го калибра.

Остаток дня прошел за отбором присяжных – voir dire[75], сложным процессом, когда потенциальных заседателей проверяют на предвзятость. Voir dire само по себе важная часть судебной стратегии: прокуроры пользуются ограниченным числом «страйков», чтобы убрать потенциальных заседателей, которых когда-либо избивали полицейские, у которых есть родственники в тюремной системе или кто в целом считает уголовные суды Соединенных Штатов фарсом, устроенным прихвостнями капиталистических шакалов. Одновременно адвокат пытается своими страйками убрать всех родственников правоохранителей, жертв любых преступлений или тех, кто действительно верит, что если человек сидит в суде за столом защиты, то он виновен. Поскольку все население Балтимора, как правило, находится сразу в нескольких из этих категорий, voir dire по делу Лукас длится долго, пока юристы не истратили все отпущенные им страйки.

Теперь Доан со своего места за столом наблюдает, как из совещательной комнаты выходят результаты вчерашних трудов. Типичная балтиморская коллегия – преимущественно черные и преимущественно женщины. Полански не очень-то старался подыскивать для своего черного клиента белых заседателей, а Ларри Доан не вычеркивал белых. И все же, глядя на них, в целом он доволен. Большинство – рабочие люди, кроме девушки в первом ряду; все смышленые и внимательные, что для такого дела важно. Но от девушки в первом ряду жди беды. Доан следит за тем, как та развалилась на стуле, скрестила руки и уставилась в пол. Ей уже скучно; бог знает, какой она будет после четырех дней показаний.

Судья Клифтон Горди призывает суд к порядку и приступает к преамбуле, объясняя правила заседателям. Высокий, тихий, серьезный: за кафедрой Горди – внушительная фигура. Говорит по делу, шутит колко, в поведении, как часто кажется, по крайней мере, юристам, склонен к тирании. Если не встанешь во время возражений, то в суде Горди обычно будешь проигнорирован. Горди знает закон и знает своих юристов; например, Доан работал у него, когда судья возглавлял судебный отдел. Еще одна вещь, касающаяся судьи, устраивает Доана в этом деле: Клифф Горди – черный, и это немного сглаживает тот факт, что за будущее черного подсудимого будут бороться два белых еврея. Это, безусловно, поможет чернокожим присяжным поверить, что система уголовного правосудия действительно представляет их интересы.

Пока Горди заканчивает преамбулу и Доан встает сказать вступительное слово, Гарви сидит перед залом и ломает голову над кроссвордом в выпуске утренней газеты «Сан».

– Британское оружие, – говорит он, – четыре буквы.

– «С-Т-Э-Н», – отвечает Дэйв Браун с другого конца скамейки, где ждет на случай, если в разбирательствах все-таки затронут Пернелла Букера. – Британское оружие в кроссвордах – всегда «стэн».

– Правильно, – говорит Гарви.

Они не видят, как Доан приветствует присяжных, как предупреждает, что это – дело об убийстве: скверном, страшном, кровавом убийстве с умышленным лишением жизни. Сделав это, Доан приступает к долгому и тяжелому процессу – избавляет заседателей от предрассудков.

– Это не телевидение, – заверяет он. – В отличие от сериалов, мотив – не главный элемент убийства первой степени. Нельзя узнать точно, почему оно произошло. Это то, что хотите узнать вы, это то, что хотят узнать юристы, но это не главное для доказательства преступления.

И затем он по стандартному сценарию достает пазл – судебную метафору, к которой прибегает почти каждый американский прокурор. Вот видите, говорит Доан, это дело – как пазл. И как в пазле, давно завалявшемся дома, в нем может не хватать деталек.

– Но, дамы и господа, собрав головоломку даже без недостающих деталей, мы по-прежнему можем видеть, что на ней изображено.

Доан начинает рассказ о Шарлин Лукас. Проходится по всему самому важному: ее отношения с Робертом Фрейзером, ее связь с наркотиками, само место преступления и ход следствия. Он рассказывает о Ромейн Джексон, опознавшей во Фрейзере мужчину, который пришел домой к Лине в ночь убийства; говорит о первом допросе с Ричем Гарви, когда Фрейзер предоставил алиби и пообещал прийти со своим пистолетом 38-го калибра; говорит о Шэрон Дениз Хенсон, она же Ни-Си, не подтвердившей его алиби. Говорит о кучке одежды, наготе жертвы и отсутствии следов взлома – признаках, что Лину убил тот, кого она близко знала.

– Будьте справедливы к мистеру Фрейзеру, – говорит он присяжным. – Обеспечьте честный суд – будьте справедливы к Шарлин Лукас и ее семье, присутствующей сегодня. А когда сложите все детали и закончите головоломку, вы увидите картинку, и на этой картинке будет изображен обвиняемый, убивающий Шарлин Лукас. Спасибо.

Прокурор не упоминает об убийстве Пернелла Букера и о том, что баллистическая экспертиза связывает его с убийством Лукас. Не упоминает и о Винсенте Букере, признавшемся, что перед обоими убийствами предоставил Фрейзеру плосконосые пули 38-го калибра и что его отец убит из-за наркотиков Фрейзера. По решению суда на предварительном слушании убийство Букера может вызвать предубеждение при рассмотрении дела и поэтому не должно упоминаться перед присяжными – это решение касается обеих сторон. Ведь Полански знает о рискованности Букера не хуже Доана. Хороший юрист никогда не задает вопрос, не зная ответа заранее, и в ответах Винсента Полански не может быть уверен. Как адвокату Фрейзера ему нужно обрисовать призрак Винсента, чтобы только намекнуть присяжным на существование альтернативного подозреваемого. Но и он решил не вызывать Букера непосредственно в качестве свидетеля. Темные лошадки одинаково темны для всех.

В своем вступительном слове Полански заверяет присяжных, что Роберт Фрейзер «последние восемь месяцев сражался в Балтиморской городской тюрьме за то, чтобы рассказать вам свою версию гибели Лины, рассказать, что из-за, возможно, некачественного следствия арестован невиновный, рассказать, что он ни в коей мере непричастен к этому преступлению».

Мой клиент – не святой, говорит Полански. Наркотики? Да, продавал. Пистолет 38-го калибра? Да, был такой. Вы услышите о Роберте Фрейзере как плохое, так и хорошее, заявляет адвокат, но делает ли это его виновным в убийстве?

– В ряде случаев в этом деле, – говорит Полански, – фигурирует некий Винсент Букер, знакомый с Шарлин Лукас и имевший доступ к ее квартире… Что ж, господа, это не «Перри Мейсон»[76], здесь люди не спешат признаться в убийстве у всех на глазах. Но Роберт Фрейзер расскажет вам историю, которая укажет на то, что это преступление совершил Винсент Букер.

Полански продолжает опровержение, объясняя, что Фрейзер сотрудничал во время следствия, явился в полицию добровольно, но вскоре стало ясно, что детективы сосредоточились на нем как на подозреваемом, исключив всех остальных. Он не принес оружие, это правда: боялся обвинения в связи с хранением пистолета, когда следователи, очевидно, пытались повесить преступление на него. Причем после того, как он хотел помочь им найти убийцу Лины.

– Мистер Доан рассказал вам о головоломке – и он прав, – находит Полански общее место со стороной обвинения. – Картинку можно увидеть и с недостающими деталями, если не хватает трех, четырех или пяти. Но если не хватает слишком много…

В приемной Гарви мучают головоломки совсем иного рода. Когда суд уходит на обеденный перерыв, он углубляется в разгадывание кроссворда «Ивнинг Сан», доведя сражение с ним до ничьей. Дэйв Браун спит сидя, с папкой Букера на коленях.

Наконец они делают перерыв на обед. Детективы уходят, едят, затем возвращаются на скамейки, чтобы наблюдать за постоянным парадом входящих и выходящих свидетелей обвинения. Старшая дочь Лины Лукас – дает показания об отношениях Фрейзера с ее матерью и опровергает утверждение, что в квартиру имел доступ Винсент Букер; сосед сверху из дома 17 по Северной Гилмор-стрит – рассказывает об обнаружении тела и установлении времени смерти; патрульный из Западного района, первый на месте преступления, – рассказывает об охране места и сборе улик; Уилсон из лаборатории – показывает фотографии места преступления и докладывает о снятии отпечатков пальцев; Первис из трасологии – рассказывает о сравнении скрытых отпечатков и о том, что отпечатки с Гилмор-стрит совпадают только с Шарлин Лукас.

Когда бейлиф наконец выходит за Гарви, тот уже почти расправился с «Ивнинг Сан», запнувшись только на какой-то реке во Франции из пяти букв. Оставив газету на скамье, он идет за свидетельскую кафедру в темно-синем пиджаке в тонкую полоску – деловой костюм придает ему нужный авторитет. Галстук в расцветке республиканцев, очки: дамы и господа присяжные заседатели, встречайте вице-президента отдела продаж полицейского департамента.

– Добрый день, – театрально начинает Доан. – Сколько вы уже служите в Балтиморском департаменте полиции?

– Больше тринадцати лет, – говорит Гарви, поправляя галстук.

– Из этих тринадцати лет сколько вы служите в отделе по расследованию убийств?

– Последние три с половиной года.

– Будьте любезны, скажите присяжным заседателям, сколько убийств вы вели за это время.

– Лично меня назначали где-то на пятьдесят дел.

– И, – говорит Доан, направляя разговор, – полагаю, в том или ином виде вы участвовали в других делах.

– Во множестве расследований, – подтверждает Гарви.

Доан постепенно проводит детектива через место преступления в доме 17 по Северной Гилмор. Гарви описывает квартиру, особое внимание уделяя безопасности, в том числе отключенной сигнализации. Он рассказывает во всех подробностях, и коллегия снова слышит об отсутствии следов взлома, кучке одежды, царапинах на изголовье, предполагающих, что жертву ударили ножом, когда она лежала в кровати. Затем, по указанию Доана, Гарви подходит к скамье присяжных, где прокурор показывает ему фотографии, уже приобщенные к делу.

Фотографии – тоже вечный источник немалых конфликтов в зале суда: адвокаты заявляют, что изображение окровавленной жертвы без нужды влияет на беспристрастность, а прокуроры – что фотографии имеют доказательную ценность для коллегии. Побеждают обычно прокуроры, как в этом случае и Доан. Поэтому вопреки нескончаемым протестам Полански присяжные видят Лину Лукас и ее раны во всей глянцевой красе с разных ракурсов. Они впечатлены.

Гарви проводит перед коллегией десять минут, после чего возвращается на место, где Доан расспрашивает его об осмотре места преступления и опросе соседей. Прокурор задает вопрос об уличном освещении возле дома на Гилмор-стрит, и Гарви описывает натриевый фонарь посреди квартала, закладывая основу для будущих показаний Ромейн Джексон.

– На данный момент больше вопросов к детективу Гарви не имею, – говорит через двадцать пять минут Доан. – Однако я бы хотел вызвать его позже.

– Разрешаю, – говорит Горди. – Перекрестный допрос, мистер Полански.

– По тем же причинам я ограничусь показаниями, полученными при прямом допросе.

Да пожалуйста, думает Гарви, спокойный и собранный. Сегодня речь только о месте преступления, а значит, рассуждает он, особых препирательств не будет.

Полански углубляется в тему характера ран, получив у детектива подтверждение, что ножевые ранения нанесены раньше огнестрельного в голову – это доказывают защитные раны на руках. Еще какое-то время адвокат уделяет пустой сумочке, порванной пачке риса и пустым желатиновым капсулам на полу спальни.

– Похоже ли, сэр, что злоумышленники, напавшие на мисс Лукас и убившие ее, забрали ее наркотики?

– Протестую, – говорит Доан.

Судья согласен, что вопрос адвоката слишком спекулятивный, но в зале и так блуждает тень Винсента Букера. В конце концов, зачем Фрейзеру убивать человека ради наркотиков, и так принадлежавших ему? Никаких причин, если только он не хотел инсценировать ограбление.

Полански идет дальше и описывает принадлежности для наркотиков, разбросанные на месте преступления, чтобы зайти с другой стороны. Возвращается к кучке одежды. В квартире было чисто, так? Очень чисто, соглашается Гарви.

– Как дома у человека, который не разденется, бросив одежду на пол, а разденется, сложит одежду и уберет. Вы согласны?

Ого, думает Гарви, хитрожопый ты какой.

– Нет, – говорит детектив. – Не согласен.

Полански оставляет кажущееся противоречие на усмотрение присяжных и переходит к улике 2U – фотографии пола спальни после того, как подняли кровать. Адвокат указывает на мягкую пачку сигарет «Ньюпортс» на полу.

– А была ли там пепельница? – добавляет он.

– Да, сэр, – говорит Гарви.

– Вы установили, была ли мисс Лукас курильщицей или нет?

Вот черт, думает Гарви. С этой фигней он далеко зайдет.

– Не помню.

– Как считаете, это может иметь значение?

– Уверен, этот вопрос всплывал во время следствия, – говорит Гарви, стараясь пройти на цыпочках по минному полю. – Очевидно, ответ не имел значения для следствия.

– Вы спрашивали ее дочерей или близких, курила она или нет?

– Не помню.

– Если она не курила, вы согласны, что наличие пачки сигарет стоило изучить?

– Согласен насчет пачки сигарет, – отрывисто отвечает Гарви.

– Стоило узнать, кто был с ней близок и при этом курил, – продолжает Полански. – Ведь вы решили, что с ней находился кто-то близкий, раз не было взлома, верно?

– Верно, – говорит Гарви.

– Поэтому, возможно, было бы важно выяснить, курил ли – и курил ли конкретно «Ньюпортс» – кто-то из ее близких или кто-то из возможных подозреваемых, о которых мы поговорим позже.

– Протестую, – говорит Доан, пытаясь выручить детектива. – Есть ли у стороны защиты вопрос?

– Да, – говорит Полански. – Вы согласны, что это важно?

– Нет, – отвечает Гарви, успевший перестроиться. – Потому что мы не знаем, когда там оказалась пачка сигарет. Она лежала под кроватью. Это действительно стоило бы изучить, но я бы не стал строить расследование на этом.

– Что ж, – продолжает Полански, – но, сэр, разве вы не согласны, что мисс Лукас была очень опрятным человеком и не оставила бы пачку сигарет на полу?

– Протестую, – говорит Доан.

– Разве не вероятнее, что пачка попала туда в ночь убийства?

– Протестую.

Горди вмешивается.

– Вы можете ответить на этот вопрос с какой-либо уверенностью? Да или нет?

Доан буравит детектива глазами, еле различимо качая головой. Пользуйся шансом, хочет сказать он. Отказывайся.

– Я могу ответить, – отвечает Гарви.

– Протест отклонен, – говорит Горди.

– Под кроватью хватало мусора. На виду в доме все чисто и опрятно, но я бы не назвал чистым пол под кроватью.

– Телефон находился под кроватью? – спрашивает Полански.

– Да, – отвечает Гарви, глядя на фотографию. – Мы его туда вернули, чтобы сделать снимок.

– Можно ли сказать, что телефон не лежал там в течение длительного периода времени?

– Я не знаю, когда он туда попал, – говорит Гарви.

Частичное спасение детектива-ветерана. Полански довольствуется тем, что получил, и идет дальше – спрашивает о волосах, найденных на простыне криминалистом и отправленных в трасологическую лабораторию. Их когда-нибудь с кем-нибудь сопоставляли?

– По волосу невозможно определить, кому он принадлежит, – говорит уже настороженный Гарви.

– Это определить можно. Разве не существует никакого научного анализа, полезного для следствия?

– Нельзя сказать, что конкретный волос принадлежит конкретному человеку.

– Разве нельзя сузить круг до белых или черных людей? – спрашивает Полански. Тут Гарви уступает:

– Но не более того.

Детектив и адвокат кружат в течение еще нескольких вопросов, пока не проясняется тезис Полански: волосы с места преступления ни с кем не сопоставляли. Хотя в этом и нет никакого смысла, он создает впечатление, будто Гарви вел следствие халатно.

Пока что Полански свой оклад отрабатывает. Что в конце перекрестного допроса доказывает и сам Гарви, когда адвокат интересуется временем смерти.

– Окоченение уже наступило и заканчивалось, – говорит детектив. – А еще по запекшимся пятнам крови под ее головой – густой, свернувшейся, пропитавшей ковер по краям, – мне показалось, что она пролежала двадцать четыре часа.

Полански и Доан вскидывают глаза. Двадцать четыре часа означают, что смерть наступила поздно вечером предыдущего дня.

– Она была мертва двадцать четыре часа? – уточняет Полански.

– Совершенно верно, – говорит Гарви.

Доан впивается глазами в свидетеля, силой мысли заставляя серьезно задуматься над ответом.

– Значит, ваш вывод – что она была убита не раньше пяти часов вечера двадцать первого числа? – спрашивает Полански. До Гарви наконец доходит.

– Забираю свои слова назад. Нет, простите. Я запутался. Я хотел сказать – двенадцать часов.

– Я так и думал, – говорит Полански. – Благодарю. Больше вопросов не имею.

На повторном допросе Доан возвращается к найденным волосам, но тем самым позволяет Полански в последующих вопросах снова намекнуть, что детектива интересовали не все собранные улики:

– Если бы вы проверили волосы, смогли бы определить, принадлежат они мистеру Фрейзеру, мисс Лукас или кому-либо еще. Это так?

– Если бы мы сравнили волосы, смогли бы только установить, что они похожи, – устало повторяет Гарви.

– Смогли бы, но не сделали, – говорит Полански.

– Я не видел в этом необходимости.

– Очень жаль, сэр. Спасибо.

Последний комментарий задевает Доана – он поворачивается на стуле к Полански.

– Ты серьезно? – саркастично спрашивает он. Потом переводит глаза на судью. – У меня больше нет вопросов.

– Вы свободны, сэр, – говорит Горди.

Первый день заканчивается. Через пять минут Гарви встречает Полански в коридоре и замахивается с притворным гневом.

– Вот же ты кляузник, – говорит он с улыбкой.

– Ну, ну, – отвечает Полански, слегка оправдываясь. – Ничего личного, Рич. Я просто делаю свою работу.

– Ой, да я знаю, – Гарви шутливо бьет его в плечо. – Я не в претензии.

Но Доана не так-то и легко успокоить. Возвращаясь вместе с Гарви в свой офис, он не сдерживается и отпускает несколько красочных эпитетов в адрес достойного соперника.

Волосы, «Ньюпортс» – все это пыль в глаза, материал для любого хорошего адвоката. «Пыль» – это теория, которая гласит: если не хочешь спорить с вещдоками стороны обвинения, придумай свои. Наверняка Роберт Фрейзер уже готов выйти за кафедру и заявить, что Винсент Букер курит «Ньюпортс».

Гарви знает, что сигареты еще могут попортить им кровь, и извиняется перед Доаном.

– Я уверен, что разобрался со этим сразу на месте происшествия. Просто подробностей уже не помню.

– Не переживай, – мягко отвечает Доан. – Но можем ли мы как-то…

– Я сейчас же свяжусь с Джеки или Генриеттой, – опережает его Гарви. – Ларри, я уверен, что это были сигареты Лины, просто уже забыл, кто мне это сказал.

– Ладно, – говорит Доан. – Эта чушь про волосы меня не волнует, но вот насчет сигарет он говорил по делу. Это нужно пресечь на корню.

Четверг, 20 октября

На второй день разбирательств Ларри Доан сразу наверстывает упущенное.

– Ваша честь, – говорит он, когда суд призывают к порядку. – Штат желает вызвать Генриетту Лукас для двух вопросов.

Полански понимает, к чему все идет.

– Мисс Лукас, – спрашивает прокурор, – скажите, курила ли на момент смерти ваша мать?

– Да, – отвечает ее старшая дочь.

– Вы знаете приблизительно, когда она начала курить?

– Где-то в начале этого года.

– И, – добавляет Доан, – какую марку она курила, если вам известно?

– «Ньюпортс».

Полански за своим столом качает головой. Но сдаваться еще не готов. На перекрестном допросе он изо всех сил намекает, что Роберт Фрейзер проводил с любовницей больше времени, чем ее взрослая дочь, и ему лучше знать, курила Лина или нет. Намекает на странное совпадение, что сорокалетняя женщина закурила за два месяца до смерти. Задает вопрос, обсуждала ли дочь свои показания с прокурором, тем самым намекая жюри, что ответы ей подсказали. Хорошая попытка – опять же, Полански отрабатывает оклад. И все же, когда через пять минут Генриетта Лукас покидает зал суда, пачка сигарет – уже не угроза.

Следом за ней Доан вызывает Джона Шмялека, который описывает вскрытие и характер ранений, а также приносит в качестве вещдока несколько черно-белых фотографий с ранениями во всех подробностях. Стерильные снимки потолочной камеры на Пенн-стрит сильнее снимков места преступления доносят избыточность насилия: три огнестрельных ранения – одно с сильным пороховым ожогом на левой стороне лица, одно – в груди, одно – в левой руке; одиннадцать ножевых ранений в спину плюс поверхностные порезы шеи и подбородка; полученные при самозащите ранения на ладони правой руки. Лина Лукас дожидается справедливого рассмотрения в суде благодаря десяти кровавым фотографиям, допущенным вопреки нескончаемым протестам адвоката Роберта Фрейзера.

Но утренние показания – только прелюдия к настоящей битве, войне за доверие, что начнется позже, когда мимо Роберта Фрейзера проходит явно напуганная семнадцатилетняя школьница и встает за кафедру.

Во время присяги Ромейн Джексон буквально трясет – присяжные это видят. Она робко садится, положив руки на колени и приковав взгляд к Доану, не желая даже краем глаза видеть высокого чернокожего мужчину за столом защиты. Худший кошмар Доана – как его свидетельница, ключевая свидетельница, падает в обморок от страха. Как она не может ответить, не может сказать правду о том, что видела тем вечером из окна дома на Гилмор-стрит, не может вспомнить, что они обсуждали на предварительных опросах. Все это было бы понятно и даже простительно: штат Мэриленд запрещает ей голосовать или покупать пиво, и все же прокурор штата на открытом судебном заседании просит опознать подозреваемого в убийстве.

– Меня зовут Ромейн Джексон, – тихо отвечает она на вопросы судебного клерка. – Я живу в доме 1606 по Западной Пратт-стрит.

– Мисс Джексон, – успокаивающе начинает Доан, – постарайтесь говорить громче, чтобы вас слышали дамы и господа присяжные заседатели.

– Да, сэр.

Как можно медленнее и спокойнее Доан проходит с ней через основные вопросы до самого вечера на Гилмор-стрит – момента, когда она перед сном выглянула в окно на третьем этаже. Ее ответы почти все односложные; клерк снова напоминает, чтобы она говорила в микрофон.

– Вы видели свою соседку Шарлин Лукас из квартиры? – спрашивает Доан.

– Да.

– Вы можете сказать дамам и господам присяжным заседателям, в каком часу приблизительно вы ее видели?

– В начале двенадцатого.

– Она была одна или с кем-то?

– Она была с мужчиной, – говорит девушка.

– Вы видите этого мужчину сегодня в зале?

– Да, сэр.

– Вы можете его показать?

Глаза Ромейн Джексон на полсекунды отрываются от прокурора, и ее правая рука указывает в сторону Роберта Фрейзера.

– Он, – тихо говорит она, снова приковав взгляд к Доану.

Прокурор медленно подходит к ней.

– Вы могли бы описать, как подсудимый выглядел в тот вечер?

– Высокий, темный и худой, – говорит она.

– Что на нем было из одежды?

– Что-то черное. Черный пиджак, как этот.

– Что-нибудь на голове?

– Кепка.

– Какого цвета?

– Белая кепка, – говорит она, приложив руку ко лбу, – с изогнутым козырьком.

Она уже плачет – так, что все видят, но недостаточно сильно, чтобы Доан подумал о прекращении опроса. По наводке прокурора она рассказывает, как Лина и высокий мужчина прошли в дом женщины и пропали из виду, как она заснула под звуки ссоры, доносившиеся с нижнего этажа соседнего дома, и как позже узнала об убийстве.

– Мисс Джексон, – спрашивает Доан, – узнав или услышав об убийстве Шарлин Лукас, вы сообщили полиции то, что вам известно?

– Нет, – она снова плачет.

– Почему, мэм?

Полански протестует.

– Протест отклонен, – говорит Горди.

– Испугалась, – отвечает она. – Я не хотела вмешиваться.

– Вам все еще страшно?

– Да, – чуть ли не шепчет она.

Во время перекрестного допроса Ромейн Джексон испуганно, но твердо придерживается своих показаний. Адвокат аккуратно работает по краям ее истории: освещение на улице той ночью; время, когда она выглянула в окно; почему выглянула; могла ли расслышать ссору в соседнем доме. Полански не смеет надавить на девушку: может, грубая тактика и пошатнет ее версию, зато присяжным такое отношение не понравится. И ему остается только намекать, что она ошиблась, что, возможно, она не так уж уверена, что видела именно Роберта Фрейзера. Полански полчаса ходит вокруг да около, продлевая мучения девушки, но не в силах повлиять на суть ее истории. Когда под конец дня Ромейн Джексон уходит из зала, ее тихое отстаивание правды производит огромное впечатление.

– Ну ты чего… Ромейн, милая моя, – говорит Гарви, ловя ее, когда она выбегает из задних дверей зала суда. – Ну, ну, скажи честно. Все было не так уж плохо, да?

– Плохо, – она уже плачет и смеется одновременно. – Очень.

– Ой, да брось, – детектив приобнимает ее одной рукой. – Ты небось под конец даже во вкус вошла, скажи?

– Нет, – смеется она. – Вовсе нет.

Когда через полчаса из зала выходит Доан, Гарви пристает к нему в коридоре третьего этажа:

– Как там держалась моя девочка?

– Отлично, – говорит Доан без преувеличения. – Боялась, но держалась отлично.

Только это еще далеко не конец. На следующий день завершаются показания обвинения – обе стороны бьются из-за баллистических доказательств и патронов 38-го калибра. За кафедрой – Дэйв Браун, и Доан пытается ограничиться патронами, найденными в машине Фрейзера после его ареста; Полански, изо всех сил стараясь не нарушить досудебный запрет на упоминание убийства Пернелла Букера, на перекрестном допросе задает вопрос о выдаче ордера на обыск, когда детективы нашли плосконосые патроны 38-го калибра и ножи под кроватью Винсента Букера. Тема щекотливая – ни один адвокат не хочет переступать черту, после чего придется заговорить об убийстве Букера, – и до конца показаний Брауна им приходится четыре раза совещаться с Горди. Доан в свою очередь просит детектива напомнить о том, что ножи Винсента Букера анализировали, кровь на них не обнаружена, – и все же Полански парой вопросов вновь смог вызвать призрак альтернативного подозреваемого.

Это ему удается снова, когда вслед за Брауном за кафедру выходит Джо Копера из отдела баллистики. Доан просит рассказать об экспертизе пуль, убивших жертву, а также патронах 38-го калибра, найденных в машине Фрейзера после ареста. Все пули одного калибра, подтверждает Копера. Но это показание, хотя и ограниченное, распахивает дверь для Полански, и он обращает внимание, что Лину Лукас убили плосконосыми пулями 38-го, а пули в машине его клиента – круглоносые.

– То есть вы хотите сказать, – говорит Полански, – что, хотя патроны в машине Роберта Фрейзера действительно 38-го калибра, они не того же типа, что патроны на месте преступления?

– Да, сэр, это так.

– И некоторые пули – двенадцать штук из жилья Винсента Букера, – не только 38-го калибра, но и плосконосые. Это так?

– Да, – говорит Копера.

Слышал бы это Рич Гарви, слышал бы он, как Полански рисует перед присяжными мрачную фигуру Винсента Букера, он бы того и гляди свернул Доану шею. Ведь единственный способ возразить Полански – это установить связь между пулями, взятыми у Винсента Букера и Роберта Фрейзера, а единственный способ сделать это – вызвать Винсента. Он бы сам заявил, что дал плосконосые патроны Фрейзеру в ночь убийства; что Фрейзер решил забрать наркотики у его отца и просил патроны. Но это бы вызвало больше вопросов, чем ответов; на взгляд Доана, единственная разумная альтернатива – обойтись малой кровью.

Под конец выступления защиты наблюдатели в зале разделились во мнении, какая сторона побеждает. Доан заложил основу и успешно взял показания у Ромейн Джексон. Но и Полански умело преподнес свои тезисы, и его ловкой манипуляции Винсентом Букером может хватить, чтобы переубедить коллегию. Вот только Доан еще не закончил. Он застает Полански врасплох последним свидетелем, которого адвокат никак не ожидал.

– Ваша честь, – говорит Доан, когда присяжных отпускают на обед, – я прошу вызвать в свидетели Шэрон Дениз Хенсон.

– Протестую! – чуть не кричит Полански.

– Озвучьте ваши доводы в свете протеста, мистер Доан, – просит Горди.

Прокурор рассказывает о попытке Роберта Фрейзера использовать свою вторую подругу как алиби при убийстве первой, а также о том допросе Ни-Си Хенсон, когда она призналась, что Фрейзер ушел пораньше с ее посиделок и не возвращался до утра. Хенсон дала об этом письменные показания с подписью и повторила их перед большим жюри; теперь же, когда Фрейзеру светит пожизненное без УДО, она идет на попятный и заявляет Доану, что сейчас она более отчетливо вспомнила тот вечер. Фрейзер, по ее словам, ушел совсем ненадолго в начале вечера, а потом пробыл с ней до самого утра.

Началось это несколько недель назад, когда она дала письменные показания частному сыщику, нанятому Полански. Доан нисколько не удивился – он знал, что она не раз посещала Фрейзера в тюрьме. И теперь он просит Горди вызвать ее свидетелем противной стороны. Для прокурора Шэрон Хенсон представляет ценность как раз из-за неправдоподобности ее новых показаний.

– Несправедливо лишать присяжных заседателей возможности увидеть и услышать ее, – говорит Доан, – но сторона обвинения не может назвать ее своей свидетельницей.

– Мистер Полански? – спрашивает Горди.

– Ваша честь, можно ли ответить… ответить на запрос мистера Доана после перерыва, чтобы успеть это обдумать?

– Отклоняется.

– Дадите минутку, чтобы почитать? – говорит он, проглядывая копию ходатайства штата.

– Даю, – говорит Горди, само воплощение раздраженной скуки. – Пока мистер Полански читает, отмечу для протокола, что этот запрос, судя по переговорам советников и суда, ожидался с самого начала разбирательства.

Полански берет паузу еще на несколько минут, потом пытается ответить в том плане, что нынешняя версия событий мисс Хенсон не сильно расходится с предыдущими показаниями. Нельзя утверждать, что ее утверждения непоследовательны настолько, чтобы теперь вызывать ее свидетельницей, говорит он.

– Вы намерены вызвать ее свидетельницей защиты?

– Ну, не знаю, – отвечает Полански. – На данный момент гарантировать не могу, ваша честь.

– Потому что если намерены, то данный вопрос не имеет значения.

– Согласен, – говорит адвокат. – Думаю, велика вероятность, что я ее не вызову.

Тогда Горди оглашает свое решение: хотя Шэрон Хенсон врет, чтобы спасти своего мужчину, она даст показания против него. Так она выходит за кафедру после обеденного перерыва – и начинается спектакль, который длится дольше часа. Не будь на кону свобода человека, не сиди на галерее семья жертвы, мечтающая о возмездии, ее выступление в защиту любимого можно было бы считать комедией. Черное бархатное вечернее платье, шляпка-таблетка, меховой палантин – уже из-за одного внешнего вида трудно принимать ее показания всерьез. Понимая свою важную роль в драме, она дает присягу и скрещивает ножки за кафедрой, словно подражая роковым женщинам из всех фильмов-нуар категории «Б». Посмеиваются даже присяжные.

– Сколько вам лет, мэм? – спрашивает Доан.

– Двадцать пять.

– Вы знакомы с Робертом Фрейзером?

– Да.

– Вы видите его сегодня в зале суда?

– Да.

– Укажите на него, пожалуйста.

Она указывает на стол защиты, потом всего на миг робко улыбается подсудимому. Тот смотрит в ответ равнодушно.

Доан объясняет для коллегии, в каких отношениях состояла Шэрон Хенсон с Фрейзером, затем возвращает ее к ночи званого ужина и убийства. В показаниях Гарви и большому жюри Хенсон подтвердила: хотя она пила и употребляла наркотики, она все же однозначно помнит, что Фрейзер ушел поздно вечером и не возвращался до утра. Теперь она вспоминает что-то совсем другое.

– Вы все еще считаете себя подругой мистера Фрейзера? – спрашивает Доан.

– Мне обязательно отвечать?

– Да, – говорит Горди. – Отвечайте на поставленный вопрос.

– Да, считаю.

– И за время заключения мистера Фрейзера вы неоднократно навещали его в тюрьме, так?

– Да, навещала.

– Сколько раз вы его навещали?

– Три раза.

Доан продолжает заваливать вопросами, просит ее перечислить подарки от Фрейзера на День святого Валентина перед убийством. Затем резко перескакивает к револьверу 38-го калибра, который Фрейзер передал ей на хранение после убийства и забрал за четыре дня до того, как ее пришли опрашивать Гарви и Кинкейд.

– Попросив у вас оружие, он объяснил, зачем оно ему? – ровным голосом интересуется Доан.

– Да.

– Что он вам сказал, мэм?

– Что ко мне придет поговорить полиция, и он им уже сказал, что я храню для него пистолет.

– И? – спрашивает Доан, отрываясь от своих заметок.

Шэрон Хенсон возмущенно смотрит на прокурора, затем отвечает:

– Он не хотел, чтобы я отдала им пистолет, – говорит она, потом бросает извиняющийся взгляд на своего парня.

– Он сказал вам, что за пистолетом придет полиция. Но не хотел, чтобы вы его отдавали?

– Так я помню, да.

Пока что неплохо. Доан переходит к вечеринке. Просит назвать гостей и меню, а когда та ссылается на плохую память, напоминает, что они говорили на эту тему у него в кабинете всего десять дней назад.

– Тогда вы мне сказали, что у вас на столе были ветчина и сыр, листовая капуста, кукурузные початки, омар и вино?

– Да, – невозмутимо отвечает она.

Доан переводит разговор на события вечера: приход Фрейзера, его отъезд за омаром, его одежда.

– Что было на мистере Фрейзере?

– Бежевое.

– Бежевое?

– Бежевое, – повторяет она.

– Бежевые брюки?

– Ага.

– Бежевая рубашка?

– Ага.

– На нем был пиджак?

– Пальто, – говорит она.

– Какое? – спрашивает Доан.

– Бежевое.

– На нем было хоть что-нибудь не бежевое?

Присяжные смеются. Хенсон обжигает их взглядом.

– Шляпа? – спрашивает Доан.

– Кепка.

– С козырьком впереди? – уточняет Доан.

– Да, изогнутым, – кивает она.

Вдруг Ларри Доан начинает наседать на Хенсон. Достает ее показания детективам и большому жюри.

– Когда вы говорили с полицией, разве не сказали, что на нем была черная куртка до пояса?

– Я что-то говорила полиции, – отвечает она опасливо из-за смены тона Доана.

– Мэм, да или нет?

– Не помню.

– Не помните?

– Не помню.

– Вы помните, что назвали из одежды большому жюри?

– Протестую, ваша честь, – говорит Полански. Горди отклоняет.

– Да или нет? – спрашивает сам судья.

– Может, меня и спрашивали, – обиженно отвечает она. – Не помню.

И так еще полчаса: Доан читает протоколы, Шэрон Хенсон заявляет, что ничего не помнит.

– Правда ли, мэм, что в течение вечера вы поссорились с мистером Фрейзером?

– Да.

– И после этого он ушел из квартиры?

– Нет.

– Он не уходил из квартиры?

– Ушел минут на двадцать, да.

– А когда вернулся, что он сделал?

– Продолжил общаться с гостями.

– И остался на всю ночь. Вы это хотите сказать присяжным заседателям?

– Ага, – говорит она.

– И вы хотите, чтобы они поверили.

Полански аж подскакивает с протестом.

– Протест отклонен, – говорит Горди.

Тут Шэрон Хенсон смотрит на Ларри Доана и мило улыбается. Как будто она и правда верит, что чем-то вредит обвинению – а на самом деле обращает в пыль все старания Пола Полански.

– Так я правильно понимаю, мэм? – спрашивает Доан. – Вы хотите, чтобы они поверили, что он остался с вами на всю ночь. Это так?

– Ну, он остался.

– Сегодня вы помните события двадцать первого февраля лучше, чем семнадцатого марта или десятого марта этого года?

– Марта? Нет. Да.

– Сегодня вы помните лучше? – повторяет с раздражением Доан.

– Я хочу сказать – я поговорила с гостями с того вечера.

Доан смотрит на присяжных чуть ли не с комичным изумлением.

– Ну ладно, – качает он головой. – Вы поговорили с вашими гостями и вспомнили лучше?

– Благодаря им я увидела то, чего не видела в ту ночь или потом.

– Хотите сказать – то, как долго Фрейзер оставался в вашей квартире? Вам пришлось спрашивать у других, сколько он оставался в вашей квартире?

– Прошу прощения, сэр, – шипит она. – В ту ночь я была под воздействием наркотиков и алкоголя.

– Тогда как же вы помните это сейчас? – медленно произносит каждое слово Доан.

Полански за столом защиты хватается за голову – видимо, представляет, как могло бы обернуться дело. Все тонкие стратегии вдруг пошли насмарку из-за этого недоделанного водевиля. Сигареты «Ньюпортс», непроверенные волосы, призрак Винсента Букера – теперь, когда Доан издевается над Шэрон Хенсон на потеху суду, все зря. Иногда присяжные смеются так громко, что Горди берется за молоток.

Пока тянутся показания Хенсон, Рич Гарви снаружи не находит себе места. И только когда выходит Доан, он осознает масштаб победы.

– Что с Ни-Си? – спрашивает он прокурора, пока они идут по коридору третьего этажа. – Как она выступила?

Доан улыбается с таким видом, будто у него сзади из делового пиджака торчит спинной плавник.

– Я ее прикончил. Изничтожил, – отвечает он. – Теперь там еще долго кровь оттирать будут.

– Ужасно выступила?

– Как ходячий анекдот. Присяжные просто покатывались со смеху, – Доан не в силах скрыть удовлетворения. – Серьезно. Я ее просто зарезал.

Дальше все идет просто. Если бы Шэрон Хенсон придерживалась правды, если бы сказала обвинению то же, что говорила в марте, показалась бы лишь еще одной косвенной деталькой головоломки. А так она решила лжесвидетельствовать – и в итоге осталась в памяти каждого присяжного признаком отчаяния Роберта Фрейзера.

В понедельник показания начинаются с возвращения Рича Гарви за кафедру и с пошагового разбора следственных действий, которые привели к аресту Фрейзера. На перекрестном допросе Полански всячески подчеркивает раннее сотрудничество своего клиента, готовность приехать и поговорить без адвоката. В особенно красноречивый момент Полански спрашивает об огнестрельных и ножевых ранениях, подразумевая, будто два орудия намекают на участие двух человек.

– Сколько лет вы прослужили в полиции? – спрашивает он Гарви.

– Тринадцать.

– И вели множество дел об…

– Да, – говорит Гарви.

– Вам когда-либо попадались дела, в которых жертва умерла от огнестрельного и ножевого ранения, но злоумышленник был только один?

– Да, – спокойно говорит Гарви.

– Сколько дел? Какие? Назовите.

– У нас были основания полагать, что только один преступник замешан в деле Пернелла Букера.

Выкуси, думает Гарви. Из-за одного ловкого ответа те же присяжные, которых просили беспокоиться из-за какого-то таинственного Винсента Букера, теперь могут гадать, откуда вдруг в деле возник какой-то еще Букер в качестве жертвы. Полански просит подойти к судье.

– Я даже не знаю, это считается нарушением или нет, – говорит он Горди. Судья улыбается и качает головой.

– Вы сами его спросили и теперь уже ничего поделать не можете.

– Я его не спрашивал! – возражает Полански.

– Он отвечал на ваш вопрос, – говорит Горди. – О чем вы ходатайствуете? Чего от меня хотите? Зачем подошли?

– Не знаю, – говорит Полански. – Просто теперь думаю, не поднять ли этот вопрос.

– Я не позволю ему открыть этот ящик Пандоры на основании данного ответа.

– Спасибо, – слегка ошарашенно говорит Полански. – Я не… Тогда просьб не имею.

Второй выход Гарви за кафедру – это аккуратно продуманное выступление и некое искупление за его первый день в суде, но оно уже мало что меняет. Как, собственно, и показания Роберта Фрейзера, который объясняется перед коллегией на следующий день и заявляет, что у него не было ни причин, ни желания убивать Шарлин Лукас. Его звездный час уже затмила Шэрон Хенсон – она повлияла на все, что в дальнейшем видят присяжные. Мало того, что ее показания представляли собой разительный контраст с другими важными показаниями по делу – Ромейн Джексон, юной, испуганной и робкой, но все же опознавшей спутника Лины в ночь убийства как Роберта Фрейзера, – так еще Хенсон вела себя жестко, насмешливо и презрительно, отрицая свои же слова.

Именно это сравнение и подчеркивает Доан в заключительном слове. Рич Гарви уже допущен в зал в качестве наблюдателя и видит, как несколько заседателей согласно кивают, когда Доан в красках описывает каждую девушку: одна – невинная и честная, вторая – лжесвидетельница. И вновь он возвращается к показаниям Хенсон об одежде ее парня. И особое внимание уделяет одной детали – крошечному пустяку, проскочившему за неделю судебных прений. Когда за кафедрой была Ромейн Джексон, ее попросили описать головной убор подсудимого. Кепка, сказала она, белая кепка.

– Она подняла руки и показала, что козырек был изогнутый, – напоминает Доан, сам подняв руки к голове. – Изогнутый козырек… И когда это стало значимо?

У Шэрон Хенсон, говорит он присяжным. На следующий день Хенсон на этой самой кафедре пыталась выручить своего любимого. О, изображает ее Доан, на нем было все бежевое. Бежевое пальто. Бежевые брюки. Бежевые ботинки. Наверняка еще бежевые трусы и бежевая кепка…

Прокурор делает паузу.

– …с козырьком.

Теперь уже кивают все присяжные, даже та, из первого ряда, из-за которой Доан волновался в самом начале.

– Дамы и господа, увидев и услышав Ромейн Джексон, а затем увидев и услышав женщину, которая изо всех сил помогает подсудимому, можем ли мы еще сомневаться, что тот, кого видела Ромейн Джексон, – подсудимый?

Зацепил так зацепил, думает Гарви, пока прокурор переходит к остальным уликам и взывает к здравому смыслу коллегии.

– Когда вы все сложите, головоломка, о которой мы говорили, прояснится. Вы четко увидите, что вот этот человек…

Доан разворачивается и указывает на стол защиты.

– …несмотря на все свои заявления об обратном, жестоко убил Шарлин Лукас ночью 22 февраля 1988 года.

Полански бросает в бой все силы: перечисляет на доске вещдоки обвинения и вычеркивает каждый, пытаясь объяснить обстоятельства. Старается опровергнуть Ромейн Джексон и возродить в качестве логичной альтернативы Винсента Букера. Однако от Шэрон Хенсон держится подальше.

В заключительном слове присяжным Ларри Доану даже хватает дерзости подойти к доске Полански и начать писать собственные комментарии над его текстом.

– Протестую, ваша честь, – устало и сердито бурчит Полански. – Я был бы признателен, если бы мистер Доан писал на своей доске.

Тот лишь с деланным смущением пожимает плечами. Присяжные смеются.

– Протест отклонен, – говорит Горди.

Полански качает головой: он знает, что игра закончена. И никого не удивляет, когда присяжные возвращаются на скамью всего через два часа перерыва после прений.

– Господин старшина, прошу встать, – говорит клерк. – Ваш вердикт по обвинению номер 18809625 подсудимого Роберта Фрейзера в убийстве первой степени: виновен или невиновен?

– Виновен, – говорит старшина.

На галерее реагирует только семья Лукас. Гарви отсутствующе наблюдает за присяжными. Доан бросает взгляд на Полански, но тот продолжает что-то писать. Роберт Фрейзер смотрит куда-то перед собой.

Через десять минут Джеки Лукас, младшая дочь, находит Гарви в коридоре третьего этажа и обнимает рукой за плечо.

Тот сначала даже удивляется. Такое бывает – когда пострадавшие и детективы разделяют миг запоздалой победы в суде. Но слишком уж часто семья в суд даже не является, а если и является, то к подсудимому и властям относится с равным презрением.

– Получилось, – говорит Джеки Лукас, чмокая Гарви в щеку.

– Да, получилось, – смеется он.

– Он сядет в «Пен», да?

– О да, – говорит он. – Уж Горди его закатает.

Из зала вслед за семьей выходит Доан, и Гарви с Дэйвом Брауном снова поздравляют его с заключительным словом. Писать на доске Полански – стильный штрих, говорит Гарви.

– Понравилось? – спрашивает Доан.

– А то, – смеется детектив. – Высший класс.

Их голоса отдаются по коридору, пока они рассказывают и пересказывают друг другу лучшие моменты. Гарви и Брауну впервые во всех подробностях излагают катастрофу Шэрон Хенсон. Они смеются в голос, когда в коридор выходит Роберт Фрейзер – руки скованы за спиной, следом идут два помощника шерифа.

– Тс-с-с, – говорит Браун. – Герой часа.

– Мы готовы к церемониальному прищуру? – спрашивает Гарви. – А то я уверен, что мы его заслужили.

Браун кивает.

Ларри Доан качает головой, потом молча уходит по лестнице к себе. Детективы выжидают пару секунд, пока приблизятся Фрейзер с приставами. Медленно, молча подсудимый проходит мимо с опущенной головой, сжимая за спиной скатанные в рулон документы. Ни зрительного контакта. Ни обидных слов.

– На фиг, – говорит Гарви, забирая со скамьи свой чемодан. – Я так не играю.

Пятница, 21 октября

И снова по той же вытоптанной земле, и снова на амбразуру. Снова в зияющую пасть задней улочки, на адский пятачок асфальта, от которого он ни разу не видел ничего хорошего.

Том Пеллегрини паркуется на Ньюингтон, идет по поперечной улочке, засыпанной мусором и опавшей листвой. Осень вновь изменила задворки, выставила их шире, чем есть. На взгляд Пеллегрини, правильно они выглядят только в холодную погоду – мрачное и бледное видение, к которому он привык уже много месяцев назад. В этом переулке не должно меняться время года, думает он. Ничего не должно меняться, пока я не выясню, что здесь произошло.

Пеллегрини входит через калитку во двор дома 718. Встает там, где лежало тело, снова глядя на задний фасад, на кухонную дверь, окно и металлическую пожарную лестницу с крыши.

Красно-оранжевый. Красно-оранжевый.

Цвета дня. Пеллегрини внимательно оглядывает деревянную отделку дома, выискивая все, что можно назвать красно-оранжевым.

Ничего.

Он оглядывает дом по соседству, за сеткой-рабицей. Двор 716-го уже опустел – Эндрю со своим «линкольном» цвета говна давно пропали: второй навсегда конфисковали коллекторы, первого вышвырнула из дома настрадавшаяся набожная жена.

Красно-оранжевый. Красно-оранжевый.

Задняя дверь 716-го окрашена в красный, причем правильного оттенка. Пеллегрини подходит поближе. Да, точно. Внешнее покрытие – красное, под ним – оранжевая краска.

Твою ж мать, думает Пеллегрини, соскребая с двери образец. Сочетание красного и оранжевого такое характерное, что детектив верит: у него есть совпадение. Через восемь месяцев после первого допроса Эндрю вдруг возвращается в игру – и никто не удивлен этому больше самого Пеллегрини.

Если б не краска на задней двери дома 716 по Ньюингтон, он бы и не поверил. Эндрю, конечно, тот еще гусь, и у первой версии Джея Лэндсмана насчет тела в «линкольне» были свои достоинства. Но в его списке приводов нет ничего, что указывало бы на сексуальные преступления, не вызвал сомнений и продолжительный допрос. Пеллегрини остыл к Эндрю, как только экспертиза показала, что багажник «линкольна» чист. А уж потом, когда тот прошел полиграф у полиции штата, детектив практически выкинул его из головы. Но кусочек облупившейся красно-оранжевой краски – это вещдок, и его надо как-то объяснить. Уже на одном этом основании Эндрю снова вышел на сцену.

Кусочек краски был новой и запоздалой уликой, которая могла бы посмешить Пеллегрини, если бы не злили обстоятельства ее находки. Эта хрень валялась в отделе вещдоков с первого же дня расследования – и валялась бы дальше, если бы они с Лэндсманом не спустились проверить улики напоследок.

Это была рутинная проверка. Пеллегрини уже неделями пересматривал материалы в папке и существующие вещдоки, пытаясь найти что-то свеженькое. Сначала он уповал хоть на какую-нибудь наводку на нового подозреваемого, что-нибудь пропущенное в первый и второй раз. Потом, после химического анализа пятен на штанах девочки, непрочно связавших ее с выгоревшим магазином, Пеллегрини вернулся к материалам с более конкретной надеждой на связь Рыбника с убийством.

А нашел кусочек краски. Они с Лэндсманом раскопали его вчера во второй половине дня, когда одежду девочки отправили в трасологическую лабораторию на повторную экспертизу. С ними присутствовал ван Гелдер – и на самом деле он первым и заметил цветное пятнышко с изнанки желтых колготок.

Многослойная полупрозрачная краска, красный поверх оранжевого. Один-единственный цвет отследить было бы труднее, но много ли предметов в Резервуар-Хилле покрашены в оранжевый, а потом – в красный? И как краска попала внутрь колготок девочки? И какого черта они не заметили ее в первые пару раз?

Как бы ни окрыляла Пеллегрини новая улика, он ярился, что ее не нашли сразу же. Ван Гелдер не смог дать объяснений, но они Пеллегрини были ни к чему. Убийство Латонии Уоллес – самое важное расследование года; почему же трасологическая экспертиза не прошла на соответствующем уровне?

Теперь, на задворках Ньюингтон-авеню, досада Пеллегрини абсолютна. Потому что, как ни посмотри, краска и близко не указывает на Рыбника – а ни на кого другого детектив не нацеливался. Это Рыбник провалил полиграф, это Рыбник знал Латонию и платил ей за работу в своем магазине и это Рыбник так и не предоставил алиби на вечер исчезновения ребенка. Рыбник – кто еще, как не он?

Месяцами Пеллегрини все свободное время копался в жизни торговца, готовясь к последней стычке с главным подозреваемым. И это уже выглядело комично – настолько Рыбник привык к преследованию. Куда бы он ни повернулся, везде торчал одержимый детектив – вызнавал, собирал, выжидал. В каждом закоулке его тихого существования ковырялся в поисках информации Том Пеллегрини.

Они уже неплохо знали друг друга. Пеллегрини знал о Рыбнике больше, чем хотел, знал об этом чертовом старике больше кого угодно, не считая его родных. Рыбник знал своего преследователя по имени, знал его голос и манеры, знал, как детектив начинает разговор или ставит вопрос. А главное, он знал – как же не знать, – что именно нужно Пеллегрини.

Любой другой поднял бы какой-никакой скандал. Любой другой бы нанял адвоката, чтобы мучить департамент полиции жалобами на незаконное преследование. Любой другой, рассуждал Пеллегрини, в конце концов посмотрел бы детективу в глаза и прямо сказал: если думаешь, будто я убиваю маленьких девочек, можешь пойти вместе со своим значком на хер. Но ничего из этого так и не случилось.

Со времен второго допроса в кабинете отдела между ними было немало странных разговоров, один дружелюбнее другого, все – исходящие из первоначального утверждения Рыбника, что ему ничего не известно об убийстве. Каждую беседу Пеллегрини заканчивал напоминанием, что следствие продолжается и детективам наверняка понадобится поговорить с ним снова. И каждый раз без исключения Рыбник подтверждал желание сотрудничать. Буквально в этом месяце Пеллегрини поднимал возможность нового вызова в офис в ближайшем будущем. Подозреваемый, очевидно, новостям не обрадовался, но и спорить не стал.

Чем больше детектив о нем узнавал, тем больше старик казался способным на убийство. Нет, в его предыстории не было ничего конкретного, ничего такого, что прямо бы говорило: этот человек опасен, а то и ненормален. Нашлась разве что вполне заурядная череда неудачных отношений с женщинами. Детектив разыскал и опросил родственников, бывших подружек и бывшую жену Рыбника – и все подтвердили, что у него проблемы с женщинами. Кое-кто даже предположил, что ему нравятся маленькие девочки, но конкретики по-прежнему не хватало. Пеллегрини заново опросил одноклассников Латонии Уоллес, а также детей, работавших у Рыбника или заходивших к нему в магазин после школы. Действительно, все упоминали о его сальных глазках. Он странноватый, говорили детективу, с ним надо быть осторожнее.

Но одну женщину Пеллегрини так и не нашел – предположительную жертву изнасилования из давнишнего обвинения Рыбника в 1950-х. Детектив поднял рапорты в архиве микропленки и зачитал до дыр каждую страницу, но девочка-подросток, на которую якобы напали, не давала показания в суде, а обвинения, судя по всему, сняли. Пользуясь всем, от телефонного справочника до архива соцслужбы, Пеллегрини вел лихорадочные поиски женщины, которая уже должна быть лет пятидесяти и, если не уехала из Балтимора, наверняка не значилась под девичьей фамилией. Но поиски ни к чему не привели, и наконец Пеллегрини позволил себе дать интервью в местной телепередаче, только чтобы упомянуть ее имя и последний известный адрес и попросить всех, кто владеет информацией о ней, позвонить в отдел убийств.

Во время передачи Пеллегрини аккуратно обошел ее связь с делом и не упоминал Рыбника по имени. Но признался ведущему, что разрабатывает конкретного подозреваемого. И тут же осознал ошибку, когда ведущий повернулся к камере и объявил: «Детективы отдела убийств полагают, что им известен убийца малышки Латонии Уоллес…» После этой минуты славы он еще долго строчил объяснительные, и департаменту пришлось выпустить пресс-релиз длиной в один абзац о том, что, хотя детектив Пеллегрини определил возможного подозреваемого в убийстве, следователи проверяют и другие версии. А хуже всего – пропавшая жертва изнасилования в результате так и не нашлась.

Из всего, что Пеллегрини узнал о своем подозреваемом, ему не давало покоя одно. Может, и совпадение, но жуткое, а наткнулся он на него, когда проверял отчеты о пропавших девочках, накопившиеся за десять лет. В феврале следователи уже сравнивали дело Латонии Уоллес с другими нераскрытыми детскими убийствами, но только недавно Пеллегрини пришло в голову, что, пожалуй, стоит поднять и дела о пропавших. Читая отчеты об одном случае 1979 года, он узнал, что из родительского дома на Монпелье-стрит пропала без следа девятилетняя девочка. А Монпелье-стрит – знакомое название: как раз недавно Пеллегрини опрашивал человека, чьи родственники были торговыми партнерами Рыбника по прошлой бакалейной лавке. Последние двадцать лет эта семья жила на Монпелье-стрит – и Рыбник часто заходил к ним в гости.

В старом досье о пропавшей девочке не было фотографий, но через пару дней Пеллегрини поехал в офис «Балтимор Сан» и попросил разрешения заглянуть в фотоархив газеты. В подшивке нашлось два снимка пропавшего ребенка – черно-белые копии фотопортрета из начальной школы. Стоя в газетном архиве, Пеллегрини смотрел на снимки и чувствовал, как в нем шевелится странное ощущение. С какой стороны ни глянь, девочка была вылитой копией Латонии Уоллес.

Может, это необычное сходство – только совпадение; может, каждая с виду незначительная деталь стояла отдельно, не связанная с другими. Но продолжительное знакомство с прошлым Рыбника убедило Пеллегрини, что с ним нужно поговорить еще один, последний раз. Все-таки старику дали все возможности развеять подозрения, но он даже не старался. Пеллегрини рассудил, что заслуживает еще одну попытку. И, когда уже готовился к финальному допросу, на колготках покойной девочки словно из ниоткуда материализовался крошечный кусочек краски, дразня новым подозреваемым и новым направлением расследования.

И дразнит все сильнее, когда Пеллегрини возвращается из Резервуар-Хилла в лабораторию со свежими образцами – с пылу с жару с задней двери дома 716 по Ньюингтон. И пожалуйста – ван Гелдер без труда сопоставляет их с кусочком в колготках. И вдруг Эндрю отпихивает Рыбника в сторону.

Из короткой беседы с его бывшей женой Пеллегрини в тот же день узнает, что подозреваемый по-прежнему работает в городском дорожном бюро, и приезжает в гараж в Фоллсуэе как раз к окончанию смены подозреваемого. На вопрос, не против ли Эндрю заехать для опроса в офис отдела убийств, тот заметно нервничает, встречает чуть ли не в штыки.

Нет, говорит он Пеллегрини. Я хочу адвоката.

На той же неделе детектив возвращается в Резервуар-Хилл с криминалистом для трехчасового обыска дома 716, сосредоточившись на подвальной комнате, где Эндрю проводил большую часть своего досуга, сидя там с телевизором и баром. Девять месяцев – долгий срок для улик; в конце концов Пеллегрини уходит несолоно хлебавши, не считая образца ковра, на котором то ли есть, то ли нет какое-то подобие пятна крови.

Зато Эндрю вдруг начинает вести себя как подозреваемый, которому есть, что скрывать, а кусочек краски видится Пеллегрини осколочком неоспоримой истины: что ни говори, а в колготки Латонии Уоллес затесалась пылинка с задней двери Эндрю.

Сначала трудно удержаться от ликования. Но уже меньше чем через неделю Пеллегрини снова едет на Ньюингтон-авеню и, пройдясь по переулку, замечает, что красно-оранжевые хлопья с двери Эндрю рассыпаны по всем соседним дворам. В прошлый раз он сразу заметил, что краска шелушится, но теперь, приглядевшись к асфальту за домами 716, 718 и 720, видит разнесенные дождем и ветром хлопья и понимает: не все то золото, что блестит. Тот кусочек с колготок и так мог лежать на земле, когда тело девочки оставили за домом 718. Но Пеллегрини еще не готов сдаваться. Как, спрашивает он себя, кусочек попал именно под одежду? Как он может находиться между кожей и тканью, если только ребенка не раздевали?

Ван Гелдер скоро дает ответ. В который раз проверив вещдоки, эксперт замечает, что колготки вывернуты наизнанку – и были вывернуты во время прошлого осмотра Лэндсманом и Пеллегрини. Велика вероятность, что их таким образом стянули с ног во время вскрытия и с тех пор не выворачивали обратно. Хоть какое-то время казалось иначе, но все это время кусочек краски находился снаружи штанины.

После объяснения ван Гелдера Пеллегрини тут же видит и все остальное в правильном свете. Да, Эндрю занервничал – но кто бы не занервничал, если бы его снова стал допрашивать детектив? А что до образца ковра – Пеллегрини сам знает, что у него нет ни полшанса на обнаружение человеческой крови. На хрен этого Эндрю, думает он. Не подозреваемый, а впустую потраченная неделя.

На сцену снова выходит Рыбник, самый непотопляемый подозреваемый.

Пятница, 28 октября

Дональд Уолтемейер берет покойную за обе руки и ощупывает ладони и пальцы. Руки поддаются свободно, словно в причудливом горизонтальном танце.

– Мокрая, – говорит он.

Милтон, наркоман, кивает с дивана.

– Ты что сделал? Откачивал ее в холодной воде?

Милтон снова кивает.

– Где? В ванной?

– Нет. Просто облил.

– Откуда вода? Из ванной?

– Да.

Уолтемейер заходит в ванную, где убеждается, что ванна все еще покрыта каплями. Старое поверье нариков: от передозировки можно спасти, если положить тело в холодную воду, – как будто ванна как-то избавит от того, что течет в венах.

– Один вопрос, Милтон, – говорит Уолтемейер. – Вы одним баяном ширялись или у тебя свой?

Милтон встает и подходит к шкафу.

– Да ты, блин, не показывай, – одергивает его Уолтемейер. – Если покажешь, придется тебя посадить.

– А.

– Просто ответь на вопрос. Одной иглой кололись?

– Нет. У меня есть своя.

– Ну и хорошо. Тогда сядь на место и рассказывай, что случилось.

Милтон повторяет все заново, ничего не упуская. Уолтемейер второй раз слушает, как белая телка пришла ширнуться, что она заходила сюда часто, потому что мужу не нравились ее привычки.

– Как я и сказал, она принесла пачку лапши, потому что в прошлый раз ела у меня.

– Ты про эти макароны?

– Ага. Это она принесла.

– И ширево у нее было свое?

– Ага. У меня – свое, она пришла со своим.

– Где она сидела, когда кололась?

– На этом стуле. Она вмазалась и заснула. Я потом такой смотрю – а она уже не дышит.

Уолтемейер кивает. Вызов простой, и уже по этой причине ему хорошо на душе. После трех месяцев выслеживания Джеральдин Пэрриш и ее пропавших родственничков даже простенький передоз кажется облегчением. Уолтемейер уже сказал себе, что если не вернется в ротацию на этой самой полуночной смене, то просто свихнется. Макларни согласился.

– Твои отчеты все фиговее и фиговее, – сказал ему неделю назад сержант. – В них так и читается крик о помощи.

Возможно. Уолтемейер вел дело Пэрриш, сколько мог, хотя ближе к суду предстоит новая работа. И он так пока и не выяснил, что же случилось с последним мужем Джеральдин, старым священником Рейфилдом Гиллиардом, скончавшимся через несколько недель после свадьбы. Сейчас один родственник уже рассказывает, что мисс Джеральдин растолкла ему в салат с тунцом два десятка таблеток валиума, а потом наблюдала, как старик медленно умирает в припадке. Эта версия прозвучала достаточно убедительно, чтобы док Шмялек и Марк Коэн – помощник прокурора в деле, – выписали ордер на эксгумацию. Порой Уолтемейеру казалось, что этому делу поистине нет конца и края.

И тем приятнее эта скромная передозировка. Одно тело, один свидетель, одна страница отчета на стол лейтенанта – полицейская работа, какой ее помнит Уолтемейер. Криминалист уже трудится, медики в пути. Даже свидетель сотрудничает и, похоже, говорит правду. Все плавно идет к завершению, пока в дверях не показывается первый патрульный и не говорит, что пришел муж покойной.

– Он нам понадобится для опознания? – спрашивает коп.

– Да, – говорит Уолтемейер, – только не здесь, а то еще психанет. Этого мне только не хватало.

– Я его предупрежу.

Муж стоит внизу лестницы – с выражением невероятной скорби на лице. Это мужчина приятной наружности, лет тридцать, высокий, с длинными песочно-каштановыми волосами.

– Если хотите подняться, то сохраняйте спокойствие, – говорит патрульный.

– Я понимаю.

Услышав шаги на лестнице, Уолтемейер оборачивается к девушке и тут замечает, что у нее обнажились левая бретелька и чашечка лифчика – она оттягивала рукав свитера в поисках новой вены. Наклонившись, он в последнюю секунду аккуратно поправляет свитер.

Это маленький, но удивительный жест для детектива – удивительный потому, что после нескольких месяцев работы над убийствами концепция личного практически теряет смысл. В конце концов, что может быть публичнее, чем когда незнакомец, посторонний, изучает последние мгновения человека на земле? Что может быть публичнее, чем вскрытие тела, перевернутая по ордеру на обыск спальня или прочтенная, распечатанная и приколотая к первой странице протокола предсмертная записка? За год-другой в окопах любой приучается насмехаться над приличиями. Личная жизнь – это первая жертва полицейской работы, раньше сострадания, искренности или эмпатии.

Два месяца назад Марку Томлину попалась первая и единственная в этом году смерть от аутоэротического удушения. Это был инженер лет сорока, связанный на кровати в кожаных трусах и с целлофановым пакетом на голове, который он надел сам. Его веревки шли к шкивам и рычагам, и, правильно двинув рукой, он мог бы освободиться. Но задолго до того, как он мог это сделать, он потерял сознание от кислородного голодания – из-за пакета, надетого для гипоксии, неземного состояния, в котором мастурбация, предположительно, приносит больше удовольствия. Зрелище было странное, и Томлин, естественно, не удержался и показал полароиды паре тысяч копов. В конце концов, бедняга и правда выглядел глупо: лежал, потихоньку разлагаясь в одних кожаных трусах, руки связаны над головой, на больших пальцах ног – прищепки, по всему комоду разбросаны журналы о бондаже. Безумие, без фотографий никто бы в жизни не поверил. В этом случае у человеческого достоинства и тайны частной жизни не было ни шанса.

Почти каждый детектив встречал два-три места преступления, где какой-нибудь родственник скорее из чувства приличия, чем ради обмана, одевал мертвеца. Точно так же почти каждый детектив расследовал десяток передозировок, после которых матери и отцы до прибытия скорой прятали иглу и ложку. Родитель одного самоубийцы кропотливо переписал записку, чтобы опустить одно особенно постыдное признание. Мир всегда требует придерживаться ценностей и стандартов, хотя для мертвецов они уже ничего не значат. Мир вечно призывает к приличиям, достоинству, но копы вечно вызывают фургон из морга, и этот разрыв непреодолим.

В балтиморском отделе убийств тайна личной жизни – мертворожденная концепция. В конце концов, отдел и сам по себе что-то вроде раздевалки, мужское чистилище, где тридцать шесть детективов и сержантов лезут в жизнь друг друга и хохмят, когда у того разваливается брак, а у этого проявляется очевидный алкоголизм.

Детектив убойного – дегенерат не больше и не меньше любого американского мужчины средних лет, но, когда всю жизнь ковыряешься в чужих тайнах, к своим уважения уже не остается. И в мире, где предумышленное убийство становится рутиной, грешкам послабее уже не тягаться. Любой человек может напиться и разбить свой универсал на окружной дороге, но детектив убойного расскажет об этом остальным в своей бригаде гордо и пристыженно в равной степени. Любой может подцепить женщину в баре где-нибудь в центре, но детектив убойного позже порадует напарника комедийным монологом, где в подробностях опишет все произошедшее в мотеле. Любой может соврать жене, но детектив из убойного может орать в телефон посреди комнаты отдыха, что сегодня он работает допоздна, а если она не верит – пусть проваливает к чертовой матери. И потом, все-таки ее убедив, грохнет трубкой и потопает к вешалке.

– Если что, я в «Маркет Баре», – скажет он пятерым детективам, еле сдерживающим смех. – Но если она опять позвонит – я на улицах.

Детектив понимает, что есть и другой мир, другая вселенная, где приличия и частная жизнь еще что-то значат. Где-то далеко от Балтимора, знает он, живут налогоплательщики, которые тешат себя мыслью о хорошей и тайной смерти – упокоении после хорошей жизни, благородном угасании в уединенном удобном месте. Они часто о таком слышали, но редко видели. Для них смерть – это насилие и ошибки, бездумность и жестокость. Что значат приличия в кровавой бане, спросит вас детектив.

Несколько месяцев назад Дэнни Ши из смены Стэнтона приехал в жилую высотку у кампуса Хопкинса по вызову на смерть без свидетелей. Это была пожилая учительница музыки, уже окоченевшая; на ее пианино все еще стояли раскрытые ноты концерта Моцарта. В гостиной тихо играло FM-радио, станция классической музыки. Ши узнал мелодию.

– Знаешь, что это? – спросил он молодого патрульного, строчащего протокол за кухонным столом.

– Что – что?

– Песня по радио.

– Не-а.

– Равель, – сказал Ши. – «Павана на смерть инфанты».

Прекрасная естественная смерть, поражающая своим совершенством. Ши вдруг почувствовал себя в квартире старушки посторонним, словно вторгся в действительно личное пространство.

То же чувство находит на Дональда Уолтемейера, когда он смотрит на мертвую наркоманку и слышит, как по лестнице поднимается ее муж. В смерти Лизы Тернер нет ничего красивого или выразительного: Уолтемейер знает, что ей было двадцать восемь лет, что она была родом из Северной Каролины, замужем. И по причинам выше его понимания она пришла в этот притон на втором этаже, чтобы вмазаться и умереть. Конец.

И все же что-то происходит, в мозгах Уолтемейера внезапно щелкает какой-то выключатель. То ли потому, что она молодая, то ли потому, что она симпатична в своем голубом свитере. То ли потому, что у тайны личной жизни есть своя цена, – и нельзя слишком долго быть сторонним наблюдателем, в конце концов ее не заплатив.

Уолтемейер смотрит на девушку, слышит на лестнице мужа, и вдруг, практически не думая, наклоняется поправить ее свитер на плече.

Когда муж появляется в дверях, Уолтемейер почти сразу спрашивает:

– Это она?

– О боже, – говорит муж. – О боже мой.

– Ладно, все. – Уолтемейер делает знак патрульному. – Благодарю, сэр.

– Это еще кто? – спрашивает муж, свирепо глядя на Милтона. – Какого хрена он здесь делает?

– Выводи его отсюда, – говорит Уолтемейер, загораживая обзор мужу. – Живо веди вниз.

– Просто ответьте, кто это, вашу мать!

Оба патрульных хватают мужа и выталкивают из квартиры. Спокойно, говорят ему. Только успокойтесь.

– Я в порядке. Все хорошо, – говорит он в коридоре. – Я в порядке.

Его ведут в другой конец коридора, стоят с ним, пока он прислоняется к стенке и переводит дыхание.

– Я просто хочу знать, как туда попал этот мужик.

– Это его квартира, – говорит один из патрульных.

Муж не скрывает боли, и патрульный озвучивает очевидное:

– Она просто пришла ширнуться. Она с ним не трахалась, вы не подумайте.

Тоже небольшой милосердный жест, но муж от него отмахивается.

– Это я знаю, – быстро говорит он. – Просто скажите, это он продал ей наркоту?

– Нет. Она принесла с собой.

Муж кивает.

– Я не смог ее остановить, – говорит он копу. – Я любил ее, но не смог ее остановить. Она не слушала. Даже сказала, куда сегодня пойдет, потому что знала, что я не смогу ее остановить…

– Да уж, – неловко отвечает коп.

– Она была такая красивая.

Коп молчит.

– Я ее любил.

– Ага, – мычит коп.

Уолтемейер заканчивает осмотр места преступления и молча едет в офис – все произошедшее теперь заключено в полутора страницах его блокнота. На Сент-Пол-стрит он везде проезжает на красный.

– Какой улов? – спрашивает Макларни.

– Ничего особенного. Передоз.

– Нарик?

– Молодая девица.

– Да?

– Красивая.

Даже очень, думает Уолтемейер. Так и видно, что она стала бы совершенно особенной, если бы завязала. Длинные темные волосы. Большие глаза, сияющие, как светофоры.

– Сколько лет? – спрашивает Макларни.

– Двадцать восемь. Замужем. Я сперва решил, что она моложе.

Уолтемейер идет к печатной машинке. Через пять минут все это станет очередной записью в журнале. Через пять минут его можно будет спросить о том сползшем свитере – и он не поймет, о чем речь. Но сейчас, прямо сейчас, это все еще реально.

– Знаешь, – говорит он сержанту, – недавно мой пацан возвращается из школы, сидит со мной в гостиной и говорит: «Эй, пап, мне сегодня в школе предлагали коку…»

Макларни кивает.

– И я думаю – блин, ну все, началось. А он такой улыбается и говорит: «Но я попросил "Пепси"».

Макларни тихо посмеивается.

– Иногда там на такое насмотришься, – говорит вдруг Уолтемейер. – Понимаешь? На такое насмотришься.

Четверг, 1 ноября

Роджер Нолан берет трубку и ищет в офисной папке домашний номер Джо Коперы. Сегодня лучший баллистик департамента будет работать в ночную.

Из коридора слышится громкий стук в дверь большой допросной.

– Эй, Родж, – интересуется один из детективов Стэнтона, – это твой так шумит?

– Ага. Я сейчас подойду.

Нолан находит номер и звонит Копере, объясняет в двух словах ситуацию. Заканчивает звонок под еще более громкий стук.

– Эй, Родж, заткни уже этого гондона, а?

Нолан идет через аквариум в коридор. К окошку в двери прижался лицом сам дьявол – ладони сложены в трубочки у глаз в попытке что-нибудь разглядеть за односторонним стеклом.

– Ты охренел там?

– Мне надо в туалет.

– В туалет, да? Небось потом еще попить попросишь.

Дьяволу надо отлить. Воплощению зла хочется воды. Нолан качает головой и открывает металлическую дверь.

– Охренеть можно, – говорит он подозреваемому. – Стоит кого-нибудь запереть, как у них сразу мочевой пузырь переполняется и голова кружится от жажды… Ладно, пошли, только побыстрей…

В коридор медленно выходит подозреваемый – тридцатиоднолетний чернокожий мужчина, худощавого телосложения, с редеющими, коротко постриженными волосами и темно-карими глазами. Лицо круглое, рот – широкий, с щербинкой и неправильным прикусом. Его толстовка на размер больше, хайтопы поношенные. Ничто во внешнем виде не выдает правду об его омерзительном деянии: ничто в лице не вселяет страх, ничто в глазах не назовешь необычным. Он совершенно зауряден – и по этой причине тоже вызывает презрение.

Его зовут Юджин Дейл, и в его компьютерной распечатке на столе Гарри Эджертона приводов хватит на двух убийц. Большинство арестов – за изнасилования, покушения на изнасилования и нарушения правил обращения с огнестрельным оружием; более того, сейчас Дейл на УДО, только что отпущен исправительным департаментом после отбытия девятилетнего срока за сексуальное преступление.

– Не вернешься через три минуты, – говорит ему у входа мужской уборной Нолан, – и я пойду за тобой. Все понял?

Юджин Дейл выходит из туалета через две минуты, с робким видом. Нолан направляет его обратно по коридору.

– Попить, – просит подозреваемый.

– Ну и? – говорит Нолан. – Пей.

Дейл останавливается у кулера с водой, затем утирает лицо рукавом. Подозреваемого возвращают обратно в кабинку, где он ждет Эджертона, который в этот момент беседует в другой допросной с теми, кто близко знает Дейла, собирая всю возможную информацию для предстоящего допроса.

Драма вышла бы поинтересней, если бы Юджин Дейл нашелся благодаря редкому следственному гению. Для детективов, столько перестрадавших на деле Латонии Уоллес, настал бы идеальный момент правосудия, если бы этот человек материализовался в допросной благодаря незаметной подсказке где-нибудь в папке Андреа Перри. И Гарри Эджертон оправдался бы начисто, если бы узнал имя благодаря блестящему прорыву в ходе одинокого и методичного расследования.

Но, как обычно, поэтическому возмездию здесь не место. Эджертон сделал все от себя зависящее, чтобы найти преступника, но в конце концов преступник сам нашел его. Человек, разыскиваемый за хладнокровное убийство девочки и ныне ерзающий на стуле в большой допросной, смог выдержать только две недели, после чего пошел и изнасиловал другую.

Но зато, когда пришел рапорт о втором изнасиловании, в отделе все поняли, что это значит. Эджертон к этому подготовился – встречался со спецподразделениями трех районов и предупреждал, чтобы они искали любые изнасилования или появления пистолета 32-го калибра. Поэтому, когда в Южное спецподразделение пришел рапорт, офицер Рита Коэн сообразила, что к чему. Второй жертвой стала тринадцатилетняя девочка: Дейл заманил ее в пустующий дом на Южной Маунт-стрит, потом угрожал «серебристым» пистолетом и изнасиловал. Ее он оставил в живых, хоть и предупредил, что если она кому-нибудь расскажет, то он снова ее найдет и выстрелит в затылок. Юная жертва пообещала молчать, но, как только вернулась домой к матери, поступила ровно наоборот. Вышло так, что она знала и имя, и адрес напавшего – ее лучшая подруга была дочерью подружки Дейла.

Преступление столь же тупое, сколь и чудовищное. Та самая дочь подружки даже видела, как перед нападением Дейл шел к дому жертвы – возможно, поэтому он и не убил изнасилованную девочку. Он знал, что есть свидетельница, и все же отбросил всякую осторожность, лишь бы удовлетворить свои позывы.

Позвонив в убойный отдел и взяв показания у жертвы изнасилования, полицейские в штатском Южного района выписали ордер на обыск по адресу Дейла на Гилмор-стрит – всего в паре кварталов от подворотни, где убили Андреа Перри. Облаву назначили на сегодня: у Эджертона был выходной, но с полицейскими Южного выехал Нолан, заверив детектива, что если по ордеру найдут улики или подходящего подозреваемого, то его участие впишут задним числом.

Менее чем через полчаса после приезда на Гилмор-стрит Нолан уже разговаривал по телефону с детективом, говоря ему, что позже он попросит Коперу вернуться в центр. Когда ворвался отряд, Юджина Дейла не было дома. Во время обыска патрульный нашел в чулане на втором этаже револьвер 32-го калибра, заряженный пистолетными патронами. Этого Нолану было достаточно: мало того, что Андреа Перри убили из оружия 32-го калибра, но и в ходе баллистической экспертизы на пуле нашли неглубокие нарезные следы, говорящие о пистолетном патроне в револьвере. И показания других жильцов дома совпадали с известными фактами.

Сожительница Дейла, Розалинда, удивительно легко отвечала на вопросы Нолана, как и ее подружка Мишель, которая встречалась с бывшим парнем Розалинды. Обе сначала удивились, что Юджин может иметь какое-то отношение к изнасилованию или убийству; впрочем, позже во время опроса Эджертона они согласились, что от Дейла этого можно было ожидать. Стоило детективу побольше узнать о Розалинде, как он понял, что напал на нужный след. Вспомнив анонимный звонок в офис сразу после убийства Андреа Перри – когда мужской голос заявил, что после выстрела с места преступления выбежала женщина, – Эджертон назвал имя этой таинственной женщины Мишель и Розалинде.

– Лоретта? – переспросила Розалинда. – Это сестра моего бывшего. Мы хорошие подруги.

Но Юджину Дейлу Лоретта Лэнгли вовсе не хорошая подруга; они с самого начала друг друга невзлюбили, объяснила Розалинда. В этот момент Эджертон уже не сомневался, что неопознанный информатор – не кто иной, как сам Юджин Дейл, самым нелепым образом пытавшийся подставить лучшую подругу своей девушки в изнасиловании-убийстве.

Через несколько дней, чтобы лишний раз убедиться, что он правильно тогда поступил, не вызвав Лоретту Лэнгли на допрос на почве того анонимного звонка, Эджертон поговорит с ней и впервые расскажет об обвинении, полученном в первые же часы расследования. На вопрос, заподозрила бы она парня лучшей подруги, если бы ей сказали о позвонившем мужчине, она ответит отрицательно. Если бы Лоретту Лэнгли опросили три недели назад, она бы оказалась очередным тупиком; зато теперь она стала лишней ниточкой между Дейлом и детоубийством.

Эджертон приехал в отдел убийств задолго до Нолана и прочитал рапорт об изнасиловании из Южного района. В тот же день, уже после завершения обыска, Юджин Дейл вернулся домой на Гилмор-стрит. Перед тем как его схватил поджидающий спецотряд, он успел узнать об ордере на обыск и задать подружке очень красноречивый вопрос: «Они нашли пистолет?»

Так он оказался в большой допросной и сидел там еще много часов, пока Эджертон беседовал с Мишель и Розалиндой. Продолжал сидеть и ждать после того, как прибыл Копера и забрал в лабораторию револьвер – H&R 32-го калибра, серийный номер – AB 18407, теперь весь покрытый дактилоскопическим порошком.

Проходит много времени после похода в туалет в сопровождении Роджера Нолана, а Юджин Дейл все еще сидит допросной, скучающий и раздраженный. Проходит столько времени, что, когда наконец входит Эджертон, его подозреваемый – в очередной раз подтверждая правило детективов, – клюет носом. Когда допрос начинается около десяти вечера, нет ни подшучиваний, ни торгов: Эджертон относится к подозреваемому с нескрываемым презрением.

– Хочешь говорить – я слушаю, – начинает детектив, подталкивая к Дейлу форму о правах. – Не хочешь говорить – я просто предъявлю тебе обвинение в убийстве и пойду домой. Мне на самом деле все равно.

– В каком смысле? – спрашивает Дейл.

Эджертон выпускает сигаретный дым через стол. В любом другом деле тупость Дейла была бы забавна. В случае Андреа Перри она встает костью поперек горла.

– Смотри на меня, – повышает голос Эджертон. – Помнишь пистолет в чулане, да?

Дейл медленно кивает.

– Как думаешь, где он теперь?

Дейл молчит.

– Где? Задумайся, Юджин.

– У вас.

– У нас, – говорит Эджертон. – Вот именно. И прямо сейчас, пока мы с тобой беседуем, эксперты внизу сопоставляют его с пулей, которую мы извлекли из головы той девочки.

Юджин Дейл качает головой. Вдруг оба слышат приглушенный грохот. Этажом ниже, почти сразу под ними, Джо Копера стреляет из револьвера в глубокий бак с водой, чтобы получить пули для сравнения.

– Это твой ствол, – говорит Эджертон. – Слышишь? Его сейчас проверяют.

– Это не мой ствол.

– Он, сука, лежал у тебя в чулане. Чей он еще? Розалинды? Если мы покажем этот ствол другой девочке, которую ты трогал, она ведь подтвердит, что он твой, верно?

– Это не мой.

Эджертон встает – его терпения хватает ровно на пять минут в одной комнате с этим человеком. Дейл смотрит на детектива, на его лице – смесь испуга и искренности.

– Ты просто тратишь мое время, Юджин.

– Я не…

– Ты меня за кого, сука, принимаешь? – спрашивает Эджертон, повышая голос. – У меня нет времени выслушивать твою брехню.

– Почему вы на меня кричите?

Почему я на тебя кричу? Эджертона подмывает ответить как есть, рассказать что-нибудь о цивилизованном мире, на отшибе которого живет этот человек. Но это же как об стенку горох.

– А что, не нравится, когда на тебя кричат?

Дейл молчит.

Эджертон выходит из допросной, пока внутри разрастается гнев, жар, какой немногие убийцы способны разжечь в детективе. Отчасти – из-за глупости первых заявлений Дейла, отчасти – из-за его инфантильных отрицаний, но главное, что злит Гарри Эджертона, – сам масштаб преступления. Он видит в папке школьную фотографию Андреа Перри – и она разжигает в нем ярость: как такую жизнь могут ломать люди, подобные Юджину Дейлу?

Обычная реакция Эджертона на виновного – легкое презрение, граничащее с равнодушием. В большинстве случаев он не особенно стремился мучить подозреваемых – по правде говоря, у них и так полно проблем. Он, как и большинство детективов, верит, что с убийцей можно беседовать. Можно делиться сигаретами, провожать до туалета, смеяться над его шутками, если они смешные. Можно даже банкой «Пепси» угостить, если он готов подписать каждую страницу чистосердечного.

Но сейчас все по-другому. Сейчас Эджертон не хочет даже дышать с ним одним воздухом. На самом деле гнев пустил корни настолько глубоко, что его уже можно назвать ненавистью, – ненавистью, которую в этом случае может испытывать только черный детектив. Эджертон – черный, Юджин Дейл – черный и Андреа Перри – тоже: забыты обычные расовые барьеры. В свете этой истины понятно, как Эджертон может разговаривать на улицах и узнавать что-то полезное, как может зайти в проджекты Западного Балтимора и выйти, зная больше белого детектива. Даже лучший белый коп чувствует дистанцию, когда работает с черными жертвами и черными подозреваемыми: они для него словно из другого мира, будто их трагедия – результат какой-то гетто-патологии, против которой у него самого есть врожденный иммунитет. В городе, где почти 90 процентов всех преступлений совершаются черными против черных, белый детектив может понять трагедию черной жертвы, может стараться отличать хороших людей, за которых нужно мстить, от плохих, которых нужно засадить. Но в конечном счете он никогда не реагирует с той же силой: большинство невинных жертв вызывают у него эмпатию, а не переживания; большинство самых безжалостных подозреваемых вызывают презрение, а не ярость. Однако для Эджертона этих различий не существует. Для него Юджин Дейл совершенно реален, как и Андреа Перри; его гнев из-за преступления – личный.

Реакция Эджертона на Дейла снова отделяет его от группы, но в этом как раз нет ничего уникального; чтобы быть черным детективом в отделе убийств, требуется особое чувство равновесия, готовность терпеть недостатки белых сослуживцев, игнорировать циничные замечания и резкий юмор тех, для кого преступления черных против черных – естественный порядок вещей. Для них черный средний класс – просто миф. Вроде где-то слышали, вроде где-то читали, но попробуй найди таких людей в Балтиморе. Эджертон, Рикер, Эдди Браун – они черные, они, по сути, из среднего класса, но это ничего не доказывает. Они же копы, а следовательно – даже если они сами этого не знают – почетные ирландцы. По такой логике тот же детектив, который с легкостью работает с Эдди Брауном, может увидеть, как в соседний дом въезжает черная семья, и уже завтра пробить новых соседей по базе.

Эти предрассудки уходят глубоко. Достаточно постоять в комнате отдыха и послушать от белого ветерана убойного научный анализ формы черепов местной шпаны: «…Вот с острой макушкой – этот стопроцентный убийца, этот опасен. А кто с головой-орехом – они просто дилеры и воры. А вот твой с круглой спиной вообще обычно…»

Черные детективы живут и работают с этими ограничениями, лаконично предлагая себя в противовес сценам в гетто, встречающим их белых сослуживцев каждую ночь. Если до белого все равно не доходит – хрен с ним. А что еще остается черному копу? В NAACP позвонить? Эджертон и остальные черные детективы не могут выиграть в этом споре, поэтому и не спорят.

Но в случае с Юджином Дейлом Эджертон выиграть может. И выходя из допросной в первый раз, он хочет перевести дух и заодно дать Дейлу помариноваться, чтобы войти во второй раз и уже получить чистосердечное.

Внизу, в лаборатории баллистиков, Джо «Несовпадос» Копера[77], глава балтиморских экспертов по огнестрельному оружию, склонившись над микроскопом, медленно поворачивает обе пули в глине-основе, сопоставляя следы и царапины от нарезов на разделенном экране. По наиболее очевидным отметинам Копера почти сразу определяет, что это патроны 32-го калибра, выпущенные из одного класса оружия, в данном случае – «шесть с левосторонней резьбой». То есть нарезы внутри ствола – разные в каждом виде оружия, – оставили шесть глубоких борозд на пояске, и все борозды – левосторонние.

На этом основании Копера может утверждать, что пуля, убившая Андреа Перри, выпущена из того же или идентичного револьвера 32-го калибра, который был обнаружен при обыске доме Дейла. Но чтобы сказать, что пуля выпущена именно из него, нужно больше: требуется сравнить царапины – тонкие повреждения от зазубрин и мусора в стволе. Оставив микроскоп, Копера поднимается наверх, выпить кофе и поговорить с детективами.

– К чему пришел? – спрашивает Нолан.

– Тот же тип оружия, тот же снаряд. Но чтобы убедиться, нужно еще немного времени.

– Тебе поможет, если мы скажем, что он виновен?

Копера улыбается и идет в комнату отдыха. Эджертон уже вернулся в большую допросную, страдает на втором раунде с Дейлом. В этот раз он упоминает отпечатки пальцев на оружии, хотя на самом деле криминалисты не смогли снять ни одного скрытого отпечатка перед тем, как револьвер отправился к Копере.

– Если пистолет не твой, что скажешь, когда мы найдем на нем твои отпечатки?

– Он мой, – говорит Дейл.

– Уже твой.

– Ага.

Эджертон практически слышит, как крутятся шестеренки в мозгу Дейла. Выход, Выход. Где же мой Выход? Эджертон уже знает, к какому окошку потянется подозреваемый.

– Я хотел сказать, пистолет мой. Но я никого не убивал.

– Пистолет твой, но ты никого не убивал.

– Нет. В тот вечер я одолжил его паре мужиков. Они сказали, что хотят кого-то припугнуть.

– Одолжил паре мужиков. Мне что-то подсказывало, что ты это скажешь.

– Я не знал, зачем он им…

– А они пошли и изнасиловали маленькую девочку, – говорит Эджертон, обжигая подозреваемого взглядом, – а потом отвели ее в подворотню и прострелили ей голову, так?

Дейл пожимает плечами.

– Понятия не имею, что они там делали.

Эджертон холодно на него смотрит.

– Имена твоих друзей?

– Имена?

– Да. У них же есть имена, правильно? Ты одолжил им пистолет, значит, как минимум знаешь, кто они.

– Если я скажу, у них будут проблемы.

– И еще какие, блин. Их, на минуточку, обвинят в убийстве, да? Но либо они, либо ты, Юджин, так что говори имена.

– Я не могу сказать.

С Эджертона уже хватит.

– Тебе предъявят убийство, наказуемое смертной казнью, – говорит он голосом, звенящим от гнева, – но ты не называешь имена таинственных друзей, которые взяли у тебя пистолет, потому что у них будут проблемы. Это твой ответ?

– Я не могу сказать.

– Потому что их не существует.

– Нет.

– Нет у тебя никаких друзей. Во всем сраном мире у тебя нет друзей.

– Если я скажу, они меня убьют.

– Если ты не скажешь, – уже орет Эджертон, – я отправлю тебя в камеру смертников. Выбор за тобой…

Юджин Дейл смотрит в стол, потом на детектива. Качает головой и поднимает руки – жест капитуляции, жалостливая мольба.

– Ну на хрен, – снова встает Эджертон. – Даже не знаю, на фига мне с тобой возиться.

Он хлопает дверью в большую допросную и встречает сержанта слабой улыбкой.

– Он невиновен.

– Правда, что ли?

– Ага. Какие-то друзья попросили у него пистолет, а потом забыли сказать, что изнасиловали и убили девочку.

Нолан смеется.

– Скажи, раздражает, когда такое случается?

– Серьезно, я уже готов ему врезать.

– Все настолько плохо, а?

Эджертон идет в комнату отдыха за новой чашкой кофе, но уже через пять минут Юджину Дейлу есть что сказать. Он громко стучит в дверь – Эджертон игнорирует. Наконец к нему на шум приходит из своего кабинета Джей Лэндсман.

– Детектив, сэр, с вами можно поговорить?

– Со мной?

– Да, сэр. Другой полицейский не хочет меня слушать, и я…

Лэндсман качает головой.

– Со мной тебе говорить не стоит. Я хочу только одного – размазать тебя по стенке за то, что ты сотворил с девочкой. Так что даже не…

– Но я не…

– Эй, – перебивает Лэндсман. – Если хочешь говорить со мной, будешь говорить без зубов, все понял? Так что лучше сиди и жди своего детектива.

Дейл отступает в допросную, Лэндсман хлопает дверью и возвращается к себе; его настоение определенно поднялось.

Через пять минут в коридор возвращается Эджертон, успокоившийся перед новым заходом. Когда он открывает металлическую дверь, мимо от лестницы идет Копера.

– Есть, Гарри.

– Молодцом, доктор Кей.

– Бороздки неглубокие, но я сличил без особых проблем.

– Ладно. Спасибо.

Эджертон захлопывает за собой дверь и в последний раз обрисовывает Юджину Дейлу ситуацию: есть живая жертва изнасилования, готовая его опознать, и есть пистолет. Баллистики подтвердили, что это орудие убийства. Ах да, еще есть отпечатки по всему оружию…

– Я бы хотел назвать вам имя друга.

– Ладно, – говорит Эджертон. – Называй.

– Но я его не знаю.

– Не знаешь.

– Нет. Он сказал, но я забыл. Его кличка – Липс. Он живет в Западном Балтиморе.

– Ты не знаешь его имя, но одолжил ему пистолет.

– Ага.

– Липсу в Западном Балтиморе.

– Так его зовут.

– А второго?

Дейл пожимает плечами.

– Юджин, сказать, что я думаю?

Дейл смотрит на него – само воплощение искренности и желания помочь.

– Я думаю, что ты вернешься в тюрьму.

И все-таки Эджертон записывает за ним эту бредовую историю и выходит только глубокой ночью с показаниями на одиннадцати страницах, где Дейл – в предпоследней версии событий – одалживает орудие убийства Липсу и еще какому-то типу с восточной стороны, чье имя в конце концов называет. Предположительно, этот второй когда-то в прошлом сделал ему что-то плохое. Дейл признается, что видел, как Андреа Перри играла с его кузиной, и признается, что был на улице и слышал выстрел в переулке. Даже сподобился сказать, что, хотя друг вернул ему оружие без одного патрона и хотя Дейл был уверен, что они изнасиловали и убили девочку, в полицию он не обратился, потому что не мог подставляться.

– Я на УДО, – напоминает он Эджертону.

Рассвет застает детектива за машинкой – он печатает двухстраничное обвинительное заключение на своего подозреваемого. Но когда он приносит бумаги в допросную, Дейл быстро пробегает их глазами и рвет, чем еще больше завоевывает «симпатию» Эджертона, человека с не то чтобы рекордной скоростью печати.

– Вам это не понадобится, – говорит Дейл, – потому что я скажу правду. Я не убивал девочку. На самом деле я не знаю, кто ее убил.

Эджертон выслушивает третью версию.

– На самом деле я не знаю, кто ее убил. Я это все наговорил, чтобы защитить свою девушку и ее семью. Я каждый день на работе, а ее родственники свободно приходят в квартиру в любое время. Пока я сплю в спальне, по квартире шастают все ее сестры и братья.

Эджертон молчит. О чем тут еще говорить?

– Кто-то из них, видимо, хранил в чулане пистолет. Кто-то из них и убил девочку.

– Ты знал, что у тебя в чулане пистолет? – чуть ли не со скукой спрашивает Эджертон.

– Нет. Я знаю, что за пистолет могут дать пятерку. Не знаю, чей это пистолет. Честно.

Детектив кивает, потом выходит из допросной, направляясь обратно к печатной машинке.

– Эй, Роджер, ты глянь, что сделал этот урод, – говорит он, показывая обрывки. – А я сорок минут ковырялся.

– Это он порвал?

– Да, – посмеивается Эджертон. – Сказал, что мне это не понадобится, потому что он скажет правду.

Нолан качает головой.

– А не надо им в руки давать.

– Может, еще получится склеить, – говорит Эджертон скорее устало, чем с надеждой.

Последние показания Юджин Дейл дал, когда в главном офисе собрались на инструктаж детективы дневной смены, и многие уже выехали на улицу, пока Эджертон перепечатал все заново.

Где-то через час приезжает автозак из Южного района, на Дейла надевают наручники и забирают на слушания по залогу. В коридоре он снова просит позвать Эджертона, чтобы изменить показания. В этот раз его игнорируют.

Но еще одна встреча все же состоится. Через неделю после ареста Эджертон сдает оружие на входе в Балтиморскую городскую тюрьму с Игер-стрит и следует за охранником в адскую дыру на втором этаже, которую в администрации называют лазаретом. Это долгий путь по металлической лестнице и коридору, набитому отбросами общества. Заключенные замолкают, глядя, как Эджертон проходит в администрацию лазарета.

Его впускает грузная медсестра.

– Его уже ведут из камеры.

Эджертон показывает ордер, но та почти не удостаивает его взглядом.

– Волосы с головы, волосы с груди, лобковые волосы и кровь, – говорит он. – Видимо, вам это не впервой.

– Угу.

Юджин Дейл медленно выходит из-за угла и замирает при виде Эджертона. Медсестра подзывает его жестом в смотровую, Дейл заходит и детектив замечает синяки и кровоподтеки – очевидные признаки избиения. Даже в городской тюрьме его преступления заслужили особое отношение.

Эджертон следует за подозреваемым в смотровой кабинет и наблюдает, как медсестра готовит иглу.

Дейл смотрит на шприц, затем на Эджертона.

– Это зачем?

– Ордер на анализ, – говорит Эджертон. – Мы сопоставим твою кровь и волосы со спермой и волосами, найденными на девочке.

– Я уже сдавал кровь.

– Это другое. Это улики для суда.

– Я не хочу.

– У тебя нет выбора.

– Я хочу поговорить с адвокатом.

Эджертон сует бумагу в руки Дейла и указывает на подпись судьи внизу страницы.

– Здесь адвокат не поможет. Подпись судьи – видишь? У нас есть право взять твои кровь и волосы.

Юджин Дейл качает головой.

– Зачем вам кровь?

– Анализ ДНК. Сопоставим с тем, что нашли на девочке, – повторяет детектив.

– Я хочу поговорить с адвокатом.

Эджертон придвигается к подозреваемому и тихо говорит:

– Либо ты сдаешь кровь и волосы по-хорошему, либо я их сам заберу, потому что ордер мне разрешает. И могу сразу сказать – лучше соглашайся, чтобы это сделала она.

Юджин Дейл сидит молча, чуть не плачет, когда медсестра подносит шприц к его правой руке. Эджертон, прислонившись к стене, наблюдает, как у него берут кровь и волосы. Детектив уже направляется на выход с образцами, когда Дейл снова открывает рот.

– Вы не хотите еще со мной поговорить? – спрашивает он. – Я хочу сказать правду.

Эджертон не обращает внимания.

– Вам не нужна правда?

– Нет, – говорит он. – Не от тебя.

Среда, 9 ноября

Рич Гарви дрожит в предрассветной пустоте Фримонт-авеню, глядя на кучку окровавленной одежды, две стреляных гильзы 38-го калибра и синюю пластмассовую коробку с двумя длинными сэндвичами в фольге. Вот и все вещдоки.

Рядом с Гарви дрожит Роберт Макаллистер, высматривая на Фримонт-авеню и ее притоках признаки человеческой жизни. Мало того, что улицы пустые, так еще и ни в одном окне нет света. Вот и все свидетели.

В секунды перед тем, как нарушить тишину, Гарви смотрит на Макаллистера, а Макаллистер смотрит на Гарви, и у обоих в глазах читается одна и та же мысль:

Хреновое ты словил дело, Мак.

Да уж, Гарв, не повезло тебе.

Но не успевает между напарниками начаться что-нибудь неподобающее, как к ним подходит с одним мелким пустячком первый патрульный на месте происшествия – парень по фамилии Миранда, юный ретивый боец, для которого на улицах все еще в диковинку.

– Когда мы приехали, он еще говорил.

– Говорил?

– Еще как.

– И что сказал?

– Ну, он сказал, кто его убил…

Если в этой вселенной и существует истинное равновесие, если в порядке вещей есть положительное и отрицательное, то где-то «ян» Рича Гарви уравновешен чьим-то «инь». Где-то есть другой профессиональный коп, наверняка ирландец, с очками в тонкой оправе, с темными усами и больной спиной. Он стоит над одиннадцатым наркоубийством подряд и просто молча страдает, умоляя безразличного Господа даровать хотя бы обрывок вещдока, хотя бы одного бестолкового юлящего свидетеля. Этот Анти-Гарви – хороший коп, хороший детектив, но в последнее время уже, как и его сержант, сомневается в своих способностях. Он начал выпивать и покрикивать на детей. И ничего не знает о равновесии и порядке, о логике дао, о своем альтер эго в городе Балтиморе, который лихо раскрывает убийства за двоих.

– Ну-ка, ну-ка, – говорит Гарви.

– Он сказал, его застрелил Уоррен Уодделл.

– Уоррен Уодделл?

– Да, он сказал, его друг Уоррен выстрелил ему в спину без всяких причин. Повторял: «Поверить не могу, что он в меня выстрелил. Поверить не могу».

– И ты все слышал?

– Прямо над ним стоял. Мы с напарником все слышали. Он сказал, этот самый Уоррен работает с ним в «Присижн Цемент».

Молодец, мужик, молодец. В скорой номер 15 мир сначала сереет, потом окончательно темнеет, но все-таки ты справился, сказал все, что нужно было сказать. Оставил о себе память детективу из убойного, и за это Рич Гарви тебе благодарен.

Предсмертное заявление, как его называют юристы, – это допустимое в Мэрилендском суде доказательство при условии, что квалифицированный медицинский работник известил жертву о неминуемой смерти или сама жертва обозначила уверенность в том, что умирает. И так-то в предсмертных заявлениях жертв нет ничего необычного, но чтобы их слова не то что относились к делу, а еще и помогли детективу, – это чудо из чудес.

У каждого детектива из убойного найдется любимая история о последних словах умирающего. Многие связаны с уличным кодексом и его соблюдением до самого конца. Одна история гласит о финальных мгновениях торчка из Западного Балтимора, который еще говорил, когда прибыла полиция.

– Кто в тебя стрелял?

– Через минуту скажу, – объявила жертва, видимо, не зная, что ей осталось сорок секунд.

Один умирающий после проникающих ножевых в грудь и лицо заявил, что порезался, когда брился. Другая жертва, получив пять пуль в спину и грудь, на последнем издыхании заверила патрульных, что сама со всем разберется.

Но, наверное, самую классическую историю о предсмертном заявлении рассказывает Боб Макаллистер. В восемьдесят втором, в свои первые дни в отделе, Мак долго работал в составе особой следственной группы и был на нескольких вызовах младшим детективом, но по большей части все еще считался салагой. Чтобы он поучился у мастера, его поставили в пару с Джейком «Змеем» Коулманом, он же – Полиэстровый Принц: коротышка со скрипучим голосом, детектив легендарных масштабов. И вот, когда поступил звонок о стрельбе на Пенсильвания-авеню, Джек Коулман выехал с Макаллистером.

Того покойника на Пенси и Голд звали Фрэнк Гаптон. Макаллистер вспоминает имя сходу; помнит он и то, что дело до сих пор открыто.

– Когда мы приехали, он еще был жив, – сказал первый патрульный.

– Правда? – обнадеженно спросил Коулман.

– Да. Мы спросили, кто в него стрелял.

– И?

– Он сказал: «Идите в жопу».

Коулман хлопнул Макаллистера по спине.

– Ну, братец, – проскрипел он, начиная обучение младшего детектива, – вот тебе и досталось твое первое убийство.

Но теперь, на Фримонт-авеню, Гарви с Макаллистером узнали о своей жертве, некоем Карлтоне Робинсоне, достаточно, чтобы уверенно сказать: это вам и близко не какой-то Фрэнк Гаптон. Этот человек хотел, чтобы за него отомстили.

Через час после отъезда с места преступления оба детектива уже в доме на западной стороне, беседуют с подругой Карлтона, собравшей жертве завтрак и поцеловавшей на прощание, когда он отправился с утра на работу.

Опрос идет трудно. Она беременна от Карлтона, он ее обеспечивал и подумывал о свадьбе. Она знает, что обычно он выезжал на работу с угла Пенсильвания и Норт, и знает Уоррена Уодделла – коллегу, который иногда ездил с ним вместе. Но не успевают Гарви и Макаллистер поговорить и пары минут, как маленькую квартирку наполняет звон телефона. Больница, думает Гарви, уже зная, какие ее ждут новости.

– Нет, – ревет она, уронив трубку на пол и падая в руки подружки. – Нет же, черт возьми. Нет…

Гарви встает первым.

– За что это мне?

За ним – Макаллистер.

– За что…

Оба детектива оставляют визитки на кухне и сами находят выход. Пока что буквально все – от собранного завтрака до готовности Карлтона назвать имя убийцы и слез его подружки – говорит о том, что у них на руках настоящая жертва.

Через несколько часов, в кафе с пончиками на Филадельфия-роуд в восточной части округа Балтимор, это подтверждает и местный бригадир «Присижн Конкрит».

– Карлтон отличный был мужик, просто отличный. Один из моих лучших работников.

– А Уодделл? – спрашивает Гарви. Бригадир закатывает глаза.

– Слушайте, я поражаюсь, что он его правда убил. Поражаюсь, но нисколько не удивляюсь, понимаете?

Уоррен – псих, поясняет бригадир. Каждый второй день он появлялся на работе с самозарядным пистолетом за ремнем джинсов, хвастался деньгами и всем рассказывал, какие у него крутые друзья-наркодилеры.

– Так у него есть друзья-наркодилеры?

– О да.

Работать Уодделла и пинками не заставишь, говорит бригадир. Его хлебом не корми, дай только порассказать остальным в бригаде, какой он опасный и что он уже убивал людей.

Ну, думает Гарви, слушая бригадира, с этим точно не поспоришь. Час назад в офисе детективы пробили имя Уодделла и получили внушительный список с кульминацией в виде судимости за убийство второй степени двенадцать лет назад. Вообще-то Уодделл только что вышел по условно-досрочному.

– Он шизик, – говорит бригадир, билли-коротышка со светло-каштановыми волосами. – Знаете, мне иногда было страшно с ним говорить… Поверить не могу, что он и правда убил Карлтона.

Для завсегдатаев «Данкин Донатс» во время утреннего наплыва посетителей этот разговор – внезапное развлечение. Бригадир выбрал это место, потому что оно неподалеку от его стройплощадки; теперь бизнесмены за стойкой просят повторить им кофе и таращатся поверх газет на спектакль: два детектива в штатском расследуют убийство.

– Каким был Карлтон?

– Карлтон был очень хорошим работником, – говорит бригадир. – Не уверен, но, по-моему, это он и устроил к нам Уодделла. Я только знаю, что приезжали они все время вместе.

– Расскажите, что произошло вчера на работе, – просит Гарви.

– Вчера… – качает головой бригадир. – Вчера мы просто шутили. Прикалывались, ну знаете, подкалывали Уоррена.

– Из-за чего?

– Из-за разного, как бы. Из-за того, как он себя ведет, что он толком не работает.

– Карлтон тоже над ним смеялся?

– Да все, все. Называли его долбоебом, и ему это не понравилось.

– Почему его называли долбоебом?

– Ну, как бы, – пожимает плечами бригадир, – потому что он долбоеб.

Гарви смеется.

Бригадир говорит, что вчера Уодделл наконец показал пистолет и загадочно объявил, что завтра – день выборов, а в день выборов всегда убивают людей. Гарви слышал теорию о связи летней жары или полнолуния с ростом смертности, но постулат о дне выборов встретил впервые. Это что-то новенькое.

– Расскажите о его пистолете.

Бригадир описывает девятимиллиметровый самозарядник с магазином на восемнадцать патронов. Гильзы на месте преступления были 38-го калибра, но Гарви и Макаллистер знают, что большинство людей не отличает на вид 38-й от девятимиллиметрового. Уоррен гордился своей пушкой, говорит бригадир и вспоминает, как тот рассказывал, что всегда снаряжает магазин экспансивным патроном через один с круглоносым. «Чтобы валить наверняка», – талдычил он всем, кто слушал.

И это тоже сходится, когда детективы возвращаются в город и наблюдают, как помощник судмедэксперта извлекает из тела Карлтона Робинсона пули. Этим утром на Пенн-стрит затишье – только двойное самоубийство или убийство-самоубийство из округа Монтгомери, самоубийство из Энн-Арундел, две вероятных передозировки, необъясненная смерть и десятилетняя девочка, сбитая грузовиком. Уже через час детективам подтверждают, что половина извлеченных пуль – экспансивные, а половина – стандартные круглоносые.

Здесь чувствуется ирония. В Мэриленде 9 ноября – не только день выборов, но и день, когда вступает в силу разрекламированный закон о «Saturday Night Special». Принятый законодательным собранием штата весной, несмотря на лоббистские усилия Национальной стрелковой ассоциации на сумму в размере 6,7 миллионов долларов, закон учредил наблюдательный совет для выявления и запрета продажи дешевого короткоствольного оружия в штате. Преподнесенный как победа над противниками оружейного контроля и противовес насилию, этот закон на самом деле – пустое сотрясение воздуха. Уже с 1970-х дешевые пистолеты участвуют только в редких городских убийствах: в наше время даже подростки расхаживают с самозарядниками в трениках. «Смит-вессоны», «глоки», «беретты», «зиг зауэры» – даже долбоебы всего мира, включая Уоррена Уодделла, покупают качественное оружие. И хотя исторический закон по оружейному контролю – гордость политических лидеров Мэриленда, он запоздал лет на пятнадцать.

В день после убийства Карлтона Робинсона Уоррен Уодделл звонит бригадиру и отпрашивается с работы. А еще просит привезти ему чек на другой конец города. Детективы, предвидев такую просьбу, попросили руководство стройкомпании объяснить Уодделлу, что он сам должен явиться в офис в Эссексе и расписаться за чек лично. Так бригадир ему и заявляет, а еще спрашивает, правда ли он убил Карлтона.

– Я сейчас не могу говорить, – отвечает Уодделл.

А затем, ко всеобщему изумлению, на следующее утро он приходит за чеком, подозрительно косясь на секретарш, и тут же уходит. Его вместе с другом-водителем арестовывают в километре оттуда на посту полиции округа. При обыске у него обнаруживают большую сумму наличными, карточку «Американ Экспресс» и паспорт США. Во время ареста он не делает заявлений, а затем еще больше завоевывает расположение Гарви и Макаллистера, когда по дороге в центр города симулирует болезнь живота и тратит два часа детективов на крюк до Синайской больницы.

В деле все инкриминирует Уодделла – последние слова жертвы, ссора и угрозы на работе в день перед убийством, экспансивные и круглоносые патроны, поведение подозреваемого после убийства. И все же, когда Гарви приносит дело в прокуратуру штата, ему заявляют, что получить обвинительный акт легко, а выиграть в суде – невозможно.

Основа дела – предсмертные слова Карлтона Робинсона – могут не допустить просто на том основании, что патрульные на месте преступления не известили жертву, что она умирает. Да и сам Робинсон не уточнил для патрульных, что верит в свою скорую смерть. Патрульные поступили совершенно естественным образом: вызвали скорую и наклонились к жертве, уговаривая держаться и заверяя, что он выкарабкается, если останется в сознании.

Без признания неминуемой смерти со стороны жертвы или официальных лиц обвинение Робинсона отбросит любой адвокат, сведущий в мэрилендских законах.

А без предсмертного заявления есть только косвенные улики, не больше. Уодделл, знакомый с арестами не понаслышке, не проявляет никакого интереса к допросу, а ордер на обыск не приносит им орудия убийства.

У Гарви, конечно, нет другого выбора, кроме как предъявить обвинение. Во-первых, он просто знает, что это Уоррен Уодделл убил Карлтона Робинсона. Во-вторых, должен же он закрыть это дело в свой Идеальный Год. Но когда Уодделла увозят в городскую тюрьму на досудебное содержание, детектив знает, что дальше дело только за юристами.

Разочарованный первой реакцией прокуратуры, Гарви просит Дона Гиблина, своего приятеля по гольфу из отдела насильственных преступлений, подыскать какого-нибудь ветерана. Гарви насмотрелся на судебный отдел и знает, что половина тамошних помощников прокурора только бросит взгляд на такую папку и уже объявит задачу невыполнимой. Тут, как и с делом Лины Лукас, нужен боец.

– Найди мне кого-нибудь хорошего, Дон, – просит он Гиблина по телефону. – Большего я не прошу.

10

Зал украшен остролистом,

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Мчится труп в наш морг со свистом,

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Говори, если желаешь,

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Что про убийство ты не знаешь,

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Попроси у нас пощады,

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Но у нас свидетель рядом,

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Будь так добр, повесели-ка:

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Кровь откуда на ботинках?

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Хочешь меньше наказанье?

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Подпиши скорей признанье!

Фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла!

Рождественская песня отдела по расследованию убийств

Пятница, 2 декабря

В основном потехи ради, Дональд Уолтемейер наблюдает, как Марк Коэн наблюдает за тем, как яма становится глубже. Эта процедура – если ее можно так назвать – состоит из двух разных этапов, и настроение Коэна между ними заметно меняется. Первый метр, пройденный экскаватором, – быстрый и безболезненный, и он даже не пикнул; следующие полметра уже требуют лопат, и Уолтемейер видит, что лицо юриста перекосило совсем не от предвкушения.

Бледный и тощий, в очках и со светлыми кудрями, Коэн на фоне здоровенного шмата мяса – Уолтемейера, – смахивает на невинного простачка из типичного комедийного дуэта: ученый Харди в костюме-тройке бок о бок с качком Лорелом из рабочего класса. Коэн – славный мужик, один из самых опытных городских прокуроров, и Уолтемейер не может представить юриста лучше для этого разрастающегося колосса, который когда-то начинался как дело о наемных убийствах Джеральдин Пэрриш. Но Коэн все же юрист, а не коп, и по мере того, как лопаты втыкаются в глину все глубже и глубже, он начинает нервничать все больше и больше. Наконец Уолтемейер решает сжалиться.

– Здесь холодновато, – говорит детектив.

– И правда, – соглашается Коэн, поднимая воротник от зимнего ветра. – Я пока вернусь в машину.

– Дать ключи, чтобы включить обогреватель?

– Да нет, и так нормально.

Уолтемейер наблюдает, как Коэн прокладывает себе путь по грязному полю, раскисшему от пары сантиметров недавно растаявшего снега. Юрист робко ступает в резиновых сапогах от «Л. Л. Бин», задрав руками штанины. Уолтемейер знает, что страдает бедняга не только от холода: уже на глубине метра пахнуло вонью – слаборазличимой, но все же неприятной на морозном воздухе. Коэн не мог ее не почувствовать.

При стуке обо что-то твердое детектив оборачивается обратно к яме, делает шаг, чтобы заглянуть вниз через край.

– Что это было?

– Крышка, – говорит управляющий кладбищем. – Это крышка гроба.

Двое мужчин в яме работают по краям, пытаясь освободить верхнюю часть гроба от земли. Но при первом же нажиме дерево трещит и проваливается.

– Да доставайте его прямо так, – говорит управляющий. – Чего теперь возиться.

– Хлипкий какой-то гроб, – замечает Уолтемейер.

– А я вам о чем, – соглашается управляющий, объемистый мужчина со скрипучим голосом. – Она похоронила его как можно дешевле.

Еще бы, думает Уолтемейер. Мисс Джеральдин не стала бы разбрасываться на похороны тяжело заработанными деньгами, особенно если учесть, сколько любимых ей пришлось закопать. Даже сейчас, в городской тюрьме, она стремится стать единственной наследницей денег и имущества преподобного Рейфилда Гиллиарда, – гражданский иск семьи преподобного ждет рассмотрения окружного судьи.

Что касается самого доброго священника, то он – где-то под этой чертовой горой грязищи, на бедняцком погосте чуть ниже южной окраины города. Гора Сион, так называется это место. Лицензированное кладбище, священная земля.

Чушь собачья, думает Уолтемейер. Это просто полоска голой жижи рядом с Холлинс-Ферри-роуд, принадлежащая одной из крупных похоронных контор города – крупного бизнеса, умудряющего заработать даже на самом дешевом погребении. На юге находится жилкомплекс для малоимущих, на севере – Лэнсдаунская старшая школа. На вершине холма, у ворот кладбища, – продуктовый магазин; у подножия – грязный ручей. За двести пятьдесят долларов клиент получает простой фанерный ящик и двухметровый слой грязи сверху. Если у покойного нет родственников, если спонсором приходится выступать штату Мэриленд, цена опускается до каких-то двухсот долларов. Черт, думает Уолтемейер, да Гору Сион и кладбищем-то не назовешь – всего несколько надгробий на тысячи могил.

Нет, Джеральдин пожалела денег на последнего мужа, но, с другой стороны, рядом с ней на Кеннеди-стрит осталось еще двое таких же. А этому трофею Черной Вдовы достался дешевый гроб – без склепа и надгробия. Тем не менее, управляющий полчаса назад как будто без труда нашел нужное место, пройдя по голой равнине с уверенностью знатока.

– Здесь, – сказал он.

78-й ряд, могила 17.

– Это точно он? – спросил Уолтемейер.

– Ну должен быть, – удивился вопросу управляющий. – Когда их закапывают, они уже вроде никуда не деваются.

Если в могиле действительно находятся останки преподобного Рейфилда Гиллиарда, семьдесят восемь лет, то врачи на Пенн-стрит еще смогут чем-то помочь следствию. Посторонние вещества можно опознать даже в теле, пролежавшем в земле десять месяцев. Двадцать таблеток валиума, растолченные в последнее блюдо из тунца? Да, разумеется, сказал Шмялек Уолтемейеру, одобрив ордер на эксгумацию: если это то, что мы ищем, мы это найдем.

И все-таки преподобный Гиллиард пролежал в земле с февраля, и Уолтемейер гадает, что там от него осталось. Управляющий сказал, что зимние покойники замерзают в почве, а затем разлагаются медленнее, чем те, кого похоронили в теплую погоду. Это показалось детективу логичным, хотя кто вообще о таком задумывается? Точно не Уолтемейер, если нет повода. Как бы ему ни нравилось наблюдать за страданиями Марка Коэна, втайне он признается: его это тоже тревожит.

Находишь тело на улице – это убийство. Зарисовываешь, фотографируешь, обыскиваешь карманы, переворачиваешь. С того мгновения и на несколько часов он весь твой, настолько, что через пару лет такой работы об этом даже не задумываешься. Но как только тело оказывается в земле, как только священник произносит над ним пару слов и сверху его засыпают землей, все меняется. Неважно, что это не кладбище, а просто раскисший пустырь, неважно, что эксгумация – обязательное следственное действие: Уолтемейеру все еще трудно убедить себя, что он имеет право тревожить тело после его окончательного упокоения.

Естественно, его коллеги отреагировали на подобные сомнения с тем теплым пониманием, которым славятся добродушные балтиморские копы. Этим утром они не затыкались в течение всего инструктажа: господи, Уолтемейер, да что ж ты за мразь такая? Будто у нас мало убийств в этом поганом городе, тебе еще надо разгуливать по чертовым кладбищам, раскапывая скелеты, как будто ты хренов Бела Лугоши [78]?

И Уолтемейер знает, что в чем-то они правы: с точки зрения состава преступления эксгумация кажется лишней. У них есть Джеральдин, есть ее киллер Эдвин, есть три убийства и неоднократные покушения на Долли Браун. Также Джеральдин и другому стрелку предъявили обвинение в четвертом убийстве – Альберта Робинсона, старого алкоголика из Нью-Джерси, найденного у железной дороги в Клифтон-парке в восемьдесят шестом. Уолтемейер на несколько дней ездил с Кори Белтом и Марком Коэном в округ Берген, чтобы опросить свидетелей и подтвердить обвинение. Четыре убийства, пять убийств – с какого по счету обвинения они уже теряют смысл?

Глядя, как могильщики разбирают куски разбитой крышки гроба, Уолтемейер задается вопросом, стоит ли оно того. Мисс Джеральдин в любом случае сядет, а то, что происходит сегодня, явно не принесет душевного спокойствия семье Гиллиардов. С другой стороны, детектив вынужден признать, что и ему, и врачам на Пенн-стрит самую капельку любопытно.

Выбросив из ямы покоробленные гнилые деревяшки, могильщики встают по краям гроба. Уолтемейер наклоняется и смотрит вниз.

– Ну? – спрашивает управляющий.

Детектив смотрит на снимок Гиллиарда, затем в гроб. Мертвец, учитывая обстоятельства, сохранился довольно неплохо.

– Что-то маловат, – произносит он. – На фотографии он куда больше.

– В земле они худеют, – нетерпеливо говорит управляющий. – Вы же понимаете, эти засранцы туда не отъедаться ложатся.

Да уж, думает Уолтемейер. Это вряд ли.

Выковырять основание гроба из грязи – адская работа, и через десять минут могильщики сдаются, уступая место сотрудникам медэкспертизы, которые просто поднимают останки с помощью брезента.

– Ну удружил, Уолтемейер, – говорит один, выбираясь из могилы весь в грязи. – Теперь ты наверху моего списка.

Достав тело, Уолтемейер и могильщики, увязая, начинают долгий путь к грунтовой дороге, разделяющей Гору Сион. Аккуратно подойдя к «кавалеру», детектив наблюдает, как сотрудники медэкспертизы грузят тело в черный фургон, затем смотрит через лобовое стекло на Марка Коэна. Тот очень увлеченно разглядывает что-то у себя в руках.

– Видел его? – спрашивает он.

Коэн даже не поднимает глаз, наклонив голову к портфелю и перебирая папки внутри.

– Марк, ты его видел?

– Да, – говорит Коэн. – Видел.

– Скажи, жуть, а? – говорит Уолтемейер. – Я как будто в ужастик попал.

– Поехали уже в центр, – просит Коэн. – Мне нужно вернуться в офис.

О да, думает Уолтемейер. Он все видел.

Само вскрытие детектив решает пропустить, но оно проходит как по маслу – врачи собирают образцы ткани и органов для токсикологического анализа, затем ищут на теле другие признаки травмы. Совершенно обычная медицинская работа – практически готовое пособие по судебной медицине. По крайней мере до тех пор, пока врач не начинает зашивать грудную полость и не замечает на запястье больничный опознавательный браслет. Чернила поблекли, но имя, все еще четко читамое, – явно не «Рейфилд Гиллиард».

Спустя двадцать минут в отделе убийств звонит телефон. Отвечает один из детективов, после чего кричит в комнату отдыха:

– Уолтемейер, медэксперт на первой линии!

Тот, сидя за столом Дэйва Брауна, снимает трубку и наклоняется вперед. Через пару секунд он сжимает переносицу пальцами.

– Вы это серьезно, да? – он откидывается на спинку стула и смотрит на пожелтевшую потолочную плитку. Его лицо перекошено – оно даже комично от карикатурного горя. Он берет со стола Брауна карандаш и пишет на тыльной стороне карточки из ломбарда, озвучивая каждое слово:

– Больничный браслет… Юджин… Дейл… черный, мужчина…

Прекрасно.

– И никто не заметил до самого конца вскрытия? – спрашивает детектив.

Просто прекрасно.

Уолтемейер вешает трубку и с минуту сидит молча, прежде чем нажимает кнопку интеркома на телефоне.

– Капитан?

– Да? – отвечает голос.

– Сэр, это Уолтемейер, – говорит детектив, все еще сжимая переносицу. – Капитан, вы сидите?

– А что?

– Капитан, у меня есть хорошая новость и плохая.

– Сначала хорошая.

– Вскрытие прошло успешно.

– А плохая?

– Мы выкопали не того.

– Да не может быть.

– О, еще как может.

– Господи.

Юджин Дейл. Какой-то несчастный, которому не повезло оказаться на кладбище для бедняков в то же время, что и преподобному Гиллиарду. Теперь он на каталке на Пенн-стрит, выглядит еще хуже после сегодняшнего. В этом мире мало что может по-настоящему расстроить детектива из убойного отдела, но Уолтемейера нарушение покоя невинных мертвецов – еще как может. Он задумывается, есть ли у этого Дейла родственники. И имя – почему оно такое знакомое?

– Не того выкопали? – спрашивает детектив из смены Стэнтона, засидевшийся сверхурочно из-за скорого выступления в суде. – А кого?

– Какого-то бедолагу по имени Юджин Дейл.

– Юджин Дейл?

– Ага.

– Д-Е-Й-Л?

Уолтемейер кивает.

Детектив указывает на доску, на пару последних имен в разделе Роджера Нолана.

– Так же зовут подозреваемого Эджертона.

– Кого?

– Юджин Дейл.

– Кто это? – никак не поймет Уолтемейер.

– Мужик, которого Эджертон посадил за убийство девочки, – говорит детектив. – Его зовут так же, как вашего выкопанного жмурика.

Уолтемейер смотрит на доску.

– Юджин Дейл, – читает он черные чернила. – Охереть.

– А где сейчас Эджертон? – спрашивает детектив.

– Сегодня выходной, – говорит Уолтемейер, погруженный в размышления. Какая, на хрен, разница, кого они выкопали? Это не Рейфилд Гиллиард, вот что главное. Уолтемейер бесстрастно слушает, как второй детектив звонит Эджертону.

– Гарри, твой убийца, случаем, не «младший»? Ну, его звали не Юджин Дейл-младший или там Юджин Дейл Третий, как-нибудь так?

Детектив кивает, слушая ответ. Уолтемейер, не зная, что творится на том конце провода, может только представить себе недоумение Эджертона.

– И отец Дейла недавно скончался… Ага, где-то в феврале… Ага, понял… Ну, прикинь, Гарри, ты в жизни не поверишь, но Уолтемейер только что раскопал отца твоего подозреваемого, а ребята в морге его вскрыли… Еще как серьезно.

Ну хватит, думает Уолтемейер, выходя из комнаты отдыха. Не собираюсь рассиживаться здесь и выслушивать это весь день. Неважно, что теперь Эджертон на другом конце провода осмысляет это причудливое совпадение и воображает себе новую поездку в тюрьму. Неважно, что он представляет, как будет рассказывать младшему Дейлу о том, как Балтиморский департамент полиции вырыл и покромсал его отца только по той причине, что его сын убил маленькую девочку и соврал об этом. Неважно, что детектив Стэнтона на пересменке сбегает к столу Марка Томлина и перескажет ему утро Уолтемейера, чтобы Томлин нарисовал свою фирменную карикатуру, которые так часто украшают стену комнаты отдыха. Все это неважно.

Уолтемейеру несмешно.

Оставив второго детектива на телефоне с Эджертоном, он берет «кавалер» и снова едет на Гору Сион.

– Уже вернулись? – спрашивает могильщик на воротах с Холлинс-Ферри.

– Вернулся, – говорит Уолтемейер. – Где сейчас мистер Браун?

– У себя в кабинете.

Уолтемейер идет через подъездную дорожку к маленькому однокомнатному домику сторожа. Управляющий кладбищем, собираясь выйти в этот момент, сталкивается с ним в дверях.

– Мистер Браун, нам надо поговорить, – говорит Уолтемейер, уставившись в землю.

– Что такое?

– Тело, которое вы сегодня утром вырыли и передали нам…

– Что с ним?

– Это не тот человек.

Управляющий не смущается.

– Не тот? – переспрашивает он. – Как вы узнали?

Уолтемейер, услышав это, так и хочет взять старика за грудки. «Как узнали?» Очевидно, управляющий решил, что после десяти месяцев в земле все трупы одинаковы. Главное, чтобы под крышкой не оказался кто-нибудь в платье, да?

– У него был браслет из больницы, – говорит Уолтемейер, борясь с гневом. – Там написано, что это Юджин Дейл, а не Рейфилд Гиллиард.

– Господи, – качает головой управляющий.

– Давайте зайдем и посмотрим ваши записи.

Уолтемейер идет за стариком в сторожку и смотрит, как тот достает из металлической картотеки три набора карточек 3 на 5 – захоронения января, февраля и марта, – и начинает пролистывать.

– Как-как, говорите, его зовут?

– Дейл. Д-Е-Й-Л.

– Не в феврале, – произносит управляющий. Начинает проверять мартовские захоронения, останавливается на четвертой карточке. Юджин Дейл. Умер 10 марта. Похоронен 14 марта. Секция ДД, ряд 83, могила 11. Уолтемейер берет февральские карточки и находит Рейфилда Гиллиарда. Умер 2 февраля. Похоронен 8 февраля. Секция ДД, ряд 78, могила 17.

Даже не близко. Уолтемейер пронзает управляющего взглядом.

– Вы промазали на пять рядов.

– Ну, он лежал не на своем месте.

– Это я уже понял, – повышает голос Уолтемейер.

– В смысле, мы были на правильном месте, а вот он – нет.

Уолтемейер смотрит в пол.

– В тот день работал не я, – говорит управляющий. – Это кто-то другой напутал.

– Кто-то другой?

– Ага.

– Как думаете, если мы раскопаем там, где должен лежать Юджин Дейл, мы найдем Гиллиарда?

– Может быть.

– Почему? Их же хоронили с разницей в месяц.

– Может, и нет, – соглашается управляющий.

Уолтемейер берет карточки и начинает пролистывать в поисках захоронений 8 февраля или рядом. К его удивлению, многие имена странным образом знакомы. Каждая вторая карточка соответствует записи в круглосуточном журнале.

Вот Джеймс Браун, дело Гилберта, – пацан, зарезанный на Новый год. И Барни Ирли, старый пьяница, которого Пеллегрини нашел забитым в подворотне у Клей-стрит через несколько недель после Латонии Уоллес, – бомж, убитый, когда решил посрать не в том месте. И Орландо Фелтон, гнилой труп с Северной Калверт-стрит, – передоз, чье дело Макаллистер с Макларни закрыли в январе. И мартовский убитый Келлера – тот бандит с неправдоподобной фамилией Айрленд, который зашибал на продаже дури на восточной стороне. Господи, столько бабла – а семья спихнула его на кладбище бедняков. Наркоубийство Даннигена из проджектов Лафайет-Корт… трое младенцев из дела о поджоге Стайнхайса… огнестрел со смертельным исходом на Вайн-стрит, попавшийся Эдди Брауну. Уолтемейер читает с изумлением и улыбкой. А вот этот – Дэйва Брауна, а этого вел Ши. Этим занимался Томлин…

– Короче, вы не знаете, где он, – откладывает карточки детектив. – Правильно, мистер Браун?

– Нет. Не знаю. Не сейчас.

– Я так и понял.

В этот момент Уолтемейер уже готов упростить себе жизнь и плюнуть на Рейфилда Гиллиарда; но медэксперты не отстают. У них на руках вероятное убийство и действующий ордер на эксгумацию, подписанный судьей округа Балтимор, а значит, Гора Сион обязана предоставить тело.

Три недели спустя они пробуют еще раз – зарываются в грязь в шести рядах от того места, где штат перезахоронил Юджина Дейла-старшего, причем теперь в гробу покачественнее. В этот раз Уолтемейер не спрашивает о логике, которой руководствовался управляющий при выборе нового места, – отчасти опасаясь, что ее нет. Присутствуют тот же экскаватор, те же могильщики, те же сотрудники медэкспертизы, которые выволакивают на поверхность второй труп, потяжелее, и внимательно ищут на запястьях какие-нибудь опознавательные знаки.

– Этот больше похож, – с надеждой говорит Уолтемейер, сверяясь с фотографией.

– Я же говорил, – с гордостью отвечает управляющий.

И тут сотрудник медэкспертизы стягивает левый носок и обнажает половину больничной бирки на большом пальце. Можно разобрать только буквы «У-И-Л». Уилсон? Уильямс? Уилмер? Кто знает – и кого колышет, если это никаким местом не Рэйфилд Гиллиард?

– Мистер Браун, – произносит Уолтемейер, с искренним шоком качая головой, – ну вы даете.

Управляющий пожимает плечами и говорит, что на вид все равно похож.

– Может, это бирка неправильная, – добавляет он.

– Господи Иисусе, – говорит Уолтемейер. – Заберите меня отсюда, пока у меня крыша не поехала.

По дороге с кладбища детектив идет вместе с могильщиком. И тот украдкой подтверждает его худшие опасения: в феврале, когда земля промерзла и еще лежал глубокий снег, управляющий велел им вырыть массовое захоронение у ручья; они смогли съехать туда на экскаваторе и не застрять. А затем закинули в одну яму сразу восемь-девять гробов. Так проще, сказал им управляющий.

Пока могильщик заканчивает свой рассказ, Уолтемейер щурится в лучах утреннего солнца, разглядывая мрачный пейзаж. От входа на кладбище, расположенного на вершине холма, открывается вид на большую часть города: торговый центр, здание страховой компании USF&G, башня Мэрилендского банка. Шпили мафиозного притона, город-порт, край отрадной жизни. Местные любят говорить друг другу, что если не можешь жить в Балтиморе, то не сможешь жить нигде.

А как же Барни Ирли? И Орландо Фелтон? И Морис Айрленд? Чем они не угодили, что с ними было не так, что они оказались здесь, на этом паршивом пятачке в о́круге, – пропащие души, над которыми блестят, словно издеваясь, городские небоскребы? Пьяницы, наркоманы, барыги, аферисты, дети, родившиеся не у тех родителей, избитые жены, ненавистные мужья, жертвы ограблений, пара невинных прохожих, сыновья Каина, жертвы Каина – вот жизни, утерянные городом за один год, мужчины и женщины, лежавшие на местах преступлений и заполнявшие морозильные камеры на Пенн-стрит, оставив после себя не более чем красные или черные чернила на доске полицейского департамента. Рождение, нищета, жестокая смерть, а затем – безымянное погребение в грязи Горы Сион. При жизни город так и не придумал цели для этих пропащих душ; после смерти забыл о них окончательно.

Гиллиард, Дейл, Ирли и Айрленд – их теперь не найти. Даже если кому-то захочется вернуть любимого и увековечить о нем память настоящим надгробием на настоящем кладбище, это уже невозможно. Скажем спасибо безымянным могилам и жалким карточкам управляющего. По правде говоря, городу бы следовало воздвигнуть какой-нибудь памятник собственному безразличию – пусть называется Могила неизвестной жертвы. Поставить его на углу Голд и Эттинг с почетным полицейским караулом. Рассыпать перед ним пустые гильзы и каждые полчаса рисовать мелом силуэт на асфальте. Еще заставьте оркестр из Эдмондсоновской старшей школы играть чечетку, и сможете смело брать с туристов доллар с четвертаком.

Пропащие в жизни, пропавшие после смерти. Уж за этим безмозглые владельцы Горы Сион проследили, думает Уолтемейер, бросая на грязный склон прощальный взгляд. За 200 долларов этот так называемый управляющий готов зарыть труп в любой дыре, какая подвернется, потому что какая разница, кому вообще в голову придет их искать. Уолтемейер вспоминает их первую встречу. Да бедный говнюк небось все портки обосрал, когда мы нагрянули с ордером на эксгумацию.

После второй попытки никто больше не пытается эксгумировать несчастного преподобного Гиллиарда. С количеством убийств, и без того предъявленных мисс Джеральдин, об этом можно забыть. Патологоанатомы, юристы, копы – никому не хватает духа снова тревожить могилы. Впрочем, для Уолтемейера уже слишком поздно. Да, действительно, следствие по Джеральдин Пэрриш – лучшее в его карьере, и своей неустанной работой он заслужил репутацию одного из матерых ветеранов убойного. Однако похождения на Горе Сион принесли ему и совсем другую славу.

Будто для его католической совести мало раскопок невинных тел, так еще однажды в январе он вернется в офис и обнаружит на своем столе новую табличку с именем – такие продаются в любом канцелярском.

На ней будет написано: «Детектив Гробальд Осквернейер».

Понедельник, 5 декабря

– Не нравится мне, как он лежит, – говорит Дональд Уорден, наклоняясь над кроватью. – На боку… будто кто-то его перевернул.

Уолтемейер кивает.

– Я думаю, – добавляет Уорден, оглядывая номер, – этот случай в медэкспертизе объявят убийством.

– По-моему, ты прав, – говорит Уолтемейер.

На теле нет травм, пулевых отверстий, ножевых ранений, синяков или кровоподтеков. Вокруг рта видно немного запекшейся крови, но это может быть результатом разложения. Нет в номере мотеля и признаков борьбы или ограбления. Но старик лежит под простынями на правом боку, его спина выгнута под странным углом, словно кто-то его перевернул в поисках признаков жизни.

Ему было шестьдесят пять, белый, житель Южного Мэриленда, хорошо известный работникам мотеля «Истгейт» – места на старом шоссе номер 40 в Восточном Балтиморе, где ночь в двуспальной кровати с паршивыми репродукциями на стенах стоит 25 долларов. Раз в неделю Роберт Уоллес Ергин приезжал в Балтимор из дома в Леонардтауне, снимал на ночь номер и водил к себе молодых парней.

По крайней мере, для этой цели «Истгейт» расположен идеально. Мотель находится в нескольких кварталах от того места, где тупик Пуласки выходит на Ист-Файет-стрит, и всего в двух шагах от Паттерсон-парка, где за 20 долларов можно получить услуги светловолосого билли от двенадцати до восемнадцати лет. Педофильский рынок вдоль Истерн-авеню – старое явление, известное мужчинам по всему Восточному побережью. Несколько лет назад, когда отдел нравов выписал ордер на организацию распространителей детской порнографии, были даже обнаружены путеводители по гомосексуальной проституции в крупных американских городах. В путеводителе отмечалось, что самые перспективные места Балтимора – Уилкенс у Монро-стрит и Паттерсон-парк у Истерн-авеню.

Портье и уборщики «Истгейта» не только хорошо знали о склонности Роберта Ергина к несовершеннолетним мальчикам, но и смогли опознать и описать его постоянного шестнадцатилетнего спутника последних месяцев. Балтиморский пацан, говорят работники Уордену, беспризорник, который за фунт своей юной плоти нашел приют у старого извращенца на юге. Когда Ергин приезжал в Балтимор на охоту за подростками, он привозил с собой и парня, который в это время гостил у друзей из родного района.

– Может, это он и взял машину, – предполагает двадцатипятилетний уборщик, обнаруживший тело. – Одолжил ненадолго, типа того.

– Может быть, – говорит Уорден.

– Когда вы вошли и нашли его, – спрашивает Уолтемейер, – вы его трогали, переворачивали, проверяли, как он?

– Нет конечно, – отвечает работник. – Я сразу увидел, что это труп, и уже не трогал.

– А еще что-нибудь в номере трогали? – спрашивает Уорден. – Что угодно?

– Нет, сэр.

Уорден манит к себе молодого человека для разговора наедине. Тихим голосом, в котором работник мгновенно узнает откровенность, Уорден поясняет, что эта смерть пойдет как убийство. И пытается успокоить: нас волнует только оно.

– Не обижайся, – говорит детектив, – но если ты что-то трогал, что-то взял, ты скажи сразу – и мы ничего тебе не сделаем…

Работник все понимает.

– Нет, – говорит он. – Я ничего не крал.

– Ну тогда ладно, – отвечает Уорден.

Уолтемейер ждет, пока тот уйдет, потом смотрит на Уордена.

– Ну, если кошелек взял не он, – говорит детектив, – то кто-то его все-таки взял.

Вот на что это смахивает: мужчина находит пацана, мужчина раздевается, пацан душит мужчину, похищает деньги, кредитки и «форд тандерберд» и уезжает в балтиморский закат. Если, конечно, это не сделал его сожитель. Тогда, значит, мужчина встречает пацана, мужчина сожительствует с пацаном, пацану наконец надоедает такая жизнь и он душит своего хозяина на хрен. Тоже похоже на правду, думает Уорден.

Дежурный криминалист сегодня Берни Магсамен – хороший человек, один из лучших сотрудников, – и поэтому они не торопятся на месте преступления, снимают отпечатки пальцев с прикроватной тумбочки, со стоящих на ней стаканов и с раковины в ванной. Потом все тщательно зарисовывают и фотографируют тело в странной позе. Аккуратно осматривают пожитки старика, думая, чего не хватает, чего может не хватать и что здесь лишнее.

Все это они делают, потому что знают, что приняли убийство; знают и действуют с той же уверенностью, с какой другие бы сказали, что место происшествия – номер мотеля и что его обитель мертв. Для Уордена с Уолтемейером смерть Роберта Ергина – убийство, хотя в свои шестьдесят пять и при таком лишнем весе жертва напрашивалась на инфаркт, удар или любую другую естественную смерть. Для них это убийство, хотя нет ни намека на борьбу, нет травм на теле; убийство, хотя в белках глаз нет ни намека на точечное кровоизлияние – посмертного признака, часто сопровождающего удушение. Для них это убийство, даже когда Уорден наконец находит кошелек жертвы в кармане пиджака, все еще набитый наличкой и кредитками, указывающий, что человек, задушивший старика, не постарался его ограбить. Убийство, потому что Роберт Ергин, тащивший в постель незнакомых мальчиков, лежит в странной позе, а его «форд тандерберд» 1988 года пропал. Разве хорошему детективу нужно что-то еще?

Примерно три часа спустя Дональд Уорден стоит с Дональдом Кинкейдом на другом конце города и смотрит на десятиметровую полосу засыхающей крови, которая идет через весь заброшенный дом на Западной Лексингтон-стрит и кончается у целого красно-лилового озера. И хотя тот, чья сонная артерия нарисовала эту картину, все еще цепляется за жизнь в Бон-Секур, это тоже объявят убийством. Уорден это знает не только из-за количества крови по всему грязному кафелю в коридоре, но и потому, что у него нет подходящих подозреваемых.

Два худанита за ночь – новый стандарт, по которому можно оценивать балтиморского детектива. Любой профессионал сможет расследовать серию загадок несколько ночей подряд или в паре раскрывать данкеры в загруженную полуночную смену. Но что сподвигает человека, только что получившего одно дело, ответить на вызов через три часа, взять чистые резиновые перчатки, фонарик и выехать на огнестрел в Западном Балтиморе?

– Так-так, – задумчиво говорит Макларни на следующее утро, глядя на новые имена на доске, – похоже, мы наконец докатились до того, что Дональд больше никому не доверят расследовать убийства.

Это Дональд Уорден, вокруг которого Терри Макларни сколотил всю группу, Уорден, кому никак не может угодить Дэйв Браун, Уорден, которого Рик Джеймс любит называть своим напарником. Два места преступления, два вскрытия, два извещения семьи, две серии допросов, две горы бумажек, два подхода к полицейскому компьютеру за распечатками на две разных компании фигурантов – и ни единой жалобы от Здоровяка. Даже ни намека, что, возможно, Уолтемейер справится с убийством в «Истгейте» один или что Кинкейду на Лексингтон-стрит придется обойтись без младшего детектива.

Нет уж, Уорден берет непочатую пачку сигар, полный кофейник и подпись Макларни на заявлении о сверхурочных. Он не спал двадцать четыре часа, и если в одном из дел наступит прорыв, не ляжет еще двенадцать. Это тяжелый путь, трудная работа – нелепый способ заработка для взрослого человека. А еще это самое близкое к ощущению бессмертия, которое может почувствовать профессиональный коп.

Ведь в конце концов он воскрес. В конце концов просто переждал свой гнев, переждал, пока не загорелась телефонная линия и не принесла неизбежную панацею. Обычные убийства, одно за другим, каждое – уникальная вариация одного и того же вечного зла; просто преступление и наказание, отведенные каждому рабочему копу в приблизительно равных долях. Видит бог, Уорден немало грозил увольнением; на этой работе, любит он признаваться коллегам, ты ешь медведя, пока медведь не ест тебя, и я намерен уйти раньше, чем этот гад проголодается.

Звучит сурово. Но никто не верил, что Дональд Уорден ослабит хватку на своем серебряном значке. Ее когда-нибудь придется разжимать.

Через три дня после того, как Уорден принял два убийства в одну смену, оба дела уже записаны черным. Прорыв в деле Ергина – прямой результат его продолжительного допроса спутника жертвы, после чего становится очевидно, что в отсутствие других подозреваемых сожитель старика останется на первой строчке уорденовского списка. Уже через два дня пацан – все еще напуганный – звонит в отдел убийств и сообщает о слухах, будто какие-то белые ребята катаются на «тандерберде» покойного по Пигтауну и Кэррол-парку.

Уорден с Уолтемейером едут в верхнюю часть Южного района, где Уолтемейер беседует с парой патрульных-старожилов, с которыми так долго служил. Южные и так известны тем, что внимательно читают телетайпы убойного, но для своего кореша они готовы пригнать в штаб хоть все «тандеры» в округе. Через час после визита детективов полиция останавливает нужную машину на Пратт и Кэри и арестовывает водителя – семнадцатилетнего проститута. В допросной Уорден с Уолтемейером берут подозреваемого в клещи, пока он не признается, что был в номере мотеля; не зная, что вскрытие уже подтвердило факт удушения, он заявляет, будто старик скончался от приступа. Когда детективы дописывают показания и выходят, он встает и смотрится в одностороннее окошко в двери, как в зеркало, выдавливая прыщи и хлопоча о внешности, словно он все еще обычный подросток, планирующий свидание в пятницу вечером.

Убийство на Лексингтон-стрит – ссора из-за небольшой партии наркотиков, – раскрыто при повторном опросе соседей, когда Уорден благодаря своей фотографической памяти сопоставляет лицо старика, открывшего дверь в квартале 1500, с лицом зеваки, торчавшего на углу в ночь убийства. И да, старик признается, что все видел, и опознает стрелка по фотографии. Но это по-прежнему слабое дело с одним свидетелем, пока в центр не прибывает тот самый подозреваемый и Уорден не разыгрывает из себя голубоглазую и седовласую отцовскую фигуру, убедив стрелка выложить все. Его метод до того эффективен, что через две недели подозреваемый даже звонит из городской тюрьмы насчет сплетен о другом убийстве.

– Детектив Уорден, еще я просто хотел поздравить вас с Рождеством, – говорит он человеку, который засадил его в тюрьму. – Вас и всю вашу семью.

– Большое спасибо, Тимми, – говорит Уорден, немного тронутый. – Всего наилучшего тебе и твоим.

Плюс два дела – минус два дела. Последние недели года, так бесившего Уордена, теперь скользят как по маслу, словно по сценарии какого-то сериала про полицию, где все преступления раскроют и объяснят раньше последней рекламной паузы.

За три дня до Рождества Здоровяк и Рик Джеймс выезжают на огнестрел в Восточном Балтиморе декабрьской ночью, настолько не по сезону влажной, что весь город окутало густым слепящим туманом. Когда «кавалер» выезжает на Файет-стрит, оба прищуриваются, пытаясь разглядеть смутные очертания жилых рядов по сторонам улицы.

– Как в гребаном молоке, – говорит Джеймс.

– Всегда мечтал раскрыть убийство в тумане, – чуть ли не мечтательно отвечает Уорден. – Как Шерлок Холмс.

– Ага, – соглашается Джеймс. – Этот вечно находил трупы в хреновую погоду…

– Потому что это было в Лондоне, – говорит Уорден, медленно проезжая на зеленый на Бродвее.

– И вечно был виноват какой-то урод по имени Мюррей. Мюррей и как его там дальше…

– Мюррей? – не понимает Уорден.

– Ну да, убийцу всегда звали Мюррей.

– Это ты про Мориарти. Профессор Мориарти.

– Ага, – говорит Джеймс. – Точно. Мориарти. Если сегодня приедем на убийство, будем искать черного парня с погонялом Мориарти.

Приезжают они именно на убийство – огнестрел на улице, который остается худанитом не дольше, чем нужно Уордену, чтобы войти в море черных лиц: бледный скиталец в ожидании того, когда развеется естественная враждебность толпы, терпеливый цивилизованный коп, прислушивающийся к анонимным упоминаниям имени преступника.

Перед самым рассветом в ту же полуночную смену, когда с бумажками покончено, а на телевизоре остается только таблица настройки, Дональд Уорден, удивительно энергичный, бродит в тишине в поисках, чем бы заняться. Джеймс спит в комнате отдыха; Уолтемейер тыкает в клавиши в административном офисе, печатая отчет о происшествии для журнала.

Заваривая кофе, Здоровяк снимает пластмассовую крышку с непочатой банки. И вдруг, с интересом истинного ученого на лице, запускает ее, словно летающий диск, через застоявшийся воздух главного офиса.

– Вы гляньте, – говорит он, подходя к своей новой игрушке. Бросает ее обратно, в этот раз – с идеальным рикошетом от кафельного пола.

– Следующий номер программы, – произносит он, прицеливаясь, – отскок от потолка.

Уорден мечет пластмасску. Уолтемейер в административном офисе отрывается от пишмашинки, отвлекшись на мелькнувшее в уголке глаза тонкое летящее пятнышко. Он с удивлением смотрит на Уордена, затем возвращается к отчету, словно отмахнувшись от миража.

– Слышь, Дональд, – кричит Уорден. – Тащи сюда свою задницу…

Уолтемейер поднимает глаза.

– Давай, Дональд. Выходи поиграть.

Тот продолжает печатать.

– Эй, миссис Уолтемейер, а Дональд выйдет сегодня гулять?

Уорден бросает диск к стеклянной перегородке между офисами, как раз когда административный лейтенант, пришедший на пересменку на час пораньше, идет к себе в кабинет через аквариум. Пластмасска рикошетит от стекла и грациозно парит мимо колонны в открытую дверь кабинета Нолана. Лейтенант останавливается на пороге, дивясь редкому и поразительному зрелищу – счастливый Дональд Уорден.

– А? – озадаченно спрашивает он.

– Запястья, лейтенант, – говорит Уорден с улыбкой. – Весь секрет в запястьях.

Пятница, 9 декабря

Десятое правило в руководстве убойного: идеальное убийство бывает. Всегда было, и тот, кто спорит, лишь выдает в себе наивного романтика, дурачка, незнакомого с правилами с первого по девятое.

Пример: вот лежит черный мужчина по имени Энтони Моррис, двадцать один год, застреленный в западной половине Балтимора, штат Мэриленд. Мистер Моррис – молодой человек со внезапно рухнувшим статусом в местной наркоторговле, – обнаружен патрульными Западного в пустом дворе Гилмор-Хоумс, где человек или группа людей несколько раз спустили курок револьвера 38-го калибра и наделали в его теле дырок маленькими кусочками металлического сплава.

Извлеченные на следующее утро из трупа, все они окажутся расколотыми и изуродованными, а следовательно бесполезными для экспертизы. А поскольку оружие – револьвер, то поблизости не валяется ни одной стреляной гильзы. Впрочем, без найденного оружия отсутствие пуль или гильз – всего, с чем оружие можно сравнить при экспертизе, – это умозрительная проблема. Более того, само место преступления асфальтированный двор зимой, где нет ни отпечатков пальцев, ни волос, ни синтетических волокон, ни следов, ничего, что можно принять за вещдоки. В карманах жертвы тоже нет улик. И мистер Моррис не сказал ничего вразумительного первым патрульным и медикам – но это и не удивительно, если учесть, что он уже был мертв.

Свидетели? В полуночную смену, когда в этой части проджекта Гилмор-Хоумс вообще нет живых людей? Расселенный из-за будущей реновации двор, куда вошел Энтони Моррис, темен, холоден и совершенно лишен признаков жизни. Ни фонарей на улице, ни света за заколоченными окнами, ни пешеходов, ни соседей, ни магазинов или баров на углу.

Зашибись место для убийства, думает Рич Гарви, оглядывая пустынный двор. Практически идеальное. Энтони Морриса убили в городе с населением в 730 тысяч человек, но с тем же успехом место преступления могло находиться в Невадской пустыне, арктической тундре или любой другой неизведанной глуши.

О выстрелах сообщили в анонимном звонке. То есть нет ни рапорта о стрельбе или теле, ни даже шанса поговорить с нашедшими жертву. Ни пешеходов, ни скорбящих родных, ни шпаны с бандитскими жестами на углах. Пока Макаллистер обходит место преступления, Гарви стоит и дрожит ранним зимним утром, ожидая хотя бы отдаленного намека на жизнь в окружающем городе – любое теплое освещенное место, где можно было бы задать первый вопрос следствия.

Ничего. Тишина абсолютна; округа – пуста. Есть только Гарви, его напарник и обычные лица из Западного района в круговерти синих мигалок – наедине с трупом в спящем городе. Гарви говорит себе, что это неважно, что где-то и кто-то готов поговорить с ним, рассказать об Энтони Моррисе и его врагах. Может, родные, может, подружка или какой-нибудь друг детства с другого конца проджекта. Может, анонимный звонок в отдел убийств или письмо от какого-нибудь информатора, сидящего за мелочевку.

Потому что когда у тебя идеальный год, настолько мрачно быть не может. Ведь с чем бы он остался на Винчестер-стрит, если бы Бимиллер не взял на месте преступления девушку жертвы? Или на ограблении фэрфилдского бара, если бы пацан с парковки не запомнил номера уезжающей машины? Или на убийстве Лэнгли в Пимлико, где патрульные произвели арест за хранение наркотиков в половине квартала от места преступления – и арестованный оказался очевидцем?

Да уж, думает Гарви, а вот теперь у меня нет ни хрена. Ну, это не новости. Не считая самых элементарных данкеров, все дела выглядят глухо, когда только приезжаешь на место.

– Может, вам еще позвонят, – говорит патрульный.

– Может, – не спорит Гарви.

Потихоньку оправдывая надежду, через час они с Макаллистером стоят в гостиной, полной родственников жертвы. Мать, сестры, родные и кузены расположились по краям комнаты, а детективы торчат в центре, создавая некую центробежную силу.

В сухой жаре и тесноте Гарви наблюдает, как Макаллистер приступает к стандартному объяснению, что скорбящей семье стоит и не стоит делать Во Время Утраты. Гарви никогда не перестанет удивляться актерскому мастерству Мака в разговоре с семьями: голова слегка склонена к плечу, руки кротко сложены перед собой – да он приходской священник, медленно и размеренно изливающий прочувствованную печаль. Вдобавок Мак даже слегка обаятельно заикается во время стресса, что добавляет ранимости. Час назад на месте преступления, стоя над мертвецом, Макаллистер за остротами в карман не лез. Теперь же, с матерью покойного, он мистер Забота. Хренов Фил Донахью[79] в тренчкоте.

– Сейчас вам нет никакой необходимости ехать в бюро судмедэкспертизы. Даже если вы захотите, вас не пустят…

– Это где? – спрашивает мать.

– У судмедэксперта, – медленно произносит Макаллистер. – Но не забивайте голову. Вам нужно только позвонить в похоронную контору по своему выбору и сообщить, что тело находится в бюро судмедэкспертизы на перекрестке Пенн и Ломбард. Они сами знают, что делать. Хорошо?

Мать кивает.

– Так, мы постараемся найти того, кто это сделал, но нам нужна помощь семьи… Для этого мы и приехали…

Речь агента по продажам. Макаллистер старается изо всех сил – выдает свой монолог «вы не можете его вернуть, но можете отомстить», на который мать то и дело согласно кивает. Гарви оглядывает комнату в поисках хоть какого-нибудь признака, маломальского дискомфорта у члена семьи с тайным знанием. Все какие-то далекие, отстраненные, но многие берут визитки, заверяя, что ничего не знают, но позвонят даже из-за самого незначительного слушка.

– Еще раз позвольте выразить соболезнования вашей утрате… – говорит Макаллистер в дверях.

Гарви смотрит на комнату, полную отсутствующих лиц. Мать, братья, сестры, кузены, друзья – как будто никто из них не имеет представления о причинах для убийства. Он смиряется с тем, что телефон в отделе разрываться не будет.

– И еще раз – не стесняйтесь звонить, если у вас будут какие-нибудь вопросы или информация, – закругляется Макаллистер.

Гарви первый направляется к двери. Когда оба детектива выходят, Гарви оборачивается к напарнику и уже готовится объяснить, почему именно он должен быть старшим детективом в этом безнадежном предприятии. Но ничего не говорит, вместо этого смотря через плечо Мака на молодого человека, двоюродного брата жертвы, который украдкой последовал за ними.

– Прошу прощения, офицер…

Макаллистер тоже поворачивается, к заметному дискомфорту родственника. Но молодой человек хочет что-то сказать – и ему никто не помешает.

– Прошу прощения, – произносит он едва ли не шепотом.

– Да? – спрашивает Гарви.

– Можно… эм-м…

Вот оно, думает Гарви. Вот момент, когда скорбящий родственник отступает от семьи и смело раскрывает небольшую истину. Двоюродный брат протягивает руку, и первым ее пожимает Макаллистер. Гарви следует его примеру, согретый знанием, что он действительно золотой мальчик, что он вознесся над реальностью и стал Мидасом убийств в гетто.

– Можно…

Да, думает Гарви, можно. Конечно же можно рассказать все, все до последней капли о твоем двоюродном брате Энтони. Расскажи, чем он кололся, что толкал или что не поделил с клиентом вчера вечером. Расскажи о денежных проблемах, из-за которых поставщик поклялся поквитаться. Расскажи о девчонках, с которыми он шалил, или их парнях, которые обещали его урыть. Расскажи, что слышал на улице после убийства, или даже имя того, кто хвастался об убийстве в каком-нибудь баре. Нам можно рассказать все.

– Можно… эм-м… задать вопрос?

Вопрос? Ну конечно можно. Наверное, хочешь остаться анонимным. Эй, если ты не очевидец, то оставайся хоть моногамным. Мы твои друзья. Мы тебя любим. Свозим в центр, бесплатно угостим кофе и пончиками. Мы копы. Верь нам. Расскажи нам все.

– Что такое? – спрашивает Макаллистер.

– Вы хотите сказать…

– Да?

– Вы хотите сказать, что мой двоюродный брат Энтони умер?

Гарви смотрит на Макаллистера, а Макаллистер смотрит себе под ноги, чтобы не заржать.

– Эм-м, ну да, – говорит Макаллистер. – Боюсь, его смертельно ранили. Об этом мы и говорили у вас дома…

– Фига, – произносит искренне изумленный кузен.

– Ты хотел сказать что-нибудь еще?

– Нет, – отвечает он. – Ничего.

– Что ж, еще раз – нам жаль.

– Ага.

– Мы будем на связи.

– Ага.

Точка. Конец эпохи. Отличный был забег – десять дел подряд начиная с Лины Лукас и старика Букера в феврале. Но теперь Гарви всеми фибрами души понимает, что этот юный физик-ядерщик на крыльце – посланец: ходячее и говорящее воплощение главной истины полиции.

Слова из уст непутевого кузена – сплошь тупняк и невнятица, но для Гарви они подтверждают все правила. Нет подозреваемого – вот жертва и не выжила. Ведь без подозреваемого, скорее всего, не будет никаких улик и жертва скончается от ран. И если Гарви и найдет когда-нибудь свидетеля этого преступления, тот наверняка соврет, потому что все врут. И если он когда-нибудь поймает подозреваемого, тот наверняка уснет в допросной. И если это глухое дело хотя бы на пушечный выстрел приблизится к коллегии присяжных, им все сомнения покажутся обоснованными. И самое главное: хорошо, когда ты хорош, но лучше – когда везуч.

Дурачок на крыльце – очевидное знамение, напоминание, что правила все еще действуют – даже для таких, как Рич Гарви. Неважно, что через десять дней он будет работать над новым убийством из-за наркотиков на восточной стороне, ворвется в дом и схватит стрелка прямо под разноцветными гирляндами украшенной елки. Неважно, что его следующий год будет успешен как никогда. Сейчас, в этот миг, Гарви смотрит, как двоюродный брат Энтони Морриса ускользает обратно в дом, и знает с религиозной уверенностью, что в этом деле не всплывет ничего: ни телефонных звонков в отдел убийств, ни стукачей в городской тюрьме, ни слухов на улицах Западного района. Оно никогда не станет черным; будет висеть, даже когда Гарви уйдет на пенсию.

– Мак, мне это сейчас приснилось? – спрашивает он со смехом по дороге обратно в офис. – Или этот разговор и правда был?

– Нет-нет, – говорит Макаллистер. – Тебе померещилось. Не заморачивайся.

– Де-е-тектив, – грубо пародирует Гарви. – Вы че эта, хотите сказать, что мой двоюродный брат умер?

Макаллистер ржет.

– Следующее дело, – объявляет Гарви.

В любой работе совершенство – неуловимая призрачная цель, идея, что вечно борется с ежедневной рутиной. Но для детектива убойного совершенство – это даже не возможность. На городских улицах Идеальный Год – лишь отголосок, умирающий осколок надежды, бледный, исхудавший и хилый.

Ему всегда надерет задницу Идеальное Убийство.

Воскресенье, 11 декабря

– Смотри, – говорит Терри Макларни, наблюдая с наигранной невинностью за углами Блум-стрит. – Вон преступник идет.

И кажется, что пацан на углу в полуквартале впереди его слышит. Он резко отворачивается от фар «кавалера», идет дальше по улице, доставая из кармана штанов свернутую в трубку газету. Макларни и Дэйв Браун смотрят, как она бесшумно летит в канаву.

– Как же легко было в патруле, – тоскливо говорит Макларни. – Понимаешь?

Дэйв Браун понимает. Будь этот «шевроле» без опознавательных знаков патрульной машиной, будь они в униформе, будь улицы Блум и Дивижн их сектором, они бы уже арестовали пацана. Прижми сучонка к стене, надень наручники и ткни носом в свернутую газету, самодельные ножны, обернутые вокруг ножа, шприца или всего сразу.

– Когда я работал в Западном, в моей группе было два мужика, – говорит ностальгирующий Макларни. – У них было соревнование, кто произведет арест за самое короткое время после выхода в патруль.

– В Западном, – отвечает Браун, – это пять минут.

– Даже меньше, – возражает Макларни. – Вскоре я им посоветовал усложнить задачу. Ну знаешь, найти что-нибудь поинтереснее ареста по второй части, за наркоту. Но им это не понравилось… Слишком много работы.

Браун сворачивает на Блум, затем на Эттинг. Они наблюдают, как угловые пацаны уркадкой бросают целлофановые пакетики или забегают в подъезды.

– Видишь тот дом? – Макларни указывает на двухэтажную развалюху из крашеного кирпича. – Как-то раз мне там наваляли. Прямо в прихожей… Я никогда не рассказывал?

– Вроде бы нет, – вежливо отвечает Браун.

– Был вызов насчет человека с ножом, и, когда я подъехал, мужик на меня зыркнул и тут же скрылся в доме…

– Как по мне, надо сразу вызывать подкрепление, – говорит Браун, поворачивая направо, назад к Пенсильвания-авеню.

– И вот я вбегаю туда следом за ним, а в гостиной, значит, проходит съезд здоровых черных мужиков. Это было странно – в течение секунды мы просто смотрели друг на друга.

Дэйв Браун смеется.

– И вот я хватаю своего – и они все накидываются на меня. Человек пять-шесть.

– И что ты сделал?

– Отхватил, – смеется Макларни. – Но зато своего не отпустил. Когда на код тринадцать приехали мои напарники, все смылись, кроме моего, который огреб за своих пропавших друзей. Мне его даже жалко стало.

– А ты как? – спрашивает Браун.

– Швы на голове.

– Это до того, как тебя подстрелили, или после?

– До, – говорит Макларни. – Это было, когда я еще служил в Центральном.

В памяти Терри Макларни всплывают одна история за другой – ночь на улицах Западного Балтимора улучшила его настроение. Поездка по этой стороне всегда оказывает на сержанта такой эффект – он нет-нет да и вспомнит, как на том углу случилось что-то странное, а на той улице он слышал что-то смешное. На поверхности все это напоминает кошмар, но стоит копнуть поглубже – и Макларни продемонстрирует извращенную выразительность мира, бесконечную городскую комедию преступления и наказания.

Например, на том углу завалили Харчка.

– Харчок? – не верит своим ушам Браун.

– Ага, – говорит Макларни. – Так его звали друзья.

– Класс.

Макларни смеется, затем приступает к притче о Харчке, который присоединился к районной игре в кости, дождался, пока банк разрастется, после чего схватил наличку и удрал по улице, только чтобы его нагнала пуля одного из разъяренных игроков.

– И вот мы опрашиваем свидетелей в офисе. Они говорят, что Харчок вечно приходил играть, а затем убегал с банком, и что в конце концов им это надоело…

Дэйв Браун едет молча, слушая этот исторический экскурс только краем уха.

– И тут я спрашиваю одного из них, как бы, зачем они вообще пускали Харчка играть, если тот вечно убегает с деньгами.

Макларни делает театральную паузу.

– А дальше? – интересуется Браун.

– Он на меня так удивленно посмотрел, – отвечает Макларни. – А потом заявляет: «Как можно не пустить его играть… Мы же в Америке живем».

Браун громко смеется.

– Просто обожаю, – говорит Макларни.

– Отличная история. И это правда?

– Еще какая.

Браун снова смеется. Настроение Макларни заразительно, даже если цель сегодняшней поездки не достигнута.

– Вряд ли она сегодня работает, – говорит Браун, в пятый или шестой раз курсируя по Пенсильвания-авеню.

– Она, видимо, никогда не работает, – отзывается Макларни.

– Да ну в жопу эту блядь, – Браун резко бьет по рулю. – Как же меня это заебало.

Макларни весело смотрит на детектива, словно поощряя внезапный всплеск эмоций.

– Мы же все-таки отдел по расследованию убийств, убойный, специально обученная элита, которая всегда ловит преступника…

– Ты полегче, – говорит Макларни. – У меня сейчас встанет.

– А она, блять, кто? Сифозная двадцатидолларовая наркоша с Пенсильвания-авеню, которая умудряется скрываться от нас три сраных месяца. Ебаное позорище какое-то…

Ленор, Таинственная Блудница. Единственная свидетельница уорденовской поножовщины на Пенсильвания-авеню в сентябре; та, кто может закрыть дело, просто заявив, что ее ныне покойный парень укокошил ее тогдашнего парня в схватке за ее любовь. Брауну, Уордену и остальным в группе уже немного стыдно кататься каждую вторую ночь по Авеню и трясти шлюх и наркоманов, но так и не подобраться к неуловимой мисс Нор, вечно ускользающей из рук. К этому моменту они уже наслушались всего:

– Как раз вчера ночью выходила на панель…

– Нор? Да она только что была на Дивижн-стрит…

– Прямо сейчас вышла из магазина и пошла в ту сторону…

Господи, думает Браун. Мало того, что у этой обколотой суки нет постоянного адреса. Так ее еще изволь поискать, как ветер, блять, в поле. Как ее клиенты вообще находят?

– Может, ее не на самом деле не существует, – говорит Макларни. – Может, это розыгрыш и местный сброд ее просто выдумал. Проверяют, сколько времени мы готовы потратить на ее поиски.

Макларни улыбается, позабавленный мыслью о двадцатидолларовой проститутке, опровергающей все законы метафизики. Призрачным видением ходит она по улицам Западного Балтимора, невидимая для властей. Некоторые платили ей двадцать баксов и клянутся, что она реальна, но для поколений детективов она – существо из сновидений, которому суждено от имени Балтимора пополнить великую сокровищницу американского фольклора: Пол Баньян, Всадник без головы из Тарритауна, корабль-призрак «Мария Целеста» – и Ленор, Таинственная Блудница.

– Тогда откуда у Джеймса ее досье? – возражает Браун. – И откуда у меня ее фотка в кармане?

– Ого, – говорит Макларни. – Какая мастерская мистификация.

– В жопу эту блядь, – бросает Браун, все еще не в духе. – Нет ее здесь.

– Ну и хрен с ней, – соглашается Макларни. – Давай еще кружок и по домам.

У них, конечно, нет ни шанса. Но Макларни просто нравится на улице, в Западном, работать по делу, которое никого не волнует. Ни Уордена, ни Джеймса, ни Брауна. Ни мертвеца, ни – в данном случае – убийцу. Да даже, собственно, самого Макларни. Сегодняшняя полицейская работа – это не мучения и не давление, у нее нет эмоциональной цены, ничего не стоит на кону.

Охота за Ленор для Макларни – приятный способ развеяться, такой же, как, например, убийство, которое он расследовал в прошлом месяце с Уолтемейером. Что может иметь меньшее значение, чем ограбление из-за наркотиков в переулке Пимлико, где жертва – торчок, а свидетель – врет как дышит? Что может быть обыденнее молодого подозреваемого, Толстяка Дэнни, заявлявшего о полной невиновности и взывавшего к правосудию в гостиной дедушки с бабушкой, пока детективы обшаривали дом в поисках орудия убийства?

– Ну все, хватит ныть, – сказал Макларни подозреваемому – громиле, который на полголовы его выше. – Успокойся ты…

– Я НИКОГО НЕ УБИВАЛ! – орал Толстяк Дэнни, пятясь, пока Макларни не взял его за горло, прижав спиной к кухонной раковине.

– Все уже, – сказал Макларни. – До греха меня доведешь.

– Я НЕ…

– На меня посмотрел, – сверкнул глазами Макларни. – Ты арестован. Или что, все-таки нарываешься?

И тогда офицер из Северо-Западного УБН, участвующий в обыске, заткнул обезумевшего, сопротивлявшегося подозреваемого, бросив вскользь:

– Твою ж налево, парень, ты совершил мужское преступление. Вот и вел бы себя как мужчина.

Той же ночью Макларни, уже после того как принес в допросную «колу» с шоколадкой и подружился с толстяком, сидел за своим столом и думал, как же это было просто и на удивление приятно. Когда на кону ничего не стоит, сказал себе Макларни, эту работу можно и полюбить.

И сегодня так же, размышляет он. Если мы не найдем Ленор, если она так и останется загадкой, тогда мы будем жить вечно, катаясь по Западному Балтимору на четырехцилиндровом ведре, травя байки и отпуская шутки, наблюдая за тем, как безмозглые отморозки сбрасывают дурь. Но если мы вдруг каким-то чудом найдем Ленор, то придется вернуться. Придется вернуться и взять трубку по другому поводу, из-за чего-то, что может оказаться реальностью: изнасилованная и зарезанная женщина, забитый младенец или коп, получивший две пули в голову, с которым ты работал и которого звал другом.

Тогда не было ничего приятного. Тогда было реально, жестоко и беспощадно. Дело о стрельбе в Кэссиди не выходило у Макларни из головы, как ни одно другое дело, и каждый раз, когда он думал об этом, оно причиняло ему еще большую боль. Все его усилия вознаградились по заслугам: пару месяцев назад, на вынесении приговора в зале судьи Бот, Бутчи Фрейзер в наручниках в последний раз скалился из-за пожизненного плюс двадцать лет с правом на досрочное освобождение через двадцать пять. Для Макларни вердикт и приговор что-то значили: бог знает, где бы он был сейчас, если бы исход был другим. Но пожизненное плюс двадцатка – это судебная победа, и она казалась достаточной до тех пор, пока Джин Кэссиди не вышел из зала.

Нет, в конце концов этого просто мало – и для Макларни, и тем более для Джина. Научившись обращаться с собакой-поводырем в школе в Нью-Джерси, Кэссиди вернулся в свою альма-матер – зачислился студентом в Йоркский колледж. Это были первые верные шаги на долгом пути назад, и все же реабилитации неоднократно, почти постоянно, мешал город, почему-то относящийся к ослепшему полицейскому так, как будто он всего лишь один из сотен. Счета за услуги специалистов и физиотерапию месяцами висели неоплаченными, врачи жаловались Кэссиди, а он мог только бессильно слать их к властям. Запросы на специальное оборудование – например, «говорящий компьютер» для обучения, – продвигались через бюрократию с артритической медлительностью. В конце концов подруга Патти Кэссиди даже позвонила на ток-шок на радио, куда пришел мэр, и поставила вопрос ребром: купят Джину компьютер до начала следующего семестра или нет.

Более того, прошло больше года, прежде чем состоялась церемония награждения Кэссиди – если спросить Макларни, то уж ее надо было провести через пару недель после выписки из больницы. Погибшего копа на похоронах восхваляют со всеми почестями – знаменщики, салют из двадцати одной винтовки, комиссар полиции вручает вдове сложенный флаг. Но из-за раненого полицейского весь департамент словно парализовало; начальство никак не могло решить, что сказать, не то что преодолеть бюрократическую волокиту.

Макларни казалась позорной реакция департамента на беду Кэссиди, и в течение нескольких месяцев, последовавших за стрельбой, он все обдумал и дал себе обещание. Если меня когда-нибудь убьют при исполнении, сказал он нескольким детективам, не зовите на похороны никого старше сержанта, – за исключением Д’Аддарио, он все-таки мой друг. Да, Ди пусть приходит. Но никаких знаменщиков, волынок, начальства, делегаций от десятка других департаментов. Просто Джей Лэндсман крикнет «на караул», после чего сотня балтиморских копов достанет холодные банки «Миллер Лайта» и одновременно сорвет чеку.

Церемония Джина Кэссиди, когда она наконец состоялась, была ненамного формальнее этого. Вечером после очередных поисков пропавшей Ленор Макларни снова оказывается в Западном районе, но на этот раз в инструктажной комнате отделения на Риггс-авеню, наблюдает из угла, как перед двумя десятками ровно расставленных стульев собирается смена с четырех до полуночи. Джин сам попросил провести церемонию там, когда его бывшая смена собирается на выезд. Макларни оглядывает патрульных и осознает, что большинства тех, с кем работал Кэссиди, уже нет: кто-то перевелся в другие смены и районы, кто-то – в департаменты соседних округов с окладами получше. И все же чувствуется некая мощь, когда лейтенант рявкает «смирно» и вся смена вытягивается по струнке; Кэссиди, сидящий в первом ряду с Патти, тоже встает.

Макларни смотрит, как по краям комнаты теснятся начальство и телерепортеры, пока комиссар произносит пару слов и сходит с кафедры, чтобы вручить Кэссиди медаль «За отвагу» и медаль Почета – высшие награды департамента.

Затем майоры и полковники расходятся, и Джин остается в комнате отдыха с семьей и друзьями из Западного. Макларни, Белт, Бимиллер, Таггл, Вильгельм, Боуэн, лейтенант Беннетт, где-то еще с десяток человек кружит у двух подносов с холодными закусками и слушает старый рок-н-ролл на кассетнике. Рассказывают шутки, обмениваются историями, и вскоре Кэссиди с собакой уходят с вечеринки – ведут юную племянницу на импровизированную экскурсию по участку, которая заканчивается, как ни странно, в КПЗ.

– Привет, Джин, – говорит охранник, отпирая первую камеру, – как жизнь?

– Нормально. Большая сегодня загрузка?

– Не очень-то.

Кэссиди стоит с собакой на входе, пока охранник снимает у племянницы отпечатки пальцев и показывает ей пустую камеру. Демонстрацию прерывает лязг по прутьям, доносящийся из в последнего ряда камер.

– Эй, кто-нибудь, снимите с меня наручники!

– Кто там? – кричит Кэссиди, повернув голову на звук.

– Какого хрена на мне наручники, если я и так сижу гребанной камере?

– Кто там рот раскрыл?

– Я.

– Ты кто?

– Заключенный, блять.

– Что ты сделал? – с улыбкой спрашивает Кэссиди.

– Ни хера я не сделал. А ты кто?

– Я Джин Кэссиди. Я тут раньше служил.

– Ну и иди тогда на хер.

И Джин Кэссиди громко смеется. На один последний миг он дома.

Четверг, 15 декабря

Они стоят полукругом в кафельной комнате – на них свежая голубая форма, лица гладкие и чистые. Им по девятнадцать или двадцать лет, максимум двадцать два. Их преданность долгу абсолютна, принципиальность не бесспорна. В незамутненных умах все еще гулко отдается «Служить и защищать». Это кадеты – класс из округа Энн-Арундел неподалеку. Двадцать пять будущих полицейских, подготовленные и лощеные, прибыли из академии на утреннюю экскурсию в последний круг ада.

– Ну как, нравится? – спрашивает Рик Джеймс ребят. Кадеты нервно посмеиваются, стоя вдоль стен прозекторской, – одни наблюдают, другие пытаются не смотреть, третьи наблюдают, но не верят глазам.

– Вы детектив? – интересуется парень в первом ряду.

Джеймс кивает.

– Из убойного?

– Ага. Балтимор.

– Вы здесь по делу?

Нет, думает Джеймс, просто так, я каждое утро приезжаю полюбоваться на вскрытие. Зрелище, звуки, атмосфера – просто обожаю. Джеймса подмывает постебаться над классом, но он подавляет это желание.

– Ага, – говорит он. – Здесь один мой.

– Который из них? – спрашивает пацан.

– Он еще в коридоре.

Врач, закончив с телом, поднимает глаза.

– А ты насчет кого, Рик?

– Насчет малыша.

Врач выглядывает в коридор, затем смотрит на текущую работу, разложенную на секционном столе.

– Возьмем его следующим. Идет?

– Эй, да я не тороплю.

Джеймс проходит между двумя вскрытыми телами, чтобы поздороваться с Энн Диксон – заместительницей медэксперта и героиней для всех служащих убойного. Дикси обладает отрывистым британским акцентом и мировоззрением американского детектива. К тому же не отстает от других в «Шер» или «Кавано». Если тебе в штате Мэриленд нужно покромсать тело, лучше Дикси никого не найдешь.

– Доктор Диксон, как вы этим славным утречком?

– Хорошо, спасибо, – отвечает она, стоя рядом с операционным столом.

– Что поделываете?

Дикси поворачивается с длинным ножом в одной руке и металлической точилкой в другой.

– Ты меня знаешь, – говорит она, точа нож. – Ищу свою вторую половинку.

Джеймс улыбается и неторопливо идет в дальний кабинет за кофе. Возвращается и замечает, что каталка с его жертвой уже стоит посреди прозекторской, а голое окоченевшее тело лежит на столе.

– Одно могу сказать, – произносит врач, прикладывая скальпель к коже. – Хотел бы я так же вскрыть ублюдка, который это сделал.

Джеймс бросает взгляд на молчащий класс кадетов и видит два десятка ошарашенных лиц. Через полчаса в прозекторской они уже, наверное, думали, что готовы, что понемногу привыкают к видам, звукам и запахам Пенн-стрит. А затем врачи привезли из холодильника следующую жертву – и они поняли, что им предстоит еще долгий путь. Джеймс из середины комнаты замечает, как некоторые старательно отворачиваются, другие пытаются смотреть, но не могут скрыть ужас. Девушка в углу прячет лицо за спиной более высокого товарища, не желая выглянуть даже на секунду.

И неудивительно. Тело – не более чем маленький коричневый островок, оказавшийся среди моря нержавейки; крошечные ручки со скрюченными пальчиками тянутся вверх. Двухлетний ребенок, забитый насмерть сожителем матери, который затем смог найти в себе силы одеть распухшее безжизненное тельце и привезти в реанимацию Бон-Секур.

– Что случилось? – спросили врачи.

– Он играл в ванной и упал.

Бойфренд матери произнес это спокойно, почти нагло, и продолжал повторять, когда в больницу приехали Джеймс и Эдди Браун. Всю ночь твердил в допросной одно и то же, как заведенный: Майкл был в ванной, Майкл упал.

– Зачем ты его одел? Почему сразу не отвез в больницу?

Не хотел, чтобы он замерз.

– Если он принимал ванную, почему в ней нет воды?

Я всю спустил.

– Спустил? Малыш без сознания, а ты стоишь и спускаешь воду?

Да.

– Ты забил его насмерть.

Нет. Майкл упал.

Но врачей в Бон-Секур бойфренд не провел; тельце Майкла Шоу было скорее черно-синим, нежели коричневым, а повреждения больше соответствовали наезду автомобиля на скорости пятьдесят километров в час. И патологоанатомы на Пенн-стрит не сомневаются ни секунды: смерть наступила из-за травм, нанесенных тупым предметом. Из ребенка буквально вышибли всю жизнь.

И все же настоящее отвращение Рик Джеймс испытывает, только когда начинается внешний осмотр.

– Ты видел? – спрашивает врач, поднимая ножки. – Разорвано.

Настоящий ужас. У двухлетнего мальчика было внутреннее кровотечение – его анус разорвал двадцатилетняя нянька, любовник его матери.

Кадеты Энн-Арундел стоят с открытыми ртами и остекленевшими глазами, парализованные и вынужденные наблюдать из угла комнаты, как вскрывают ребенка. Вот так урок сегодня.

По дороге обратно в штаб Джеймс молчит – господи, а что здесь вообще можно сказать? Это не мой ребенок, пытается он убедить себя. Я там не живу. Меня это не касается.

Стандартная защита, надежное убежище детектива убойного. Только в этот раз его недостаточно. Не существует настолько темной ямы, где можно было бы похоронить гнев.

Вернувшись в отдел убийств, Джеймс идет от лифта по длинному голубому коридору и заглядывает в проволочное окошко двери, ведущей в большую допросную. Любовничек там один – откинулся на спинку среднего стула, забросив ноги в кроссовках на край стола.

– Ты посмотри, – обращается Джеймс к патрульному, приехавшему для сопровождения заключенного. – Ты только посмотри на него.

Парень тихо насвистывает и скрупулезно возится сначала с одной кроссовкой, потом с другой, – это дается с трудом из-за наручников. Он завязывает новые шнурки – желто-зеленые, по паре на каждой ноге, в городском стиле. Через два часа охранник Юго-Западного КПЗ изымет эти самые шнурки для предотвращения попыток самоубийства, но пока что они – в самом центре его сузившейся вселенной.

– Ты глянь, – говорит Джеймс. – Так и хочется ему навалять, да?

– Эй, – отвечает патрульный. – Я обеими руками за.

Джеймс смотрит на него, затем снова заглядывает в допросную. Парень замечает тень на одностороннем стекле и поворачивается на стуле.

– Э, mon, – говорит он с вест-индской напевностью. – Мне надо в туалет, слышьте.

– Ты глянь, а, – повторяет Джеймс.

Он мог бы его избить. Мог бы бить эту мразь, пока тот кровью ссать не начнет, и никто в офисе бы слова не сказал. Патрульные уткнутся в документы, детективы перекроют коридор, а то и решат присоединиться. А если на шум придет полковник, достаточно будет упомянуть о маленьком Майкле Шоу, молчаливом и одиноком на том длинном стальном столе.

И кто скажет, что это неправильно? Кто считает, что такая простая и скорая расправа несправедлива? Честь для копа означает, что нельзя бить человека в наручниках, который не может дать сдачи; нельзя выбивать показания; нельзя бить того, кто этого не заслужил. Полицейская жестокость? Да идите вы на хрен. Полицейская работа всегда была жестока; просто хорошая полицейская работа – незаметна.

Год назад в этой самой допросной Джей Лэндсман был руководителем по делу о нападении на полицейского в Феллс-Пойнте – в пьяной драке несколько подозреваемых избили свинцовыми трубами до полусмерти вмешавшегося патрульного из Южного района.

– А теперь, – сказал Лэндсман, приведя главного фигуранта в комнату, – пока мы здесь, я сниму с тебя наручники, потому что, знаешь, не то чтобы я какой-то особо крутой, – просто я знаю, что ты ссыкливая гнида, а потому и проблем не жду, да?

Лэндсман снял наручники, подозреваемый потер запястья.

– Вот видишь, я же знал, что ты ссыкливая…

Тут парень вскочил со стула с диким ударом наотмашь, который пришелся сержанту по голове, после чего Лэндсман так втоптал его в пол, что впоследствии хранил полароид с окровавленным подозреваемым в верхнем ящике стола, как сувенир на память. Лэндсман вышел из допросной, как раз когда пришел дежурный капитан.

– Какого хрена тут творится?

– Эй, – пожал плечами Лэндсман, – эта сволочь на меня напала.

Сейчас Джеймс мог бы сказать так же: этот ублюдок изнасиловал и убил двухлетнего ребенка, а затем накинулся на меня – вот я его и отпиздил. Конец рапорта.

– Вперед, – говорит патрульный, словно читая его мысли. – Чувак, я тебя прикрою. И, блин, с удовольствием понаблюдаю.

Джеймс поворачивается и с легким удивлением смотрит на патрульного, после чего неловко и смущенно улыбается. Было бы приятно снять с этого парня наручники и причинить ему боль. Черт, без наручников у него будет даже больше шансов, чем он сам предоставил ребенку. Простая человеческая справедливость требует чего-то серьезнее пожизненного, ожидающего Элвина Клемента Ричардсона; простая человеческая справедливость требует, чтобы эта тварина была беспомощна, неподвижна, не могла отбиваться.

А что потом? Когда из садиста сделают кровавую отбивную в допросной, что изменится для Рика Джеймса? Ребенок мертв. Его уже ничто не вернет. Мать? Судя по ее поведению на утреннем опросе, плевать она на все хотела. Это убийство, сказали ей. Бойфренд так изувечил вашего малыша, что врачи говорят, будто его машина переехала. Он убил вашего ребенка.

– Я в это не верю, – ответила она. – Он любил Майкла.

Джеймс мог бы его избить, но чего ради? Душевного спокойствия? Удовлетворения? Элвин Ричардсон – всего лишь один поганый садист в городе, полном поганых садистов, и его преступление довольно распространенное. Только в августе Келлер и Кратчфилд расследовали удушение двухлетней девочки; в том же месяце Ши и Хейгину достался годовалый ребенок, ошпаренный нянькой до смерти. В сентябре Холлингсворту попался девятимесячный младенец, задушенный матерью.

Нет, думает Джеймс. Я могу избить этого мудака до полусмерти и отправить в тюремный лазарет – но это ни хрена не изменит. В понедельник я вернусь на работу и буду смотреть через проволочное окошко на очередного социопата. Джеймс снова улыбается патрульному, качает головой и идет в главный офис.

– Эдди Браун, – говорит он, подходя к кофемашине, – не сводишь парня поссать? Если это сделаю я, то велика вероятность, что я разобью ему ебало.

Браун кивает, идет к почтовым ящикам и снимает с гвоздя ключ от допросной.

Вторник, 20 декабря

Джей Лэндсман носится взад-вперед по отделу убийств, сравнивая три разных версии от трех разных хмырей. Он надеялся на тихую ночку, может, даже на поход в бар с Пеллегрини после пересменки, но теперь у него полный аншлаг: один – в большой допросной, второй – в малой, третий дожидается своей очереди на диване в аквариуме. На взгляд Лэндсмана, каждый провинился больше предыдущего.

Из большой кабинки выходит Дональд Кинкейд с несколькими страницами показаний в руке. Захлопывает дверь и обращается к Лэндсману:

– Похоже, он хочет сотрудничать.

– Ты так думаешь?

– Да. Пока что.

– Мне кажется, он слишком сильно хочет сотрудничать, – говорит Лэндсман. – По-моему, он нам ссыт в глаза и говорит, что это божья роса.

Кинкейд улыбается. Неплохо, Джей.

– Ну, его приятель, который на диване, хочет его засадить, так? – размышляет вслух Кинкейд. – И именно он был заинтересован в девушке, понимаешь? Я вот думаю, может, она его просто чем-нибудь разозлила?

Лэндсман кивает.

Девушка им уже не ответит. Ее зарезали в мужском туалете завода чистящих средств «Левер Бразерс» на Бренинг-хайвей. Ран многовато, из-за чего убийство кажется личным, вроде домашней ссоры. Но это было бы слишком просто; к тому же у супруга жертвы быстро находится алиби – он ждал жену со смены на стоянке, слушал радио в машине. Охранники спустились и позвали его, как только обнаружили тело.

Значит, решает Лэндсман, вычеркиваем мужа и идем дальше по списку. Парень? Бывший? Тот, кто хотел с ней встречаться? Она молода и красива, год замужем, но это мало что значит; девушка могла искать приключений на заводе. Может, все вышло из-под контроля.

– Ну смысле, а какого еще хрена ей делать в мужском туалете? – спрашивает Кинкейд. – Ты же меня понимаешь?

– Да, – говорит Лэндсман. – Я тоже так думаю, Дональд.

Он заглядывает в большую допросную и видит, как Крис Грауль напротив Хмыря № 1 записывает показания, во второй раз прогоняя его хлипкую версию. Грауль – новенький в группе Лэндсмана, перевелся из отдела мошенничества, замена Фальтайха, который уже несколько месяцев работает в отделе сексуальных преступлений. После пары лет погонь за фальшивыми чеками Грауль захотел попробовать себя в убойном; Дик Фальтайх после шести лет в группе Лэндсмана уже насмотрелся на убийства. График отдела изнасилований – с девяти до пяти, с понедельника по пятницу, и для Фальтайха это почти как пенсия с окладом.

Лэндсман наблюдает через проволочное окошко, как его новый детектив проверяет версию на прочность. Грауль вместо Фальтайха, Вернон Холли вместо Фреда Черути – для группы Лэндсмана это год перемен, но он не жалуется. Со своим немалым стажем в ограблениях Холли быстро освоился и теперь самостоятельно расследует убийства. Грауль – тоже хорошая находка, хотя Лэндсман и понимал, что новенький детектив, поскольку дружит с лейтенантом Стэнтоном еще со времен их совместной работы в наркоотделе, при первой же возможности переведется в другую смену. Тем не менее, если это произойдет после того, как Грауль проявит себя, Лэндсман сможет попросить у Стэнтона взамен хорошего детектива.

Подозреваемые, жертвы, детективы – действующие лица меняются, но машина со скрежетом движется вперед. Более того, люди Д’Аддарио неуклонно повышали процент раскрываемости и уже практически сравнялись со второй сменой. Отдел в целом достиг 72 процентов – чуть выше среднего показателя по стране. Истерика из-за ограничений переработок, предыдущие жалобы на раскрываемость, убийства на Северо-Западе и открытое дело Латонии Уоллес – к концу года все это уже забывается. Почему-то к декабрю цифры всегда становятся как надо.

И немалую роль в этом сыграл Лэндсман: раскрываемость его группы выше 75 процентов – лучшая в смене Д’Аддарио. У групп Нолана и Макларни полосы везения были осенью; теперь, под конец года, уже бригада Лэндсмана щелкает одно дело за другим.

На два месяца они просто разучились ошибаться. Началось это с Даннигена, расследовавшего засаду из-за наркотиков на площади Джонстон, затем Пеллегрини раскрыл непредумышленное в Аламеде – какой-то идиот баловался с новеньким самозарядным пистолетом и случайно убил четырнадцатилетнего ребенка. Потом Холли, Рикер и Данниген вместе раскрыли пару бытовух, а через неделю Рикер с трудом вытянул убийство на наркорынке Голд и Эттинг. В течение следующего месяца каждый в группе раскрыл как минимум еще по одному делу, причем управляясь всего за пару дней. При таком везении, сопровождавшем группу повсюду, кое-что перепало даже Пеллегрини, который однажды зимним вечером снял трубку и получил вторую смерть от огнестрельного ранения, причиненного по неосторожности. Казалось, сама судьба почувствовала, что задолжала ему извинения.

Сегодня, если будет время, Лэндсман может подойти к своему столбцу на доске и удовлетворенно полюбоваться черными чернилами. Двенадцать раскрытых дел в ряд, а это – странное нападение с ножом на фабрике у Бреминг-хайвей, где на вечерней смене трудились триста работников, – он не позволит такому идиотизму покончить с его светлой полосой. Девушку убивают на фабрике в рабочее время, а в итоге худанит? Хрена с два, думает Лэндсман. Тут где-то кроется данкер, осталось только его найти.

Когда ранее Грауль и Кинкейд прибыли на фабрику «Левер Бразерс», их провели на второй этаж главного корпуса и показали тело Эрнестины Хаскинс, тридцатилетней управляющей столовой, погибшей в мужском туалете. На теле множество ножевых ранений, но убил ее порез, задевший яремную вену. Блузка и лифчик задраны, намекая на мотив изнасилования, а кровавые брызги на перегородке туалета и защитные раны на руках указывали на короткую борьбу. Орудие убийства – скорее всего, длинный кухонный нож, – отсутствовало.

Столовая была закрыта после ужина, но не заперта и доступна для всех в здании. Перед тем, как произошло убийство, Хаскинс с двумя коллегами прибирались и готовились уходить; уже только по этой причине работники столовой заслуживали особого внимания. Один нашел тело, второй был с Хаскинс на кухне всего за несколько минут до преступления.

Дождавшись окончания смены, детективы осмотрели место, прошлись по столовой и проверили весь второй этаж в поисках кровавого следа или чего угодно странного. Во время пересменки незадолго до полуночи Кинкейд спустился к внешним воротам и наблюдал, как на пропускном пункте расписываются и выходят рабочие фабрики. Он смотрел каждому мужчине в лицо, затем – на обувь и штанины, надеясь найти обличительные красновато-бурые пятна.

Грауль тем временем проверял наводку, полученную при допросе одного из сотрудников столовой. На вопрос, не было ли у Эрнестины Хаскинс любовников или воздыхателей на работе, тот назвал работника, который действительно оказался на смене. Вызванный охранниками, он пришел в столовую и не выразил удивления, когда ему сообщили об убийстве. Само по себе это мало что значило: слухи об убийстве облетели фабрику еще до прибытия детективов. Но любопытно то, с какой легкостью он признался, что интересовался Эрнестиной Хаскинс. Он знал, что девушка замужем – и все-таки она показалась ему более чем дружелюбной, и он решил, что Хаскинс готова рискнуть.

Кинкейд с Граулем внимательно осмотрели его одежду, но не нашли ни пятен, ни прорех. Руки – чистые и без ранений, лицо не поцарапано. Но у него все-таки было время привести себя в порядок, прежде чем обнаружили тело. Вызвали патрульную машину; ухажера и обоих работников столовой отправили в центр.

Проведя на месте преступления еще два часа, детективы тоже приехали в офис. Лэндсман разместил трех новоприбывших по отдельности, после чего все они, по взвешенному мнению Лэндсмана, демонстрировали типичное хмыриное поведение.

Хмырь № 1 – работник столовой, рассказавший Граулю о поклоннике убитой, – во всем помогал следователям и продолжал подкидывать разные мотивы, которые могли сподвигнуть ухажера на убийство. Другой работник столовой, Хмырь № 2, казалось, знал об убийстве начальницы только то, что оно произошло. А Хмырь № 3 – работник завода, вожделевший Эрнестину, – был на удивление равнодушен к ее насильственной смерти, словно на работе это обычное дело.

Около часа пошатавшись между кабинетами и допросными, сопоставляя одну версию с другой, Лэндсман уже пришел к некоторым выводам. Хмырь № 2 в большой допросной? Лопух, думает Лэндсман. Может, виновный лопух. Хмырь № 1 в малой допросной? Что-то слишком уж, блин, услужливый. Записываем в услужливые и виновные. А Хмырь № 3 в аквариуме – мудак, причем наверняка виновный мудак.

Теперь, после трех часов допросов, Лэндсман смотрит, как Кинкейд возвращается в комнату, где Грауль терпеливо выслушивает вранье. Сейчас уже раннее утро, и пока что Лэндсман был само терпение. Ни криков. Ни злобных речей. Ни извращенного юмора убойного отдела посреди хаоса уголовного следствия.

Отчасти сдержанность Лэндсмана обусловлена тем, что это второе дело Грауля, и он старается не давить на новенького, но в основном – тем, что Эрнестина Хаскинс – как и Латония Уоллес – похожа на настоящую жертву. Как бы Лэндсмана ни извратили двадцать лет в департаменте, но разницу между мокрухой и убийством он все же усвоил. Все-таки одно дело – прикалываться с патрульными, когда все стоят вокруг какого-нибудь дохлого черного парня; совсем другое – вести себя так, когда речь идет о молодой жене с задранной блузкой, перерезанной глоткой и мужем, ждущим ее на стоянке завода. Даже для Лэндсмана некоторые вещи остаются категорически несмешными. А еще, несмотря на свою репутацию, он понимает, что иногда вопли причиняют больше вреда, чем пользы. В течение нескольких часов сержант позволяет возглавить атаку Граулю и Кинкейду, дожидаясь, пока у них кончатся вопросы, прежде чем приступить к делу самому. Только рано утром, когда начальство завода звонит в отдел убийств и сообщает, что из кухонной кассы пропала вчерашняя выручка, – только тогда Лэндсман становится самим собой.

– Тогда что за хуйню я все это время выслушивал? – бормочет он, несясь обратно по коридору.

Хмырь № 1 в смятении вскидывает глаза, когда Лэндсман врывается в малую допросную.

– Слышь, ты какого хрена нам впаривал?

– Чего?

– Это ограбление.

– Что – ограбление?

– Это чертово убийство. Выкрали кассу.

Работник качает головой. Это не я, заверяет он, лучше поговорите со вторым, кто работает на кухне. Это он вечно болтал о том, как бы украсть деньги. И меня подбивал.

Лэндсман принимает это к сведению, разворачивается, проносится мимо большой допросной, где в дверь колотит и просится в туалет ухажер покойной, о котором уже напрочь забыли.

– Эй, офицер…

– Минутку! – кричит Лэндсман и сворачивает за угол в аквариум, где дожидается допроса второй работник столовой.

– Ты, – кричит он Хмырю № 2. – Встал.

Тот следует за ним обратно в малую допросную, уже свободную, потому что Грауль вернул первого работника в аквариум через главный офис. Игра в музыкальные стулья со свидетелями.

– Где деньги? – злобно спрашивает Лэндсман.

– Какие деньги?

Неправильный вопрос. Лэндсман нависает над Хмырем № 2, орет, что полиции известно об ограблении, что это серьезное преступление, что они уже слышали, как он планировал выкрасть кассу, что Эрнестина Хаскинс узнала о краже, поймала вора в мужском туалете и была за это убита.

– Я не брал деньги.

– А твой друг говорит иное.

Глаза подозреваемого ищут спасения. Кинкейд и Грауль смотрят в ответ бесстрастно.

– Ты что, дурак? – спрашивает Лэндсман. – Он тебя сдал.

– Чего?

– Он нам говорит, что ты ее убил.

– Я… чего?

Да какого хрена, думает Лэндсман. Нам что, слайды показывать? Медленно и мучительно, но Хмырь № 2 осознает ситуацию.

– Он вам так сказал?

– Так и сказал, – подтверждает Кинкейд.

– Да это он все сделал, – сердито говорит подозреваемый. – Это все он.

Ладно, думает Лэндсман, с шумом возвращаясь в коридор. Ничего страшного. Главное, что глухой худанит на глазах превратился в простой вопрос «или-или». Теперь нет ничего лучше, чем посадить Хмырей № 1 и № 2 в одну клетку.

Но, свернув в аквариум, Лэндсман натыкается на Хмыря № 1, как раз когда тот запихивает пачки зеленых за подкладку зимней куртки своего коллеги.

– ЧТО… КАКОГО ХУЯ ТЫ ТВОРИШЬ?

Молодой человек застывает, запустив руку в самые недра большой копилки.

– КАКОГО… А НУ ДАЛ СЮДА! – шипит Лэндсман, хватает парня за руку и вышвыривает в коридор.

Куртка полна пятерок, десяток и двадцаток; остальные деньги в карманах пиджака Хмыря № 1. Он робко смотрит на Лэндсмана, когда на крики прибегают Грауль и Кинкейд.

Лэндсман в изумлении качает головой.

– Пока мы беседуем с тем, этот шизик сидит тут на диване и прячет деньги в куртку того парня. Я вхожу – а он тут, сука, деньги за подкладку пихает…

– Прямо сейчас? – спрашивает Кинкейд.

– Ага, я вхожу – а он пихает туда деньги.

– Охренеть.

– Да уж, – впервые за ночь смеется Лэндсман. – Прикиньте?

Через несколько часов, когда виновный уже во всем признался в своей манере («Я приставил нож ей к горлу, но не резал. Она, наверное, сама дернулась»), Лэндсман сидит в главном офисе и разбирает дело, пока Грауль печатает ордер.

– Он нам столько пиздел то про того, то про другого, – обращается сержант к Кинкейду. – Надо было сразу смекнуть.

Может и так, а может отсюда стоит извлечь урок. Когда расследуешь убийства, подготовка, терпение и тонкость помогают не всегда; порой обычная доля ответственной честности даже мешает. Взгляните на Тома Пеллегрини, который в ночь убийства Эрнестины Хаскинс занимается тем же, чем и последние два месяца, – поисками рационального подхода к иррациональному, поисками научной точности там, где нет ничего точного. Метод Лэндсмана – это голая жесткая логика, закаленная в горниле импульсов и внезапных припадков гнева. Безумие Пеллегрини, напротив, принимает облик одержимого рационального стремления к Ответу.

Стол Пеллегрини в допофисе украшен десятком вех его одинокой донкихотской кампании. Пособия по новым техникам допроса, выжимки интервью с профессорами и частными компаниями, которые специализируются на планировании уголовных допросов, книжки в мягких обложках о подсознательных посланиях и языке тела, даже несколько отчетов со встречи с экстрасенсом, которую Пеллегрини организовал в надежде, что сверхъестественные следственные методы помогут лучше обычных стратегий, – все это теперь присоединилось к вороху других бумаг в папке Латонии Уоллес.

Пеллегрини считает, что правда на его стороне: одного чутья недостаточно, эмоции мешают точности. Уже дважды копы загоняли Рыбника в звукоизолированные комнаты, дважды полагались на свои таланты и инстинкты и дважды тот в итоге возвращался домой в патрульной машине Центрального района. И все же без чистосердечного признания это расследование никуда не придет, знает Пеллегрини. Свидетели никогда не появятся, если вообще существуют. Место убийства так и не будет найдено. Вещдоки так и не материализуются.

В своем последнем шансе допросить Рыбника старший детектив по делу Латонии Уоллес возлагает все надежды на разум и науку. Лэндсман может расколоть еще хоть двадцать подозреваемых так же, как убийцу Эрнестины Хаскинс, – Пеллегрини это не волнует. Он читал, изучал материалы и тщательно проанализировал предыдущие допросы их главного подозреваемого. В глубине души он верит: должна же быть какая-то определенность, должен быть какой-то метод, как вытянуть признание из виновного с помощью некой алгебры, которую балтиморские детективы еще не освоили.

И все же месяц назад, когда Пеллегрини ковырялся со вторым непредумышленным огнестрелом, Лэндсман снова доказал, что для детектива осторожная рациональность часто бесполезна. Тогда сержант тоже какое-то время держался в стороне, тихо дожидался за кулисами, пока его детектив выслушивал от трех людей три разных объяснения выстрела, убившего подростка из племени ламби[80]. По словам свидетелей, они пили пиво, играли в видеоигры в гостиной. Вдруг в дверь квартиры постучали. В открытой двери показалась рука, а затем в ней появился пистолет. После чего раздался один необъяснимый выстрел.

Пеллегрини заставлял двух подростков снова и снова повторять свои версии, выискивая на их лицах подсознательные признаки обмана, как учат в руководствах по допросам. Он заметил, что один парень во время ответа стрелял глазами вправо: по учебнику выходило, что он, скорее всего, врет. Второй отодвинулся, когда Пеллегрини к нему приблизился: судя по книжке – это интроверт, свидетель, на которого нельзя давить слишком сильно.

Пеллегрини под присмотром сержанта работал над их версиями, улавливая нестыковки и толкая их к новой очевидной лжи. Терпеливая и методичная работа, которая ни к чему не привела.

После полуночи Лэндсман вдруг решил, что с него хватит. Он затащил жирного прыщавого пацана к себе в кабинет, грохнул дверью и в ярости развернулся к нему, опрокинув со стола лампу. Та разбилась о линолеум, подросток испуганно отшатнулся, ожидая града ударов, которых так и не последовало.

– ВЫ МЕНЯ УЖЕ ЗАЕБАЛИ!

Пацан в ужасе уставился в стену.

– ТЫ СЛЫШАЛ? ВЫ МЕНЯ ЗАЕБАЛИ. КТО ЕГО УБИЛ?

– Не знаю. Мы не видели…

– ТЫ ЛЖЕШЬ! НЕ СМЕЙ МНЕ ЛГАТЬ!

– Нет…

– ТВОЮ МАТЬ! Я ЖЕ ПРЕДУПРЕДИЛ!

– Не бейте меня.

Друг толстяка и третий свидетель, черный подросток из Юго-Восточных проджектов, слышал все, сидя в аквариуме. И когда Лэндсман примчался по коридору к нему для второго блицкрига, худший страх овладел пацаном. Детектив схватил его, швырнул в кабинет лейтенанта и начал орать благим матом. Все было кончено через полминуты.

Вскоре вернувшись к себе в кабинет, Лэндсман снова взялся за толстяка.

– Кончай врать. Твой приятель тебя сдал.

Тот просто кивнул, чуть ли не с облегчением.

– Я не хотел стрелять в Джимми. Пистолет сам выстрелил. Честно, он сам.

Лэндсман угрюмо улыбнулся.

– Вы лампу разбили, – сказал подросток.

– Ага, – бросил Лэндсман, уходя. – Ты только подумай.

Снаружи, в допофисе, Пеллегрини встретил сержанта улыбкой и взглядом, в котором сквозило сожаление.

– Спасибо, сержант.

Лэндсман пожал плечами и улыбнулся в ответ.

– Знаешь, – сказал Пеллегрини, – если бы не ты, я бы с ними все еще беседовал.

– Брось, Том. В конце концов, ты бы поступил так же, – ответил Лэндсман. – Ты был к этому близок.

Но Пеллегрини неуверенно промолчал. Время от времени Лэндсман учит истине, кажущейся противоречием, тревожным противовесом методичным поискам эмпирических ответов. Его урок гласит: науки, скрупулезности и точности мало. Нравится Пеллегрини или нет, но хороший детектив рано или поздно должен спустить курок.

Четверг, 22 декабря

Новогоднее поздравление в стиле балтиморского отдела убийств – пенопластовый Санта-Клаус, приклеенный скотчем к двери допофиса, чей лоб изуродован глубокой кровавой раной от выстрела в упор. Рану проделали перочинным ножичком, кровь нарисовали красным фломастером, но задумка более чем ясна: «Слышь, Санта. Это Балтимор. Ходи с оглядкой».

Ким, Линда и другие секретарши шестого этажа развесили вдоль металлических перегородок главного офиса одинокую красно-золотую мишуру, расставили картонных оленей и принесли леденцы. В северо-восточном углу офиса стоит елка, скупо украшенная в этом году, но хотя бы обошлось без цинизма, как раньше. А то несколько лет назад парочка детективов достала из папок фотографии из морга – в основном снимки мертвых наркодилеров и наемных убийц. Аккуратно поработав ножницами, детективы отделили изрешеченные тела от заднего фона и, преисполненные рождественским духом, наклеили им на плечи нарисованные крылышки. В каком-то смысле даже трогательно: такие хардкорные игроки, как Сквики Джордан и Авраам Партлоу, висели на полиуретановых ветках с совершенно ангельским видом.

Даже искренние украшения выглядят жалко и обреченно в месте, где слова «и на земле мир, в человеках благоволение»[81] не имеют никакой связи с тем, с чем приходится работать. В день рождения святого люди, расследующие убийства, явно не спасены – они застряли в обычной череде огнестрелов, ножевых и передозировок. Впрочем, группы, трудящиеся в сочельник на сменах с четырех до полуночи и с полуночи до восьми, эту важную дату хоть и не празднуют, но как минимум признают. Почему бы и нет, все-таки подобную иронию следует как-то отметить.

На прошлое Рождество не было особого беспредела – только пара огнестрелов на западной стороне. Зато два года назад разрывались все телефоны, а три года назад тоже царил настоящий ад – два бытовых убийства и серьезная перестрелка, из-за которых группа Нолана работала до самого рассвета. В то Рождество свежая смена, пришедшая пораньше, обнаружила, что ребята Нолана пали жертвой странной праздничной лихорадки и разыгрывают в главном офисе праздничные убийства.

– Сука! – кричал Нолан, наставив палец на Холлингсворта. – В прошлом году ты дарил мне то же самое… БАХ!

– Сволочь, у меня уже есть тостер, – Холлингсворт в свою очередь наставил палец на Рикера. – БАЦ!

– Ах так? – сказал Рикер и выстрелил из пальца в Нолана. – А ты в этом году снова спалил начинку!

Причем их маленькие драмы не такие уж пародийные: в легендарную рождественскую смену в начале 1970-х отец убил сына за обеденным столом из-за спора о темном и светлом мясе, воткнув разделочный нож в грудь ребенка за право первым отведать угощение.

Правда, капитан никогда не забывает организовать для ночной смены достойную закуску. И да, рождественская смена – единственная ночь в году, когда детектив может достать бутылку из стола, не боясь попасться на глаза рыщущему дежурному. Несмотря на это, все равно праздничная смена в убойном – самая депрессивная работа на свете. И надо же было случиться такому везению – трехнедельная смена Д’Аддарио заканчивается утром 25 декабря. А значит, группы Лэндсмана и Макларни будут работать в сочельник с четырех до двенадцати, группа Нолана – с полуночи, после чего рожденственским утром их сменят люди Макларни.

График никого не обрадовал, но Дэйв Браун нашел способ выкрутиться. Он всегда старается раньше других уйти в отпуск на праздники и в этом году, мечтая о домашнем уюте, планирует утром 25 декабря держаться от штаба как можно дальше – дома, с годовалой дочкой на руках. Естественно, для Дональда Уордена эта абсурдная Брауна становится очередным пунктом в списке вещей, за которые молодой детектив заслуживает оскорбления, а именно:

1. Браун так ни хрена и не продвинулся в деле Кэрол Райт – это до сих пор сомнительная смерть от наезда.

2. Он и так только что вернулся после пяти недель больничного из-за операции на ноге в Хопкинсе – якобы крайне необходимой из-за какого-то там таинственного повреждения нерва или мышечных спазмов, которые любой настоящий мужик игнорирует после второй кружки пива.

3. Его способности детектива убойного еще предстоит по-настоящему проверить.

4. Его не будет рядом, чтобы съездить в Пайксвилл за чесночными бейглами в воскресную дневную смену, так как на это время приходится Рождество.

5. Хуже того, ему хватает наглости уйти в отпуск, пока остальная группа пашет все праздники.

6. Он как бы изначально говна кусок.

Уордену с его необыкновенной памятью ни к чему записывать этот внушительный список. Он всегда в уме, чтобы при случае заново знакомить молодого человека с основными фактами его жизни.

– Браун, ты говна кусок, – объявил Уорден в лифте вечером неделю назад. – Знаешь, на сколько дней я брал больничный за все время работы?

– Да знаю я, нудный ты засранец, знаю, – повысил голос Браун. – Ты не был на больничном ни одного, сука, дня. И сказал об этом всего лишь тысячу раз, ты…

– Ни одного дня, – перебил его Уорден, улыбаясь.

– Ни одного дня, – передразнил Браун фальцетом. – Отвяжись уже от меня к хренам, а?

– Но у тебя, видите ли, ножка болит, вот и…

– Это серьезное заболевание, – завопил Браун, потеряв терпение. – Мне провели опасную для жизни операцию…

Уорден только улыбался. Он все-таки довел бедолагу, как и планировал – вообще-то довел уже несколько недель назад. Уорден стал настолько невыносим, что на следующий же день, после разговора в лифте, папка Кэрол Райт внезапным и чудесным образом вернулась из забвения картотек и заняла почетное место на столе Дэвида Брауна.

– Уорден тут не при чем, – настаивал Браун. – Меня это дело уже много месяцев не отпускает, я и так планировал к нему вернуться после выхода с больничного.

Может и так. Но теперь Уорден с другого конца комнаты отдыха с немалым удовлетворением наблюдает, как молодой детектив заново знакомится с покойной девушкой-билли на гравийной стоянке.

Браун перебирает детали, вновь привыкая к служебным отчетам, фотографиям места преступления, дальнейшим отчетам и фотографиям BPI десятка подозреваемых, которые так и не подошли. Перечитывает свидетельские показания из «Хеленс Голливуд Бар» – невнятные заявления пьяниц, с чего-то взявших, что убийца катается по улицам Балтимора на кастомизированном «лотосе». Пересматривает рапорты случайных проверок черных спортивных машин и малолитражек в южных частях города.

Все-таки нет ничего хуже убийства билли, думает Браун вопреки своим предыдущим утверждениям. Ненавижу билли: они говорят, когда не положено, лезут в следствие, заставляют тратить время на любую мелочь, которую слышали. На хер это дело, говорит он себе. Хоть сейчас подавайте наркоубийство в проджектах, где никто ни хрена не видел, мечтает он. Дайте то, над чем можно работать.

Браун заново читает разнящиеся описания подозреваемого от посетителей бара, противоречивые заявления о длине волос и стрижке, цвете глаз и всем прочем. Выкладывает фотографии всех подозреваемых и пытается разглядеть хоть что-то подходящее, но без нормального описания это безнадежно. К тому же все фотографии до жути похожие. Каждый билли таращится в камеру с выражением лица «ой, это меня что, для полиции снимают», каждый щеголяет татуировками, нечищеными зубами и настолько грязными майками, что их можно снять и поставить.

Гляньте хоть на этого типа, думает Браун, вынимая из стопки один снимок: этот билли – всем билли билли. Очевидно увлекается машинами, лохматые черные волосы с пробором посередине спускаются чуть ли не до жопы. Зубы ужасные – какой сюрприз, – и еще странные светлые брови. Боже, у него настолько отсутствующий вид, что хоть сейчас выписывай ордер на поиск наркотиков…

Опа. Светлые брови. Светлее некуда, ошалело думает Браун.

Детектив подносит снимок поближе, его взгляд скачет туда-сюда между волосами и бровями парня. Черные – светлые. Черные – светлые. Так, блин, минуточку: вот же это, на фотографии, всем на обозрение. «Как это я в первый раз пропустил?» – удивляется он, пока ищет отчет, когда-то пристеплеренный к снимку.

И пожалуйста, его имя возникло в деле после остановки на дороге в Пигтауне, отчет прислал патрульный с поста Южного отделения, куда они отправляли телетайп еще в августе. Браун находит тот отчет и сразу же вспоминает: парень водил черный «мустанг» с панорамным люком. Не прям «ти-топ» и не прям «лотос». Но где-то рядом. У «мустангов» бывают качественные шины и низкая посадка – что и описал патрульный. Но в первый раз Браун не обратил на это внимания. Коп недвусмысленно заявил, что у водителя темные волосы, а все свидетели сходились в одном: спутник Кэрол Райт был блондином. Только неделю назад, заново достав папку, Браун потрудился попросить отдел фотографий прислать снимки даже самых маловероятных подозреваемых вроде этого. И только сейчас заметил брови другого цвета.

– Дональд, ты только посмотри.

Уорден подходит, ожидая услышать какую-нибудь глупость.

– Это снимок, сделанный при аресте через пару недель после моего убийства. Посмотри на брови.

Детектив приглядывается к снимку – и у него самого брови ползут вверх. На хрена блондину-билли красится в черный? Наоборот – это еще понятно, но из блондина в брюнета? Часто ли так делают?

Неплохо подмечено, признает про себя Уорден. Чертовски неплохо.

Учитывая отсрочку в четыре месяца, надежд на вещдоки маловато, и Браун с Уорденом возвращаются на улицы ради этого дела только после праздников. Но когда январским утром они заберут Джимми Ли Шраута из дома его подружки в Пигтауне, его волосы уже будут рыжими, а вести себя он будет так, словно ждал их с августа. Помятый «мустанг», найденный в тот же день перед домом подружки, отгонят в гараж в Фоллсуэе, где Уорден дожидается криминалиста. Поставив автомобиль на домкрат, они вместе начинают ковырять мусор, прилипший ко дну, и в первые минут десять находят только грязь, бумажки и листья, пока специалист не фыркает, что, мол, после стольких месяцев найти что-нибудь уже невозможно.

– Ну, – отвечает Уорден, стягивая с передней оси тонкую прядь, – а это тогда как назовем?

– Чтоб меня.

Уорден аккуратно снимает ее, трижды обмотавшую металл. Наконец у него в руке оказывается прядь длинных рыжеватых волос.

– А какого цвета у нее были волосы? – спрашивает криминалист.

– Рыжие, – отвечает Уорден. – У нее были рыжие волосы.

В тот же день Джимми Ли Шраут будет ждать детективов в большой допросной, а когда ожидание затянется, заснет. Позже ему покажут фотографию Кэрол Райт, и он заявит Брауну и Уордену, что помнит, как подобрал ее на Хановер-стрит. Еще он помнит, что она встречалась с кем-то в Южном КПЗ, а затем он отвез ее в бар в Феллс-Пойнте. Да, «Хелен», так он назывался. Они немного выпили, она танцевала. Потом он предложил отвезти ее домой, но вместо этого она попросила подбросить до той стоянки в Южном Балтиморе, где курила его травку. Ему уже хотелось домой и лечь спать, о чем он ей и сказал. Тогда она разозлилась и выскочила из машины, после чего он заснул прямо за рулем. Вскоре он проснулся и уехал.

– Джимми, ее переехали на той же стоянке.

– Это не я.

– Джимми, это ты ее переехал.

– Я выпил. Я не помню.

Затем, на втором допросе, Джимми Шраут признается, что помнит, как подскочил на кочке при выезде с гравийной стоянки. Он решил, что наехал на бордюр или что-то в этом роде.

– Джимми, на той стоянке нет бордюров.

– Я не помню, – настаивает он.

Брауна интересует одна конкретная деталь.

– Ты потом находил в машине одну сандалию?

– Сандалию?

– Да, такую летнюю, женскую.

– Ага, пару недель спустя. Было что-то такое. Я подумал, это вещь моей девушки, и выкинул.

В конце концов, не получится предъявить ничего лучше непредумышленного наезда, то есть не больше двух-трех лет тюремного заключения. Заковыка с убийством в результате наезда та же, что и при поджогах: без свидетелей ни одного присяжного не убедить, что убитый – не жертва случайности.

Это понимают и Уорден, и Браун, но история Шраута все-таки проясняет многое из того что на самом деле произошло на стоянке. Это не Шраут хотел домой, а Кэрол Райт. Это она хотела уйти, а Шраут разозлился. Все-таки она ездила с ним по всему Балтимору и курила его траву, а теперь вдруг динамит. Они поссорились, она рассердилась или, может, испугалась; так или иначе, Браун и Уорден не представляют, чтобы Кэрол Райт по своей воле вышла из машины на гравийную стоянку в одной сандалии. Никаких сомнений: она уходила в спешке.

Все это в будущем, но сегодня, когда Дэйв Браун замечает крашеные волосы на снимке Джимми Ли Шраута, преступление уже раскрыто, причем раскрыто как убийство – это не случайный наезд, это не отсрочка медэксперта. Браун в полном праве гордиться собой: пусть прокуроры или присяжные говорят потом что угодно, сегодня смерть Кэрол Райт зарегистрирована как преступление. Черные волосы, светлые брови – дело закрыто.

И закрыто не только оно. Через несколько часов после того, как Браун показывает Уордену фотографию и обращает внимание на цвет волос, тот наблюдает, как детектив наводит порядок на столе и идет к вешалке в комнате отдыха.

– Сержант, – обращается Браун к Макларни, сидящему через проход от Уордена, – если я больше ни для чего не нужен, я отправляюсь в отпуск.

– Да, гуляй, Дэйв, – дает добро Макларни.

– Дональд, – говорит Браун старшему детективу, – с праздниками.

– И тебя, Дэвид, – отвечает Уорден. – Счастливого Рождества тебе и всем твоим.

Браун замирает, точно вкопанный. Дэвид? Не Браун? Да еще и счастливого Рождества? Не «С праздничком, кусок говна»? И даже не «Хорошо отдохнуть, мудила никчемный»?

– И все? – поворачивается он обратно к Уордену. – «Счастливого Рождества, Дэвид»? Не будешь доебываться? Когда я уходил в прошлом месяце, услышал «Счастливого Дня благодарения, говна кусок».

– Счастливого Рождества, Дэвид, – повторяет Уорден.

Браун качает головой, а Макларни смеется.

– Не, если хочешь, чтобы я назвал тебя куском говна, – говорит Уорден, – я, конечно, назову, мне несложно.

– Да нет. Просто удивился.

– Ах удивился, – улыбается Уорден. – В таком случае гони четвертак.

– Ты вечно даешь ему четвертаки, – говорит Макларни. – Почему Уорден вечно стреляет у тебя четвертаки?

Браун пожимает плечами.

– А ты не знаешь? – спрашивает Уорден.

– Не имею ни малейшего понятия, – отвечает Браун, бросая монету старшему детективу. – Это же Дональд Уорден. Он хочет четвертак – я даю четвертак.

Уорден странно улыбается из-за этого внезапного пробела в знаниях Брауна.

– Ну, – интересуется Браун, глядя на него, – есть особая причина?

Все еще с улыбкой Уорден поднимает новое подношение, зажав между большим и указательным пальцами так, что монета бликует под флуоресцентными лампами.

– Это двадцать пять центов, – говорит он.

– Да. И что?

– Сколько я уже в по-оли-иции? – спрашивает Уорден, по-хэмпденски растягивая слова.

И Дэйв Браун наконец понимает. Двадцать пять центов – двадцать пять лет. Маленькое символическое признание заслуг.

– Скоро, – улыбается Уорден, – мне придется просить еще пять центов.

Браун тоже улыбается, уловив логику. Он узнал то, о чем даже не задумывался, ответ на вопрос, который не приходил ему в голову. Уорден просит четвертак – ты даешь четвертак. Он же, мать его, Здоровяк, последний прирожденный детектив в Америке.

– На, Браун, – Уорден бросает монету обратно. – С Рождеством тебя.

Дэйв стоит посреди комнаты отдыха с монетой в правой руке, на лице отражается недоумение.

– Тебе надо четвертак, Дональд, ты и бери, – говорит он, бросая обратно. Уорден ловит и тем же движением перекидывает назад.

– Не надо мне от тебя денег. Не сегодня.

– Да бери.

– Дэвид, – говорит Уорден, утомляясь, – оставь ты себе сраный четвертак. Счастливого Рождества тебе и всем твоим, увидимся после праздников.

Браун странно смотрит на Уордена, словно все содержимое его головы переставили, как мебель. На пороге он мешкает, ожидая бог знает чего.

– Чего ты там телишься? – спрашивает Уорден.

– Да ничего, – наконец отвечает Браун. – Счастливого Рождества, Дональд.

Он выходит свободным человеком – все долги списаны, а взносы уплачены.

Пятница, 23 декабря

Том Пеллегрини сидит, словно Ахав, за углом стола для совещаний в кабинете полковника и таращится на своего белого кита.

Напротив, как ему кажется, сидит тот, кто зарезал Латонию Уоллес, хотя Рыбник не похож на детоубийцу – да и никогда не был похож. Стареющий торговец – собирательный образ Западного Балтимора; его скучный темный пиджак, мешковатые штаны и рабочие ботинки – заявление о тихой капитуляции, знакомое каждому рабочему человеку. Не так типична трубка в кармане куртки – этого Пеллегрини никогда не мог понять. Для жителя Уайтлок-стрит это эксцентричный жест, островок бунта посреди моря конформизма. У Пеллегрини уже не раз чесались руки схватить эту вонючую, тлеющую хрень и запустить куда подальше.

Сегодня он почти так и сделал.

На фоне стольких важных вопросов, которые предстоит решить, это мелочь, но для Пеллегрини теперь важны даже мелочи. Рыбнику нравится трубка – и уже только по этой причине он должен остаться без нее. Во время предыдущих допросов торговец в критические моменты просто молча затягивался, словно трубка – сама по себе ответ, и у Пеллегрини запах табака стал ассоциироваться с его невозмутимым спокойствием и безразличием. И вот, когда Рыбник тянется за кисетом уже через пять минут после того, как сел, Пеллегрини велит ему убрать трубку.

В этот раз все должно быть иначе. В этот раз старик должен поверить, что действительно побежден, что его мрачную тайну узнали раньше, чем он сам ее раскроет. Он должен забыть об остальных поездках в центр; его нужно лишить комфорта тех воспоминаний, а раз трубка – их часть, то нужно лишить и ее.

Изменится и все остальное, говорит себе Пеллегрини. Человек, сидящий по другую сторону стола, напротив Рыбника, – достаточное тому доказательство.

За месяцы подготовки к финальному столкновению концепция допроса как клинической науки стала для Пеллегрини религией, а компания «Интерротек Ассошиэтйс Инк.» – кастой жрецов. Он изучил как печатные пособия компании, так и ее историю успешных допросов в ходе различных военных и правительственных расследований, касавшихся безопасности, и в ходе уголовных следствий. Компания была хороша; так отзывались в сотрудничавших с ней департаментах полиции, когда он обращался к ним за рекомендациями. Сами сотрудники называли себя «специалистами, консультантами и издателями, посвятившими себя исследованиям, развитию и совершенствованию искусства допроса». Громко сказано, конечно, но Пеллегрини утверждал, что в деле Латонии Уоллес, как ни в каком другом, на первом месте стоит качество и точность этого последнего допроса.

На основе этого аргумента Пеллегрини грамотно составил служебный запрос о специалисте из компании, причем постарался сделать ударение на ее репутации, а не на мысли, будто балтиморскому отделу не хватает профессионализма. Сотрудничество с компанией стоило порядка тысячи долларов за выходные, и для такого нищего департамента, как балтиморский, – где в бюджет не закладывались деньги даже для оплаты уличных информаторов, не то что для сторонних подрядчиков, – просьба Пеллегрини была из ряда вон.

Лэндсман его, конечно, поддержал. Не из-за большой веры в науку, а просто потому, что Пеллегрини – старший следователь. Это его убийство, это он разрабатывал подозреваемого десять месяцев. На взгляд Лэндсмана, тут и говорить не о чем: его детектив имеет право действовать так, как сочтет нужным.

Капитан тоже проголосовал в пользу предложения, и записка Пеллегрини поднималась от золотой ленточки к золотой до самого восьмого этажа, где встретила на удивление слабое сопротивление. Дело Латонии Уоллес больше любого другого в этом году стало для всего департамента настоящим крестовым походом, и, похоже, в этом редком случае начальники испытывали те же чувства, что и детективы.

Деньги выделили. С «Интерротеком» связались, назначили дату. И неделю назад, и вчера Пеллегрини посещал Рыбника на Уайтлок-стрит, напомнив подозреваемому, что с ним может понадобиться переговорить еще раз в пятницу, и намекнув, что его сотрудничество обязательно.

И вот они начинают.

– Вы понимаете, почему вы здесь, – говорит человек по другую сторону стола. Его слова тихие, но жесткие, а голос каким-то образом умудряется передать противоречивые эмоции в каждом слоге: здесь гнев и сочувствие, неисчерпаемое терпение и неистовый порыв.

По мнению Пеллегрини, Гленн Фостер обладает настоящим талантом к ведению допросов, и детектив со спокойной душой дает ему возглавить атаку. Фостера, вице-президента «Интерротека» и признанного эксперта в ремесле допроса, преподнесли Пеллегрини чуть ли не как панацею – мастера, который работал с полицией на восемнадцати уголовных расследованиях и давал результат каждый раз. Его приглашал Пентагон для щекотливых допросов в связи с безопасностью; его расхваливали на все лады опытные прокуроры и детективы, работавшие с «Интерротеком».

Помимо наемного сотрудника Пеллегрини может рассчитывать и на новый рычаг давления. Теперь у него есть смола и обугленные опилки – практически полное совпадение пятен на штанах девочки с мусором из сгоревшего магазина Рыбника на Уайтлок-стрит. Это улика, и она лучше тех, что были в первых двух допросах.

С другой стороны, попытка Пеллегрини назвать магазин единственным логичным источником следов горения оказалась тщетной. Компьютерная проверка вызовов на поджоги и пожары в Резервуар-Хилле за последние несколько лет, которую он запросил два месяца назад, выдала около сотни адресов. Теперь, спустя столько времени после убийства, у Пеллегрини не было никакой возможности исключить многие точки или хотя бы проверить, какие из сгоревших зданий оставались таковыми в феврале. Одни отремонтировали; другие годами стояли заброшенными; третьи – небольшие постройки или части построек, где на пожары никого не вызывали, – могли даже не попасть в распечатку. Нет, в этом допросе рычагом давления был только химический анализ и больше ничего. И все же правильный рычаг может перевернуть землю.

Когда запрос о проведении допросной экспертизы был одобрен, Пеллегрини дал себе зарок: если провалится и эта встреча, он наконец закроет папку, зная, что сделал все мыслимое и немыслимое. Сказал себе, что не будет повторных обвинений, что он оставит это сволочное дело в ящике стола и вернется в ротацию – в этот раз по-настоящему, – и будет трудиться над убийствами. Больше никаких Теодоров Джонсонов. Больше никаких Барни Ирли. Он сказал это и себе, и Лэндсману, но все же был настроен оптимистичнее, чем показывал: на самом деле ему не верилось, что этот финальный натиск на Рыбника ни к чему не приведет. С ними опытный мастер допроса – человек, который преподает криминологию в университетах и читает лекции в полицейских академиях по всему миру. У них есть химический анализ. И после стольких месяцев у них по-прежнему есть подозреваемый, который знал жертву, провалил проверку на детекторе лжи, не предоставил алиби, подходит под психологический профиль убийцы от ФБР, имеет историю сексуальных преступлений и явно готов терпеть жесткое и продолжительное расследование. В этот раз, верил Пеллегрини, они могут победить. Он может победить.

Пеллегрини со своего места слушает, как Фостер кружит, словно расчетливый хищник, и выискивает слабости.

– Слушайте меня, – говорит Фостер.

– Хм-м-м, – поднимает глаза Рыбник.

– Вы понимаете, почему вы здесь?

– Вы меня сюда привезли.

– Но вы понимаете, почему, так?

Рыбник молчит.

– Почему вы здесь? – спрашивает Фостер.

– Из-за девочки, – отвечает Рыбник, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Из-за девочки, – повторяет Фостер.

– Ну да, – говорит после паузы Рыбник.

– Назовите ее имя.

Рыбник смотрит через стол.

– Назовите ее имя.

– Ее имя? – спрашивает Рыбник, явно нервничая.

– Вы знаете ее имя.

– Латония, – торговец произносит имя так, словно это уже и есть признание. И с каждым ответом Пеллегрини чувствует, как Рыбник понемногу теряет контроль. А Фостер хорош, думает детектив. Чертовски хорош. Например, заставить назвать имя девочки: какая техника сможет лучше вытащить такого интроверта, как старый торговец, из панциря?

Фостер, родившийся и выросший в глубинке Библейского пояса[82], пришел в правоохранительные органы после службы баптистским проповедником – и это оставило след на его стиле и подаче. В один момент его голос мог быть грубым инструментом, полным обвинений, а в следующий – слабым шепотом, намекающий на извращенные секреты.

– Я скажу, почему я здесь, – говорит он Рыбнику. – Я здесь потому, что уже видел таких, как вы. Я таких знаю…

Рыбник слушает с любопытством.

– Я видел тысячу таких, как вы.

Пеллегрини наблюдает за подозреваемым, пытаясь считать язык его тела. Согласно теории «кинесического допроса», взгляд, направленный в стол или в пол – верный признак обмана, а сложенные на груди руки и откидывание на спинку стула намекают, что интроверт не желает подчиняться чужому контролю. Теперь все прочитанное, вся подготовка последних трех месяцев кажутся Пеллегрини актуальными как никогда – сейчас проверяется на практике вся наука разом.

– …а вы никогда не встречали таких, как я, – продолжает Фостер. – Нет, не встречали. Может, с вами уже разговаривали, но не так, как я. Я вас знаю, мистер…

Пеллегрини слушает, как старший специалист приступает к неустанному монологу, бесконечной тираде, в которой превращается из обычного смертного в невероятную фигуру всемогущего авторитета. Это стандартная прелюдия любого длительного допроса, начало монолога, в котором детектив утверждает миф о своем профессионализме. Балтиморские детективы обычно стараются заверить подозреваемого, что тот связался с реинкарнацией самого Элиота Несса[83] и что все, кому хватило глупости сидеть в этой комнате и врать в глаза детективу от бога, теперь считают дни в камере смертников. Но Пеллегрини кажется, что Фостер будто бы придает стандартной лекции драматическое напряжение.

– …я знаю о вас все…

Фостер хорош, да, но он – только одно орудие в арсенале. Оглядываясь в конференц-зале, Пеллегрини снова успокаивает себя, что бросил на последний допрос всю артиллерию.

Эту встречу, как и второй допрос Рыбника – февральский, в кабинете капитана, – тщательно срежиссировали. Снова перед подозреваемым лежат фотографии мертвой девочки. Но в этот раз Пеллегрини выложил все, что было в папке, – не только цветные снимки с места преступления, но и черно-белые, более крупного плана, с потолочной камеры на Пенн-стрит. Перед тем, кого он считает убийцей, находятся все издевательства над Латонией Уоллес до последнего: борозда на шее; тонкие и глубокие колотые раны; длинный рваный разрыв от потрошения. Фотографии были подобраны для максимального эффекта, хотя Пеллегрини знает, что такой жестокий психологический прием может сам по себе навредить любому признанию.

Выдать в допросной слишком много козырей – это риск для любого детектива, а в данном случае риск удваивается. Ведь потом адвокат может заявить не только то, что Рыбник признался лишь после потрясения ужасными фотографиями, но и то, что это не является независимым подтверждением. Ведь теперь в конференц-зале висит даже то, что детективы держали в секрете в феврале: странгуляционная борозда, разрыв вагины. Даже если Рыбник сломается и расскажет об убийстве девочки, нельзя доказать без обоснованного сомнения, что это чистосердечное признание – если только в нем не будет каких-то дополнительных деталей, которые могут быть независимо подтверждены.

Пеллегрини все это знает, но фотографии, тем не менее, приколоты к доскам, один глянцевый ужас за другим, обращенные прямо к торговцу, и каждая устрашающе взывает к его совести. Повторных допросов уже не будет, решил детектив, незачем приберегать последние тайны убийства.

В середине одной из досок Пеллегрини вывесил свои козыри. Первым идет химический анализ обугленных смолы и опилок со штанов девочки и из магазина Рыбника. Каждый образец представлен в виде гистограммы, и они удивительно похожи. Анализ, подготовленный трасологической лабораторией Бюро алкоголя, табака и огнестрельного оружия (ATF), – очень кропотливая работа, причем дело было поручено опытному аналитику. Если Пеллегрини понадобится мгновенная экспертиза, то специалист ждет за дверью, готовый к бою. Как и Джей Лэндсман, и Тим Дури – старший прокурор из отдела насильственных преступлений, который оценит результаты допроса и примет окончательное решение, предъявлять обвинение или нет.

Над гистограммами Пеллегрини прикрепил синюю карту зонирования Резервуар-Хилла, где выделены желтым приблизительно сто зданий – места возгораний за прошедшие пять лет. Но только магазин Рыбника на Уайтлок-стрит отмечен темно-оранжевым. Карта во всех смыслях является ложью – обманом, который Пеллегрини может использовать, не опасаясь разоблачения. По правде говоря, он так и не смог вычеркнуть с карты подавляющее большинство желтых отметок; теоретически девочка могла испачкать штаны где угодно. И все же на этом допросе ничто другое правдой быть не может. На этом допросе Пеллегрини скажет Рыбнику, что химический анализ не оставил никаких сомнений: черные пятна на ее штанах – из темно-оранжевого квадратика на углу Уайтлок-стрит.

Химический анализ – столп всего расследования, – дал им как рычаг, так и Выход. Может, ты ее не убивал, скажет Фостер. Может, ты ее не трогал, не насиловал и не душил. Может, ты не потрошил ее кухонным ножом до тех пор, пока не убедился, что она мертва. Но, скажет Фостер, зато ты знаешь, кто это сделал. Знаешь, потому что она была убита во вторник вечером и оставлена на всю среду в твоем сгоревшем рыбном магазине. Она пролежала там до дождливой мглы раннего утра четверга. Она была в этом магазине – это доказывают сажа и сгоревшие опилки на штанах. Если ее убил не ты, то, может, кто-то другой: кто-то знакомый или кто-то, чье имя ты забыл, спрятал девочку в твоем магазине.

Кроме капкана химического анализа, у Пеллегрини практически ничего нет: проваленный полиграф, известные отношения с покойной, отсутствие подтверждаемого алиби. Все их дело состоит из мотива, возможности и обмана в сочетании с одинокой уликой. А финальный козырь для ключевого момента лежит глубоко в кармане пиджака Пеллегрини – последняя фотография. Но этот старый снимок даже нельзя назвать уликой; детектив сам знает, что это не более чем догадка.

Фостер все еще ведет вступительный монолог. Полчаса расписывает свой профессионализм, заодно героизирует и Пеллегрини. Специалист признает, что Рыбник уже встречался со старшим следователем по делу, но, объясняет он, Пеллегрини не оставил следствие после первых разговоров. Нет, говорит Фостер, он продолжал вас разрабатывать. Продолжал собирать улики.

Рыбник остается бесстрастным.

– То, что произойдет здесь сегодня, отличается от ваших прошлых разговоров с детективом Пеллегрини, – произносит Фостер.

Торговец слегка кивает. Странный жест, думает Пеллегрини.

– Вы уже были здесь, но не сказали правду, – говорит Фостер, покончив с формальностями и бросаясь в первую атаку. – Нам это известно.

Рыбник качает головой.

– Я же сказал, что нам это известно.

– Я ничего не знаю.

– Нет, – тихо отвечает Фостер. – Знаете.

Очень медленно и очень подробно он начинает объяснять химическое сравнение штанов девочки и образцов из магазина на Уайтлок-стрит. В нужный момент Пеллегрини достает из коричневого пакета из-под стола испачканные штаны, раскладывает на столе и показывает черные пятна возле коленей.

Рыбник не реагирует.

Фостер продолжает, указывает на фотографию мертвой девочки в переулке за Ньюингтон-авеню, подчеркивает, что черные пятна уже были на штанах, когда ее нашли.

– Теперь взгляните сюда, – он демонстрирует отчет ATF. – Эти линии обозначают состав пятен, а здесь – состав образцов, которые детектив Пеллегрини взял в вашем магазине.

Глухо. Никакой реакции.

– Видите карту? – Пеллегрини указывает на доску. – Мы проверили все здания в Резервуар-Хилле, где когда-либо были пожары, и ни в одном из них образцы не совпадают с этими пятнами.

– Ни в одном, кроме вашего, – добавляет Фостер.

Рыбник качает головой. Он не злится. Даже не оправдывается. Пеллегрини нервирует отсутствие у него реакции.

– Она была в вашем магазине и испачкала штаны, – говорит Фостер. – Испачкала штаны в вашем магазине либо до, либо сразу после убийства.

– Я об этом ничего не знаю.

– Нет, знаете, – отвечает Фостер.

Рыбник качает головой.

– Ну, а как же тогда сажа из вашего магазина попала на ее штаны?

– Этого не может быть. Я не знаю, как так вышло.

Почему-то никак не получается достучаться. Они возвращаются к картинкам, второй раз объясняют то же самое другими словами. Фостер достаточно медленно проводит торговца через все это, чтобы их логика была ясна.

– Посмотрите на эти линии, – он вновь показывает отчет ATF. – Они совершенно одинаковы. Как вы это объясните?

– Я не могу… Не знаю.

– Знаете, – говорит Фостер. – Не лгите мне.

– Я не лгу.

– Тогда как вы это объясните?

Рыбник пожимает плечами.

– Может быть, – преполагает Фостер, – может быть, вы ее не убивали. Но, возможно, вы знаете, кто это сделал. Может, вы разрешили кому-то другому спрятать ее у вас в магазине. Вы это от нас скрываете?

Рыбник поднимает глаза от пола.

– Может, кто-то другой попросил разрешения оставить кое-что у вас в магазине, и вы даже не знали что именно, – нащупывает брешь Фостер. – Должно же быть какое-то объяснение тому, что Латония была в вашем магазине.

Рыбник качает головой, сначала слабо, потом решительно. Отодвигается на стуле, сложив руки на груди. Не клюнул.

– Она не могла находиться в моем магазине.

– Но она была там. Ее принес кто-то другой?

Рыбник колеблется.

– Как его зовут?

– Нет. Никто ее туда не приносил.

– Ну, она там была. Так сказано в отчете.

– Нет, – говорит Рыбник.

Тупик. Фостер инстинктивно уходит от конфронтации, и детективы приступают к обычному взятию показаний. Пеллегрини, в частности, пытается найти хоть малейший намек на алиби и заново задает все дежурные вопросы. Медленно и мучительно они вытягивают все те же ответы – о его отношениях с Латонией, о его мутном алиби, о его отношениях с женщинами, – и впервые за десять месяцев Рыбник начинает проявлять нетерпение. Как вдруг меняется ответ на один вопрос.

– Когда вы в последний раз видели Латонию? – спрашивает Пеллегрини, наверное, уже в десятый раз.

– Когда я ее видел в последний раз?

– Перед убийством.

– В воскресенье. Она приходила в магазин.

– В воскресенье? – удивленно переспрашивает Пеллегрини.

Рыбник кивает.

– В воскресенье перед исчезновением?

Он снова кивает.

Вот и брешь в стене. Во время предыдущих допросов он божился, что не видел Латонию в течение двух недель до убийства, и Пеллегрини так и не нашел свидетелей, способных это безоговорочно опровергнуть. А теперь Рыбник сам говорит, что девочка была в его лавке за два дня до убийства – и всего через несколько дней после пожара, уничтожившего магазин на Уайтлок-стрит.

– Зачем она приходила?

– Она приходила спросить, не может ли чем-то помочь после пожара.

Пеллегрини гадает. Рыбник врет, чтобы компенсировать химические улики, думая, что предыдущий визит в сгоревший магазин объяснит пятна на штагах? Или он врал на прошлых допросах, когда дистанцировался от любых контактов с мертвой девочкой? Говорит ли он правду сейчас, забыв о прошлых ответах? Он в замешательстве? Неужели он вспомнил об этом впервые?

– Когда мы разговаривали с вами раньше, вы утверждали, что не видели Латонию в течение двух недель до ее исчезновения, – начинает Пеллегрини. – Теперь вы говорите, что видели ее в воскресенье?

– Две недели?

– Вы сказали тогда, что не видели ее две недели.

Рыбник качает головой.

– Вы сами повторяли одно и то же каждый раз. У нас все записано.

– Не помню.

Что-то происходит. Медленно, аккуратно Фостер подводит торговца к краю пропасти – обратно к отчету ATF и упрямой логике химических образцов.

– Если не вы принесли ее в магазин, – спрашивает следователь, – кто тогда?

Рыбник качает головой. Пеллегрини бросает взгляд на часы и понимает, что они здесь уже пять часов. А время имеет значение: признание, полученное в пределах шести-семи часов, обладает куда большей доказательной силой, чем полученное через десять-двенадцать часов допроса.

Сейчас или никогда, думает Пеллегрини, вынимая последний козырь из рукава. Из кармана его пиждака появляется фотография девочки с Монпелье-стрит – как две капли воды похожая на Латонию, но пропавшая в конце 1970-х. Он приберег копию снимка из архива газеты, найденную несколько месяцев назад; приберег как раз для этого момента.

– Скажите, – говорит Пеллегрини, протягивая старый снимок подозреваемому, – вы знаете, кто это?

Уже находясь в некотором расстройстве из-за вопросов Фостера, Рыбник смотрит на фотографию – и вдруг его оборона словно рушится. Пеллегрини наблюдает, как старик покачнулся вперед: уронил голову, схватился руками за край конференц-стола.

– Вы знаете эту девочку?

– Да, – тихо отвечает Рыбник. – Я ее знаю.

Он кивает с нескрываемой болью на лице. Он разваливается на части у них на глазах – тот, кто на каждой предыдущей встрече был тверд как кремень. Теперь он стоит на краю обрыва и заглядывает в пропасть, готовый прыгнуть.

– Откуда вы ее знаете?

Рыбник мгновение колеблется, его руки все еще сжимают край стола.

– Откуда вы ее знаете?

Внезапно этот момент проходит, и шок, вызванный старой фотографией, исчезает. Рыбник выпрямляется, скрещивая руки на груди, и всего на миг встречается взглядом с Пеллегрини, в котором безошибочно читается угроза. Если хотите меня взять, вам понадобится что-то покруче, словно говорит его взгляд. Если хотите меня взять, вам придется пойти до самого конца.

– Я подумал, – наконец отвечает он, – вы показываете фотографию Латонии.

Ни хрена, думает Пеллегрини. Следователи переглядываются, и Фостер бросается в очередную атаку – теперь он шепчет, зависнув в паре сантиметров от лица торговца.

– Слушай меня. Ты меня слушаешь? – спрашивает Фостер. – Сейчас я скажу тебе правду. Скажу все, что знаю…

Рыбник пристально смотрит в ответ.

– Я уже видел таких, как ты, – видел много-много раз. Я знаю, что ты за человек; мы все знаем, что ты за человек. Тебя знает Том. Тебя здесь знают все, потому что таких уже видели не раз. Тебе нравятся маленькие девочки – а им нравишься ты, верно? И все хорошо, пока они молчат об этом, тогда у тебя нет проблем…

Пеллегрини ошарашенно смотрит на подозреваемого. Рыбник медленно кивает, словно соглашаясь.

– Но у тебя есть одно правило, да? У тебя есть одно правило, которому нужно следовать, правило, которому нужно подчиняться, и мы оба знаем, что это за правило, да?

И Рыбник снова кивает.

– Если заплачет – умрет, – произносит четко Фостер. – Если заплачет – умрет.

Рыбник молчит.

– Это твое единственное правило, да? Если они заплачут, то умрут. Они тебе очень нравятся, и тебе нравится, когда им нравишься ты, но если они заплачут – умрут. Так вышло с Латонией, так вышло и вот с этой девочкой, – Фостер указывает на старую фотографию. – Она заплакала и умерла.

Пеллегрини кажется, что проходит вечность, прежде чем подозреваемый приходит в себя, прекращает кивать и наконец отвечает. И отвечает он категорично и непоколебимо.

– Нет, – твердо заявляет он. – Я не трогал Латонию.

Сталь в его голосе вынуждает Пеллегрини признаться самому себе: все пропало. Они его потеряли. И ведь подошли так близко, Пеллегрини это знал. Методы, таланты и секреты Фостера действовали, их план был тщательно продуман и приведен в исполнение, но в сухом остатке они имеют то, что имеют. Теперь Пеллегрини понимает: не существует панацеи, не существует тайной науки, которую предстоит изучить. В конце концов, Ответ – это всегда вещдоки, только и всего.

Фостер еще перед началом допроса уговаривал Тима Дури предъявить обвинение на основании одного только отчета ATF, доказывая, что тогда Рыбник будет более склонен сознаться. Возможно и так – но что, если он так и не сознается? Что тогда делать с обвинением? Отклонить до обвинительного акта? Приостановить? Это знаковое дело, такое не хочется проиграть ни одному прокурору. Нет, ответил Дури, обвиним, когда будут доказательства. Фостер смирился, но и Пеллегрини, и Лэндсмана встревожил уже сам вопрос; это был первый звоночек, что их специалист не ходит по воде. Теперь Дури с Лэндсманом мечутся перед конференц-залом, периодически поглядывая на часы. Шесть часов – а допрос все еще идет.

– Эй, Джей, – прерывает тишину прокурор. – Уже перевалило за шесть. Я побуду еще часок, но потом не знаю, что можно сделать, даже если он расколется.

Лэндсман кивает, затем подходит к двери и прислушивается к голосам. По долгим паузам он понимает, что дело плохо.

После семи часов допроса Пеллегрини и Фостер выходят перекурить на двадцать минут. Дури берет пальто, велев детективу звонить ему домой, если что-то получится, и Пеллегрини провожает его к лифту.

В конференц-зале двух главных следователей сменяют Лэндсман с аналитиком ATF, пытаясь продолжить начатое.

– Такой вопрос, – говорит Лэндсман.

– Какой?

– Ты в Бога веришь?

– Верю ли я в Бога? – переспрашивает Рыбник.

– Ага. Не в том смысле, религиозен ты или нет. Просто веришь, что Бог есть?

– О да. Я верю, что Бог есть.

– Ага, – произносит Лэндсман. – Вот и я верю.

Рыбник кивает.

– Как ты думаешь, что Бог сделает с тем, кто убил Латонию?

Лэндсман действует вслепую, да и Рыбник уже стал ветераном допросов, так что эта уловка для него вялая и прозрачная.

– Не знаю, – отвечает он.

– Как ты думаешь, убийца верит, что Бог накажет его за то, что он сотворил с девочкой?

– Не знаю, – холодно говорит Рыбник. – Его и спросите.

Когда Пеллегрини и Фостер возвращаются в конференц-зал, Лэндсман все еще задает вопросы наобум. Но напряжение, накалившееся в первые шесть часов, уже полностью развеялось. Пеллегрини раздражает, что Лэндсман затягивается сигаретой; что хуже, Рыбник снова курит трубку.

Тем не менее, они работают до самого вечера – четырнадцать часов в целом, – давя на подозреваемого дольше и упорнее, чем позволило бы большинство судей. Они и сами это понимают, но от бессилия, от злобы, от знания, что других шансов не будет, продолжают. Когда допрос наконец упирается в тупик, Рыбника отправляют сначала в аквариум, потом – за стол в офисе, где он пустыми глазами уставился на экран телевизора, дожидаясь, когда его вернет на Уайтлок-стрит патрульная машина Центрального района.

– Вы смотрите? – обращается он к Говарду Корбину. Тот поднимает глаза и видит на экране ситком.

– Нет.

– Тогда ничего, если я переключу? – спрашивает торговец.

– Конечно, – говорит Корбин. – Пожалуйста.

Корбин нормально относится к подозреваемому; так было всегда. За долгие месяцы работы над делом Латонии Уоллес пожилой детектив не поверил, что старик имеет отношение к убийству. Как и Эдди Браун – даже Лэндсман какое-то время разделял их сомнения. Рыбник был навязчивой идеей только одного Пеллегрини.

– Нормально, если я закурю трубку? – спрашивает торговец.

– Я не против, – отвечает Корбин и поворачивается к Джеку Бэррику в другом конце офиса. – Сержант, ты не против, если он закурит?

– Да не, – говорит Бэррик. – Мне по барабану.

У Тома Пеллегрини и Рыбника нет финальной сцены, нет последних слов или прощальных крупных планов. Победив, детектив может быть весел и любезен, даже великодушен; проиграв, он из кожи вон лезет, лишь бы убедить себя, что подозреваемого не существует. Долгий день кончается разными сценами в разных комнатах. В одной человек празднует свою свободу, переключая каналы на телевизоре и набивая трубку дешевым табаком. В другой детектив убирает подальше со стола объемную папку с закладками, берет пистолет, чемодан и пальто и тяжело ступает в коридор, который ведет только в лифт и на темную городскую улицу.

Суббота, 31 декабря

Ты принадлежишь им.

Ты стал их собственностью уже в тот момент, когда мысль только-только пришла тебе на ум. Ты в это не веришь – да даже не задумываешься. Ты был уверен, что тебя никогда не поймают, уверен, что можешь пролить кровь дважды и тебе все сойдет с рук. Но лучше бы ты поберег нервы, лучше бы сам позвонил 911. Ведь ты с самого начала был подарком.

Но эй, на тот момент это казалось хорошей идеей, да? Ты заманил Ронни в дальнюю спальню и воткнул в него как следует кухонный нож раз десять, прежде чем он успел сообразить, что к чему. Ронни чуток покричал, но его брат ни хрена не слышал – так громко орал бумбокс в соседней спальне. Да, Ронни был весь в твоем распоряжении, и, выйдя в коридор, ты направился к другой спальне, решив, что и брат Ронни ничего другого не заслуживает. Когда ты вошел к нему, парень еще был в постели и посмотрел на нож так, словно не понимал, зачем он.

В общем, ты разобрался с обоими. И с Ронни, и с братом Ронни, а это значит, что пакет твой. Да, ты отбил его по старинке, убив за него, и теперь уже должен быть за дверью и на полтути через Пимлико, чтобы дома наконец выкурить тяжело завоеванное.

Но нет, ты все еще здесь, таращишься на смертоносную руку. Ты облажался – сильно порезался, когда из Ронни уходила жизнь, а нож стал скользким. Ты всадил нож в него, но рука соскользнула с рукояти, и лезвие глубоко вошло в твою ладонь. И теперь, когда ты уже должен быть подальше и репетировать ту самую речь «ниче не знаю», ты торчишь тут, в доме, полном трупов, и ждешь, когда остановится кровь.

Ты пытаешься промыть рану холодной водой в ванной. Но это не очень-то помогает, только замедляет кровотечение. Пытаешься замотать руку полотенцем, но оно превращается в мокрую алую тряпку, которую ты кидаешь на пол. Идешь в гостиную, заляпав красным стену возле лестницы, перила и выключатель. Потом заматываешь правую ладонь рукавом толстовки, накидываешь зимнюю куртку и бежишь.

Всю дорогу до дома твоей подружки пульсация в руке говорит, что выбора нет, что ты просто-напросто истечешь кровью, если не рискнешь. Ты прячешь пакет и даже переодеваешься, а кровь так и продолжает идти. Оказавшись на Западной Бельведер еще до рассвета, ты бежишь к больнице, сочиняя историю на ходу.

Но это неважно. Ты уже принадлежишь им, дружок.

Ты этого не знаешь, но ты уже принадлежал им, когда рано утром в пятницу они сменяют полуночников – только-только начало светать в последний день этого проклятого года. Они еще не успели заварить кофе, как зазвонил телефон, и пожилой седовласый полицейский записал подробности на использованной карточке ломбарда. Двойное, сообщил диспетчер, и они решили поехать в Пимлико втроем, чтобы поглядеть на твою работу.

Для бледного темноволосого итальянца, самого молодого из них, ты – благословение. Он осматривает твое место преступления так, как хотел бы осмотреть другое: проходит по всем кровавым следам и берет образцы в каждой комнате; не торопится с телами, после чего каждое заворачивают в простыню, чтобы сохранить трасологические улики. Словом, обрабатывает место преступления так, будто оно последнее на земле, будто это не братья Фуллард, а реальные жертвы. Он снова голоден, дружок, и его ломает без раскрытого дела так же, как тебя – без кокаина.

Ты станешь добычей и для второго – большого, словно медведь, с белыми волосами и голубыми глазами. Он вызывается младшим следователем, помогает на месте, после чего уходит опрашивать людей. Он счастлив работать над убийствами, доволен, что вернулся по делу на Северо-Запад. Здоровяк начал этот год в яме, а затем выкарабкался наружу, так что не повезло тебе подвернуться ему под руку.

И не забывай сержанта, хохмача в кожанке, не знавшего провалов с самого конца октября. Он носится по месту убийства, оценивает твои деяния и складывает первые детальки твоей печальной головоломки. Для него это личное – он говорит, что его группа ни за какие коврижки не закончит год с двойным висяком.

Таков утренний итог, дружок: эта троица уже взяла тебя за жопу – а вы еще даже не встретились лично. Они заметили твой кровавый след по пути из ванной на первый этаж. Они просят по рации патрульного Северо-Запада проверить все больницы города на недавних жертв с ножевыми ранениями и порезами. Они копают на братьев Фуллард, узнают, с кем они общались и кто общался с ними. Они тебя прижали.

Если бы ты это понимал, если бы что-то понимал в их работе, поймал бы такси до больницы в о́круге. По крайней мере, придумал бы что-нибудь поумнее, чем тот бред, что ты лепишь медсестре, стоящей за стойкой. Порезался, когда перелезал через забор, сказал ты. Одна из сеток рабицы возле средней школы рядом с Парк-Хайтс. Ну точно – перелезал и соскользнул.

Но любой же видит, что порез ни фига не от забора. Только не такой глубокий и прямой. Думаешь, прокатит? Думаешь, полицейский, который прямо сейчас подошел к сестринскому посту, поведется на такую херню?

– Лэндсман из убойного, – говорит коп дежурной сестре, глядя в твою сторону. – Этот?

Ты не паникуешь, ничего такого. Они же ни хрена не знают – ты-то проследил, чтобы оба придурка сдохли. Выкинул нож. Не оставил свидетелей. Спокуха.

– Покажи-ка руку, – просит коп в кожанке.

– Порезался об забор.

Он добрых десять секунд смотрит на твою ладонь. Затем на кровь на твоем рукаве.

– Хрена с два.

– Я не вру.

– Порезался о забор?

– Ага.

– Какой?

Ты называешь, какой. Вот лошара, думаешь ты: типа, мне не хватит ума придумать конкретный забор.

– Ага, – говорит он, глядя тебе прямо в глаза. – Я такой знаю. Поехали, поглядим.

Поглядим? На что?

– Из тебя хлещет, как из резаной свиньи, – сообщает он. – Уж надеюсь, на том заборе есть кровь, да?

Кровь на заборе? Об этом ты не подумал – и он знает, что ты не подумал.

– Нет, – слышишь ты себя. – Подождите.

Он ждет – а куда ему торопиться. Стоит в приемной Синайской больницы и наблюдает за тем, как рушится твой мирок. А затем называет тебя лживой гнидой, говорит, что и пары часов не пройдет, как они сопоставят кровавые пятна на той лестнице с кровью на твоем новеньком бинте. Об этом ты тоже не подумал, да?

– Ну ладно, я там был, – отвечаешь ты. – Но я их не убивал.

– Неужели? – удивляется коп. – А кто же тогда?

– Один ямаец.

– Имя?

А сейчас хорошо подумай, дружок. Хорошенько.

– Я не знаю, как его зовут. Но он и меня порезал. Сказал, что убьет, если я его выдам.

– Так и сказал? И когда он это сказал?

– Когда отвез меня в больницу.

– Это он тебя привез? – спрашивает коп. – Их, значит, убил, а тебя только порезал, да еще и до больницы подкинул.

– Да. Я сначала убежал, но…

Он отворачивается, спрашивая ординатора, готовы ли тебя выписать. После чего оглядывается на тебя со странной улыбкой. Если бы ты его знал, если бы ты вообще хоть что-то знал, то понял бы, что он уже над тобой смеется. Он признал в тебе кровожадного сученыша и записывает в сотню таких же этого года. Братья Фуллард, в крови и окоченевшие в утреннем свете своих спален, уже стали черными именами на лэндсмановской стороне доски.

Ты едешь в их штаб в машине с решеткой, вцепившись в свою байку и надеясь, что еще выкарабкаешься. Ты думаешь – если этот процесс можно так назвать, – что как-нибудь втюхаешь им таинственного джейка, который порезал тебе руку и отвез в Синай.

– Расскажи об этом ямайце, – просит беловласый детектив постарше, посадив тебя в одну из их допросных. – Как его зовут?

Он садится за стол напротив и таращится своими голубыми глазищами, словно морж.

– Я знаю только его кликуху.

– Ну? И?

И ты называешь. Настоящую кликуху настоящего джейка – чувака лет тридцати, который, как ты знаешь, живет в квартале от Фуллардов. Вот теперь ты соображаешь, дружок. Подкидываешь достаточно, чтобы показалось правдой, но недостаточно, чтобы можно было разработать.

– Эй, Том, – обращается беловласый детектив к копу помоложе, который пришел с ним. – Отойдем на секундочку.

Ты видишь их тени по ту сторону одностороннего окошка в двери, наблюдаешь, как они беседуют в коридоре перед допросной. Старый морж уходит. Ручка поворачивается и возвращается тот второй полицейский, итальянец с ручкой и бумагой.

– Я возьму у тебя показания, – начинает он. – Но перед этим мне нужно ознакомить тебя с правами…

Коп медленно говорит и пишет, давая тебе время продумать версию. Ты пришел, чтобы кайфануть с Ронни и его братом, говоришь ты. Потом они позвали ямайца, и вскоре началась ссора. Никто не заметил, как Джейк пошел на кухню за ножом. Зато ты видел, как он этим ножом зарезал Ронни, а затем и брата Ронни. Ты схватился за нож и порезался, после чего сбежал. Позже, когда ты шел домой, ямаец подъехал на машине и велел садиться. Сказал, что против тебя ничего не имеет, что тебя он не мочканет, если будешь держать рот на замке.

– Вот почему я сначала соврал про забор, – говоришь ты, глядя в пол.

– Хм-м-м, – отвечает молодой коп, все еще записывая.

Вдруг возвращается беловласый морж с черно-белой фоткой – того самого ямайца, чью кликуху ты назвал меньше десяти минут назад.

– Этот? – задает он вопрос.

Господи. Сука. Ты не веришь своим глазам.

– Он, ну?

– Нет.

– Вот же ты пиздобол, – говорит морж. – Это мужик, которого ты описал, и живет он в угловом доме, прямо как ты и сказал. Хватит ссать мне в уши.

– Нет, это не он. Это был другой, похожий на него…

– А ты думал, мы не поймем, о ком ты, да? – спрашивает он. – Но я там раньше работал. Я много лет знаю семью, о которой ты говоришь.

Ему сказали только кликуху – а он, блин, через десять минут возвращается с фоткой. Тебе не верится, но ты просто не знаешь моржа, не знаешь, что его память – это оружие. Не знаешь, иначе не сказал бы ни слова.

Через несколько месяцев, когда дело попадет в руки помощницы прокурора, глава ее судебного отдела скажет, что это верный проигрыш, сплошные косвенные улики. Это был бы твой шанс, если бы на обвинительном заключении не стояли имена Уордена, Лэндсмана и Пеллегрини. Потому что Уорден не постесняется воспользоваться связями и поговорит напрямую с главой судебного отдела, а Пеллегрини объяснит помощнице, о чем сказать на заседании. И в конце концов против тебя выйдет свидетельствовать Лэндсман, раскатав в суде Бот твоего общественного защитника в лепешку, подкрепляя каждый ответ таким количеством фактов, предположений и слухов, что в какой-то момент ты сам смотришь на своего юриста в смятении. В итоге не сыграет никакой роли, что перед судом в трасологической лаборатории испортились все образцы крови, что прокуроры не хотели браться за дело, что ты выступил сам и наврал с три короба про кровожадного ямайца. Все это не сыграет никакой роли, потому что, как только ты взял тот кухонный нож, ты уже принадлежал им. И если ты не понял этого сейчас, то еще поймешь, когда твой адвокат защелкнет кейс и велит тебе встать и проглотить двойное пожизненное от рассерженной Эльсбет Бот.

Но сейчас, прямо сейчас в этой каморке, ты все еще сопротивляешься, изо всех сил стараешься казаться само́й несчастной невинностью. Ты никого не убивал, продолжаешь утверждать ты, когда приходит с наручниками охранник из автозака, это все ямаец. Это он убил обоих, это он порезал тебе руку. По пути к лифтам ты озираешься в коридоре и офисе, смотришь на тех, кто все это с тобой делает – на беловласого, на молодого и темноволосого и на сержанта, наехавшего на тебя в больнице, – все трое стоят уверенные в себе. Ты все еще мотаешь головой, умоляешь, изо всех сил разыграешь жертву. Но что ты вообще знаешь о настоящих жертвах?

Через четыре месяца ты станешь для них вопросом в викторине. Через четыре месяца, когда им в почтовые ящики упадут написанные под кальку повестки в суд, люди, лишившие тебя свободы, взглянут на твое имя печатным шрифтом и задумаются, что это еще за хрен: Уилсон, Дэвид. Суд присяжных по шестой части. Господи, подумают они, Уилсон – это который? Ах да, двойное в Пимлико. Точно, отморозок с байкой про ямайца.

Со временем твою трагедию отправят в картотеку в административном офисе, а потом – на микропленку где-то в недрах штаба. Со временем от тебя останется только карточка 3 на 5 дюймов в досье подозреваемого, лежащая в ящике «T-Z» с десятком тысяч других. Со временем ты не будешь значить ровным счетом ничего.

Но сегодня, когда охранник проверяет твои наручники и расписывается в ведомости, ты – драгоценный трофей однодневной войны, Святой Грааль очередного крестового похода в гетто. Для детективов, провожающих тебя взглядами, ты живой результат той ревностной работы, которую не видит мир. Для них ты оправдание благородной жизни, отданной во имя пропащего дела. В эти декабрьские сумерки ты – само воплощение гордости.

Будь эта смена тихая, они бы, наверное, разъехались по домам, поужинали и спали до утра. Но теперь они не уйдут пораньше; ты убил двух человек и соврал, доказав Дональду Уордену, что он просто-таки родился, чтобы быть детективом убойного отдела. Ты стал первым шагом на долгом обратном пути Тома Пеллегрини, первой возможностью для искупления его вины. Ты стал двумя черными именами на доске Джея Лэндсмана, последними зарубками сержанта-ветерана, вновь закончившего год с лучшей раскрываемостью в своей смене.

И теперь, оформив все документы, они двинут в «Кавано», «Маркет Бар» или еще какой-нибудь кабак, где коп может запить убийство. Это канун Нового года, и они произнесут тост-другой за себя или друг за друга или за то, что еще осталось от истинного братства. Но вот за тебя они сегодня не выпьют. Ты поганый убийца – с хера ли за тебя пить? И все же тебя вспомнят. Вспомнят, как четко считали место преступления, как раскрыли твою байку в больнице, даже как нашли фотку джейка, на кого ты пытался все спихнуть, и забили тебе это в глотку. Вспомнят и увидят, как видят только детективы, что хорошая полицейская работа тоже может быть славной и красивой. Они тебя вспомнят и выпьют еще – может, рассмеются громче, когда Лэндсман расскажет про свой радар из коробки овсяных хлопьев или о напарнице Филлис Пеллегрини в «Райкерс-Айленд».

Черт, может, они даже досидят до закрытия «Кавано» и проведут остаток ночи на парковке, пересказывая военные истории, чтобы успеть протрезветь до рассвета и поехать домой, к жене, которая уже встала и накладывает макияж, и к шуму детей, которые уже носятся по дому. Домой, к запахам завтрака на кухне, в спальню с плотно задернутыми шторами и с простынями, смятой чьей-то чужой ночью. Еще одно утро, когда мир крутится без них, еще один день еще одного года, отведенный для тех, кто живет при свете дня и имеет дело с живыми.

А они спят до темноты.

Эпилог

Временные рамки этого повествования – с 1 января 1988 года по 31 декабря 1988 года – по необходимости произвольные: искусственная сетка дней, недель и месяцев, наложенная на долгую и настоящую историю человеческих жизней. Детективы из смены Гэри Д’Аддарио шли по своей общей сюжетной линии задолго до того, как началась эта книга; они идут по ней до сих пор. Имена, лица, места, дела, вердикты – это все меняется. Но ежедневное насилие в каждом крупном американском городе – постоянный задник, на фоне которого с какой-то вечной несгибаемостью трудится детектив. Кто-то переводится, кто-то уходит на пенсию, кто-то откалывается для продолжительного расследования, но по сути отдел убийств остается прежним.

Тела все еще падают. Телефон все еще орет. Мужики в офисе все еще заполняют отчеты о происшествиях и спорят из-за сверхурочных. Лейтенант все еще ежедневно подсчитывает раскрываемость. Доска все еще полна красными и черными именами. Дела размываются или целиком пропадают из памяти детектива, но сама работа каким-то чудом сохраняет особый лоск.

Каждый год балтиморский отдел убийств устраивает в зале профсоюза пожарных в Кантоне ужин, где сотня нынешних и бывших детективов едят, пьют и кутят друг с другом, празднуя и вспоминая все, что видели, делали и говорили люди, большую часть жизни расследующие убийства. Джимми Оз, Говард Корбин, Род Бранднер, Джейк Коулман – каждый год зал наполняется теми, кто не может отпустить воспоминания о самой трудной работе в их жизнях. Не все здесь великие детективы; вообще-то многие в свое время были довольно посредственными. Но даже худшие из них теперь принадлежат к особому братству, занимают особое место за то, что пожили какое-то время в самом мрачном уголке американского бытия.

Как ни странно, о делах они почти не говорят, а если и говорят, то сами убийства – не более чем декорации. Нет, рассказывают они друг о друге – о том, как шутили на местах преступлений, о том, что видели через лобовое стекло машин без опознавательных знаков; о том тупорылом полковнике или об этом легендарном несгибаемом прокуроре, о какой-нибудь длинноногой блондинке-медсестре в Хопкинсе – той, молоденькой, фанатевшей от полицейских. Кстати, а куда она потом делась?

На встрече убойного 1988 года рассказывали о Джо Сегретти, который как-то раз на месте преступления в проджекте Уодди-Корт на восточной стороне города приподнял с головы жертвы окровавленную тряпку и, заметив на ней отпечаток лица покойника, объявил это Плащаницей Уодди: «Балтиморское чудо, – заявил он напарнику. – Звони Папе Римскому».

Рассказывали об Эде Хэллигене, прошлом напарнике Терри Макларни, который однажды так нажрался, что по дороге домой уронил папку с текущим делом в залитую дождем канаву. Когда на следующее утро Макларни приехал его спасать, обнаружил, что все досьет разложено в идеальном порядке на полу гостиной Хэллигена – каждая страница медленно высыхала. И все вспоминали легендарного Джимми Озазевски – «Джимми Оза» – того еще эксцентрика, который однажды раскрыл «красный шар» и затем давал телерепортерам интервью в своем подвале, надев смокинг и попыхивая импортной трубкой.

И вспоминали тех, кого больше нет, вроде Джона Куринича, безумного украинца, который так и не научился нормально материться, называл подозреваемых «сукиными суками детей» и сетовал на свою «fuck-fuck работу». Это Джей Лэндсман и Гэри Д’Аддарио получили вызов к нему домой в округ, где нашли аккуратно лежащие на столе значок и кобуру. Сам Куринич был в ванной, стоял на коленях, свесившись над краем: под ногами – сложенный вдвое коврик, кровь сочится в сток. Самоубийство детектива – чистое и методичное: Лэндсману осталось только включить воду, чтобы смыть кровь, и найти пулю.

– Да пошел он, – сказал Д’Аддарио, когда Лэндсман начал терять над собой контроль. – Он знал, что мы его таким найдем.

Это байки из святая святых участка, последние страницы Книги Хаоса, у которой нет ни начала, ни конца. В 1988-м тридцать детективов, шестеро сержантов и двое лейтенантов написали новые истории – комедии, трагедии, мелодрамы, сатиру, – байки, которые будут рассказыть на многих будущих встречах.

Скачок раскрываемости положил конец любой значительной угрозе положению Гэри Д’Аддарио, но политические интриги 1988-го все равно оставили след. Спасая себя и своих людей, он шел на все, лишь бы умилостивить начальство. Выжимал мало сверхурочных, требовал от детективов расследовать больше убийств, написал несколько служебных записок с просьбой провести повторные расследования по нескольким делам. В основном это можно записать в необходимое и обычное зло.

Да, Д’Аддарио никогда не был близок с капитаном, но после 1988-го у обоих развеялись последние иллюзии. Д’Аддарио казалось, что капитан требовал от подчиненных беспрекословной преданности, но сам ее демонстрировать не рвался. Он намекал на нежелание отстаивать Дональда Уордена во время скандала с Ларри Янгом и не хотел защищать Д’Аддарио, когда не получалось раскрыть ни одно убийство. На взгляд лейтенанта, эта закономерность уже начинала приедаться.

Он все вытерпел: восемь лет в начальстве убойного из любого сделают знатока выживания. А в процессе он добился хорошей и даже превосходной работы от своих подчиненных. Но Д’Аддарио – человек гордый, а цена его должности наконец стала слишком высока. Однажды ночью в 1989-м, когда Д’Аддарио вызвали посреди ночи из-за полицейской стрельбы, он узнал о вакансии лейтенанта в отделе нравов – и чем дольше об этом думал, тем больше ему это нравилось. В отделе нравов график работы с девяти до пяти, личная машина, полная независимость. На той же неделе он пошел к полковнику, перевод одобрили мгновенно. Месяц спустя в отдел убийств пришел новый лейтенант смены – тоже приличный мужик, справедливый и понимающий. Но планку уже задрали. Как емко выразился один детектив: «Это не Ди».

На момент написания книги Д’Аддарио – начальник отдела нравов БПД. Один из его лучших детективов – Фред Черути, который все еще держит обиду из-за событий 1988-го, но грозится вернуться в убойный. «Эй, – говорит он с улыбкой. – Я еще молодой».

Гарри Эджертон технически остается детективом убойного, хотя по последним двум годам так сразу и не скажешь.

В начале 1989-го Эд Бернс – единственный, кого Эджертон был готов назвать своим напарником, – ненадолго вернулся в отдел убийств, закончив двухлетнее расследование ФБР наркоорганизации Уоррена Бордли в проджекте Лексингтон-Террас. Бордли и его помощники, главные герои кровавого передела территорий 1986-го, считались виновными в семи нераскрытых убийствах и четырнадцати нападениях с огнестрельным оружием. В конце концов федеральное расследование засадило ключевых фигурантов на сроки от двойного пожизненного до восемнадцати лет без права на помилование. Эджертон, снятый с расследования из-за бюджетных разборок местных и федеральных органов, отметил ноябрь 1988 года арестом Бордли и его людей, когда присоединился к Бернсу и остальным агентам в облавах.

Почти сразу после Бордли Бернса и Эджертона прикомандировали к Управлению по борьбе с наркотиками для расследования по делу очередного жестокого наркоторговца. Линвуд «Руди» Уильямс уже отбился в судах штата от двух обвинений в убийствах, обвинения в хранении автомата и двух обвинений в связи с наркотиками, но в середине 1989-го на него завело дело УБН; также его подозревали как минимум в четырех убийствах в окрестностях Балтимора в 1989-м и 1990-м. В марте 1991-го Уильямса и шестерых соучастников осудили в суде первой инстанции по федеральному обвинительному закону об организации торговли наркотиков. Старший следователь годового расследования – Эд Бернс; Эджертон был одним из двух главных свидетелей обвинения.

Успех расследования, в котором потребовались прослушка телефонов, жучки в комнатах, анализ финансовых активов и масштабное сотрудничество с большим жюри федерального суда, оказался таким оглушительным, что даже критики Гарри Эджертона в отделе убийств взяли это на заметку. По общему мнению, с отправкой Руди Уильямса в федеральную тюрьму городские детективы избавились от трех-четырех лишних дел в год. Но в балтиморском департаменте полемика из-за продолжительных расследований не утихает по-прежнему; и Эджертону, и Бернсу сказали, что после суда над Уильямсом они вернутся в отдел убийств к обычному графику.

Эджертон дождался триумфа и по делу Андреа Перри. Его подозреваемый в изнасиловании и убийстве Юджин Дейл стал одним из двухсот обвиняемых в убийстве 1988 года, осужденных в Балтиморе по закону о смертной казни. (Прокуроры приняли решение о высшей мере наказания, когда результаты ДНК-анализа его крови подтвердили, что сперма, найденная на теле двенадцатилетней девочки, принадлежит ему.) Хотя самой казни добиться не удалось, Дейла все же признали виновным в убийстве первой степени и изнасиловании второй степени и приговорили к пожизненному без права на помилование.

Если когда-нибудь Эджертон вернется в отдел убийств, неизвестно, где он будет работать: группы, которую он оставил в 1989-м – группы Роджера Нолана, – больше не существует.

Она начала распадаться еще в начале 1989-го начиная с перехода Эджертона на расследование по делу Уильямса. Вскоре после этого состоялась перетасовка детективов четырех групп, и на место Дональда Кинкейда к Нолану пришли двое от Стэнтона. Затем Кинкейд перешел к Джею Лэндсману и хотя бы некоторое время быд доволен – а сам Лэндсман только радовался такому опытному детективу. Но уже через несколько месяцев Кинкейд снова влез в ссору – на этот раз с новым лейтенантом, пытавшимся держать некоторых ветеранов отдела, включая Кинкейда, на коротком поводке. Наконец его терпение лопнуло, и летом 1990-го он ушел на пенсию после двадцати четырех лет службы.

Его война с Эджертоном, а затем с лейтенантом указывают на одну из главных истин в жизни любого полицейского департамента. Для детектива или уличного полицейского главное, что приносит настоящее удовлетворение – это сама работа; а когда коп все чаще и чаще тратит время на поиск раздражающих мелочей – это конец. Отношение сослуживцев, равнодушие начальства, некачественное оборудование – все это меркнет, если ты по-прежнему любишь работу; все остальное начинает иметь значение, только когда пропадает любовь к своему делу.

Убийство Латонии Ким Уоллес – Ангела Резервуар-Хилла, как ее стали называть в Балтиморе, – до сих пор остается нераскрытым. Папки вернулись в картотеку; детективы группы Лэндсмана больше не расследуют ее смерть, хотя и проверяют новую информацию при поступлении.

Тому Пеллегрини это дело оставило в наследство разочарование и сомнения, на преодоление которых ушел год. Еще половину 1989-го он продолжал ковырять это дело в ущерб другим. В конце концов, он нашел слабое утешение в том, что расследование велось с большим усердием и настойчивостью, нежели любое другое за последнее время; впрочем, тем сильнее его досада.

Через несколько месяцев после финального допроса Рыбника Пеллегрини снова вернулся к делу, просмотрел существующие улики, организовал материалы, затем напечатал запрос в прокуратуру штата. В нем он утверждал, что против торговца набралось достаточно косвенных улик – достаточно для большого жюри. Но нисколько не удивился, когда Тим Дури отказался начать производство. Убийство девочки слишком заметное, слишком резонансное, чтобы рисковать в суде с такими слабыми уликами, или блефовать и предъявлять обвинение в расчете на чистосердечное признание. К тому же несколько детективов, тоже работавших по делу, все еще не верили, что убийца – старик. Будь он действительно виновен, рассуждали они, три длинных допроса как минимум нашли бы слабые места в его версии.

Пеллегрини научился жить с неопределенностью. Спустя два года после того, как он вышел на тот задний двор у Ньюингтон-авеню, он наконец смог сказать, что оставил дело Латонии Уоллес позади – и не сломался. 1990-й он начал с восьми раскрытых дел подряд.

В том же году он взял на себя небольшую, но красноречивую задачу. Он медленно и методично организовывал содержимое папок Латонии Уоллес, делая его доступнее и понятнее для будущих детективов. Это негласное, но необходимое признание, что Тома Пеллегрини может уже много лет и не быть в отделе, когда правду узнают – если вообще узнают.[84]

Рич Гарви – все тот же Рич Гарви: детектив, для которого что один год, что другой – все одинаково успешны. В 1989-м он поработал так же хорошо, как в 1988-м, а его раскрываемость в 1990-м – выше всяких похвал.

Но если оглянуться на дела 1988-го, то видно, что во многом Идеальный Год был иллюзией. К примеру, летнее убийство бармена в Фэрфилде, – дело об ограблении, основанное на том, что один посетитель запомнил номера машины преступников, – закончилось разгромом. Несмотря на признания двух обвиняемых, согласившихся по сделке на двадцать и тридцать лет, оставшихся двоих соучастников присяжные оправдали после двух судебных нарушений. Обвиняемый стрелок, Уэстли Бренч, оправдан несмотря на то, что отпечаток его пальца найден на банке «Кольт 45» рядом с кассой. Гарви не присутствовал в суде в день оглашения вердикта – оно и к лучшему: оправданные обвиняемые отметили победу ликованием и дали друг другу пять.

Это первое поражение Гарви из-за вердикта – но не последнее. Дело об убийстве, которое он расследовал с Бобом Боуменом в декабре 1988-го, внезапно развалилось в суде, когда за кафедру вышел родственник жертвы и оправдал убийцу; позже Гарви узнал, что семья до суда находилась в контакте с обвиняемым и получила на руки некую сумму. Также осталась неотомщенной смерть Корнелиуса Лэнгли, жертвы нападения из-за наркотиков среди бела дня на Вудленд-авеню в августе. Производство прекратили, когда Майкла Лэнгли, главного свидетеля обвинения и брата жертвы, самого убили из-за наркотиков в 1989 году.

Но были и победы. Суд над Робертом Фрейзером из-за убийства Лины Лукас закончился пожизненным приговором без права на помилование, как и суд над Джерри Джексоном – тем восточником, который убил Генри Пламера и оставил его труп в подвале. Пожалуй, самый удовлетворительный исход – у дела Карлтона Робинсона, молодого строителя, застреленного ледяным ноябрьским утром по дороге на работу из-за того, что его друга и коллегу Уоррена Уодделла в предыдущий день назвали долбоебом. Основой обвинения стали предсмертные слова Робинсона первым патрульным на месте преступления – он сам назвал стрелком Уодделла. Но оставалось неясным, знал ли Робинсон, что умирает, или сказали ли ему об этом полицейские и медики – а это ставило юридическую силу заявления под сомнение.

Гарви просил хорошего прокурора – и он его получил. Билл Макколум, опытный юрист из отдела профессиональных преступников в прокуратуре штата, заново опросил медиков на вызове и узнал, что по дороге в больницу Карлтон Робинсон открыто признал, что умирает. Они вспомнили тот выезд 9 ноября через несколько месяцев потому, что тоже заметили, как он совпал со вступлением в силу расхваленного закона штата об оружии.

В итоге присяжные на заседании судьи Бот признали Уоррена Уодделла виновным в убийстве первой степени и приговорили его к пожизненному без права на помилование на том основании, что Уодделл только недавно вышел по УДО после обвинения в убийстве. Впрочем, на момент написания вердикт отменен в апелляционном суде Мэриленда из-за предвзятых замечаний судьи Бот в присутствии присяжных; новая дата слушаний еще не назначена.

И все же обвинение против Уодделла остается жизнеспособным – победа, вырванная из пасти поражения благодаря хорошей работе юристов, и как минимум Гарви позволил себе порадоваться после первого суда.

Когда помощник шерифа повел Уоррена Уодделла по мраморной лестнице в подвальный изолятор, подсудимый угрюмо посмотрел на детектива. Тот в свою очередь наклонился через поручень и окликнул преступника театральным шепотом:

– До встречи, долбоеб.

Это услышал Макколум, который в это время разговаривал с другим юристом, стоя в паре метров от лестницы.

– Ты сейчас правда сказал то, что я услышал?

– О да, – ответил Гарви. – Кто-то же должен был.

Команда Терри Макларни, единственная среди трех групп в смене Д’Аддарио образца 1988-го, цела до сих пор.

Эдди Браун неуклонно идет от дела к делу, как будто время над ним не властно. Рик Джеймс, долго и усердно трудившийся над мартовским убийством таксистки Карен Рене Смит, теперь вышел из тени Уордена, и его самого можно звать ветераном. Вообще-то показатели Джеймса в 1988-м почти такие же успешные, как у Рича Гарви: Элвин Ричардсон, изнасиловавший и убивший двухлетнего мальчика в ноябре, приговорен в суде присяжных к пожизненному заключению; Деннис Уолс, который привел полицию к украденным драгоценностям и назвался соучастником убийства таксистки, признал вину в убийстве первой степени и получил пожизненный срок. Клинтона Батлера, которого Уолс назвал, собственно, убийцей Карен Смит, судили дважды. Несмотря на показания Уолса и подкрепляющие свидетельства, первая коллегия присяжных не пришла к определенному выводу, а вторая признала его невиновным.

Большое дело Дональда Уолтемейера рассматривали в 1989-м – Джеральдин Пэрриш судила Эльсбет Бот за убийство Альберта Робинсона, алкоголика из Плейнфилда, штат Нью-Джерси, найденного мертвым у железнодорожного полотна в Клифтон-парке в 1986-м. Джеральдин знала Робинсона по своей церкви в Плейнфилде и несколько лет назад уговорила его подписать полис о страховании жизни, где она была указана получательницей. Из четырех предъявленных убийств больше всего доказательств нашлось в деле Робинсона. Трое прокуроров поведали заседателям невероятную и временами едва ли не комичную историю о том, как Джеральдин с соучастниками приехали в Нью-Джерси и спиртным заманили Робинсона в машину. Через несколько часов в него выстрелили и бросили умирать в роще у Атлантик-Сити. Раны оказались поверхностными и Робинсон выжил, но из-за спиртного полностью забыл о происшествии. Через несколько месяцев банда вернулась в Нью-Джерси, снова заманила пьяницу в машину и в этот раз отвезла его в Балтимор, где подросток, приятель одной племянницы Джеральдин, закончил дело на полотне B&O, оставив Рику Джеймсу на тот момент нерешаемый худанит.

В суде Джеральдин не подвела. Для начала она закатила перед присяжными истерику – трепыхалась на стуле и пускала пену изо рта. Заскучавшая Эльсбет Бот приказала ей вести себя прилично и покончила со спектаклем. Позже Джеральдин заявила, что ее обманули некие люди, которые отнимали все полисы и сами выбирали перспективных жертв.

Этим она никого не убедила, и присяжные сошлись на вердикте без особого труда. Джеральдин Пэрриш приговорили к пожизненному заключению, после чего она признала себя виновной и в оставшихся трех убийствах и получила несколько пожизненных сроков сразу. Никто не радовался завершению дела больше Дональда Уолтемейера, тут же вернувшегося в ротацию.

Напарник Уолтемейера, Дэйв Браун, больше не живет в нескончаемых страданиях. В последние два года Уорден если не зауважал детектива, то хотя бы ворчливо его признал. Но летом 1989-го все же начал стрелять у него по двадцать пять центов за телефонные сообщения.

Что до самого Терри Макларни, то он по-прежнему держится за братство. В 1989-м он не обращал внимания на нескончаемый кашель, пока уже не мог стоять на ногах, и потом несколько месяцев оправлялся после бактериальной инфекции оболочки сердца. Никто не думал, что он вернется в отдел, – а он вернулся через четыре месяца стройнее и здоровее, чем прежде.

Дональд Уорден после двадцати восьми лет службы – все еще полицейский Балтимора, все еще основа группы Макларни. И теперь он – женатый человек. Свадьбу отпраздновали летом 1989-го, на ней присутствовала почти вся смена. Тост следовал за тостом, а завершился праздник возлияниями в «Кавано», где Диана в свадебном платье украшала собой барный стул, а Здоровяк щеголял в элегантном смокинге.

Из-за брака Уордену требовалось проработать еще минимум год, чтобы его жена получила полные льготы, но год давно прошел – а он все еще расследует убийства. Не бросал он и дело Монро-стрит, проверяя в последние два года новые наводки. И все же в расследовании дела Джона Рэндольфа Скотта в переулке у Монро-стрит не поставлена точка – это единственная в истории департамента нераскрытая полицейская стрельба. Фигуранты из полиции по большей части продолжают работу, хотя кое-кого, в том числе сержанта Джона Уайли, впоследствии перевели на кабинетные должности в департаменте.

Но есть и более удовлетворительные результаты. В прошлом году Уорден ехал ночью на огнестрел и заметил у автобусной остановки в центре бритого морпеха, который шел вместе с мужчиной потрепанного вида по Западной Файет-стрит. Это показалось Уордену странным: он занес событие в свою волшебную память, а когда наутро морпеха обнаружили мертвым – забитым насмерть во время ограбления на ближайшей многоэтажной парковке, – Уорден пришел к Кевину Дэвису, старшему по делу. Он дал полное описание подозреваемого, оба сели в «кавалер» и уже через несколько часов нашли его.

В газетах писали, будто бы преступление раскрыто благодаря чистейшей удаче, чем снова доказали, как же мало мир понимает в том, что значит быть детективом.

И последний постскриптум: в 1988 году в городе Балтиморе погибли насильственной смертью 234 человека. В 1989-м были убиты 262 человека. В 1990 году уровень убийств снова подскочил – 305 убитых, худший показатель города почти за двадцать лет.

В первый месяц 1991 года в городе в среднем на один день приходится одно убийство.

Авторское примечание

Эта книга – журналистская работа. Имена детективов, подсудимых, жертв, прокуроров, офицеров, патологоанатомов и всех прочих – настоящие. События, описанные в книге, произошли так, как описано.

Я начал работу в январе 1988-го, вступив в отдел убийств Балтиморского полицейского департамента в странной должности полицейского стажера. Как часто бывает, когда журналист задерживается в одном месте надолго, я стал в отделе мебелью, нейтральным элементом ежедневного окружения детективов. Уже через несколько недель они вели себя так, словно репортер, который наблюдает за хаосом уголовных расследований, – это обычное дело.

Чтобы не мешать следствию, я согласился соответствующе выглядеть и одеваться. Для этого пришлось подстричься, купить несколько пиджаков, галстуков и брюк и снять бриллиантовые пусеты, и без того мозолившие детективам глаза. За год в отделе я ни разу не представлялся офицером. Но из-за моей внешности вкупе с присутствием других полицейских штатские и даже другие офицеры принимали и меня за детектива. Журналистам, которых учат представляться во время работы, это может показаться преступным умолчанием. Но если бы я раскрывался на местах преступлений, во время допросов или в больничной реанимации, то серьезно повредил бы ходу следствия. Короче говоря, другого способа собрать материал для книги не было.

И все же этическая проблема чувствовалась каждый раз, когда я цитировал свидетеля, врача реанимации, тюремного охранника или родственника жертвы, принявших меня за сотрудника правоохранительных органов. По этой причине я старался по возможности сохранять их анонимность, балансируя между справедливым отношением и тайной частной жизни с требованием точности.

Все детективы из смены лейтенанта Д’Аддарио подписали разрешение на публикацию еще до того, как рукопись появилась на свет. Другие важные для книги персонажи тоже позволили использовать их имена. В обмен на разрешения я пообещал детективам и другим лицам право на визирование соответствующих отрывков рукописи и на предложение изменений ради точности. Также я сказал детективам, что если в рукописи будет что-то неважное для сюжета, но вредное для их карьеры или личной жизни, то они могут попросить это убрать – и я рассмотрю все просьбы. В итоге детективы запросили удивительно мало правок, а те, на которые я согласился, касались бытовых деталей, – например, замечание одного детектива о женщине в баре или критика другим вышестоящего лица. Я не допускал правок, касавшихся ведения следствия или каким-либо образом менявших или приглушавших посыл книги.

Кроме детективов, ограниченное право на корректуру рукописи было у департамента полиции в целом – но только чтобы удостовериться, что необнародованный доказательный материал в текущих делах (калибр, род смерти, одежда жертвы) не раскрывается в тех случаях, когда подобные факты помогли бы позже найти подозреваемого. Департамент не запрашивал изменений и купюр.

Представители прокуратуры и бюро судебно-медицинской экспертизы Балтимора тоже читали соответствующие отрывки рукописи исключительно в целях сохранения точности. Как и детективы, они могли предлагать правки, но не требовать.

Большая часть диалогов – наверное, около 90 процентов, – взята из сцен и разговоров, которые я засвидетельствовал лично. Однако отдельные важные события происходили в смены, когда я не работал или сопровождал других детективов. В этих случаях я старался не приводить прямые цитаты слишком часто, а когда приводил, то старался брать только те, которые вспомнили детективы. А если персонаж о чем-то думает, это не просто мои догадки: в каждом случае эти мысли выливались в дальнейшие действия либо я впоследствии обсуждал их с самим человеком. Отдавая материал на ознакомление детективам, я хотел удостовериться, что передал их мысли как можно точнее.

Беспрецедентной и несравненной помощью Балтиморского департамента полиции я обязан покойному комиссару Эдварду Дж. Тилману, а также нынешнему комиссару Эдварду В. Вудсу. Также я благодарен заместителю комиссара по операциям Рональду Дж. Маллену; полковнику в отставке Ричарду А. Лэнэму и заместителю комиссара Джозефу У. Никсону, возглавлявшим уголовный розыск в разное время в 1988 году; капитану Джону Дж. Макгилливари, главе отдела преступлений против личности; лейтенанту Стюарту Оливеру, административному лейтенанту отдела кадров; а также нескольким начальникам, оперативным сотрудникам и специалистам БПД, старавшимся во всем пойти мне навстречу.

Эта книга была бы невозможна без бесценной поддержки директора Денниса С. Хилла, главы отдела общественной информации Балтиморского департамента, и лейтенанта Рика Пуллера и сержанта Майкла Э. Фрая из юридического отдела.

Также я бы хотел поблагодарить старшего медэксперта доктора Джона Э. Шмялека и других в его бюро за советы и сотрудничество; а также доктора Шмялека и Майкла Голдена, представителя управления здравоохранения штата, за само право посещения бюро. В городской прокуратуре я обязан прокурору штата Стюарту О. Симмсу, главе отдела насильственных преступлений Тимоти В. Дури и главе судебного отдела Аре Кроу.

С издательской стороны эта книга появилась на свет только решительными стараниями Джона Стерлинга, главного редактора Houghton Mifflin, который с самого начала разглядел ее потенциал и наотрез отказался его упускать. Большей частью того, что здесь можно назвать хорошим материалом, книга обязана его терпению, таланту и знаниям; во всем остальном виноват я. Еще книга стала намного лучше благодаря усилиям Луизы М. Эрдманн, доказавшей, что качественная редактура рукописи – это искусство, а не ремесло. Также благодарю Ребекку Сайкью-Уилсон и все остальных в Houghton Mifflin, оказавших книге такую сильную поддержку.

Также я благодарен своим редакторам в «Балтимор Сан», которые предоставили отпуск для завершения книги и неотступно ее поддерживали, даже когда я пропустил дедлайн или три. Спасибо Джеймсу И. Хауку, шеф-редактору; Тому Линтикаму, редактору новостей метрополии; Энтони Ф. Барбьери, редактору городских новостей; и преподавательнице писательского мастерства Ребекке Корбетт, моему кладезю советов и поддержки с тех пор, как я восемь лет назад начал писать в «Сан» сводки ночных смен полиции.

Я бы хотел поблагодарить Бернарда и Дороти Саймонов, моих родителей, за их бесценную помощь в последние три года, а также Кайлу Такер за не менее важную для меня любовь и огромную поддержку.

Самое главное, эта книга не существовала бы без помощи лейтенантов отдела по расследованию убийств Гэри Д’Аддарио и Роберта Стэнтона, а также сорока детективов и сержантов, служивших под их началом в 1988 году. Они сильно рисковали, и надеюсь, теперь думают, что риск хотя бы в чем-то оправдался.

Наконец, примечание о последней этической дилемме. С течением времени близкое знакомство и даже дружба порой могут исказить отношения журналиста с темой его исследований. Зная об этом, я приступил к работе в отделе убийств с политикой полного невмешательства. Если в главном офисе звонил телефон и, кроме меня, ответить было некому, никто и не отвечал. Но детективы сами меня испортили. Все началось с телефонных сообщений и докатилось до исправления ошибок и корректуры. («Ты же писатель. Почитай-ка этот аффидевит».) И в течение целого года я разделял с ними поездки за фастфудом, споры в барах и полицейский юмор – тут даже опытному наблюдателю трудно оставаться в стороне.

Оглядываясь назад, я считаю, хорошо, что год закончился, когда закончился, – то есть раньше, чем кто-нибудь из детективов подтолкнул меня вмешаться и чем-нибудь навредить. Однажды в декабре я обнаружил, что пересек черту – «ассимилировался», как говорят журналисты. Я ехал на заднем сиденье машины без опознавательных знаков по Пенсильвания-авеню, искал вместе с Терри Макларни и Дэйвом Брауном свидетельницу. Вдруг детективы встали на обочине, чтобы опросить женщину, подходившую под описание. Ее сопровождали два молодых человека. Макларни выскочил и схватил одного, но хлястик тренчкота Брауна зацепился за ремень безопасности, и он завалился обратно на водительское сиденье. «Вперед! – крикнул он мне, вырываясь. – Помоги Терри!»

Вооруженный шариковой ручкой, я последовал за Макларни, который с трудом прижимал одного к припаркованной машине, пока второй злобно на него зыркал.

– ХВАТАЙ ЕГО! – заорал мне Макларни.

Вот так в миг слабости газетный репортер положил гражданина своего города на капот и провел самый жалкий и некомпетентный обыск в истории. Дойдя до щиколоток, я оглянулся через плечо на Макларни.

Он, естественно, ржал во весь голос.

Дэвид Саймон

Балтимор

Март, 1991

Post mortem

Чтобы воздать должное истинному автору идеи для этой книги, отправимся на двадцать лет назад, в сочельник, который я провел с Роджером Ноланом, Рассом Карни, Дональдом Кинкейдом и Биллом Лэнси, когда наблюдал за ежедневным авралом и готовил короткую статью о праздновании Рождества в отделе по расследованию убийств. Не знаю, как вам, а мне нравится извращенность «тихой святой ночи»[85] в сопровождении двойного нападения с холодным оружием в Пимлико, и я решил, что у «Балтимор Сан» найдутся читатели, которые смогут оценить подобный юмор.

И я пронес мимо дежурного бутылочку и присоединился к группе убойного, работавшей в ночную над уличным огнестрелом, передозировкой и вышеупомянутой поножовщиной. Позже, когда большая часть суеты закончилась и по офисному телевизору шел утренний праздничный концерт хоралов, я сидел с детективами, пока нам разливал Карни.

Звякнул лифт и появился Кинкейд, вернувшийся с последнего огнестрела ночи – вялой попытки, после которой жертва попала на койку реанимации с пулевым ранением в бедро. Пострадавший еще отметит Новый год.

– Остальные сейчас только просыпаются, лезут под елку и находят какие-нибудь подарки. Галстук, новый кошелек или еще что, – сокрушался Кинкейд. – А этот бедолага получил на Рождество пулю.

Мы посмеялись. А потом – никогда не забуду этот момент – Билл Лэнси сказал:

– Тут вообще такая херня творится. Если бы кто-нибудь просто записал, что у нас происходит в течение года, целая бы книжка получилась, блин.

Через два года Билл Лэнси, земля ему пухом, скончался от инфаркта, и у меня дела тоже шли неважно. Несмотря на рекордные прибыли, газета боролась со своим профсоюзом из-за оплаты медстраховки и спровоцировала забастовку – экономическое состояние, которое в следующие двадцать лет станет в журналистике привычным. Я тогда ненавидел своих начальников, а будучи человеком обидчивым, подумывал об оплачиваемом отпуске – так, чтобы сохранить работу в ежедневном издании, но при этом пока держаться от него подальше.

Вспомнив слова Лэнси, я написал комиссару полиции Балтимора Эдварду Дж. Тилману. Возможно ли, спросил я с напускной невинностью, понаблюдать за работой детективов в течение года?

Да, ответил он, вполне.

У меня до сих пор нет объяснения его решению. Капитан отдела убийств был против, как и заместитель комиссара по операциям – второй человек в департаменте. Да и выборочный опрос детективов быстро выявил, что большинство считало ужасной идеей пускать в отдел журналиста. Мне повезло, что департамент полиции – это военизированная организация с жесткой иерархией. Это ни в коем случае не демократия.

Мне так и не довелось спросить самого Тилмана. Он скончался раньше, чем вышла книга, – даже раньше, чем я закончил сбор материалов. «Тебе интересно, почему он тебя допустил? – позже спросил Рич Гарви. – У человека была опухоль мозга. Что тут еще объяснять?»

Может, и так. Но несколько лет спустя глава угрозыска Дик Лэнэм сказал мне, что это более тонкий момент. Отвечая на вопросы о моем статусе, Тилман говорил, что его годы в убойном – самые приятные и интересные за всю карьеру. Мне, наверное, нравится верить в чистоту его помыслов – хотя, возможно, Рич Гарви тоже в чем-то прав.

Так или иначе, я попал в отдел в январе 1988-го в странной должности полицейского стажера и уже в Новый год работал с мужчинами – а все девятнадцать детективов и начальников были мужчинами – из смены лейтенанта Гэри Д’Аддарио.

Правила были довольно просты. Я не мог передавать то, что видел, в свою газету, и обязался подчиняться приказам начальников и следователей. Я не мог цитировать никого с указанием имени без согласия. А по завершении рукописи ее должен был завизировать юридический отдел департамента – не ради цензуры, а чтобы проверить, что я не раскрыл ключевые доказательства текущих дел. Как выяснилось, с этой стороны правок не будет.

Смена за сменой я под настороженными взглядами детективов заполнял блокноты, как мне теперь кажется, бешеным потоком цитат, деталей расследований, фактов биографий и впечатлений. Я прочитал прошлогодние дела детективов, а также папки с крупными делами, о которых писал в качестве журналиста: перестрелки в Уоррен-Хоумс, убийство Бронштейнов, война Барксдейла в Мерфи-Хоумс 82-го[86], убийства в Гарлем-парке 83-го. Мне не верилось, что можно просто войти в административный офис и брать целые папки, а потом читать за столом в свое удовольствие. Не верилось, что меня не гонят взашей с мест преступлений или с допросов. Не верилось, что начальство департамента вот-вот не передумает, не конфискует мою карточку и не вышвырнет меня на Фредерик-стрит.

Но дни перетекали в недели, а детективы – даже самые опасливые, чуть ли не менявшие интонацию, когда посреди разговора входил я, – вскоре потеряли желание играть роль, притворяться кем-то другим.

Я научился пить. Время от времени я доставал в барах свою карту «Американ Экспресс», после чего детективы обгоняли меня на корпус, показывая, что мне еще есть к чему стремиться. Однажды ночью, уходя на бровях из «Маркет Бара», Дональд Уорден – разрешивший сопровождать его на вызовах и расследованиях, хоть и с каким-то завуалированным презрением, – зыркнул на меня так, будто увидел в первый раз, и спросил: «Ну все, Саймон. Какого хрена ты тут хочешь увидеть? Какого хрена мы тебе должны показать?»

У меня не было ответа. На столе громоздились блокноты – меня пугали и путали эти башни случайных фактов. Я пытался работать шесть дней в неделю, но тогда мой брак уже разваливался, и поэтому иногда я работал все семь дней. Если детективы шли выпить после работы, я часто присоединялся.

По ночам я работал в две смены – приходил в четыре и оставался с полуночной сменой до утра. Иногда, уходя с полуночной, мы пили на рассвете, после чего я плелся домой и дрых до самого вечера. К своему изумлению, я выяснил, что если заставить себя выпить наутро после большой пирушки, то почему-то становится легче.

Однажды февральским утром я с похмелья проспал утренний инструктаж, как вдруг позвонил Уорден и разбудил меня новостями о том, что в переулке Резервуар-Хилла нашли убитую девочку. Через десять минут я был на месте преступления, смотрел на выпотрошенное тело Латонии Уоллес и начало расследования, которому суждено было стать костяком этой книги.

Я сосредоточился на деле. На новеньком сотруднике Пеллегрини. На Эджертоне, одиноком волке и младшем следователе по делу, на Уордене, ворчливой совести отдела. Я меньше говорил, больше слушал и научился доставать ручку и блокнот незаметно, чтобы не портить хрупкие мгновения повседневной полицейской жизни.

Со временем благодаря тому, что я поглощал дела пачками и многие смены наблюдал за жизнью детективов, я вдруг стал чуть ли не справочной простых фактов:

– Где Барлоу?

– В суде. По восемнадцатой части.

– Кевин с ним?

– Нет, пошел в бар.

– С кем?

– С Риком Джеймсом и Линдой. И Гарви тоже пошел.

– Кому вчера ночью достался жмур на Пейсон?

– Эджертону. После морга он поехал домой, вернется в шесть.

Но по большей части я был для них развлечением, комедийной отдушиной двадцати лет от роду – «мышка в комнате, полной кошек», по описанию Терри Макларни. «Тебе повезло, что друг другу мы уже надоели».

Если я ездил на утреннее вскрытие, Дональд Стайнхайс чревовещал и наблюдал, как я опасливо косился на трупов, а Дэйв Браун тащил меня в ресторан «Пенн» на ту ужасную яичницу с чоризо, чтобы измерить стойкость новичка. Если я сидел на успешном допросе, Рич Гарви в конце поворачивался ко мне и спрашивал, есть ли у меня вопросы, а потом смеялся тому, что я выдавал на репортерском рефлексе. А если я засыпал в полуночную смену, то, проснувшись, находил перед собой полароиды – моя голова откинута на спинку кресла, рот раскрыт, по бокам стоят ухмыляющиеся детективы и изображают фелляцию, высунув большие пальцы из ширинок.

Макларни писал мой «зеленый лист» – полугодовую характеристику, которую полицейские Балтимора ненавидят всей душой. «Профессиональный хохмач, – подытожил он мои достижения. – Способности стажера Саймона остаются неизвестными, но его гигиена удовлетворительна и он, похоже, неплохо разбирается в нашей деятельности. Впрочем, его сексуальные аппетиты все еще вызывают сомнения».

Дома – где меня ждал только матрас на полу, когда почти вся мебель отошла бывшей жене, – я часами заливал в компьютер бредовые потоки сознания, опустошая блокноты и пытаясь организовать все увиденное в отдельные дела, биографии и хронологии.

Убийство Латонии Уоллес оставалось открытым. Меня это приводило в ужас – и не потому, что убийца все еще разгуливал на свободе и за гибель ребенка не отомстили. Нет, меня слишком подавляла рукопись, которую предстояло писать, чтобы еще забивать голову моралью. На самом деле я переживал, что книга останется без кульминации, что концовка будет открытой, пустой и ущербной.

Я пил еще больше, хотя к лету детективы – может, из жалости, – угощали меня столько же, сколько сами угощались с моей карты. Оттягивая самое главное – то есть, собственно, написание книги, – я пару недель брал у них подробные интервью – и получил то, что выходит, когда люди, которые уже много месяцев и так ведут себя честно и открыто, вдруг должны говорить в микрофон с уверенностью, что на кону стоит их репутация.

Эджертон получил и раскрыл второе детоубийство, и так я, сам того не зная, встретил в матери погибшей девочки одну из главных героинь своей следующей книги – «Угол». Для меня Элла Томпсон началась в дверях ее дома на Файет-стрит – материнское лицо, искаженное скорбью. Через четыре года я войду в досуговый центр на Винсент-стрит и встречу ее снова – случайно, – когда буду работать уже над другой историей, которую даже лучшие детективы могут разглядеть лишь частично.

За тот год в убойном я ни разу не почувствовал, что «акклиматизировался». По крайней мере, не в чем-то важном. По крайней мере, не для себя. Я одевался, как детектив, и на местах преступлений или в зале суда делал все, что мне говорили делать начальники и следователи. И в итоге начал получать огромное удовольствие от их общества. До этого я четыре года писал об убийствах в городе кратко и двумерно – лил в последние колонки рубрики «Метрополия» журналистскую воду, в которой вся человеческая трагедия, особенно если речь о черных и коричневых жертвах, сводится к безвкусным легкоусваеваемым обрывкам:

22-летний житель Западного Балтимора застрелен вчера на перекрестке рядом со своим домом. Нападение, по всей видимости, связано с наркотиками. По словам представителя полиции, у детективов нет ни мотива, ни подозреваемых.

Энтвон Томпсон из квартала 1400 по Стрикер-стрит найден патрульными, вызванными на…

И вдруг меня впустил в мир, скрытый за этой бесстрастной журналистикой – если не сознательно игнорируемый. И для меня убийства не стали какими-то приметами нашего времени. Они также не были материалом для нетронутых, идеально воспроизведенных моралите. К лету, когда счетчик трупов сходил с ума от балтиморской жары, я вдруг осознал, что стою в заводском цеху. Расследование убийств как конвейерное производство, это растущая отрасль американского ржавого пояса, который давно уже перестал что-либо производить, кроме печали. Возможно, сказал я себе, именно заурядность и делает все это таким, ну, незаурядным.

В последний раз Рыбника допросили в декабре. Он не раскололся. Латония Уоллес останется неотомщенной. Но к тому времени я уже повидал достаточно, чтобы знать: пустая и двусмысленная концовка – правильная. Я позвонил Джону Стерлингу, своему редактору в Нью-Йорке, и сказал, что так будет лучше.

– Это по-настоящему, – настаивал я. – Так работает мир – или, вернее, не работает.

Он со мной согласился. Вообще-то он это разглядел раньше меня. Он посоветовал приступать к делу, и после того, как я пару недель таращился в пустой экран и ломал голову, как же написать первое долбаное предложение этой долбаной книжки, я вдруг снова оказался в «Маркет Баре» с Макларни, который раскачивался в ритме девятого «Миллер Лайта» и поглядывал на меня, веселясь над моей бедой.

– Ты разве не этим всю жизнь занимаешься?

Вроде того. Но обычно я не пишу целую книгу.

– А я знаю, про что ты напишешь.

Уж скажи на милость.

– Не про дела. Не про убийства. В смысле, ты напишешь и про дела, чтоб было о чем писать. Но это все фигня.

Я слушал. Внимательно.

– А напишешь ты про нас. Про мужиков. Про то, что мы делаем, что за херню друг другу говорим, как нас все бесит, как мы иногда прикалываемся, и о том, что творится у нас в офисе.

Я кивнул. Как будто знал это с самого начала.

– Я же видел, как ты записываешь, пока мы просто пиздим, когда нам нечем заняться, кроме как стебать друг друга. Мы ноем – а ты там строчишь. Мы рассказываем пошлый анекдот – а ты все строчишь. Мы что-нибудь говорим или делаем – и ты тут как тут со своей ручкой, блокнотом и рожей кирпичом. И это все мы, блять, тебе разрешили.

И он рассмеялся. Надо мной или со мной – я так и не понял.

Книга расходилась. Недостаточно, чтобы попасть в списки бестселлеров, но достаточно, чтобы Стерлинг предложил опубликовать новую, если я придумаю, о чем. Роджер Нолан забрал у меня карточку полицейского стажера, и я вернулся в «Сан». А детективы вернулись в свой неисследованный мир. И, не считая немедленной паники начальства в департаменте, грозившегося обвинить весь отдел в поведении, неподобающем офицеру – остроумие и необузданная матерщина подчиненных повергла полковников и заместителей комиссара в шок, господа, в подлинный шок! – общая реакция на «Убойный отдел: Год на смертельных улицах» казалась не сильнее, чем на любой художественный нон-фикшн.

Не помогло и то, что это история о Балтиморе. Редактор «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью» сначала отказался рецензировать книгу, объявив ее региональной. Полицейские репортеры в других изданиях говорили комплименты. Однажды вечером, когда я уже зарабатывал рерайтом и вносил в метеорологический график температуру в округах, позвонил Уильям Фридкин из Лос-Анджелеса и сказал, что ему понравилась книга.

– Какой еще Уильям?

– Фридкин. Ну, режиссер «Французского связного»? «Жить и умереть в Лос-Анджелесе»?

– Альварез, кончай прикалываться. Я и так опаздываю с гребаным прогнозом погоды.

Я и оглянуться не успел, как издание в твердой обложке попало с основных стендов в раздел трукрайма. Я снова пристроился в «Сан», продолжил прежнюю работу и видел детективов только с другой стороны полицейской ленты. Однажды на тройном убийстве в Северном Балтиморе я сорвался на Терри Макларни, когда тот не вышел ко мне с места преступления в доме несмотря на то, что у меня горели сроки. На следующий день, когда я, пожалуй, слишком громко возмущался в инструктажной, Дональд Уолтемейер вдруг вылетел со своего стула пулей 45-го калибра.

– Господи, сука, Иисусе, Саймон. Ты сам себя послушай. Ты прям как сраный адвокат, который вызывает в суде и спрашивает: а правда ли, детектив Уолтемейер, что вы трахнули какую-то телку в 1929-м? Кого это колышет? Макларни там работал, ему поебать твои сраные сроки. Так что шел бы ты в задницу, и газете своей скажи идти в задницу, и хватит корчить тут из себя адвоката на хер.

Я увидел, как Макларни хихикает, пряча лицо в пиджаке.

– Целый год тут провел, – заключил Уолтемейер, – а так и остался капризной сучкой.

Ах, снова нормальная жизнь.

Так бы все и осталось, если бы Барри Левинсон не купил права на книгу и она не переросла в целый сериал на NBC – перевернув наш маленький самодостаточный мирок вверх дном. Эджертон вдруг стал каким-то гордым пафосным интеллектуалом по имени Пемблтон. А Макларни облысел, отрастил смешные усы и стал фанатеть от убийства Линкольна. А Уордена сыграл тот актер – как там его, ну этот, кого еще в жопу трахнули в «Избавлении». А Гарви? Твою ж налево, на Гарви нацепили рыжие волосы и приделали ему сиськи. Бабой он стал, господи ты боже мой.

Мне «Убойный отдел» (Homicide: Life on the Street) сначала казался незнакомым пасынком. Я восхищался драматургией и мастерством сценаристов – и даже отстаивал перед детективами их творческие вольности, необходимые для многосерийного формата. Как минимум меня радовало, что книгу открыли заново: задолго до завершения сериала продалась четверть миллиона экземпляров. Но, сказать по правде, у меня были противоречивые чувства.

Прочитав первые три сценария, я накатал длинное письмо Барри Левинсону и Тому Фонтане, объясняя нюансы и юридические требования различных следственных методов. Нет, в доме подозреваемого нельзя искать оружие только потому, что детективу приснилось, будто оно там есть. Достаточное основание – это обязательный элемент для получения ордера на обыск, подписанного окружным судом, и так далее и тому подобное и до бесконечности, эт сетера, эт сетера, эт сетера…

Нонфикшеновец наш, как прозвал меня потом Фонтана без особой приязни.

Я пару раз посещал площадку во время съемок, торчал там, как обычный турист. Время от времени появлялись и сами детективы – обычно с женами или подружками, которые просили познакомить с Дэнни Болдуином или Кайлом Секором. Кое-кто из них подрабатывал техническим консультантом – сидел за мониторами и давал советы к месту и иногда – немало раздражая кинокомпанию – не к месту.

В этом отношении особенно отличился Гарри Эджертон, который, увидев, как Фрэнк Пемблтон – его телевизионное альтер эго – заказывает в баре скотч с молоком, крикнул «Снято!».

Барри Левинсон оглянулся на технического консультанта с таким видом, будто это неизвестный науке зверь. Помрежи и младшие продюсеры тут же кинулись исправлять ошибки.

– Но я бы ни за что не стал это пить, – сказал мне потом Эджертон. – Скотч с молоком? Серьезно, Дэйв, это же мои знакомые смотрят – что они подумают?

В конце концов единственным консультантом остался Гэри Д’Аддарио – человек огромного такта и приличий, – а со временем он и сам исполнил роль начальника спецподразделения. Остальные же детективы откололись, когда прошло ощущение новизны. Как, собственно, и я, почувствовав, – подобно, наверное, всем авторам на съемочной площадке, – что я там никому не сдался.

Справедливости ради, один продюсер, Гейл Матракс, спрашивала, не хочу ли я попробовать себя в написании пилота. В комичном неведении о гонораре я отказался, сказав Гейл – которая как раз прочитала «Убойный» и предложила книгу Левинсону в качестве потенциального телепродукта, – что ей лучше найти того, кто в этом разбирается, чтобы дать проекту хоть какой-то шанс на выживание. Если они еще захотят, я возьмусь за сценарий какой-нибудь другой серии, когда уже определится общий шаблон.

Фонтана и Левинсон согласились. И этот сценарий, который я написал в соавторстве с Дэвидом Миллсом, другом со времен университетской газеты, получился настолько беспросветно мрачным и безжалостным, что начальство NBC отказалось снимать его для первого сезона. Его сняли только год спустя, для укороченного второго сезона из четырех серий, и то лишь потому, что в нем согласился сыграть Робин Уильямс.

У меня до сих пор хранится первый черновик того сценария – весь жирно исчирканный красной ручкой Тома Фонтаны. Сцены слишком длинные, а речи – еще длиннее, описания испорчены указаниями для оператора, выдающими любителя. После того как Том и Джим Йосимура добавили сцены для приглашенной звезды – и урезали диалоги остальных героев, – от меня с Миллсом там осталась, дай бог, половина сценария.

Я считал это личным провалом – даже когда серия получила премию Гильдии писателей Америки – и лишний раз напомнил себе, где на самом деле мое место. Вновь вернувшись в «Сан», я начал планировать вторую книгу – год на наркоуглу в Западном Балтиморе. А Миллс ушел с работы в «Вашингтон Пост», перебрался в Голливуд и, поработав в сериале «Полиция Нью-Йорка», позвонил мне и успокоил, что любой фрилансер, которому с первой попытки удается донести до экранизации хотя бы половину слов, на самом деле пишет отлично.

И после второго сценария для «Убойного» – снятого почти без правок – я последовал за ним. Меня подтолкнуло и то, что моя газета – некогда замечательная «серая дама»[87] почтенных, пусть и ретроградных традиций, – стала личной игровой площадкой пары пришлых саквояжников[88] из Филадельфии, двух оторванных от жизни халтурщиков, для которых апогеем журналистики стала пятичастная серия статей, во втором абзаце объявлявшая «"Балтимор Сан" извлекла урок», а затем скатившаяся в пару многословных страниц с примитивными возмущениями и еще более примитивными решениями.

Началась пулитцеровская лихорадка, родилась аккуратно продуманная мифология, согласно которой у нас в газете никто не умел работать, пока новый режим не принес скрижали с горы Синай. Закончив с подготовкой матчасти для «Угла», я вернулся уже в удрученный и удручающий ньюсрум, откуда после выкупов акций талантливые ветераны стали перебираться в другие газеты. В конце концов, сокращения бюджета и удаленное руководство практически уничтожат издание, но уже в середине девяностых там развелось столько интеллектуальных претензий и охотников за премиями, что я понял: все, что я любил в «Сан», исчезает, и искусственность телесериалов в сравнении с искусственной погоней за премией Пулитцера теперь не такой уж и грех.

Я нанялся в свой сериал-пасынок, и Том Фонтана с командой научили меня писать сценарии так, что я даже стал гордиться своей работой. И когда вышел «Угол», мы с Миллсом были готовы рассказать эту историю на НВО.

Если говорить о детективах, то большинство признали «Угол» как достойную и честно рассказанную историю. Однажды Фрэнк Барлоу на огнестреле на Монро и Файет даже вышел из-за полицейской ленты, чтобы повспоминать со мной былое и спросить, как там новый проект, – и мне еще долго пришлось объясняться за это братание перед зазывалами, дилерами и торчками. Но некоторые детективы сочли вторую книгу предательством – ведь эта история рассказана не с точки зрения доблестной балтиморской полиции, а голосом тех, кого они преследовали.

А к началу девяностых преследование стало совсем жестоким и беспощадным. Через пять лет после «Убойного отдела» кокаиновая эпидемия перегрела наркоэкономику Балтимора и преобразила город. Там, где когда-то была пара десятков наркорынков, теперь появилось больше сотни углов. И на отдел, которому раньше приходилось расследовать 240 убийств в год, внезапно навалилось больше 300. Раскрываемость посыпалась, начальники занервничали, а в конце концов и запаниковали.

Со времен правления Дональда Померло доморощенное начальство балтиморского департамента выродилось, но выяснилось это только во время кокаиновых войн. Одно дело – комиссар в полумаразме, сидящий на синекуре в жизнеспособном департаменте в 1981-м, когда в Балтиморе о притонах и спидболах слышали разве что краем уха. Спустя десять лет критически требовались настоящие лидеры, и город впервые с 1966-го нанял комиссара извне, выдав ему карт-бланш на генеральную уборку.

И он им воспользовался. Но в самом худшем виде, потому что Томас Фрейзер, явившийся из Сан-Хосе с чувством собственного превосходства, чуть ли не единолично развалил отдел убийств Балтиморского полицейского департамента.

Например, Фрейзер наплевал на то, что во всех полицейских органах Америки есть две иерархии. Первая – официальная, где главный показатель – звание; сержант учится преклоняться перед лейтенантами, те простираются перед майорами, те падают ниц пред полковниками, а те целуют филейные части заместителей комиссара. Эта иерархия необходима для проформы и с ней приходится считаться.

Но альтернативная иерархия – не менее важная – это иерархия опыта, и существует она среди сотрудников департамента, чьи навыки в конкретной специализации требуют должного уважения.

Речь о детективах убойного.

Но приехав в Балтимор, Фрейзер всех сходу поразил тем, что его план по оживлению департамента – ротация полицейских на должностях. Ни один сотрудник не должен оставаться на одной должности дольше трех лет.

И неважно, что как минимум столько времени нужно детективу убойного – не говоря уже о других следователях и клерках департамента, – чтобы обучиться ремеслу и начать показывать эффективность. И неважно, что ротация грозила профессиональной репутации всех в отделе убийств. Фрейзер в качестве примера привел собственную карьеру, заявив, что ему за три года на каждой должности становилось скучно и хотелось новых испытаний.

Ротация выгнала из города некоторых из лучших – они перешли на должности следователей в федеральных органах или округах. Когда, например, решили уйти еще до введения новой политики Гэри Чайлдс и Кевин Дэвис, я взял интервью у Фрейзера и спросил, что он думает о таких потерях.

– На этих людях стоит вся группа, – сказал я.

– Зачем группе стоять на ком-то? Почему каждый в убойном не может быть лучшим?

Как гипербола это звучит замечательно. Но факт прост: в балтиморском отделе убийств – даже на пике формы в 1970-х и 1980-х, когда раскрываемость превышала средние показатели по стране, – некоторые детективы были блестящими, некоторые – компетентными, а некоторые – заметно неэффективными.

И все же в каждой бригаде был свой Уорден, Чайлдс, Дэвис или Гарви, чтобы присматривать за коллегами послабее. Когда есть тридцать детективов и шесть сержантов, руководители групп могут присматривать за отстающими детективами, ставить их в пару к испытанным ветеранам и следить, чтобы расследования не застаивались.

Вторая стратегия Фрейзера – не считая откровенной утечки мозгов из департамента – назначить на шестой этаж больше детективов. Больше групп. Больше новеньких. В итоге с убойным отделом смешалась особая группа по насильственным преступлениям, и среди столов мельтешило дополнительно тридцать человек.

Больше детективов – меньше ответственности. И теперь, когда детективу звонили насчет убийства, он, скорее всего, не знал, какая группа работает по этому делу или на что способен новенький. Салаги там были всегда – один-два в каждой группе, – и ветераны за ними приглядывали, лелеяли их, не давали им худанитов, пока те не сгоняют на десяток выездов младшими следователями или не закроют данкер-другой самостоятельно. Теперь из первогодок состояли целые группы, и с постоянной текучкой ветеранов раскрываемость резко рухнула.

Через несколько лет она была ниже 50 процентов, а уровень осуждаемости – вдвое меньше. И, как и в любом предприятии, когда уходят таланты, они уже не возвращаются.

– Нас уничтожили, – сказал мне Гарви перед тем, как уволиться самому. – Это был отличный отдел – а они его будто нарочно уничтожили.

Похожим образом себя чувствовал и я в своем мире, наблюдая, как лучшие репортеры моей газеты уходят в «Нью-Йорк Таймс», «Вашингтон Пост» и другие издания – сбегают от самодурства, точь-в-точь напоминающего самодурство департамента полиции.

Страк, Вутен, Альварез, Дзордзи, Литтвин, Томпсон, Липпман, Хайман – лучших репортеров «Балтимор Сан» оттеснили в тень, а потом их перекупили и вывезли, после чего им на смену пришли двадцатичетырехлетние подпевалы, которые мало что могли – но заодно не могли и слова сказать поперек начальству. В период роста, когда появился шанс действительно сделать издание лучше, новый режим «Сан» одной рукой нанимал работников, а другой – увольнял. И в конце концов, когда саквояжники наконец ретировались вместе со своей мифологией героического обновления, они умудрились получить три Пулитцера за десяток лет. Ровно столько же получили утреннее и вечернее издания газеты и в предыдущие десять лет.

Слушая в тот день за выпивкой Рича Гарви, я осознал, что в этом есть какой-то символизм: в постмодернистской Америке, где бы ты ни пахал – или где бы ни пахали на тебе, – в департаменте полиции или газете, в политической партии или церкви, в «Энроне» или «Ворлдкоме»,[89] – тебя в конце концов предадут.

Чем чаще я об этом задумывался, тем больше видел греческую трагедию. Готовый материал для Эсхила и Софокла, вот только боги были не олимпийскими, а корпоративными и государственными. Как ни посмотри, наш мир шел к тому, что отдельные люди – будь то обученные детективы или толковые репортеры, прожженная шпана, докеры в третьем колене или незаконно завезенные секс-работницы из Восточной Европы, – обречены значить все меньше и меньше.

Насмотревшись на то, что сделали с моей газетой и с балтиморским отделом по расследованию убийств, я приступил к пилоту нового сериала на НВО. С тех пор, все мое время, к лучшему или худшему, занимает «Прослушка».

Когда Терри Макларни только-только прочел рукопись «Убойного», он отправил мне по почте один-единственный лист белой бумаги. На ней был заголовок:

«Книга. Том II».

И затем одна фраза: «Боже мой. Их всех перевели. Кажется, только теперь я понимаю, что именно они пытались мне сказать».

Это была единственная критика книги до издания, единственное предупреждение – пусть и добродушное, – о том, что она может подкинуть неприятностей тем, о ком рассказывала.

И на фоне ротационной политики Фрейзера и ухода ветеранов по разным другим причинам саркастичная элегия Макларни действительно видится пророческой.

Но есть и другая истина, о которой тоже стоит упомянуть: действительно, в 1998 году, если оглянуться через десятилетие на тот год и вспомнить, за кем я следовал с ручкой и блокнотом наголо, из них в отделе убийств Балтимора уже нет больше трех четвертей. Только если оглянуться из того года, когда я был полицейским стажером, то же можно было сказать и о трех четвертях детективов, работавших в 1978-м. И они-то ушли без того, чтобы о них написали какую-нибудь книгу.

Само время ведет войну на истощение.

И пока время шло, Балтимор привык к тому, каким изображается и в «Убойном отделе», и в его телеэкранизации. В сериале уже снялись и мэр, и губернатор Мэриленда. Сами актеры стали считаться почетными балтиморцами – или «ебалтиморцами», как любят себя называть некоторые из нас. За последние лет пятнадцать я подписывал книгу местным политикам, общественным лидерам, юристам, копам, преступникам.

Впрочем, в некоторых кругах меня терпят с трудом – возможно, потому, что взгляд «Угла» и «Прослушки» на проблемы города стал куда более мрачный. Существуют переживания о суммарном эффекте кровавого нарратива на образ Балтимора и на его привлекательность для туристов. Но и наоборот, кое-кто даже извращенно гордится тем, что живет в городе с таким ужасающим и стойким уровнем насилия.

Знаю, прозвучит нелепо – прямо бородатая поговорка про лимоны и лимонад, – но что-то в этом все-таки есть. По-моему, «Убойный отдел» с самого начала был прямолинейной и трезвой реакцией на пренебрежение страны к городским проблемам, и показывал если не способность общества эти проблемы решить, то хотя бы честность и остроумие, с которыми мы это сделать пытаемся.

Раньше Мэриленд объявлялся в рекламе пива «Нэтти Бо» «Краем отрадной жизни», а стандартный девиз местных гордо гласит, что «если не можешь жить здесь, то не сможешь жить нигде».

Может показаться, будто «Убойный отдел», «Угол» и уж тем более «Прослушка» с ее разгневанной политической интонацией размашисто высмеивают эти сантименты. Но я не планировал никакого сарказма и не вижу, чтобы жители города чувствовали себя особенно оскорбленными. Если вы живете здесь, то понимаете, где добро, а где зло, все еще чувствуете гражданские идеалы, умудрившиеся выжить, несмотря на нищету, насилие и безответственность, несмотря на халатность и равнодушие властей.

Недавно город заплатил консультантам полмиллиона долларов за такой слоган:

«Балтимор – вникайте».

Мне нравится. Словно подразумевается какой-то секрет. Словно сначала нужно пройтись по улицам, прежде чем заслужишь право знать наверняка, что стои́т на кону в выживании этого города и почему о нем все еще переживают столько людей.

Но признаюсь: мой любимый слоган – из короткого спонсорского конкурса на веб-сайте ежедневной газеты, где читатели бесплатно предлагали свои варианты высокооплачиваемым имидж-консультантам, и один местный житель лукаво написал:

«Это Балтимор, приятель… пригнись!»

Детективы бы оценили шутку, и что важнее – характер, из которого растет такой вот юмор. Черт, если бы они могли купить такой стикер на бампер, наверняка бы обклеили все свои «кавалеры».

Они жили и работали без иллюзий, и поздно ночью, в третий и четвертый раз переписывая отдельные части книги, я понял, что пытаюсь найти голос – даже скорее посыл, – который они принимают за правду.

Плевать на демографию читателей, предпочтения рецензентов или – боже упаси – тех, кто выбирает книги для каких-нибудь премий. Пятнадцать лет назад, когда я трудился за компьютером, для меня имело значение только одно мнение – мнение детективов. Если они прочитают книгу и назовут ее честной, мне не будет стыдно от того, что я наворовал отрывки из чужих жизней и выставил всем на обозрение.

Это не значит, что я писал комплементарную или возвышающую книгу. На некоторых страницах они предстают неполиткорректными или расистами, сексистами или гомофобами, их юмор основан на чужой нищете и трагедии. И все же когда на земле лежал труп – черный, коричневый или в редких случаях белый, – они делали свою работу. В наш бесстыдный век достаточно и чувства долга, чтобы простить любые грехи поменьше. И читатели учились прощать, как учился прощать писатель, и спустя шестьсот страниц уже сама откровенность детективов стала знаком качества, а не клеймом позора.

В предисловии к «А теперь восхвалим знаменитых людей» (Let Us Now Praise Famous Men) Джеймс Эйджи просил прощения за свое журналистское вторжение в чужие жизни и объявлял, что «я напишу о людях, живших в этом мире, невиновных в извращениях, что творятся в верхах над ними; и среди них жили, за ними подсматривали, их исследовали, почитали и обожали другие, довольно чудовищные люди на службе третьих, еще более далеких; и теперь их разглядывают еще какие-то люди, взявшие их жизни в руки так легко, будто это всего лишь книга».

Многие журналисты верят, что их ремесло должно отягощаться мудрым аналитическим тоном, что они обязаны писать и рассказывать с наигранной и натренированной объективностью, с напускным всеведением. Многие увлечены скандалами и человеческими недостатками и верят, будто на людей недостаточно просто смотреть любя, даже если с долей скепсиса. Конечно, их работы тоже точные и заслуживают право на жизнь – но они ничуть не ближе к истине, чем любой другой формат повествования.

Много лет назад я читал интервью с Ричардом Беном Крамером, где коллега-журналист обвинял его в той любви, в которой признаваться стыдно, – по крайней мере, в ньюсрумах. Крамера спросили о политических кандидатах, с кем он общался во время написания «Чего это стоит» (What It Takes) – мастерского повествования о президентской политике: нравятся ли ему эти люди?

– Нравятся? – сказал он. – Да я их обожаю.

Как еще он мог написать их голосами книгу в девятьсот страниц, если не любил всех до одного, со всеми изъянами и бородавками? И что за журналист годами следит за человеческими существами, записывая их взлеты и падения, не выработав элементарного уважения к их характеру, достоинству, важности?

Призна́юсь. Я люблю этих мужиков.

На момент написания Ричард Фальтайх – детектив из группы Лэндсмана 1988 года – майор и глава отдела убийств, хотя и планирует уйти в течение месяца на пенсию после более чем тридцати лет на службе.

Лейтенант Терренс Патрик Макларни, пятнадцать лет назад руководивший группой в смене Д’Аддарио, сейчас сам стал начальником смены после того, как пробился обратно в отдел после многолетней опалы в Западном и Центральном районах – туда его сослали, когда новый лейтенант вежливо отклонил предложение замахаться в гараже.

Причина, почему Макларни сделал подобное приглашение, проста: его начальник был уже не Гэри Д’Аддарио – того сначала повысили до капитана, а потом до майора и поставили над Северо-Восточным районом. Тот, кто пришел на смену Д’Аддарио, по мнению многих, просто не понимал отдел убийств. Уж точно он не понимал Макларни, который, несмотря на все свои возражения, продуманный внешний вид и эксцессы поведения, один из самых умных, смешных и честных людей, кого я имел честь знать.

Д’Аддарио, кстати говоря, отличился не только на должности главы района, но и как технический консультант «Убойного отдела». Роль лейтенанта Джаспера, командира спецподразделения в сериале, принесла ему если не всенародную славу, то как минимум возможность выслушать от многих подчиненных совет не бросать основную работу.

Три года назад его вынудил уволиться комиссар полиции, так и не назвавший причины, – он просто вызвал Д’Аддарио к себе и поставил перед фактом.

Возможно, ситуацию прояснит то, что это случилось через пару дней после появления Д’Аддарио в короткой сцене в «Прослушке», где он сыграл прокурора перед большим жюри. Известно, что нынешней городской администрации сериал НВО не угоден, и, хоть Д’Аддарио – не единственный мелькнувший в ролях ветеран департамента, на тот момент он был единственным высокопоставленным начальником. Я писал об этом мэру, подчеркнув нейтральность роли и что диалог Д’Аддарио нисколько не очернял департамент. Я предположил, что если недовольство майором вызвано только его появлением в сериале, то решение об увольнении все же стоит пересмотреть и заодно так или иначе поставить нас в известность о запрете на появление полицейских на экране.

Ответа так и не последовало.

В 1995 году Дональд Уорден уволился на своих условиях после более чем трех десятков лет службы. Кевин Дэвис – Уорден стэнтоновской смены – уволился в тот же день. Я специально вышел с ветеранами в их последнюю смену, когда они привезли подозреваемого из городской тюрьмы и безуспешно убеждали его признаться в давнем убийстве. Статья об их последнем дне на службе стала и моим прощальным материалом в «Сан» – своего рода личная метафора, хотя кто же такое заметит.

Через год, когда уровень убийств подскочил, а раскрываемость упала, департамент пригласил Уордена раскрывать старые глухари в качестве гражданского консультанта. Он до сих пор подчищает их на пару со своим начальником отдела – сержантом Роджером Ноланом; пополняет доску синими именами, хотя уже не носит ни значок, ни пистолет.

Когда мы порой видимся с Уорденом – обычно за пинтой-другой в ирландской забегаловке на О’Доннел-стрит, – я всегда предлагаю ему четвертак. Он вежливо отказывается, но неизменно замечает, что теперь ему пора брать сорок пять центов.

Уорден и Нолан с Фальтайхом и Макларни – последние зубры из смены Д’Аддарио на службе. Остатки той смены рассеялись по правоохранительным органам Северо-Востока США, в основном уволившись ради той же должности следователя, но с окладом выше.

Рик Джеймс, бывший напарник Уордена, ушел в разведывательное управление министерства обороны. Рич Гарви и Боб Макаллистер устроились следователями в федеральное бюро общественных защитников: Гарви работает в гаррисбургском филиале, штат Пенсильвания, а Макаллистер остался в Балтиморе.

Гэри Чайлдс стал следователем прокуратуры округа Кэрролл, а позже – детективом отдела убийств округа Балтимор. Там к нему присоединился Джей Лэндсман, а к тому, в свою очередь, – его сын. А сразу с двумя поколениями Лэндсманов в одном и том же отделении неизбежно последовали комические ситуации.

Недавно Джей во время слежки спросил по рации сына – а тот старше его по званию, – видит ли он машину, которую они преследуют.

– Вижу, пап, – последовал лаконичный ответ, сопровожденный довольным смехом остальной группы слежки.

Без покровительства Роджера Нолана Гарри Эджертон уже скоро перешел дорогу департаменту с тамошней нелюбовью к иконоборцам.

В 1990 году его давний напарник Эд Бернс вернулся с успешного совместного суда ФБР и Балтимора над наркоорганизацией Уоррена Бордли и тут же составил предложение по учреждению особого отдела, который будет проводить длительные расследования по делам банд наркоторговцев. Когда предложение ухнуло без плеска в болото восьмого этажа, Бернс решил поставить на этом точку и в 1992 году ушел в отставку, чтобы устроиться учителем в городскую школу Балтимора, – эту его карьеру я прервал на год-другой, уговорив Эда отправиться со мной в Западный Балтимор для написания «Угла». Наше творческое партнерство продолжается до сих пор: сейчас Эд – сценарист и продюсер «Прослушки».

Оставшись один, Эджертон покинул приют группы Нолана – где сержант всегда прикроет, а на жалобы сослуживцев можно смотреть сквозь пальцы. Он перевелся из убойного в новообразованный следственный отдел – особую группу по насильственным преступлениям, – и верил, что она-то и сможет перерасти в тот отдел по крупным делам, о котором они с Бернсом мечтали уже давно.

Однако отдел насильственных преступлений не стал ничем подобным, а когда и вовсе сосредоточился на бессмысленных уличных задержаниях и облавах на углах, Эджертон начал одинокий мятеж, пошел своим путем поперек приказов начальства и настроил против себя сослуживцев так, как умеет только Гарри Эджертон.

Тогда замкомиссара дал ему геройское задание крайней важности – найти пистолет патрульного, раненого в Восточном Балтиморе. Через несколько недель Эджертон приступил для этого к переговорам с дилером на восточной стороне. Со своей стороны он предлагал серию домашнего порновидео в кожаном кейсе, захваченную во время наркооблавы. Подчеркнув для дилера личное свойство записей, Эджертон предложил обменять их на служебный пистолет. Но между делом начальник обвинил его в пропаже видеозаписей и кожаного кейса из вещдоков, и детектива в ожидании собрания специальной комиссии отстранили с сохранением зарплаты. Затем, еще до слушаний, его заметили в Западном Балтиморе – со своим табельным оружием, несмотря на отстранение, и на встрече с неким человеком, которого он назвал своим информатором.

Дональд Уорден, мудрец отдела убийств, любит указывать на здоровенный том – устав полицейского департамента города Балтимора – и объявлять: «Если захотят, они найдут, за что тебя прижать».

Департамент захотел прижать Эджертона, устав от его наплевательского отношения к субординации и отсутствию интереса к чему-то кроме работы. Еще до слушаний вынесли решение, чтобы он дождался двадцатилетнего юбилея на службе, а потом ушел с сохранением пенсии. Сейчас он работает специалистом по безопасности нескольких компаний.

Напарник Эджертона по делу Латонии Уоллес, Том Пеллегрини, еще несколько лет подступался к убийству девочки, но безрезультатно. Наконец он в последний раз пришел к Рыбнику и попросил написать на бумажке, виновен он или нет, и спрятать ее.

– И если ты умрешь, – объяснил Пеллегрини, – я найду бумажку и буду знать хотя бы для себя.

Несколько лет назад Рыбник действительно покинул нашу юдоль скорби, но в его имуществе такого документа не нашлось. Иногда чудо случается, иногда – нет.

После ухода из балтиморского департамента Пеллегрини побывал в Косово от ООН, где преподавал расследование убийств новым местным детективам. Сейчас он руководит фирмой частного сыска в Мэриленде.

Что до остальных – Гэри Данниген сейчас страховой следователь. Эдди Браун перешел в отдел безопасности спортивной команды «Балтимор Рэйвенс», как и Бертина Сильвер из смены Стэнтона. Рик «Банк» Рикер возглавил бюро по вопросам увольнения в департаменте, хотя его детективная ипостась – включая обязательную сигару – продолжает жизнь в «Прослушке» в виде легендарного Банка Морленда в исполнении Уэнделла Пирса. Остальные детективы из смены Д’Аддарио – Дональд Кинкейд, Боб Боумен и Дэвид Джон Браун – тоже ушли в отставку, хотя Дэйв Браун – по обидной причине: из-за тяжелой травмы ноги, полученной во время обыска заброшенного дома.

Дэнни Ши умер от рака в 1991 году. Я редко сопровождал его на делах, так как он служил в смене Стэнтона, но отчетливо помню, как присутствовал с ним на самой естественной смерти из всех возможных – в квартире в Чарльз-Виллидже, где престарелая учительница игры на пианино скончалась в своей постели под тихую мелодию по радио.

Транслировали «Павану на смерть инфанты» Равеля, и Ши, человек широкого кругозора, ее узнал, а я – нет.

– Идеальная тихая смерть, – сказал он, кивнув на тело и подарив мне момент, который я, думая о Дэнни Ши, буду вспоминать всегда.

Дональд Уолтемейер тоже умер от рака в прошлом году, уже уехав из Балтимора и став следователем в Абердинском департаменте полиции на севере Мэриленда.

Когда на поминках вместе с абердинскими ветеранами собрались Макларни и другие парни из его бывшей группы, они вдруг поняли, что Гробальд Осквернейер умудрился совершенно одинаково обозлить и влюбить в себя оба департамента. На похоронах люди в разной парадной форме сошлись во мнении, что для них было честью знать и называть коллегой этого одновременно непревзойденного следователя и знаменитую занозу в заднице.

А полицейский стажер из того давнего года все еще на свободе, его местонахождение – предмет слухов и очень грубых предположений некоторых ветеранов отдела. Периодически его наблюдают на съемочных площадках Балтимора и замечают в захламленных кабинетах продюсеров и комнатах сценаристов. Иногда он посещает воссоединения балтиморского отдела по расследованию убийств в Парквилле, где детективы в отставке обязательно его подкалывают и спрашивают, подмигивая, когда уже NBC пришлет им чеки с кучей нулей.

Без комментариев. Но этот стажер и его кредитка всегда наготове, ведь он за многое – если не вообще за всю свою карьеру, – будет до гроба должен этим мужикам пиво – всем до единого.

Дэвид Саймон

Балтимор

Май 2006

Дело закрыто

За полтора десятка лет с тех пор, как Дэвид Саймон дописал свою книжку, он преобразился из журналиста сомнительных способностей в футболке и с блокнотом, которому маловато драли его уши с бриллиантовыми сережками, в премиеносного автора, заслуженного сценариста и признанного телепродюсера. Меня за те же пятнадцать лет повысили в звании ровно один раз.

Шли годы, я редко видел Дэйва, не считая пары воссоединений убойного и проводов в отставку Гэри Д’Аддарио и Юджина Кэссиди. И вдруг однажды из Северной Каролины звонит мой сынок: «Пап, тут по НВО сериал про твой департамент». Я ответил, что уже знаком с «Прослушкой», и спросил Брайана, смотрит ли он ее. Ответил он чуть ли не с придыханием: «Пап, все морпехи смотрят "Прослушку"».

И снова у Саймона получилось.

В 1988-м, когда недоумевающее начальство разрешило Дэйву провести с нами целый год, мы с друганами посмеивались и игрались с ним, как малыши, которым принесли в колыбель новую машинку. К нашему восторгу, Дэйв, юный трезвенник, заметно хмелел после какой-то жалкой пары пива. Он присоединялся к нам после работы – наверное, надеясь краем глаза узреть какой-нибудь там Святой Грааль убойного, – но в конце концов понял, что мы просто хотели полюбоваться столь дивным зрелищем: человек улетает с трех баночек спиртоного.

Дэйв терпел добродушные приколы и уже скоро действовал в нашей среде незаметно. Он стал, как в поговорке, тараканом на стене, впитывал все, пока мы были слишком заняты разгадкой убийств, чтобы думать о своем поведении в его присутствии. Сначала мы при Дэйве одергивались. Следили за собой, за языком, даже за методами. Но потом на это стало не хватать времени; чем больше нас нагружали, тем больше он что-то там себе карябал. Хотя мы и разрешали ему присутствовать на обычных опросах, на некоторых допросах ему нельзя было находиться по юридическим соображениям. Тогда у нас еще не было односторонних окон и микрофонов, какие сейчас стоят в допросных всех полицейских департаментов. И мы приучились открывать дверь медленно, чтобы не смазать Дэйву по роже. Он слушал через щелочки в косяках, а слух у него прекрасный, судя по тому, как точно он потом передавал допросы целиком. Когда вышел «Убойный отдел: Год на смертельных улицах», мы остались довольны тем, как четко Дэйв запечатлел управляемый хаос, бушующий в любом городском отделе убийств: американские горки некоторых расследований, досаду, победы, бесконечный поток невообразимого насилия.

Тут уже пришедшее в себя начальство отреагировало на революционный труд, справившись у юриста департамента, можно ли нас всех поголовно обвинить в поведении, недостойном звания офицера. Возобладали холодные головы и обвинений не выдвинули, хотя многие из нас увидели, как уровень наших аттестаций рухнул, будто свинцовые гири в заросший пруд. Но тут вышел сериал NBC на основе книги, и тогда наше время с Дэйвом предстало в более позитивном и приукрашенном Голливудом свете.

Мы, полицейские, одержимы описанием наших собратьев: латиноамериканский мужчина, черный мужчина, белый мужчина – все разложены по полочкам. Мы выходим в суде и говорим: «Черный мужчина вошел в дом через переднюю дверь, потом черный мужчина вышел через заднюю», – будто этот черный мужчина внезапно превратится в белого или фиолетового в крапинку, если не отмечать каждый его шаг. Так вот, признав за собой это ограничение, я расскажу, каким запомнил Дэвида Саймона пятнадцать лет назад.

Он был белый. Когда он только пришел, с первого взгляда было видно, что никто и никогда не попросит у него образец мочи, чтобы подменить свой. Хотя он и заявлял, что до стажировки был газетным репортером, я это подтвердить не смог. Я не помнил, чтобы видел его раньше, – хотя он вполне мог присутствовать на местах преступлений, а я смотрел на него в упор, но не запомнил. Его вообще легко не заметить. Среднего роста, непримечательного телосложения. Да какое там телосложение. Тело-то там было, это да, но полностью лишенное того, что обычно с телом ассоциируется, например, мускулов. А какие были, мастерски скрывались между костями и мясом. Я так и не понял, как человек может целый день таскать в одной руке блокнот, а в другой – ручку, и при этом не накачать бицепсы. Волосы тогда у него еще были, – хоть и жиденькие. С тех пор они испустили дух, обнажив поблескивающий кумпол, и остались от них разве что брови. Под этими бровями находятся глаза неопределенного цвета – то ли зеленые, то ли карие. Сводится все к следующему:

«Белый мужчина, 1 м 80 см, 70 килограммов, лысый, плохо одет, озадаченное выражение лица, воняет пивом, вооружен потрепанным блокнотом, в последний раз видели…»

Для меня один из самых сильных пассажей «Убойного» – когда Дональд Уолтемейер поправляет одежду на передознувшейся наркоманке ради презентабельности, перед тем как ее приходит опознать муж. Дэйв назвал это «небольшой милосердный жест» – и это просто-таки винтажный Уолтемейер. Я долго служил сержантом Дональда и никогда не понимал его целиком, но уважал – безмерно.

Нам с Уолтемейером довелось дважды съездить в глухой уголок Индианы. Там устроил пожар поджигатель, убив свою девушку и двух ее маленьких детей. Затем он отправился в Балтимор, устроил еще один пожар, попался и решил признаться в первом преступлении сокамернику-трансвеститу, который тут же вызвал нас. Мы с ветерком долетели до предварительного слушания, но, когда дошло до суда, Дональд, известный клаустрофоб, предложил отправиться в поездку. Розовый «кадиллак», который он взял напрокат, был, по его словам, бордовым.

Однажды утром, когда мы завтракали в закусочной, пара местных спросила, не балтиморские ли мы детективы, и поблагодарила нас. Мы были только рады это слышать, и Дональд, лучась улыбкой, поделился удивлением, что нас-де узнают люди. При сияющем за витриной «кадиллаке» я напомнил Дональду, что мы – в консервативном городке, рассекаем на розовом «кадиллаке» в компании с трансвеститом. Он задумчиво пошамкал губами и ответил: «Я ведь уже сказал – он бордовый».

Кончина Дональда опечалила всех нас.

За последние пятнадцать лет наша работа изменилась. Теперь так называемый «эффект сериала CSI» завысил ожидания присяжных до безумных уровней и стал бичом прокуроров повсюду. Свидетелей чаще запугивают и, что неудивительно, граждане, соответственно, реже сотрудничают с полицией. Балтимор для себя открыли банды. Проблема наркотиков не идет на спад. Стало меньше данкеров, больше худанитов. С другой стороны, теперь есть клетки эпителия. (Обожаю это слово.) Они ворвались в криминологию всего несколько лет назад, словно какое-то чудесное лекарство, пришпоренное прогрессом в области методов сбора и развитием анализа ДНК в целом. Прячь лицо за маской, мой руки, топи ствол в гавани, но твоя кожа все равно оставит ДНК. Но в общей картине эти изменения минимальны, а работа остается все той же, какой ее запечатлел Дэвид Саймон. Места преступлений, интервью и допросы на фоне человеческого несовершенства.

И так будет всегда.

Терри Макларни

Лейтенант отдела по расследованию убийств

Балтимор

Май 2006

Об авторе

Дэвид Саймон получил за «Убойный отдел» премии «Эдгар» и «Энтони», книга легла в основу отмеченного премиями сериала NBC. Вторая книга Саймона, «Угол: Год из жизни городского района», написанная в соавторстве с Эдвардом Бернсом, стала мини-сериалом НВО, получившим премию «Эмми». Сейчас Саймон – исполнительный продюсер и сценарист сериала «Прослушка» на НВО, получившего премию «Пибоди». Проживает в Балтиморе.

Примечания

1

Здесь и далее прим. пер. Ante mortem – «до смерти» (лат.). Post mortem – «после смерти», обычно относится к заключению патологоанатома или посмертным фотографиям.

2

Дэймон Раньон (1880–1946) – американский журналист и автор рассказов, прославился описанием мира Бродвея в эпоху Сухого закона.

3

Родни Кинг (1965–2012) – чернокожий преступник. При задержании за вождение в нетрезвом виде и превышение скорости 2 марта 1992 года был избит полицейскими Лос-Анджелеса. Трое из четверых полицейских были оправданы, но из-за этого среди возмущенных черных сообществ после широкого освещения дела в СМИ поднялись бунты. В конечном счете двое полицейских были осуждены на тюремные сроки, двое оправданы, а Родни Кинг получил компенсацию в 3,8 млн долларов.

4

Сьюзан Смит (1971) – американка, осужденная за утопление двух сыновей.

5

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии за роман «Эпоха невинности» 1920 года о высшем свете конца XIX века.

6

Для Балтимора характерна блокированная жилая застройка, поэтому большинство домов находится в рядах и называются rowhouses.

7

Corner boys (букв. «парни с углов») – балтиморский сленг, обозначающий группу молодых наркодилеров, торгующих на перекрестках.

8

Зазывалы (tout) на балтиморском сленге – те, кто принимает заказ у клиента, затем отправляет его с бегуном (runner) для передачи в другом месте, чтобы усложнить работу полиции.

9

Большое жюри – в США коллегия присяжных заседателей, которая определяет обоснованность и целесообразность предъявления кому-либо официальных обвинений для дальнейшей передачи дела в суд.

10

Проджекты – муниципальные жилкомплексы для рабочего класса, которые в США с 60-70-х стали ассоциироваться с черными гетто.

11

Согласно Своду законов США тяжкие убийства делятся на первую и вторую степень. Убийство первой степени – неправомерное убийство, совершенное со злым умыслом (тяжкое убийство, совершенное путем отравления, из засады или другое умышленное, заранее обдуманное, злостное или предумышленное убийство или убийство, осуществленное при совершении или попытке совершения поджога, побега, тяжкого убийства, похищения, измены, шпионажа, саботажа, отягченного сексуального насилия или сексуального насилия, жестокого обращения с детьми, кражи со взломом или грабежа, или совершенное как часть систематического насилия или пыток в отношении детей, или совершенное незаконно и злонамеренно с целью смерти любого человека (кроме самого виновного лица)).

Все остальные убийства относятся ко второй степени.

12

Административный лейтенант в иерархии американской полиции занимается офисной политикой. Лейтенант смены руководит группами детективов.

13

В бильярде так называют прицельный шар, по которому выполняется удар битком.

14

Internal Investigations Division, IID – отдел внутренних расследований.

15

Имеется в виду Центр шоковой травмы им. Р. Адамса Коули при Университетской больнице Мэриленда.

16

Орден сыновей Италии в Америке (1905) – крупнейшее и старейшее итало-американское братство в Америке.

17

Худанит – от «who done it», «кто это сделал» (англ.); также название поджанра детективных произведений, сосредоточенных на поиске убийцы. Данкер – от слова dunk, то есть «забросить баскетбольный мяч в корзину сверху вниз», один из самых надежных бросков.

18

Парафраз книги Исхода, 20.

19

Строчка из трагедии «Цезарь» Уильяма Шекспира (пер. М. Зенкевич). Далее следует буквально: «Даруйте мне ваши уши».

20

Коджак – главный герой популярного сериала «Коджак» (Kojak, 1973–1978) о полицейском в исполнении Телли Саваласа.

21

Thunderbird – марка дешевого крепленого вина, популярная на тот момент в США.

22

Регион США к югу от 36 параллели.

23

«Марш десятицентовиков» – американская некоммерческая организация, специализирующая на здоровье матери и ребенка. Основана президентом Франклином Рузвельтом в 1938 году.

24

Псалтирь: Псалом 22; Откровение Иоанна 21:3–4.

25

Первый («number one») – код для обозначения чернокожего («второй» – белый). По объяснениям самих полицейских Саймону, такой код выбран, чтобы посторонние не решили, будто в полиции черных принимают за граждан второго класса.

26

International Association of Chiefs of Police, IACP (1893) – Международная ассоциация начальников полиции, некоммерческая организация с штабом в штате Вирджиния. Самая крупная профессиональная полицейская организация в мире.

27

National Association for the Advancement of Colored People, NAACP (1909) – Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения.

28

Аффидевит – юридически заверенное письменное показание.

29

«Грин-Бэй Пэкерс» – спортивная команда из города Грин-Бэй, штат Висконсин.

Свип (снос) – атакующая тактика в американском футболе.

30

Пол Ревир (1734–1818) – герой Американской революции. В 1775 году проскакал к повстанцам, чтобы предупредить о британских войсках.

31

«Грейхаунд Лайнс» (1814) – автобусная компания, обслуживающая более 3800 пунктов назначения по всей Северной Америке.

32

Джеймс Кэгни (1899–1986) – американский актер, прославившийся ролями в гангстерских фильмах 1930-40-х.

33

Джо Фрайди – персонаж популярного радио— и телесериала о полиции «Драгнет» (Dragnet, 1949–1959, 1967–1970).

34

Оливер Норт (1943) – бывший офицер морской пехоты США, замешанный в политическом скандале конца 1980-х Иран – контрас.

35

Double Jeopardy – американское телевизионное интеллектуальное шоу в духе отечественной «Своей игры».

36

Desperado – «отчаянный» (исп.), прозвище преступников Дикого Запада.

37

Восьмая программа 1937 года – закон, по которому правительство оплачивает часть ренты за малоимущие семьи.

38

Дэвид О. Селзник (1902–1965) – американский сценарист и продюсер. Среди самых известных работ – «Кинг-Конг» и «Унесенные ветром».

39

Орден полицейского братства (Fraternal Order of Police, FOP) – профсоюзное объединение служащих полиции.

40

Билл Шумейкер (1931–2003) – американский жокей, 29 лет удерживавший мировой рекорд по числу побед в скачках.

41

В штате Мэриленд закон против содомии отменен только в 2020 году.

42

Baltimore Police Identification, BPI, – балтиморская полицейская система опознания.

43

«Формстоун» – тип стукко (высший сорт штукатурки), применявшийся при блокированной застройке на Восточном побережье и в основном ассоциирующийся с архитектурой Балтимора.

44

Semper Fidelis – «всегда верен» (лат.), девиз корпуса морской пехоты США с 1883 года.

45

Верховный (исп.)

46

Prima facie – «на первый взгляд» (лат.), термин, обозначающий приемлемое доказательство при отсутствии опровержения.

47

Тонкая синяя линия – фраза и символ правоохранительных органов. Происходит от «Тонкой красной линии» – так прозвали британский полк в битве под Балаклавой в 1854 году.

48

Имеется в виду ария Summertime («Летней порой», 1935) из оперы «Порги и Бесс» американского пианиста Джорджа Гершвина (1898–1937).

49

It Takes Two, DJ E-Z Rock и Rob Base, 1988.

50

Mon – друг (фр., ямайский сленг).

51

«Пен» – сокращение от «пенитенциарный».

52

К Ефесянам, 2:8–9.

53

Три Балбеса – трио американских артистов черно-белой комедии в период 1920–1970 годов.

Шемп Ховард (Сэмюэл Хоровиц, 1895–1955) – отколовшийся и позже вернувшийся в труппу актер.

54

Vice (англ.) – порок.

55

Central Casting – ведущая кастинговая компания в США.

56

Прозвище Мэрилендской исправительно-трудовой колонии. Получено из-за того, что ее стены сложены из кирпичей, глину для которых добыли во время постройки дороги инженером Джонатаном Джессапом. Строительством среди прочих занимались и заключенные, которых затем перевели в тюрьму, построенную практически их же руками.

57

Дуглас Макартур (1880–1964) – американский генерал, главнокомандующий на Тихоокеанским театре военных действий во Второй мировой войне. В 1942 году был отозван с острова Батаан, перед отправкой сказал, что еще вернется. В 1944 году дал на острове Лейте знаменитую речь «Я вернулся».

58

Штат получил прозвище в честь Первого Мэрилендского полка, успешно противостоящего превосходящим численностью британским войскам в Лонг-Айлендском сражении (1776) в ходе Войны за независимость. Мэрилендские войска формировали «Мэрилендскую линию» обороны в общей «континентальной линии», и за отвагу Джордж Вашингтон прозвал их своей «Старой Линией».

59

Baltimore Orioles – «Балтиморские иволги» (англ.)

60

Билли (сокр. hillbilly) – деревенщина.

61

Аппалачский английский – акцент, сохранившийся из-за изоляции района Аппалачских гор. Ему присуще особое произношение и сохранение словарного состава шотландского варианта ранненовоанглийского.

62

Имеется в виду период Реконструкции южных штатов (1865–1877) после Гражданской войны, когда отменялось рабовладение.

63

Джон Доу (англ. John Doe) – в употреблении правоохранительных органов США под этим псевдонимом подразумевалось неопознанное тело. В случае, если тело принадлежало женщине, использовался термин Джейн Доу (англ. Jane Doe)»

64

Вымышленное индейское слово «друг», которым называл Одинокого рейнджера его напарник Тонто в радио— и телесериалах «Одинокий рейнджер».

65

Maryland Inter Agency Law Enforcement System, MILES – Мэрилендская межведомственная правоохранительная система.

66

Эмили Пост (1872–1960) – американская светская львица и писательница, автор «Энциклопедии этикета».

67

Doe – букв. «самка оленя»

68

Mick – сокращение от имени «Майкл», из-за своей популярности в Ирландии ставшее в англоязычном мире оскорбительным прозвищем для ирландцев.

69

Одна из самых известных ролей Чарлтона Хестона – роль Моисея в фильме «Десять заповедей» (1956), где перед ним расступается Красное море.

70

Перефразированное Евангелие от Луки, 22:59–62.

71

Ржавый пояс – часть Среднего Запада и восточного побережья, где с начала промышленной революции и до 1970-х находилась тяжелая промышленность США. После ее упадка в постиндустриальную эпоху в регионе подскочили уровни безработицы и нищеты.

72

Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник, на протяжении сорока лет иллюстрировавший The Saturday Evening Post. Стал синонимом американской идиллии.

73

Аффидевит – в праве Великобритании и США письменное показание или заявление лица, выступающего в роли свидетеля, которое, при невозможности (затруднительности) его личной явки, даётся под присягой и удостоверяется нотариусом или иным уполномоченным должностным лицом.

74

Отсылка к адвокату Ф. Ли Бейли-младшему (1933–2021) – адвокату, участвовавшему в таких известных делах, как суд над маньяком Бостонским душителем, над футболистом О. Джеем Симпсоном и над Эрнесто Мединой (организатором массовых убийств во время войны во Вьетнаме).

75

Voir dire (лат.) – букв. «говорить правду»; предварительная проверка допустимости присяжного заседателя.

76

Перри Мейсон – литературный персонаж американского писателя Эрла Гарднера. Литературная серия о лос-анджелесском адвокате выходила в 1933–1973 годах и неоднократно экранизировалась в кино и на телевидении. Самый известный сериал – с Рэймондом Берром в 1957–1966 годах, самый недавний – в 2020-м.

77

Прозвище «No Compare ’em» Копера, по словам Саймона, получил за беспристрастный подход, поскольку огорчал детективов отрицательными результатами столько же, сколько и радовал.

78

Бела Лугоши – венгерский, немецкий и американский актер, снимавшийся в фильмах ужасов. Мировую известность получил после фильма «Дракула» (1931) режиссера Тода Браунинга.

79

Фил Донахью (1935) – американский телеведущий, один из создателей жанра ток-шоу.

80

Племя ламби – самое крупное племя индейцев в Северной Каролине; не признано на уровне штата.

81

Евангелие от Луки, 2: 14.

82

Библейский пояс – южный регион США, одной из важных черт которого является евангельский протестантизм. Занимает около четверти страны.

83

Элиот Несс (1903–1957) – спецагент министерства финансов США, в составе спецгруппы посадивший известного гангстера Аль Капоне в тюрьму за налоговые нарушения.

84

Дело не раскрыто до сих пор.

85

Отсылка к рождественскому гимну «Тихая ночь, святая ночь», 1818.

86

Эти события послужили основой первого сезона сериала «Прослушка». Нейтан Барксдейл, прообраз главы наркоимперии Эвона Барксдейла и других персонажей из сериала, скончался в тюрьме в 2016 году в возрасте 54 лет.

87

«Серая дама» – прозвище газеты «Нью-Йорк Таймс» и в дальнейшем других газет со строгим черно-белым стилем и без фотографий на первой странице.

88

Саквояжник (carpetbagger) – название предпринимателей из северных штатов, приезжавших на Юг во время Реконструкции ради легкой наживы. В современности – презрительное название политиков и предпринимателей, приезжающих для ведения дела в чужие области.

89

«Энрон» и «Ворлдком» – крупные американские компании, разорившиеся в ходе громких скандалов в начале нулевых из-за финансовых махинаций руководства.

Content

Дэвид Саймон
Убойный отдел: Год на смертельных улицах

Ante mortem Ричард Прайс

Действующие лица

1

Вторник, 19 января

Понедельник, 18 января

Среда, 20 января

Вторник, 26 января

2

Четверг, 4 февраля

Пятница, 5 февраля

Понедельник, 8 февраля

Понедельник, 8 февраля

Среда, 10 февраля

3

Среда, 10 февраля

Пятница, 12 февраля

Четверг, 18 февраля

Воскресенье, 21 февраля

4

Понедельник, 22 февраля

Понедельник, 29 февраля

Четверг, 3 марта

Четверг, 10 марта

Пятница, 11 марта

5

Суббота, 2 апреля

Вторник, 5 апреля

Пятница, 8 апреля

Воскресенье, 1 мая

Понедельник, 9 мая

Вторник, 10 мая

6

Четверг, 26 мая

Среда, 8 июня

Среда, 22 июня

Среда, 29 июня

Четверг, 30 июня

7

Пятница, 8 июля

Суббота, 9 июля

Пятница, 22 июля

Вторник, 2 августа

Вторник, 9 августа

8

Пятница, 19 августа

Четверг, 15 сентября

Суббота, 1 октября

Пятница, 7 октября

9

Четверг, 13 октября

Среда, 19 октября

Четверг, 20 октября

Пятница, 21 октября

Пятница, 28 октября

Четверг, 1 ноября

Среда, 9 ноября

10

Пятница, 2 декабря

Понедельник, 5 декабря

Пятница, 9 декабря

Воскресенье, 11 декабря

Четверг, 15 декабря

Вторник, 20 декабря

Четверг, 22 декабря

Пятница, 23 декабря

Суббота, 31 декабря

Эпилог

Авторское примечание

Post mortem

Дело закрыто

Об авторе

Примечания