Артем Рудницкий

Виткевич. Бунтарь. Солдат империи

Памяти российских дипломатов-востоковедов

Большая игра закончится, когда все умрут.

Редьярд Киплинг Ким

«…добиваем как умеем скорее остатки жизни – а всё конца нет как нет!»

Ян Виткевич Из письма Владимиру Далю

Хотел бы выразить глубокую признательность коллегам и друзьям, оказавшим мне помощь в работе над книгой:

начальнику Архива внешней политики Российской империи МИД России Ирине Поповой;

сотрудникам АВПРИ Юлии Басенко, Алле Руденко, Владимиру Михайлову и Марии Дешевых;

советнику Архива внешней политики Российской Федерации Елизавете Гусевой, начальнику отдела Государственного архива Российской Федерации Ирине Байковой.

Особая благодарность – моей жене и дочери.

* * *

Утором в четверг, 9 мая 1839 года, пришел ветер с Невы, разогнавший тучи, которые с вечера скапливались на петербургском небе, набухали дождевой влагой, грозившей пролиться на горожан. Но бог миловал. Весеннее солнце согревало озябшие тела и души, внушая надежду на то, что день будет удачным, и все в этом мире не так уж скверно.

В трактире француза Луи, что на Малой Морской, прислуга с самого рассвета бодро взялась за дело. Кухарки, истопники, половые и коридорные готовили, разогревали, убирали, чистили и будили. В номерах обычно останавливался народ непраздный, по будням занятой – купцы, приказчики, заезжие крестьяне и ремесленники, да и люди благородные, посещавшие столицу по важным и неотложным делам. Им не с руки залеживаться, нежиться в постелях, дела не ждали, никто времечко понапрасну тратить не желал.

Лишь один постоялец в то ясное, редкое для сумрачного Петербурга, а потому особенно славное утро, припозднился, все не выходил из своей комнаты. Штаб-ротмистр, всегда в ловко сидевшем на нем казачьем мундире, высокий, статный, неизменно любезный и обходительный, сводивший с ума барышень и любивший хорошо провести время с друзьями.

Величали штаб-ротмистра Иваном Викторовичем Виткевичем, хотя кое-кто из знакомых называл его Яном. Видно, что из поляков, так и среди этих встречаются порядочные люди. А гостиничным хозяевам и прислуге чего? Только бы не ругался, покой других не смущал, да платить не забывал. А когда платят, что Ян, что Иван, все едино.

Накануне вернулся не поздно, едва начало смеркаться. В настроении странном: то улыбался, шутил, то морщил лоб и кривил губы в непонятной тоске. Говорил, что весело провел время в милой компании, и тут же принимался горевать, повторял, что вот, ему уже тридцать, а не женат, никому не нужен. Жаловался, что устал, велел, чтобы позволили отдохнуть подольше, не поднимали ни свет ни заря. Такой наказ дал кривоногому киргизцу, который был у него в услужении. Сказал, что сам позовет, когда нужно будет умываться и одеваться.

Наступило утро, время шло. Минуло восемь часов, потом девять, десять, а все не звал. Слуга забеспокоился, не похоже на господина. Подходил к двери, прислушивался, но ничего уловить не мог.

К одиннадцати к нему посетители начали приходить, которым было назначено: двое, особенно важных, из министерства иностранных дел. Чудно это было, почему так долго спит, стали стучать, за полицией сбегали, взломали дверь, ну и нашли его… Застрелился, пулей в висок. В камине пепел от сожженных бумаг, предсмертное письмо на столе.

Жандармы примчались, чиновники в вицмундирах, всё оцепили, охрану поставили, никого в ту комнату не пускали, пока все не обыскали и вверх дном не перевернули. Но, видимо, не обнаружили то, что искали, потому как чертыхались и кляли покойника. Чем-то досадил им, а чем – неизвестно. Своей смертью, наверное…

В тот же день увезли, сказывали, на Волковском[1] кладбище похоронили. Да только могила вскоре исчезла. И следа не осталось.

Много лет спустя ее попытался найти писатель Михаил Гус. Государственный исторический архив Ленинградской области сообщил ему, что в архивных фондах петербургского обер-полицмейстера, канцелярии петербургского губернатора и администрации кладбища сведений об Иване Викторовиче Виткевиче не имеется[2]. По просьбе автора этой книги в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ) проверили дела, в которых содержатся полицейские сводки и отчеты о происшествиях и преступлениях в Петербурге в мае 1839 года. Пока ничего, что имело бы отношение к смерти Виткевича, найти не удалось. Хотя событие это было незаурядное, сегодня бы сказали – резонансное. И тем не менее…

Оборвалась жизнь человека, который считается одной из самых загадочных фигур в российской истории XIX века. Она была короткой, но вместила множество событий и рискованных приключений, свидетельствующих об отваге, находчивости и невероятном везении. Согласимся с тем, что это было «одно из самых фантасмагорических существований того времени»[3].

Отчего Виткевич завершил свои дни таким образом: среди своих, когда, казалось, не о чем было беспокоиться, нечего бояться? Это должно было произойти на чужбине, среди невзгод и опасностей, в бою, в походе, во время одного из его дерзких, авантюрных рейдов. Ведь он принадлежал к тем, кто, по словам американцев, умирает with their boots on[4]. Разве не о таких пассионариях написал поэт: «И умру я не на постели, при нотариусе и враче, а в какой-нибудь дикой щели, утонувшей в густом плюще»?

Нотариус и врач при кончине Виткевича, понятно, не присутствовали. Не тот случай. Но это дела не меняло.

Впервые Ян заглянул в глаза старухе с косой в обстоятельствах страшных. В 1824 году, пятнадцатилетний гимназист, он был арестован за участие в тайном обществе «Черные братья» и приговорен к повешению. Царское правительство проявило милосердие, все-таки речь шла о подростке, и смягчило приговор. Однако он остался весьма суровым: навечно в солдаты, без права выслуги, подальше от родных земель, в самую чертову глушь, в крепость Орск в Оренбургском крае.

Так началась его одиссея. Он и представить себе не мог, какие перемены ждут его впереди, каким станут рисовать его образ современники, исследователи-историки и писатели.

Польский юноша, бросивший вызов царскому гнету и жестоко поплатившийся за это. Бесправный ссыльный, чудом вернувший себе расположение властей. Отчаянный смельчак, расставшийся с «грошевым уютом», чтобы пуститься в дальние странствия, вступить в схватку с британскими агентами и положить начало Большой игре – ожесточенному соперничеству России и Англии в в Центральной Азии[5].

Русское правительство карало поляков за революционные помыслы и действия, отправляло на каторгу и в ссылку. Но борцам за национальную независимость обычно давался второй шанс. Случалось, и не так уж редко, что в Сибири они становились географами, этнографами, первооткрывателями азиатских земель. Александр Чекановский, Бенедикт Дыбовский, Ян Черский, Вацлав Серошевский, Бронислав Пилсудский, Леон Барщевский – это далеко не полный список. Ссыльные поступали на гражданскую и военную службу, делали завидную карьеру. Забвение идеалов? Предательство товарищей, продолжавших борьбу? Скорее, возможность реализовать себя в создавшихся условиях. В конце концов, благие дела вершились не только на баррикадах.

Виткевич выделялся среди этой плеяды своей лихостью и фантастической удачливостью. На смену счастливому детству и ранней юности, буколической идиллии в окружении любящих родителей, братьев и сестер в уютном уголке старой Литвы, гимназическим занятиям с просвещенными учителями пришли отупляющая муштра, издевательства и унижения. Но изгой выстоял, добился офицерского чина и стремительно поднимался по служебной лестнице. Вот он уже имперский посланник, общается с персидским шахом и кабульским эмиром, к нему благоволят сильные мира сего и в Петербурге с нетерпением ждут его сверхсекретных депеш…

Жажда странствий и приключений у Виткевича в крови. Переходы через неведомые земли, политические интриги, переговоры с восточными владыками – такая жизнь по вкусу бывшему вольнодумцу.

Этот парень был по-настоящему хорош, все это подмечали. Великолепный наездник, бесстрашный разведчик, умелый переговорщик, знаток Востока! Овладел языками азиатских племен и народов, проникся восточными обычаями, традициями и нормами ислама, знал суры Корана и читал их наизусть лучше иного мусульманина. Он комфортнее чувствовал себя в Бухаре, Тегеране, Кандагаре или Кабуле, нежели в Петербурге.

У Виткевича было нечто общее с другим русско-польским участником Большой игры, Брониславом Людвиговичем Громбчевским, первопроходцем, который прославился спустя полвека. Их роднили влюбленность в Восток, стремление глубже узнать Центральную Азию, в совершенстве освоить ремесло разведчика и дипломата.

Громбчевский, которому автор посвятил книгу «Этот грозный Громбчевский. Большая игра на границах империи[6], не являлся ни революционером, ни ссыльным и, несмотря на капризы судьбы, пользовался расположением государя императора и его приближенных. Виткевич тоже мог всего этого добиться, его имя было на слуху в высших сферах, о нем благосклонно отзывались царь и министры, буквально за пару лет он вырос в чинах от портупей-прапорщика до штаб-ротмистра… Кто знает, он мог сделаться генералом, как Громбчевский, и скончаться в преклонных годах от старости и болезней. Но его жизнь оборвалась и причины этого трагического ухода до сих пор не выяснены.

После сурового наказания, вырвавшись в большой мир, Виткевич торопился жить, лихорадочно наверстывая упущенное в годы солдатской неволи. Словно предчувствовал, что смерть придет за ним слишком рано. Его судьба по-своему подтвердила старую истину – «те, кого любят боги, умирают молодыми». Они и впрямь любили этого парня, но взяли за это дорогую плату.

Ему был 31 год. Вполне достаточно, чтобы обессмертить свое имя.

Историографическая увертюра

Такая поразительная судьба не могла оставить равнодушными историков и беллетристов. В России, Англии и Польше насчитывается больше сотни трудов, посвященных Виткевичу. Возможно, есть они и в других странах. К сожалению, сам герой не оставил после себя ни мемуаров (кто в молодости увлекается таким скучным занятием!), ни дневников, проливающих свет на его жизнь и раскрывающих связанные с ней секреты.

Писать не любил, это всеми отмечалось. Правда, любил рассказывать о своих путешествиях и находил благодарных слушателей. Одним из них был Иван Федорович Браламберг, талантливый ученый, военный инженер, картограф, геодезист и дипломат, служивший одно время в русском посольстве в Персии. «Виткевич очень много рассказывал нам о своем пребывании в Кабуле и Кандагаре, но, к сожалению, он не вел дневника и вообще не любил писать. Несколько раз я запирался с ним в моей комнате, приказав слуге никого не впускать, и Виткевич диктовал мне свои воспоминания, а также описания маршрутов, которые я впоследствии включил в свою книгу о Персии»[7].

Если Виткевич и «диктовал», то эти записи не сохранились. В воспоминаниях Браламберга не более десятка страниц имеют отношение к Яну. Тем не менее, они многое говорят нам о характере Виткевича, о некоторых подробностях его пребывания в Персии и Афганистане. В другой труд Браламберга, «Статистическое обозрение Персии»[8], действительно вошли описания маршрутов Виткевича, однако вне связи с его миссией. Возможно, Браламберг решил, что рассказ о ней, неизбежно политически заостренный, будет неуместен в труде, носившем сугубо научный характер. Раздел «Сведения о Персии и Афганистане, собранные поручиком Виткевичем в 1837,1838 и 1839 годах» содержит исключительно географические, экономические и этнические наблюдения. Как видно, значительную часть его рассказов Иван Федорович оставил «за скобками». Можно ли его судить за это? В конце концов, он, прежде всего, писал о себе, а не о своем польском приятеле.

Мемуарные источники всегда субъективны и не всегда точны, их авторы подчас вольно обращаются с фактами, и воспоминания Браламберга тому подтверждение. Приведем один абзац:

«Иван Викторович Виткевич родился в Гродненской губернии. Воспитание получил в кадетском корпусе в Варшаве. 17-летним юношей из-за необдуманных поступков, совершенных по молодости, был сослан тогдашним наместником великим князем Константином в солдаты в Орск (Оренбургская губерния)»[9].

В Варшаве Виткевич никогда не был, в кадетском корпусе не обучался, а в Сибирь угодил, когда ему не исполнилось и 16 лет.

Справедливости ради уточним: Браламберг упоминал о Виткевиче преимущественно в связи с их общением в Персии в 1837–1839 годах, детством и юношеством Яна особо не интересовался, тем более, его антиправительственной деятельностью, темой скользкой и сомнительной. Обо всем этом он знал понаслышке и не утруждал себя проверкой фактов.

Немалую роль в жизни Виткевича сыграл один из его ближайших друзей – Василий Иванович Даль, благодаря которому мы располагаем отчетом о путешествии Яна в Бухару в конце 1835 – начале 1836 года. Даль, который впоследствии приобрел известность как ученый-лексикограф, знаток российской словесности и писатель, в 1833–1836 годах служил вместе с Виткевичем в Оренбургском крае. Прибыл туда вместе с губернатором Василием Алексеевичем Перовским в качестве чиновника для особых поручений.

Из-под пера Даля вышла «Записка, составленная по рассказам Оренбургского линейного батальона № 10 прапорщика Виткевича относительно пути его в Бухару и обратно»[10]. По сути, у этого произведения два автора: Виткевич, поведавший о своем путешествии, и Даль, записавший этот рассказ и придавший ему литературный блеск. «Записка» обычно публикуется вместе с отчетом о состоявшемся несколько ранее посещении Бухары Петром Ивановичем Демезоном.

После отъезда Яна из Оренбурга, они с Далем не теряли друг друга из виду, пересекались в северной столице и постоянно переписывались, даже в то время, когда Виткевич странствовал по Афганистану. Сохранившиеся письма Яна (их семь) хранятся в Отделе рукописей Института русского языка и литературы РАН (Пушкинского дома)[11]. «Письма эти, написанные прекрасным литературным русским языком, четким и разборчивым почерком, много говорят об их авторе, о его смелом и мужественном характере, презрении к опасностям, мрачноватом юморе, с которым Виткевич относился к любым превратностям судьбы. В то же время письма рисуют нам совсем еще молодого, полного сил, очень любознательного человека, который радостно принимает новые впечатления, умеет ценить прекрасное, с большой любовью вспоминает Оренбург и оставленных там друзей»[12].

В Архиве внешней политики Российском империи МИД России (АВПРИ) находятся несколько писем Даля, адресованных Виткевичу[13].

Уместно добавить, что Владимир Иванович посвятил своему другу несколько страниц повести «Бикей и Мауляна»[14].

В своих воспоминаниях рассказал о Виткевиче его школьный товарищ Алоизий Песляк, еще один «черный брат», отданный в солдаты[15]. Вспоминали о нем и другие оренбуржцы, не только ссыльные и пораженные в правах поляки. В Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ) хранятся мемуары Константина Андреевича Буха, инженера-прапорщика, а затем поручика Оренбургского корпуса[16]. Их автор описал свое знакомство с Виткевичем в 1833 году в Оренбурге, их встречи в российской столице[17]. Упоминали о Виткевиче русские дипломаты, посланники в Персии (чрезвычайные и полномочные министры) Иван Осипович Симонич и Александр Осипович Дюгамель[18].

Свой интерес представляют беллетризованные отчеты русских путешественников XIX века, в которых содержатся факты, оценки и наблюдения, воссоздающие обстановку в Афганистане и Центральной Азии в XVIII–XIX веках. Отметим труды Е. К. Мейендорфа и И. Л. Яворского, князя А. Д. Салтыкова, декабриста В. С. Толстого и др[19].

Наглядное представление о действиях России в Средней и Центральной Азии дает «Записка о русской политике в Средней Азии» крупного российского государственного деятеля и политика графа Михаила Николаевича Муравьева[20].

Не оставим без внимания источник, который с натяжкой можно назвать «художественно-документальным». Это рассказ «Предатель» почти забытого сегодня писателя Якова Яковлевича Полфёрова, посвящавшего свои произведения Оренбургскому краю, зауральской степи и казачьей жизни[21].

По утверждению автора, в основу рассказа он положил записки полковника Петра Ивановича Сунгурова, служившего в Оренбурге и Орске. Сунгуров – личность реальная (дослужился до начальника Актюбинского уезда Тургайской области в 1880-1890-е годы), но, похоже, его свидетельства (если «записки» вообще существовали) не отличались достоверностью или носили слишком фрагментарный характер. А возможно, Полфёров многое добавил от себя и переиначил. Во всяком случае, его рассказ выглядит надуманным и во многих отношениях недостоверным.

В нем жизнь Виткевича представлена весьма поверхностно и схематично, с грубыми ошибками. Он попал в Оренбургский край в 1824 году 16-летним юношей, а у Полфёрова его отправили в Сибирь за участие в ноябрьском восстании (так в Польше называют восстание 1830–1831 годов). До этого он якобы проживал не в Литве, а в Польше, в Варшаве, и был тогда офицером. «Еще недавно в аристократических салонах Варшавы появлялась стройная фигура молодого офицера Виткевича. Он всех очаровывал своим остроумием и изящными манерами. Ему пророчили блестящую карьеру и счастливую жизнь с графиней Потоцкой, с которой он был помолвлен незадолго до мятежа»[22]. Все это не имело ни малейшего отношения к действительности, являясь плодом воображения автора, который, не потрудившись изучить реальную биографию Виткевича, сочинял ее на свой манер, щедро расцвечивая собственными фантазиями.

Тем не менее, рассказ Полфёрова любопытен, поскольку в нем дается свое объяснение трагическому завершению жизни Виткевича.

В круге источников, представляющих важность для изучения биографии нашего героя, одно из приоритетных мест занимает переписка Томаша Зана – талантливого польского поэта, друга Мицкевича, сосланного в Оренбургский край в одно время с Виткевичем. Она хранится в Польше в «архиве филоматов», существовавшего в Виленском университете тайного общества «любителей науки», к которому принадлежал Зан и которое было разгромлено царскими властями. Возможность частично ознакомиться с этой перепиской дает книга польского исследователя В. Евсевицкого «Батыр. О Яне Виткевиче 1808–1839»[23], единственное обобщающее исследование его жизни и деятельности.

Евсевицкий подробно цитирует письма Зана и других современников Виткевича. Этот труд открывает доступ и к другим польским документам и материалам, не переводившимся на русский язык и не издававшимся в России. В этом ряду выделяются дневники племянниц Яна Виткевича, Эльвиры и Марии, свидетельства других членов его семьи.

К слову сказать, многие польские источники, имевшие отношения к Виткевичу, пропали во время Варшавского восстания 1944 года. То, что удалось спасти, бережно собрал и упорядочил Евсевицкий.

Наконец, упомянем архивные источники, прежде всего, документы АВПРИ[24]. В 1836 году Виткевича прикомандировали к Азиатскому департаменту Министерства иностранных дел, его служебная командировка в Персию и Афганистан готовилась и осуществлялась по линии этого ведомства. Мидовские материалы – это разного рода официальные письма, ноты, рабочие справки, заявления, отчеты и пр. В фондах АВПРИ сохранились отдельные служебные донесения и записки Виткевича.

К сожалению, в 1941 году, во время эвакуации архива, были уничтожены или безвозвратно утеряны некоторые документы, имевшие отношение к Виткевичу, в том числе те, которые, возможно, могли пролить свет на загадочные обстоятельства его ухода из жизни. В архивных реестрах шифры соответствующих дел указаны с пометами: «сдано в макулатуру» или «отсутствует по описи».

В ГА РФ хранится коллекция документов, освещающих важные эпизоды пребывания Яна в Оренбургском крае.

Источники британского происхождения включают материалы парламентских слушаний, переписку английской дипломатической миссии в Тегеране, министра иностранных дел Великобритании Генри Пальмерстона, генерал-губернатора Индии Джорджа Окленда, его политического секретаря и советника Уильяма Макнотона, британского агента в Лодхиане[25] Клода Уэйда, посланника в Тегеране Джона Макнила и прочих официальных лиц, гражданских и военных, действовавших во второй половине 1830-х годов на афгано-персидской региональной сцене[26].

Не менее познавательны британские мемуарные источники: произведения, оставленные нам очевидцами описываемых событий: два тома записок офицера и разведчика Александра Бернса, труды путешественника-археолога, выполнявшего также задания правительства Британской Индии, Чарльза Мэссона, жизнеописание одного из соперников Виткевича – Генри Роулинсона, воспоминания Макнила, а также биография эмира Дост Мухаммед-хана, принадлежащая перу Мохана Лала, дипломата, путешественника и писателя[27].

Особую ценность представляет то, что в британских мемуарных источниках полностью или фрагментарно цитируются важные документы, как английские, так и российские: письма, донесения, договоры и соглашения. Российские документы даются в переводе на английский язык и в случаях, когда нет возможности отыскать первоисточник, ссылка на них вполне оправданна. Это касается, например, отдельных посланий Виткевича, которые он отправлял из Кандагара и Кабула и которые не сохранились в российских архивах. Их перехватывали англичане, располагавшие сетью осведомителей и агентов в афганских ханствах, и незамедлительно пересылали в Лондон и Калькутту (где находилась резиденция генерал-губернатора Британской Индии), сохраняя, таким образом, эти документы для дальнейшего изучения. С точки зрения такого «документального содержания» наибольшим подспорьем являются труды Лала и Мэссона и изданная в 1839 году «Переписка, имеющая отношение к Персии и Афганистану» (официальная, разумеется).

Лал и Мэссон являлись непосредственными очевидцами политических событий, связанных с пребыванием Александра Бернса и Яна Виткевича в Кабуле в конце 1837 и начале 1838 года. Лал находился на службе Ост-Индской компании в качестве коммерческого и политического агента и участвовал в миссии Бернса. Мэссон, с 1833 года проводивший археологические раскопки на территории Афганистана, в том числе неподалеку от Кабула, был вхож в ближайшее окружение эмира; его принимали при дворе, что позволяло ему, помимо научных изысканий, заниматься разведывательной работой в интересах Британской Индии. В известном смысле Бернс воспринимался им как конкурент, и это отношение наложило свой отпечаток на труды Мэссона.

Англичане, как и русские, не могли не быть субъективными в восприятии событий, которые их разводили по разные стороны баррикад. Для русских Виткевич был почти героем, для англичан – тем, кто путал все карты и угрожал помешать расширению владений Ост-Индской компании. Но те и другие отдавали должное предприимчивости и талантам русского дипломата и разведчика.

Что до научных исследований, имеющих отношение к нашей теме, то перечислять их занятие неблагодарное: перечень всегда будет оставаться неполным и со стороны читателей неизбежны упреки: этого историка не включили, а у этого не все произведения упомянули… Тем не менее несколько слов об этой литературе должно быть сказано.

Преимущественно имеются в виду работы, рассматривающие общие вопросы русско-английского соперничества в XIX – начале XX века, азиатской экспансии России и Великобритании. О Виткевиче в них говорится, но он не является центральной фигурой этих исследований. Укажем на фундаментальный труд Н. А. Халфина «Политика России в Средней Азии (1857–1868)», затрагивающий также предыдущий период и воссоздающий политическую и историко-культурную атмосферу тех лет[28], двухтомник русского военного историка XIX века М. А. Терентьева «История завоевания Средней Азии»[29]и исследование британца Дж. Моргана «Англо-русское соперничество в Центральной Азии»[30].

В Польше после издания труда Евсевицкого (с тех пор минуло около 40 лет), не появилось сколько-нибудь значимых работ, посвященных Виткевичу или перипетиям международной политики в Центральной Азии в начале и середине XIX века. Имеется только ряд статей и брошюр, причем нередко довольно предвзятых. В Польше Виткевич так и не стал в полной мере национальным героем, его юношеский подвиг заслонила последующая служба на благо Российской империи, что поляки, понятное дело, расценивают негативно. Чтобы как-то разрешить это противоречие и «свести концы с концами», выдвигаются не всегда обоснованные гипотезы, о которых частично уже говорилось и еще предстоит поговорить[31].

В Советском Союзе и России книги о Виткевиче не издавались, а из исследований малого формата отметим содержательные статьи Н. А. Халфина – «Драма в номерах “Париж”», и В. А. Шкерина – «Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский»[32].

Историографические пробелы некоторым образом восполнялись художественными произведениями. Судьба Виткевича настолько удивительна и богата авантюрными коллизиями, что было бы странным, оставь она равнодушными писателей.

В третьей части поэмы Адама Мицкевича «Дзяды» есть отсылка к аресту и ссылке Виткевича и его друзей, попавших в жернова царского правосудия. Томящиеся в тюрьме узники-поляки спрашивают нового заключенного, Яна Соболевского, преподавателя гимназии, в которой учился Виткевич: «Эй, Ян, какие новости?» Тот печально отвечает: «Нехорошие – сегодня – в Сибирь – кибиток двадцать – увезли», и уточняет, что речь идет об «учениках из Жмуди».

Жмудь, Жемайтия, или Самогития – область на северо-западе современной Литвы, входившая в начале XIX века в Виленскую губернию.

Мимо такой колоритной фигуры, как Виткевич, не прошел Питер Хопкирк, опубликовавший серию художественно-публицистических книг о Большой игре и ее участниках. В одной из них, «Большая игра против России», появляется и Виткевич[33].

В схожем жанре написана книга Михаила Гуса «Дуэль в Кабуле», в которой прослеживаются биографии Виткевича и Бернса, их политическое и психологическое противостояние в течение нескольких месяцев зимы 1837–1838 годов[34]. Это мастерски написанный документальный роман, построенный на тщательной проработке архивных материалов, к нему с полным основанием можно обращаться в поисках фактов и оценок.

В отличие от Гуса, Юлиан Семенов весьма вольно обходился с историческими персонажами и событиями прошлого, однако повесть «Дипломатический агент» подкупает умело выстроенным и напряженным сюжетом, завораживающими приключенческими коллизиями[35]. Что объединяет Гуса и Семенова, так это стремление убедить читательскую аудиторию в том, что Виткевич стал жертвой англичан. Пусть достаточных доказательств тому не имеется, но литераторы имеют право на вымысел, а в советскую эпоху, когда писались их книги, во всем обвинять «империалистов» считалось хорошим тоном.

Несколько ярких страниц посвящены Виткевичу в повести В. Сафонова «На горах – свобода», о выдающемся немецком натуралисте и путешественнике Александре фон Гумбольдте, повстречавшимся в Орске с ссыльным поляком[36].

Еще один беллетристический опыт – роман В. Врубеля «Три невезучие богини» (сетевое издание), в котором афганская эпопея Виткевича интерпретируется как продолжение его борьбы с самодержавием[37].

Сколь бы хороши и увлекательны ни были все эти романы и повести, они не могут заполнить лакуны в историографии интересующего нас вопроса. Столь же неуместно в этом плане ссылаться на обилие публикаций о Виткевиче в Интернете (в основном, в русском и польском сегментах). Кто о нем только не пишет! Графоманы, историки спецслужб, блогеры… Очерки, заметки, эссе, порой занимательные, но большей частью поверхностные, с неточностями, огрехами и откровенными ляпами. Список подобных публикаций был бы столь велик, что составлять его – дело безнадежное. Впрочем, это лишний раз доказывает популярность этой исторической фигуры, интерес к ней не исчезает и, по всей видимости, никогда не исчезнет.

Автор настоящей работы поставил своей задачей в какой-то мере удовлетворить его, предприняв исследование, которое свело бы воедино известные факты жизни и деятельности Виткевича, нарисовать более полную и объективную картину тех обстоятельств, которые предопределили судьбу этого пионера Большой игры, его трагическую гибель и посмертную славу.

Крожский инцидент

Ян Проспер Виткевич родился 24 июня 1808 года в старинной шляхетской семье. Деревню в Жмуди, где находилось имение его родителей, поляки называли Пошавше (Poszawsze), а литовцы – Пасаузе (Pašiaušė). Она входила в Щавельский повят (уезд). Неподалеку находился городок Крожи, где мальчику предстояло учиться в гимназии.

Отец занимал уважаемую должность – заместителя председателя (вице-маршалек, wicemarszałek) сейма Щавельского повята. Его звали Викторин, потому его сын для русских стал Иваном Викторовичем. Со временем он и сам привык зваться на русский манер и свои письма и документы подписывал: «Иван Виткевич». Это относится и к его письмам Далю.

Подчеркивать свое польское происхождение в Российской империи, особенно тому, кто подвизался на государственной службе или делал военную карьеру, было не совсем осмотрительно. Но сегодня рискнем называть Виткевича Яном, то есть тем именем, которое ему дали при рождении.

Семья была многочисленной, дом – просторным (насчитывал 36 комнат). Это не свидетельствовало о большом богатстве, род был хоть и старинным, но среднего достатка. Впрочем, Виткевичи не бедствовали.

Как пишет Евсевицкий, имение в Пошавше принадлежало Викторину на правах аренды[38]. Очевидно, какое-то время это соответствовало действительности, но, по всей видимости, однажды Викторину удалось приобрести его в собственность. Из архивных документов следует, что он владел не только им, но еще четырьмя имениями в Литве[39].

Племянница Мария вспоминала: «Пошавшское имение раскинулось на просторном подворье, в центре которого находились клумбы с цветами, кусты, а вокруг вилась широкая дорога, выводившая к крыльцу с несколькими ступенями и колоннами. Старые липы уберегали двор от жары и дождя. Дом был деревянный, но по местным меркам большой»[40]. К нему постоянно что-то достраивалось, учитывая возраставшее количество детей (у Яна было два брата и две сестры) и прислуги: няньки, горничные, учителя…

О судьбе самого младшего брата, Эдуарда, и сестер сведений не сохранилось. Средний брат, Игнаций, стал известен как искусствовед, художник и архитектор. Один из его сыновей (он оставил после себя восемь детей), Станислав, во многом пошел по стопам отца, став писателем, художником и философом. В Польше его знают под псевдонимом Виткаций. Дочки Игнация, Мария и Эльвира, как уже говорилось, вели дневниковые записи, к которым мы имеем доступ благодаря книге Евсевицкого.

Жизнь в Пошавше была почти идиллической. Доброта, взаимное уважение, любовь к природе, гармоничное развитие, – все это присутствовало в семье Виткевичей, создавало атмосферу счастья, безмятежности, сердечной привязанности друг к другу.

Маленького Яна, который мечтал прославиться в сражениях за свободу Польши, родные прозвали Валленродом – в честь героя поэмы Мицкевича «Конрад Валлейрод», рыцаря-крестоносца из Литвы, который совершил множество подвигов. Между прочим, реальный Валленрод, с которого писал своего персонажа Мицкевич, умер при таинственных обстоятельствах: внезапно, в состоянии умопомешательства, что заставило предполагать наличие злого умысла. Так что для Яна это прозвище в чем-то стало пророческим.

Он был худощавым, стройным мальчишкой – черноглазый, с высоким лбом и крутым, раздвоенным посредине подбородком, выдававшим внутреннюю силу, упрямство и стойкость[41]. Такой образ создал в своем романе Михаил Гус. Юный романтик, одержимый прекрасными идеями…

В гимназии, в которую мальчик поступил в 1818 году (то есть в 10 лет), было шесть классов. Директор, Игнаций Довят, славился как опытный педагог, человек образованный. Учителя – в основном выпускники Виленского университета, славившегося своим либеральными порядками. Особенной любовью и уважением пользовался преподаватель физики и естественных наук Соболевский. Преподаватели и ученики жили одной дружной семьей, за успеваемость не приходилось бороться, она сама по себе была высокой и гимназия славилась как одно из лучших училищ Виленской губернии.

На выпускной церемонии летом 1822 года ученик четвертого класса Ян Виткевич выступил с пространной речью с благодарностью преподавателям и, конечно, «Всемилостивейшему благодетелю, царю Александру I». Ничто не предвещало той бури, которая разразилась в Крожах спустя полтора года.

Все переменилось, когда Виткевич и несколько его одноклассников, учеников шестого класса – Циприан Янчевский, Виктор Ивашкевич, Феликс Зеленович, Сухотский и Алоизий Песляк – создали тайное общество «Черные братья». Почему придумали такое название? Потому что все поляки – братья, а черные – потому что «темная ночь опустилась над отчизной», и в ее тьме черный цвет сделает невидимыми тех, кто будет готов на все, «даже на пожертвование жизнью во имя нашего дела…»[42].

В появлении гимназического тайного общества тогда нельзя было усмотреть что-то необычное. О революционных настроениях в России в преддекабристскую эпоху известно, тайные общества возникали чуть ли не повсеместно и польско-литовские земли не были исключением. Стремление избавиться от самодержавного гнета проявлялось там с особой силой, ведь целью было не только социальное, но и национальное освобождение.

Польше, перешедшей после Венского конгресса 1815 года под управление России, даровали конституцию, тем не менее поляки чувствовали себя обделенными. Они еще могли как-то терпеть царского наместника и командующего отдельным Литовским корпусом цесаревича Константина Павловича (брата Александра I), слывшего либералом, но его ближайшего советника сенатора Николая Николаевича Новосильцева люто ненавидели. Именно этот деятель явился вдохновителем репрессий в Литве в 1823–1824 годах.

В Виленском университете были организованы общества филоматов, филаретов, «лучистых»[43] и множество других патриотических и просветительских объединений. Они проповедовали любовь к науке, добродетели, но также распространяли революционные идеи. В этих обществах, в числе других интеллектуалов и литераторов, состояли Адам Мицкевич и Томаш Зан.

Строки из «Песни филаретов» Мицкевича:

Учились мы, признаться,

Не для того, чтоб гнить,

Но как римляне драться,

Как греки петь и пить.

………………………………..

Где есть в сердцах отвага,

Где циркуль – мысль, масштаб —

Общественное благо,

Там человек не слаб[44].

Власти приступили к искоренению «образовательной фронды» после того как з мая 1823 года, в годовщину польской конституции[45], ученик пятого класса Виленской гимназии М. Платтер мелом написал на доске: «Нынче 3 мая». Два других ученика добавили: «О, сладостное воспоминание!», «Да некому помочь» [46]. Платтера и его одноклассников отдали в солдаты, всю губернию захлестнула волна арестов.

В сентябре 1823 года филоматы, филареты и «лучистые» были разоблачены и преданы суду. Это был крупнейший студенческий политический процесс в Европе того времени. Двадцать человек приговорили к тюремному заключению или ссылке. Случившееся можно было квалифицировать как «преднамеренное и циничное удушение Виленского университета, центра науки и культуры», «жестокую расправу с лучшими из его студентов»[47].

Взяли Соболевского, который принадлежал к обществу филоматов. В виленской тюрьме он оказался в компании со своими единомышленниками – Адамом Мицкевичем, Антонием Фриендом, Адольфом Гедройцем, Адамом Сузиным и другими вольнодумцами.

Известие об аресте любимого учителя всколыхнуло учеников крожской гимназии. До той поры они ограничивались чтением запрещенной литературы и стихов «возмутительного содержания», теперь же решили перейти к активным действиям, чтобы растормошить полусонный городишко.

«Крожи, крохотный городок с полутора тысячами жителей, затерялся в медвежьем углу Литвы. Но, тем не менее, гимназисты – все горячие польские патриоты – с неослабным вниманием следили за тем, что происходило в Польше, и были охвачены страстным стремлением к возрождению Речи Посполитой – свободной, сильной, славной…»[48].

Вдохновителем и главным организатором общества «Черные братья» был Янчевский, прежде учившийся в ковенской гимназии, где преподавал Мицкевич. Ян Виткевич был его ближайшим помощником. Правда, польский историк Генрик Мосцицкий лидерство приписывал именно ему и считал, что «Черные братья» возникли еще до переезда Янчевского в Крожи[49].

У этой организации не было четкой программы, не было устава. Главная задача заключалась в освобождении Соболевского и других заключенных, проходивших по виленскому делу. Подростки сознавали, что им не уйти от кары, но это и было их целью. Наивный расчет заключался в том, что «чем больше будет виноватых, тем меньше будет наказание»[50], чем больше будет узников в тюрьмах, тем сложнее будет правительству продолжать политику подавления инакомыслящих, придется смягчать репрессивные меры, улучшать положение политзаключенных и т. д. Кроме того, гимназический бунт являлся выражением солидарности со старшими товарищами, брошенными в тюрьмы.

Начали с распространения «подрывных» стихотворений, которые сочиняли Янчевский, Зеленович и Виткевич.

Стихотворение Виткевича[51]:

I

Пусть крепнет наше единство,

Оно несет смерть подлому тирану.

II

Возлюбим свободу, бесценный дар небес,

Ради этого всем можно пожертвовать.

III

Сегодня все кончится, и рухнет власть,

Все переменится, наступит свобода[52].

Было подготовлено воззвание к гражданам, которое также сочинил Виткевич:

«К свободе, братья, к свободе! Не покоряйтесь варварам, пусть они вам покорятся… В юношестве польском еще отзывается дух свободы, который не погаснет вовеки; в нем играет еще Костюшкина кровь. Крожское юношество! Да возбудится в тебе дух свободы! Пожертвуйте, братья, собою для завоевания свободы, умоляю вас во имя отчизны! Будьте же готовы прийти к нам на помощь, когда ее потребуем, а письма эти распространяйте между лучшими, храня полную тайну. Да здравствует конституция и ее могущественная сила – свобода, единство, независимость! Да живет в веках Польша!»[53].

Еще одно воззвание Виткевич адресовал непосредственно директору гимназии:

«Высокомыслящий пан директор! Дело, в котором народ ждет от тебя помощи, таково: ты знаешь состояние политических обстоятельств и потому можешь знать, чего требует отечество от своих сынов. От особы твоей мы больше ничего не требуем, как только не препятствовать нам, когда мы употребим в дело несколько десятков вверенных тебе юношей. Не разрывай уз единства, не откажи в своей помощи, почтенный муж, но действуй с осторожностью и в тайне. Народ вопиет из глубины пропасти. Разврат, нега и попрание прав есть гибель его. А деспотизм и неволя – наказание тем, кто не радеет о его свободе. Дело свое мы предпринимаем, руководствуясь правотою совести. Мы не боимся, хотя и знаем, что обнаженное оружие сеет страх и смерть»[54].

Утром 28 ноября 1823 года «Черные братья» подбросили письма с призывами к борьбе и соответствующими заявлениями директору, некоторым учителям, одноклассникам и горожанам. Нужно ли удивляться, что эти бумаги сразу оказались в распоряжении властей. Среди тех, кто поспешил сообщить о них «кому надо», были Довят и четверо учеников. Подобная расторопность не осталась незамеченной. 21 января сенатор Новосильцев распорядился наградить директора орденом Святого Владимира IV класса, а доносчиков-учеников – серебряными медалями «За усердие и верность».

Если авторы писем хотели достигнуть своей главной цели, то они этого добились только частично. Их взяли под стражу, доставили в Вильно и предали военному суду под председательством генерала Григория Владимировича Розена, командующего 1 пехотным корпусом. Таким образом, число арестованных было преумножено, но никого из застенков не выпустили, и никакого смягчения наказания не произошло. «Черные братья» испытали это на себе.

«Литовский террор» 1823–1824 годов подробно описал Иоахим Лелевель, знаменитый польский историк, преподававший в Виленском университете и впоследствии сделавшийся героем ноябрьского восстания. «Война с детьми» – так он охарактеризовал эти репрессии[55]. Следственная комиссия, возглавленная Новосильцевым, «проявила невероятную жестокость в борьбе с подозреваемыми, значительная часть которых не достигла еще и двадцати лет, а многие были гимназистами. Подростков и юношей подвергли аресту, унизительным допросам, иногда с применением пыток»[56].

Даже на фоне расправы со студентами Виленского университета, пишет В. А. Шкерин, приговор гимназистам представлялся чрезмерно суровым[57]. Виткевича и Янчевского осудили на смертную казнь[58], замененную потом решением цесаревича заточением в Бобруйской крепости и «на работы бессрочно, с заковкой в цепи»[59]. Предполагалось, что это наказание продлится десять лет, после чего арестантов отправят служить солдатами в Оренбургский край. С поражением в правах, естественно.

Но затем Виткевичу, как самому юному среди «преступников», вторично сделали «поблажку», позволив приступить к несению солдатской службы незамедлительно. Его, Песляка, Ивашкевича и Сухотского определили рядовыми без права выслуги в батальоны Отдельного Оренбургского корпуса. Яна зачислили в 5-й линейный батальон в Орской крепости, а товарищей разослали по другим крепостям: Песляка – в Верхнеуральскую, Ивашкевича – в Троицкую, Сухотского – в Звериноголовскую.

Из приговора: «Означенный Виткевич со времени нахождения своего в Крожском училище принадлежал к тайному студенческому обществу под названием “Черных братьев”, имевших предположение возмущать во всех училищах учеников распространением составляемых ими на сей предмет сочинений, и что Виткевич, как один из учредителей того общества, по конфирмации Его императорского высочества цесаревича 26 февраля 1824 года отослан на Оренбургскую линию для определения в тамошний гарнизон без выслуги в рядовые»[60].

Власти устроили торжественную и мрачную церемонию, не вечером или ночью, а утром, рассчитывая на массовое присутствие публики. Смысл легко угадывался: в назидание местному обществу показать, что ждет инакомыслящих, даже несовершеннолетних. Чтобы проводить мальчиков, в Вильно приехали родные, друзья, пришли многие горожане, надеясь тем самым оказать молчаливую поддержку несчастным. Многие плакали. С явным намерением усилить страдания арестантов, телеги, на которые их должны были усадить, поставили в полутораста метрах от входа в тюрьму. Мальчикам, еще не привыкшим к кандалам, каждый шаг давался с болью[61].

В полицейском рапорте указывалось: «…в u утра высланы… Виткевич, Песляк, Сухотский и Ивашкевич… провожавших было еще больше, чем несколькими часами ранее, когда отправляли Янчевского и Зеленовича. Высылка осужденных прошла без нарушения порядка, в полном спокойствии. Преступники во время отправления и заковывания в кандалы не проявили ни малейшего возмущения, всецело примирившись с выпавшей на их долю участью. На лицах провожавших читалось сочувствие…»[62]

До Москвы осужденных везли на телегах, а оттуда погнали своим ходом, по этапу, заставляя делать от 20 до 40 верст в день. Правда, после каждых двух дней пути полагался день отдыха. В Оренбург они добрались только в октябре.

По-разному сложились их судьбы. Через девять месяцев после вынесения приговора Зеленович, «не вынеся нравственных и физических страданий, сошел с ума и в таком жалком положении умер, не придя в сознание даже перед смертью». Так об этом написал Песляк, единственный из всей «шестерки» оставивший после себя воспоминания[63]. Он же поведал о судьбе Янчевского. Циприана освободили от каторжных работ, и в качестве рядового он принял участие в турецкой кампании 1828–1829 годов. Отличился в боях, за храбрость был произведен в унтер-офицеры. Интересно, что Циприан проявил еще большую доблесть во время подавления польского восстания 1830–1831 годов, и это принесло ему офицерский чин. Такая вот метаморфоза произошла с бывшим «карбонарием». Закончил он свою карьеру предводителем дворянства в Щавельском уезде[64].

Трагична судьба Сухотского, который застрелился 29 декабря 1829 года – когда ему отказали в производстве в унтер-офицеры и в переводе в действующую армию.

Ивашкевич и Виткевич выдержали испытание солдатчиной и, в конце концов, получили офицерские чины. Но путь к этому вел очень тяжелый…

События 1823–1824 годов, связанные с делом «Черных братьев», повлияли на всю последующую жизнь Яна. Расплата за юношеское вольнодумство оказалась чудовищной, и он полностью так никогда и не оправился от пережитого потрясения, спровоцировавшего сильнейший психологический надлом. В нем теперь трудно было узнать милого, прекраснодушного, романтически настроенного подростка. В душе Яна пустили ростки ожесточенность, цинизм и безнадежность, исключавшие прежний идеализм и прекраснодушные мечты.

Милосердие подполковника Яновского

Итак, в солдаты навечно, без выслуги, с лишением дворянства… Неужели на этом жизнь кончена? Николаевская эпоха – апогей самодержавия, торжество официальной народности и тотального государственного контроля. «Чтобы дышать воздухом этой зловещей эпохи, – писал М. Ю. Лермонтов, – надобно было с детства приспособиться к этому резкому и непрерывному ветру, сжиться с неразрешимыми сомнениями, с горчайшими истинами, с собственной слабостью, с каждодневными оскорблениями; надо было с самого нежного детства приобрести привычку скрывать все, что волнует душу…».

Беда Виткевича заключалась в том, что в свои ранние годы он эту привычку приобрести не успел. На что теперь мог рассчитывать бесправный солдат?

Благодаря Песляку мы знаем, что пришлось вынести недавним гимназистам. Из комфортной, сытой жизни, с мамами, папами и прочими любящими родственниками – «в неведомую, совершенно дикую по нашим понятиям страну»[65]. Для начала пройти по этапу около двух с половиной тысяч километров – шутка ли сказать! «К месту назначения мы следовали закованными в тяжелые пудовые цепи, причинявшие нам в пути жестокие мучения, как от непривычки носить и справляться с ними, так и от чрезмерной для наших слабых сил тяжести, дававшей себя чувствовать во время больших переходов по этапам». Прибыв на место, юноши быстро поняли, что тянуть солдатскую лямку им придется в очень тяжелых условиях. «К нам, по исполнении разных формальностей и по размещении в назначенные батальоны, приставлены для надзора солдаты и унтер-офицеры. В числе других карательных мер последовало запрещение всякой переписки – даже с родными, и вообще иметь с ними какое-либо сношение, а также и знакомиться с кем бы то ни было. Одним словом, можно сказать, что тогдашняя крайне строгая военная дисциплина была применена к нам в полной мере и нас держали под самым строгим надзором»[66].

Еще фрагмент из записок Песляка:

«При исполнении военных служебных обязанностей мне приходилось выстаивать в суточных караулах по з часа, нередко при морозе в тридцать градусов, попеременно с товарищами, после чего я снова посылался в ночной караул, который и выстаивал, прикрывшись одной только солдатской шинелью»[67].

Страдания усугублялись издевательствами и преследованиями обычных солдат, не ссыльных. Они называли Песляка «безмозглым полячишкой» и «безмозглым фармазоном». Бывало, когда юноша, проведя «утомительные часы караульной службы и дождавшись очередной смены, утомленный нравственно и физически», буквально падал от изнеможения и истощения и находил себе «приют под лавкою», его сон прерывался «грубым толчком ногою в бок и раздавался грубый и сердитый голос: “Убирайся безмозглый фармазон, я лягу тут!”»[68].

Аналогичные издевательства и преследования испытывали другие ссыльные.

Полфёров, хоть и напутавший немало в биографии Виткевича, мучения, выпавшие на его долю, передал весьма образно и близко к истине: «Седой поручик Сеньков, вышедший из рядовых, свирепо посматривал на своих учеников и искал нового случая “свернуть салазки”, как он выражался про свой излюбленный метод обучения солдат.

– Эй, ты, госпожа Польша, мечтаешь?.. Про родную сторонку изволили вспомнить… Слышь, какой артикул я приказал!..

Этот грубый окрик был адресован молодому солдату, очень стройному, с тонкими чертами лица, не измененными ни сильным загаром, ни толстым слоем пыли. Он машинально слушал команду, машинально проделывал все то, что делал его сосед по фронту. В серых глазах отражалось тяжкое горе, и невольно все солдаты старались выразить ему свое сочувствие, чем еще больше бередили раны товарища».

Он «в грязной солдатской рубахе, в тяжелых сапогах марширует по пыльному плацу далекой степи, выслушивая грубые окрики поручика. Хорошо еще, что в отношении его положен известный предел в оскорблении: “словесно, кроме матерных слов, можешь журить, но лица касаться не смей”, – гласил приказ коменданта крепости.

…– Эх… так бы и свернул салазки этому полячишке, – не раз злобно ворчал поручик, видя, как Виткевич путал команду и “портил фронт”»[69].

А «полячишке» только минуло 16 лет. Подросток, с неокрепшей психикой, по которой словно кувалдой молотили жуткие стрессы: арест, суд, издевательства, переход по этапу в Сибирь, изнуряющие батальонные будни… Вдобавок пришло трагическое известие из дома – умер отец. Разумеется, никто солдатика на похороны и не думал отпускать. Много чести заговорщику…

Бух уверял, что в Оренбургском крае Ян «всегда жил беззаботно и ни в чем себе не отказывал», что родители его, имея «хорошие средства», всем его обеспечивали[70]. Насколько это соответствовало действительности? Виткевич не был лишен родительской поддержки, но ее размеры варьировались в зависимости от конкретной ситуации и характера отношений «государственного преступника» с семьей, весьма, надо сказать, изменчивых. Оптимистичное и, пожалуй, некоторым образом завистливое утверждение Буха далеко не во всем подтверждается документальными свидетельствами.

Константин Андреевич не был свидетелем того, что пришлось пережить его другу сразу после прибытия в Орск. Тогда Яну отчаянно хотелось хоть у кого-то найти поддержку, защиту, услышать доброе слово. Наверное, поэтому он с таким доверием отнесся к командиру Орского батальона подполковнику Александру Андреевичу Яновскому, который вроде бы сжалился над пареньком и взялся облегчить его участь.

Ян донельзя обрадовался тому, что старший офицер (да еще какой, самый главный в Орске!) проникся его проблемами, проявил сострадание. Но вскоре выяснилось, что надежды зряшные. Расположение Яновского обернулось для Виткевича еще одним тяжелым испытанием.

Обыкновенно историки и литераторы если и вспоминают о Яновском, то как об исключительно порядочном человеке, который помог ссыльному вынести тяготы солдатского существования. Примерно так рассказывает в «Дипломатическом агенте» Юлиан Семенов – мол, благородный, добрый и интеллигентный наставник, да еще сочувствовавший «борцам за свободу». Встречались же такие среди царских держиморд!

Батальонный командир приветил юношу, поселил у себя в доме, вел с ним умные беседы, в том числе на французском и английском языках. Более того, как уверял писатель, подполковник способствовал тайной переписке Яна с другими вольнодумцами, с декабристами, а еще прикрывал его побег! Будто бы Виткевич бежал в Бухару, где уже тогда (то есть не позднее 1829 года, к концу которого Яновскому пришлось покинуть Орск) он столкнулся с английским разведчиком и путешественником Александром Бернсом. Будто бы Яновский обманывал прибывшего из Тобольска жандармского полковника Маслова, говорил, что понадобившийся ему солдат заболел холерой и находится на излечении в лазарете. Поэтому, когда Ян вернулся (в Бухаре все как-то не задалось), то смог без проблем возобновить службу в батальоне. И так они после этого сдружились с Яновским, что при расставании чуть ли не рыдали.

Вся эта история – плод воображения литератора. Виткевич о побеге в те годы, если и помышлял (какой ссыльный или заключенный о нем не помышляет), то по-настоящему к нему не готовился, возможности для этого у него появятся позже. Вдобавок юноша был безумно влюблен в супругу подполковника, Анну Яновскую, и для него это являлось серьезное причиной не покидать Орск.

В Бухаре Виткевич впервые оказался только через несколько лет, и нет никаких доказательств тому, что виделся там с Бернсом. Теоретически такое могло случиться (англичанин наведался в Бухару в 1832 году), однако еще раз повторим: ничем не подтверждается, что тогда же там появился Ян. Документально необоснованны и предположения о том, что подполковник Яновский преступал закон, выгораживал своего солдата, помогал его сношениям с декабристами и пр.

С романиста какой спрос – он имеет право на вымысел, но не следует воспринимать придуманное им как нечто имевшее место в действительности. Однако такое случается, особенно если романист талантлив. Вот и Евсевицкий, попав под влияние умелой прозы, расхваливал Яновского[71], хотя имел доступ к архивным материалам, говорившим не в пользу этого офицера.

В двух случаях Семенов не погрешил против истины.

Во-первых, описывая нежное чувство, которое сблизило юного солдата и двадцатилетнюю Анну Михайловну Яновскую. Отмечаем это с такой уверенностью, поскольку сохранились свидетельства современников о любовной интриге Виткевича. Зан упоминал сей факт в одном из писем Мицкевичу, а Бух – в своих воспоминаниях[72].

Константин Андреевич писал, что Виткевич, обладая привлекательной наружностью, приглянулся молодой жене командира батальона, стал частым гостем в доме Яновских и вскоре снял там комнату. «Достаточный и очень красивый при том мальчик понравился молодой жене батальонного командира, и она приютила его у себя в доме, находя, вероятно, небезвыгодно иметь такого постояльца»[73].

На то, что Ян был хорош собой, обращали внимание многие из тех, кто его знал, не только русские, но и персы и афганцы. С некоторыми высказываниями на этот счет мы еще познакомимся. Не удивительно, что женщинам Виткевич нравился, и Анна Яновская, по всей видимости, стала его первым романтическим увлечением. Впрочем, омраченным мало приятными «привходящими обстоятельствами».

Бух приехал в Оренбургский край в 1833 году, когда сердечная привязанность Виткевича стала уже делом прошлого, но, подчеркнем, недавнего прошлого, причем достаточно скандального. Слухи о разыгравшихся в Орске событиях в 1828–1829 годах гуляли по всему Оренбуржью, охочие до сплетен провинциалы с наслаждением перемывали косточки участникам этих событий, и вряд ли за несколько лет все быльем поросло. Наверняка Бух многого наслушался от любителей посудачить. Да и Виткевич мог с ним кое-чем поделиться.

Во-вторых, Семенов не выдумывал, когда писал, что Яновский был мил с Виткевичем. Верно, мил. Но не только по доброте душевной.

Обратим внимание на то, как Бух охарактеризовал Виткевича: «достаточный и очень красивый при том мальчик».

Ключевое слово здесь «достаточный», то есть с достатком, состоятельный, и на это могли обратить внимание оба супруга Яновские. Деньги Виткевичу присылали по местным меркам немалые, отчего было этим не воспользоваться? Паренек юный, неопытный в житейских делах, и обвести его вокруг пальца было не так-то сложно.

В 1828 году III Отделение собственной его императорского величества канцелярии сформировало следственное дело, озаглавленное следующим образом: «О поступках рядового Орского гарнизонного батальона Виткевича и командира оного батальона подполковника Яновского, подозреваемых в стачке между собой для того, чтобы выманить деньги у матери Виткевича»[74]. В «стачке», то есть в сговоре. Из документов этого дела, которое хранится в ГА РФ, явствует, что Александр Андреевич альтруистом не был и руководствовался корыстолюбивыми интересами.

Скорее всего, он изначально намеревался, воспользовавшись наивностью юноши, поживиться за его счет. Выяснил, что тот принадлежал к семье пусть не особенно богатой, но с достатком и имел право на некоторую недвижимость и денежные средства. Отец отписал детям половину всего своего имущества, на часть которого мог претендовать Ян. А по завещанию бабушки он становился обладателем солидного капитала в 30 тысяч рублей золотом.

Ничего удивительного в том, что Виткевич нуждался в деньгах – чтобы покупать нормальную еду, платить за жилье и вообще, скрасить свое убогое существование. Но деньги шли не только на это…

В течение первых лет своего пребывания в Орске, примерно с 1824 по 1828 год, он получил от матери порядка 10 тысяч рублей. Около половины суммы, 4637 рублей[75], пошли «на пропитание» и прочие текущие расходы. Остальная часть досталась Яновскому. Как мы знаем, Виткевич, подобно другим своим товарищам, не имел права переписываться с родными, очевидно, это начал делать за него командир батальона. И руководствовался при этом не одними добрыми чувствами.

Подполковник Микулин, проводивший по указанию шефа жандармов и начальника III Отделения Александра Христофоровича Бенкендорфа расследование этой прискорбной истории в 1828–1829 годах, предположил, что Яновский жаловался на бедность в расчете на «материальную помощь» со стороны Виткевича. «Надеясь на свое состояние, он охотно помогал неимущим, и, видя в том положение своего батальонного командира, наверное, не отказывал и ему»[76].

Жандарму стали известны факты, свидетельствовавшие о благородстве молодого поляка, собиравшегося, например, выкупить находившегося в услужении у того же Яновского несовершеннолетнего «киргизца», чтобы отпустить того на свободу[77]. Но сколько стоила свобода киргизца? Не так много – 250 рублей. Даже если Ян помогал кому-то еще, то не тысячи же на это уходили! Тысячи доставались Яновскому.

Скорее всего, в отношении командира батальона имело место не столько вспомоществование «нуждающемуся», сколько элементарная сделка. Яновский обеспечивал Яну более или менее нормальные условия проживания и службы (могли ведь замордовать солдатика) за соответствующую мзду. Допускаем, что формально подобная сделка не проговаривалась и не заключалась. Виткевичу и Яновскому было удобно сохранять внешнюю благопристойность, делать вид, в том числе для самих себя, что ничего циничного и бесстыдного не происходило. Состоятельный солдат вошел в трудное положение своего командира и занялся благотворительностью. Не наказуемо.

Другая причина – желание вознаградить Яновского за «издержки и убытки в тяжебных делах неизбежные»[78], то есть за содействие в тяжбе с матерью, которая была затеяна по наущению самого подполковника. Очевидно, ему было недостаточно тех денег, которые присылали Виткевичу, хотелось большего. Позже, в ходе следствия, он заявлял о своем бескорыстии, будто бы пекся исключительно о своем подопечном, которого семья отказывалась содержать, и нужно было исправить такую несправедливость. Примечательно, что Ян не оспаривал это объяснение, возможно, из осторожности. Мало ли как дело могло повернуться: скажешь правду, а после расплачиваться. Жандарм уедет, а батальонный останется…

На поведении Виткевича, несомненно, сказывалась его влюбленность в жену командира. Вначале имело место стремление выглядеть в ее глазах «щедрым рыцарем», а позднее – чувство жалости. Не хотелось «топить» Яновского, понимая, что жене придется разделить участь мужа. Так оно, наверное, и произошло.

С течением времени аппетиты Яновского росли. Ян выдал ему два векселя (датированные 27 февраля 1826 и 30 октября 1827 года), каждый на пять тысяч рублей, «для взыскания с доводящегося ему, Виткевичу, наследства»[79]. Чтобы обобрать солдата и его семью, годились любые средства, в том числе откровенно мошеннические. В ноябре 1827 года не лишенный изобретательности батальонный командир сочинил затейливую историю. Будто бы по вине Яна пропал сейф с казенными средствами в сумме пяти с половиной тысяч рублей. Матери Виткевича подполковник сообщил, что ее сын, «стоя ночью на часах при казенном ящике, недосмотрел, как из оного украден сундучок с 5.500 руб.». Будто бы Яновский возместил пропажу и, «желая охранить его (Виткевича – авт.) от ответственности… испрашивал содействие в уплате таковых денег»[80].

В материалах следствия указывалось, что мать Виткевича требуемую сумму перевела через Щавельскую почтовую экспедицию[81].

Одних этих денег Яновскому было мало, возникло неодолимое желание завладеть недвижимостью семьи Виткевичей, во всяком случае, ее значительной частью, и января 1827 года Ян выписал на имя Александра Андреевича доверенность «на принятие всего доводящегося ему по духовному завещанию отца его недвижимого и движимого имения с представлением полной власти распорядиться им по его, Яновскому, усмотрению»[82].

По завещанию Викторина, из пяти принадлежавших ему имений, три переходили его вдове, а два, Пошавше и Кайтула, были разделены поровну между ней и тремя сыновьями. Однако до их совершеннолетия мать имела право «безотчетно» распоряжаться оными имениями при условии, конечно, что она несет все расходы по содержанию недвижимости, выплачивает проценты по кредитам, закладным и пр.[83]

В феврале 1829 года Яновский, вооружившись доверенностью и заемными письмами Виткевича, явился в Литву, чтобы решить вопрос на месте – в Виленском губернском правлении и Щавельской дворянской опеке. Трудно сказать, вследствие умасливания чиновников взятками или по какой иной причине, но губернское правление приняло сторону подполковника, предписав дворянской опеке оказывать ему содействие и вспомоществование «в отыскивании доводящегося Виткевичу имения». Поддержало и требование о выдаче завещанного бабушкой капитала с процентами, а также описи всего недвижимого имущества Виткевичей[84]. В следственном деле было зафиксировано, что виленский губернатор, «не входя в рассмотрение правильности таковых требований», пошел навстречу мошеннику[85].

Однако затем дело застопорилось. Мать Виткевича, которой грозило разорение, неожиданно оказала сопротивление – наверняка не без помощи своего второго супруга по фамилии Нарбут, занимавшего должность подкомория, то есть судьи, ведавшего соблюдением территориальных границ между различными владениями. Главным козырем стала ее жалоба цесаревичу, давшая нужный эффект.

Константин Павлович приказал навести справки, показавшие, что дело нечисто. Поскольку речь шла о старшем офицере, подозреваемом в мошенничестве, оно было доложено Николаю I. С его согласия цесаревич направил письмо Бенкендорфу, в котором отрицательно отозвался о Яновском, намеревавшемся обокрасть пожилую женщину и «прибравшем непозволительным образом от сына ее векселя», и предложил предписать Виленскому губернатору остановить взыскание денег, «оказать ей защиту и уничтожить неправильные векселя»[86].

Бенкендорф связался с оренбургским генерал-губернатором Петром Кирилловичем Эссеном, и, ссылаясь на «монаршью волю», которую император «собственноручно изъявить изволил»[87], уведомил о начале расследования и о направлении в Орск Микулина для выяснения всех обстоятельств. Эссену было велено найти «надежного офицера» и придать его Микулину «для следствия»[88]. Такой офицер был, разумеется, найден, им стал некий подпоручик Глазов.

Хороший пример того, что правосудие в царской России не всегда было несправедливым и могло встать на защиту даже тех, кто «злоумышлял против устоев», был лишен дворянского звания и поражен в правах. Подполковника Яновского отдали под суд.

Единственным из всех исследователей, кто упоминал о «выманивании денег» у матери Виткевича, был Евсевицкий. Однако делал он это подчеркнуто нейтрально, не меняя своих позитивных оценок личности Яновского. Как бы в оправдание затеянной им аферы польский ученый приводил письмо, которое Ян получил от какого-то дальнего родственника по фамилии Нагорный: в нем рассказывалось, что отчим, мол, неправильными методами ведения хозяйства разорял Пошавше[89]. Но даже если Нарбут и впрямь неумело хозяйствовал, то как эту ситуацию могла поправить задуманная мошенническая операция? Ведь ее смысл сводился к тому, чтобы лишить мать и ее второго мужа, братьев и сестер Яна всех средств, пустить их по миру.

Если в начале следствия подозрение падало в равной степени на Яновского и Виткевича (недаром использовалась формулировка «стачка»), и Микулин констатировал их «непозволительные связи»[90], то позднее для жандармского подполковника невиновность поляка сделалась очевидной. Он пришел к выводу, что Яновский воспользовался «слабостию», «неопытностью» Виткевича и тот «попал в сети»[91].

Из отчета Микулина:

«Рядовой Виткевич имеет от роду 21 год, учился хорошо, наружности весьма приятной, обращения кроткого; поступил в батальон 15 лет, был обласкан подполковником Яновским с начала поступления на службу, и как говорят, что жена подполковника, молодая женщина, принимала особенное участие в юном преступнике, которое обратилось во взаимную привязанность. Если пересуды людские справедливы, то мудрено ли было подполковнику Яновскому воспользоваться некоторой частию богатого состояния, а молодому человеку попасть в сети»[92].

Микулин отмечал, что «насчет поведения рядового Виткевича действительно отозвались все с похвалою, что подтверждено Орским комендантом»[93].

Полностью это не снимало вины с молодого человека, который так или иначе содействовал мошенничеству, но акцент делался на осознании им этой вины и стремлении искупить ее. «За всем тем, – рапортовал Микулин, – я заметил непритворное раскаяние Виткевича и слышал неоднократно, что одно его желание заслужить на поле чести кровию своей, безумный проступок в четырнадцатилетием возрасте сделанный»[94].

Речь шла о переводе в действующую армию, что командованием рассматривалось как поощрение. Ведь это было сопряжено с присвоением младшего офицерского чина и перспективой возвращения утраченных прав и свободы.

В октябре или ноябре 1828 года Эссен подписал соответствующее представление на «крожских братьев», но оно не было удовлетворено в отношении всех претендентов. В случае с Виткевичем помешало как раз дело о «стачке». Хотя его не поставили на одну доску с Яновским и сочли пострадавшей стороной, вся эта история бросала на него тень, что исключало перевод в действующую армию. Туда отбирали лучших из лучших.

Сухотский, которому тоже пришел отказ, как мы помним, расстроился до такой степени, что наложил на себя руки. Из рапорта Микулина: «Один из товарищей его преступления, узнав об отказе перевода в действующую армию, куда все они были представлены начальством, на сих днях застрелился»[95].

Ян не собирался следовать примеру Сухотского, хотя помимо высочайшего отказа в переводе в действующую армию, у него имелись еще и другие, не менее веские основания для нервного расстройства, чреватого суицидом. Несчастная любовь, это уже серьезное основание. В юности подобные драмы становятся поводом для сильнейших внутренних переживаний. К тому же впечатлительный и чувствительный юноша без сомнения винил себя в том, что Анна Михайловна оказалась, мягко говоря, в неприятном положении. Карьера мужа сломана, его могли отправить в отставку, а то и подвергнуть более суровому наказанию.

Да и сама история с позорным мошенничеством и ее бесславное завершение не могла пройти бесследно. Она не только настраивала на развитие у Виткевича таких черт, как нелюдимость, стремление к обособленности, но и провоцировала на то, чтобы послать все к черту и покинуть земную юдоль. Много позднее он признавался Браламбергу, что его посещали подобные мысли. «Во время нашего с ним путешествия в Персию и пребывания там, он часто бывал меланхолически настроен, говорил, что ему надоела жизнь. Указав на пистолет системы Бертран, заряжающийся с казенной части, он сказал однажды: “Avec се pistolet la, je те brulerai unjour la cervelle»[96]»[97].

Словом, поводов для того, чтобы приставить дуло пистолета к виску и нажать на курок, у Виткевича в начале 1829 года было больше, нежели десять лет спустя. Что его тогда удержало? На наш взгляд, таким фактором стала поддержка друзей, веривших в возможность переломить ситуацию, научить «держать удар», собрать силы для того, чтобы не просто выжить, а вновь встать на ноги, назло гонителям, тем, кто хотел его растоптать, унизить и уничтожить.

Конечно, друзья были разные. Был Адам Сузин, неизменно сумрачный и всем недовольный. Бух называл его мизантропом, который «ни с кем почти не знакомился»[98]. Впоследствии мизантропом станут называть и Виткевича… Но в те тяжелые дни решающее влияние на Яна оказывали другие люди.

Степной волк

Первым ему подставил плечо Томаш Зан, целеустремленный и жизнелюбивый, который в самых сложных условиях находил возможности для творчества: продолжал писать стихи, преуспел в изучении истории, этнографии и природы Оренбургского края. Собирал разнообразные коллекции по этой тематике и в 1832 году открыл первый местный краеведческий музей в Неплюевске[99]. Он объяснял, что на разочарованиях, подлостях, дрязгах, с которыми столкнулся Виткевич, жизнь не заканчивается. Перевернута лишь одна страница, и он начинает с чистого листа. Недюжинный ум, упорство, честолюбие – вот его союзники, ну и еще, конечно, счастливый случай.

Зан был старше Виткевича на 12 лет и относился к нему по-отечески: сочувствовал, подбадривал, помогал советами, нацеливал на то, чтобы реализовать себя в тех областях, которые в наибольшей степени соответствовали умственному и душевному складу юноши.

Если Песляк, чтобы «поддержать бодрость духа и нравственные силы», учил детей читать и писать, давал уроки танцев, шил башмаки и сапоги, изучал местные растения, способы их употребления и мастерил щетки для волос[100], то Виткевич, помимо того, что тоже учительствовал, сосредоточился на другом. Чтобы не остаться недоучкой, занялся самообразованием по «обязательным предметам», изучением языков и культуры восточных народов, проживавших в Оренбургском крае или соседствовавших с ним. Из дома ему присылали учебники и другие книги, которых ни в Орске, ни в Оренбурге было не достать, и он прилежно учился. Освоил персидский, арабский, казахский, узбекский языки (вдобавок к французскому и английскому, которыми владел с детства), тюркские наречия и погружался в загадочный мир Востока, с его удивительными традициями, обрядами и религией.

Оренбургский край был дальним приграничьем, «фронтиром», здесь проходила линия обороны империи, за которой простирались малоизведанные земли.

Выражение «Оренбургская линия» стало общеупотребительным в местном лексиконе. Оно означало цепь русских поселений, городов, крепостей и пограничных застав вдоль реки Урал и ее притоков. «Выехал на линию», «находится на линии» – так говорили о тех, кто отправлялся в дозор или на аванпосты.

За нею простиралось обширное пространство, ограниченное с одной стороны Каспийским и Аральским морями, а с другой – реками Иртыш и Тобол. Это пространство русские называли киргизской степью или просто Степью. Между тем, в основном ее населяли казахи, входившие в племенные объединения, жузы. Термин «казахи» в то время в русской лексике отсутствовал, русские называли их ордынцами, киргизами, киргизами-кайса-ками, оттого и степь воспринималась как киргизская. Для настоящих киргизов были в ходу такие термины, как «кара-киргизы» или «дикокаменные киргизы»[101].

Бескрайние дали воспринимались как символ свободы, независимости, возможности строить жизнь по своему разумению. Это рождало желание почувствовать себя там своим, заставить местных обитателей видеть в себе не пришлого чужака, а близкого человека.

В важности изучения азиатского окружения Яна убеждал граф Кароль Ходкевич – деятель польского освободительного движения, участник ноябрьского восстания, сосланный в Оренбург после его подавления. Правда, к побегу не подталкивал, сознавая, что должно пройти время, прежде чем поляки соберутся и вновь бросят вызов России, так что штудии Яна Ходкевич поощрял, так сказать, без задней мысли.

Принимая во внимание титул и аристократическое происхождение графа, его приглашали к себе губернатор Павел Петрович Сухтелен (сменил Эссена в 1830 году) и другие представители местного бомонда. Ходкевич находился на особом положении, пользовался определенной свободой и старался по возможности помогать соотечественникам.

Виткевича он выделял как человека особо одаренного, с большим будущим и своими заботами старался компенсировать те трудности, через которые пришлось проходить молодому поляку, «опекал его всесторонне»[102]. Он упоминал о нем в письмах Томашу Зану и другим корреспондентам, а также переписывался непосредственно с Яном. Настоятельно рекомендовал «не падать духом, верить в будущее и основывать свои надежды на том, что сейчас так гнетет его: эта дикая восточная окраина империи пусть отныне будет залогом спасения. Изучать языки здешние, обычаи, нравы, политические и торговые условия». И Ян с еще большим усердием постигал «языки персидский, киргизский, татарский[103], вникал в обычаи народные, в порядки и нравы кочевников, изучал материалы географические, исторические, статистические»[104].

Помогало ему хорошее отношение со стороны некоторых представителей военного начальства, в частности, коменданта Орской крепости. «Здесь, на границе с Азией, он прозябал бы, если бы тогдашний комендант Орской крепости, превосходный человек, полковник Исаев, не позаботился о нем. Не имея возможности сразу освободить молодого человека от службы в действующей армии, он все же ввел его в свой дом. Из чувства благодарности Виткевич занимался с его детьми французским языком, географией и другими науками, так как в 20-е годы в этом отдаленном крае очень трудно было найти для детей учителя. В свободное время он изучал татарский язык, знакомился с кочевавшими в окрестностях Орска казахскими старейшинами (аксакалами), часто приглашал их к себе, угощал чаем, пловом и бараниной и привык к их обычаям, нравам и языку, на котором мог читать и писать. Так проходили годы тяжелых испытаний для молодого образованного человека со средствами»[105].

Начальство оценило знания Виткевича, его начали посылать в Степь с разведывательными заданиями, которые он успешно выполнял. Бух писал, что, общаясь с киргизами и приезжими из Хивы, Бухары и Кабула, Виткевич «усвоил все их обычаи». «Снаряжался в путь по-азиатски, исполнял все обряды», молился в установленные кораном часы, причем делал это так профессионально, что местный люд принимал его за своего[106]. И еще немаловажные достоинства обнаружил в себе Ян: безумную отвагу, бесшабашность, готовность рисковать своей жизнью. Чувство опасности пьянило его, он буквально рвался в дикие азиатские просторы из опостылевшего ему Орска.

Из воспоминаний Буха:

«Набеги на нашу пограничную линию еще мало покорных тогда киргизов возбуждали в пылком и впечатлительном юноше, по природе склонном к удальству, страсть к опасным экскурсиям из неприветливого Орска. Хорошо вооруженный, на лихом коне, он пускался в Степь, дружил с султанами[107] киргизских кочевых аулов, изучал их язык, обычаи, нередко упреждал их помыслы на добычу в русских пограничных пределах. Словом, сделался для правительства нашего полезным разведчиком о том, что происходило и затевалось в Степи»[108].

Важным событием стал приезд в Оренбургский край немецкого ученого-энциклопедиста, физика, зоолога, ботаника и метеоролога Александра фон Гумбольдта, который в те годы путешествовал по России. Ради встречи с ним Песляк примчался из Верхнеуральска в Орск и приветствовал Гумбольдта вместе с Виткевичем. Тот произвел на немца впечатление, хотя бы тем, что знал 19 языков «вместе с европейскими», и в его библиотеке имелись все 18 томов сочинений знаменитого естествоиспытателя[109].

Пишет Браламберг:

«В 1830 г. Александр Гумбольдт с профессором Розе[110], совершая свое широко известное путешествие на Алтай, проезжали через Орск. Они остановились в доме коменданта Исаева. Здесь Гумбольдт с изумлением увидел на столе свою книгу «Tableaux de la nature», т. e. описание путешествия по Центральной Америке, Перу и т. д. На вопрос, чья это книга, ему ответили, что она принадлежит молодому поляку, который служит солдатом в Орском гарнизоне. Из любопытства Гумбольдт попросил позвать его, поговорил с ним. Приятная внешность молодого человека в грубой солдатской шинели, его скромный нрав и образованность так заинтересовали этого большого ученого и замечательного человека, что он выпросил у Виткевича его адрес, чтобы быть полезным ему»[111].

Как утверждали историки Г. С. Сапаргалиев и В. А. Дьяков, Виткевич сопровождал Гумбольдта во время его поездок в глубинку, рассказывал об обычаях казахов, особенностях местной природы и т. д[112]. Он до такой степени проникся доверием к немецкому ученому, известному своим сочувствием политическим заключенным в России, что даже поделился с ним своими планами побега.

Остановимся на этом подробнее. Мысль о побеге всерьез рассматривается Виткевичем уже после скандальной истории с Яновским, которая сама по себе настраивала на то, чтобы сказать «прости-прощай» Орску и всему Оренбургскому краю. О Виткевиче сплетничали, злословили насчет его романа с Анной, все это было противно и мерзко. Прочь отсюда!

К тому же шел 1830 год, в Польше полыхнуло и повстанцы теснили царские войска. Эх, если бы присоединиться к польским частям и вступить в бой с русскими полками…. Такие планы строили многие ссыльные поляки. Виткевич, должно быть, радовался, что ему отказали в унтер-офицерском звании и не записали в действующую армию. А то заставили бы, как Янчевского, сражаться против своих братьев.

Ян постепенно входил во вкус оренбургско-степной жизни, но ему было трудно свыкнуться с мыслью, что отныне его судьба не связана с родной Литвой и Польшей. Он колебался, не зная, как поступить. Собственно, только теперь, в начале 1830-х годов (а не прежде, когда его «опекал» подполковник Яновский) вариант побега обретал реальные черты. Совершая свои рейды, Виткевич часто оставлял Орск на несколько дней, к этому привыкли, и если бы он ушел совсем, то хватились бы его не сразу. Азиатская глубинка теперь не была ему совершенно чужой, языки он знал, не пропал бы.

Логика подсказывала: идти на запад опасно, путь слишком далек, да и укрыться в густонаселенной европейской части России не просто, до польско-литовских земель можно не добраться. Оставалась дорога через Бухару – в Индию или Китай, а затем в Европу. А оттуда до родины рукой подать.

«Провожая Гумбольдта на Губерлинские горы, – вспоминал Песляк, – Виткевич воспользовался этим обстоятельством и открыл ему свое намерение перебраться через Среднюю Азию в английские колонии вместе со мною, причем я должен был следовать за ним в виде глухонемого, по незнанию восточных языков. Для исполнения этого плана в киргизской степи были выставлены лошади; я был посвящен в план бегства, но не согласился на него и убедил Виткевича оставить это намерение, а с терпением дожидаться лучшей участи»[113].

Однако нет полной уверенности, что Виткевич действительно встречался с Гумбольдтом, и тогда «повисает в воздухе» рассказ Песляка о том, что Ян поделился с немецким ученым своим планом побега. По другим данным как раз в период пребывания Гумбольдта в Орске Ян находился далеко в Степи, выполняя какое-то задание начальства. Об этом, например, упоминал Бух. Поэтому немецкую знаменитость поселили не у Исаева, а в пустовавшей квартире Виткевича, которую начальство сочло самой удобной в Орске[114]. Там Гумбольдт с удивлением обнаружил богатую библиотеку, собранную ее хозяином и заинтересовался его личностью[115].

То, что Гумбольдт жил у Виткевича, подтверждал Дюгамель, который общался с Яном в феврале 1839 года в Тегеране. В то же время, как он писал, их личное знакомство все-таки состоялось. «Живя на границах с Азией, он стал изучать языки арабский, персидский и татарский и достиг такого теоретического и практического знакомства с этими языками, что мог без труда объясняться на них. Несмотря на это Виткевич, еще, быть может, прозябал бы долго в забвении, если бы знаменитый Гумбольдт во время своего путешествия по Уральским горам не остановился, благодаря счастливой случайности в том самом доме, в котором жил Виткевич. Расставленные на полке сочинения обратили на себя внимание Гумбольдта; он пожелал познакомиться с солдатом, который был знаком с новейшими учеными сочинениями, и Виткевич был ему представлен»[116].

В романе Сафонова Виткевич встречается не с Гумбольдтом, а с профессором Розе. Эта встреча описывается в романтическо-приподнятом ключе: «Розе задержался, один, без Гумбольдта поехал верхом по правому берегу Урала за двадцать шесть верст к поселку Хаберному, с ним скакала охрана – боялись степняков, – и в ней резко выделялся юноша атлетического сложения, в солдатской шинели, говоривший с берлинским профессором как европеец, с казахами – как казах. Виткевич!». Сцена эффектная.

Возможно, в момент появления Гумбольдта в Орске Ян действительно отсутствовал, хотя в принципе мог вернуться до его отъезда и свести знакомство с великим ученым. Но стал бы обсуждать с ним планы побега, учитывая, что вряд ли между ними за столь короткое время могли установиться доверительные отношения? Это вызывает большие сомнения. А если такое и произошло, то Гумбольдт, скорее всего, посоветовал Виткевичу не становиться беглецом, а употребить свои знания и энергию на дальнейшее изучение азиатских реалий в надежде на всемилостивейшее прощение за свои прошлые проступки. И в этом ученый готов был ему помочь.

Вне зависимости от того, имело место их личное общение или нет, остается фактом то, что Гумбольдт ходатайствовал за молодого поляка, к которому проникся симпатией. Он говорил о Яне с Эссеном, просил облегчить его судьбу. Впрочем, это касалось и других ссыльных, за которых немец тоже заступался.

Прибыв в Петербург, Гумбольдт обратился к Николаю I с просьбой о снисхождениие для всех крожских учеников – вернуть им дворянские права и произвести в унтер-офицерские чины. Виткевича, с учетом его знаний, Гумбольд предложил зачислить в штат Оренбургской пограничной комиссии, которой руководил полковник Григорий Федорович Гене. Этому органу было предписано следить за политическими событиями на сопредельных территориях, ведать дипломатическими отношения со среднеазиатскими ханствами, казахскими жузами и киргизскими племенами, собирать и анализировать материалы о состоянии экономики, торговли в этих землях.

Поскольку император сразу не отреагировал, немецкий ученый не поленился написать ему второе письмо. На самом деле Николай I не оставил незамеченным прошение, однако счел необходимым посоветоваться с братом, Константином Павловичем, который курировал Литву и Польшу. Великий князь ответил, что никаких препятствий к производству бывших преступников в унтер-офицерские чины не видит, и в результате «черным братьям» вышло послабление. 23 мая 1832 года Песляк и Ивашкевич были «пожалованы в унтер-офицеры, а Виткевич, как знающий восточные языки, в портупей прапорщики, с назначением состоять переводчиком при Пограничной комиссии»[117].

С присвоением старшего унтер-офицерского звания Ян опередил Песляка и Ивашкевича, но в любом случае все они восстанавливались в правах и получали шанс на военную карьеру.

Всякие мысли о побеге были отброшены. Начинался новый, в общем-то счастливый этап в жизни Виткевича, которым он был обязан не только врожденным талантам, личному упорству и целеустремленности, но и определенному везению. Карточный игрок сказал бы, что «фишка пошла». Его перевели в Оренбург и предоставили работу в канцелярии киргизского управления Пограничной комиссии.

В Оренбурге Ян еще больше сблизился с Томашем Заном, они поселились в одной квартире. С этого момента Томаш не упускал из виду Виткевича, следил за всеми его успехами и жизненными перипетиями.

Не мог не воодушевлять сам факт переезда в административный центр, хотя многие приезжие без восторга оценивали достоинства этого города. Вот какое впечатление вынес о нем Бух:

«Наружная физиономия Оренбурга была бедна и непривлекательна. Небольшая кучка, большей частью, деревянных одноэтажных домов, в тесных стенах земляного вала, стояла как в песочнице, нанизывая прямолинейные песчаные улицы; правда, караван-сарай посреди самого города с следующими из него и к нему башкирами, киргизцами, хивинцами, бухарцами в пестрой одежде; верблюды, навьюченные или запряженные в арбы, придавали ему полуазиатский характер, но и эта окраска, новая для меня, не искупляла чувства уныния, которое овладевало при одной мысли, что Оренбург есть место моего значения»[118].

Но надо понимать, что Бух приехал в этот далекий уральский город из Петербурга, так что ему было с чем сравнивать. А Виткевич в столице не бывал, зато хорошо помнил семь лет, проведенные в богом забытом Орске, на фоне которого Оренбург воспринимался как средоточие культурной жизни и социального общения. Вдобавок полуазиатские черты города его привлекали, а не отталкивали.

Работа в Пограничной комиссии явилась для Яна удачным выбором, отвечавшим его склонностям, позволявшим проявить присущие ему незаурядные качества, которые незамедлительно подметил Гене. Человек образованный, просвещенный, Григорий Федорович прославился как глубокий знаток жизни, быта, политики не только подвластных России казахов, но и государств Центральной Азии и даже Афганистана. К тому же он был отличным организатором, и при нем Пограничная комиссия превратилась в эффективный орган по сбору разведывательной информации, проведению научных исследований и налаживанию взаимодействия с азиатскими соседями российских земель.

Под своим началом Гене собрал «людей живых, деятельных, пытливых»[119]. Виткевича встретил дружелюбно, решив использовать как переводчика и для выполнения особых поручений. Портупей-прапорщик занимался разведкой, собирал сведения о казахских племенах и среднеазиатских ханствах, участвовал в вылазках в степь – в поисках банд, нападавших на мирных жителей и купцов.

Разбойничали, в основном, башкиры, хивинцы, да и кочевников-казахов немало попадалось среди лихих людей. Они терроризировали русские поселения и даже поджигали степь, чтобы отвратить пришельцев из Центральной России от колонизации местных земель. Грабили, убивали, похищали мужчин, женщин и детей, которых потом доставляли на невольничьи рынки, угрожали караванным путям, препятствовали нормальной торговле с азиатскими соседями.

«Шайки разбойников из бродяг всякого рода, а более из башкир, недовольных вводимыми порядками, не составляли исключения, – писал в своих «Записках» генерал-майор Иван Васильевич Чернов, служивший в 1830-1860-х годах в Оренбурге. – Появлению таких хищников способствовали громадные в то время у башкир леса, большие пространства пустых мест и сплошное инородческое магометанское население в уездах Стерлитамакском, Оренбургском и частию в Троицком и Уфимском. У местных жителей разбойники находили приют и всегда были ими скрываемы»[120].

Несмотря на ответные действия русских, разбойничья активность не ослабевала и Виткевич понимал, насколько сложно искоренить это зло. В одном из своих рапортов он писал: «Мне многократно доводилось слышать в ответ от кайсаков, которых я хотел устрашить и заставить отказаться от своего злодейского ремесла: “что нам русские сделают, не в первый раз слышим такие угрозы и не в первый раз грабим”»[121].

Впрочем, молодого офицера устраивала жизнь, полная опасностей. Не все же время сидеть в «присутствии», занимаясь бумагомаранием! Он возмужал, обрел уверенность в себе. Природа наделила его физической силой и ловкостью. Молодцеват, отличный наездник, стрелок и фехтовальщик, а еще образован и умен. Нечасто встречается подобное счастливое сочетание.

Сафонов восторженно писал: «Портупей-прапорщик… Дерзкие рейды, когда с тридцатью-сорока казаками рассеяны в степях двухтысячные скопища – за ними стоял хивинский хан. Прозвание «Батыр» – богатырь – полетело от кочевья к кочевью»[122].

У тюркских народов это слово обозначает бесстрашного воина и лихого наездника. О том, что так стали называть Виткевича, Томаш Зан писал в своих письмах Ходкевичу и Онуфрию Петрашкевичу, бывшему филомату, сосланному в Тобольск. Какую удаль нужно было проявить, какую отвагу, чтобы завоевать право на такое имя!

Из письма от 25 сентября 1832 года: «Батыр отправлен в киргиз-кайсацкую степь с ружьем и палашом, который я ему привез, чтобы поймать разбойника, который организует там грабежи и нападения. Под его началом пятьдесят казаков и султан Юсуп. Обещал вернуться через месяц…»[123].

То, что Виткевича ставили во главе отряда в 50 сабель, само по себе говорило о возросшем доверии к нему со стороны начальства. Всего несколько лет назад – бесправный рядовой, да еще замешанный в денежных махинациях, теперь был полностью прощен и повышен в звании. Не всякому унтер-офицеру давали такие самостоятельные задания.

Когда в 1833 году Оренбургский край посетил известный немецкий ученый Христиан Фридрих Лессинг, сопровождать и защищать его было поручено Виткевичу. Кому же еще… Они исследовали Губерлинские горы, истоки реки Эмбы, добирались до самых глухих закоулков Оренбуржья.

Виткевич не был единственным поляком среди сотрудников Пограничной комиссии, но остальные, как Зан и Сузин, занимались научной работой, и если ходили «в поле», то это были геологоразведочные, географические и этнографические экспедиции. Виткевича трудно было упрекнуть в невежестве, в отсутствии любознательности, в этом отношении он вполне мог поспорить с коллегами. Но ему больше по нраву была роль первопроходца, открывавшего новые земли, куда вторым эшелоном приходили исследователи. Он был сродни степному волку: выносливому, хищному, которому по вкусу дикие дебри, где каждый выживает в одиночку. Цивилизованное общество принесло Виткевичу немало горя, а в Степи он чувствовал себя спокойно и непринужденно.

Возможны варианты

Чем больше захватывала Виткевича его новая жизнь, тем реже он помышлял о побеге. Одно дело, когда им помыкалили, изнуряли тяжелой и бессмысленной муштрой, когда хотелось любой ценой вырваться «за флажки». Ныне он приобрел иной статус, его уважали, им восхищались. Что до свободы, то разве он не наслаждался ею в бескрайней Степи?

Конечно, Ян не забывал о Польше, но годы показали тщетность борьбы против царского режима. Все тайные общества были ликвидированы, декабристы повешены или сосланы, ноябрьское восстание разгромлено. Плетью обуха не перешибешь. Империя в очередной раз взяла верх, демонстрируя свое могущество и влияние.

Неужели он предал свои прежние идеалы и взялся не за страх, а за совесть прислуживать царскому режиму? Чтобы объяснить это противоречие, выдвигались различные гипотезы, которые в той или иной степени отражены в научных и публицистических работах, романах и повестях, посвященных Виткевичу.

Вариант первый. Он воспринимал службу не как самоцель, а как средство, позволявшее находиться подальше от ненавистного самодержавного центра (в Степи, в Бухаре, в афганской глуши), от тягостной реальности метрополии с ее деспотизмом и мракобесием, дышать полной грудью и чувствовать себя настоящим мужчиной. С этим еще можно согласиться…

Вариант второй. Он хотел защищать интересы малых государств, азиатских ханств и эмиратов (с Польшей не вышло, пришлось переориентироваться), которые могли пасть жертвой имперских поползновений, но не столько российских, сколько… британских.

В XIX веке российские политические и военные деятели не сомневались, что навязывая свое покровительство азиатским народам, они выполняли благородную миссию, приобщая тех к достижениям мировой культуры и технического прогресса. Барон Егор Казимирович Мейендорф, побывавший в Бухаре в 1820–1821 годах, свою обстоятельную книгу «Путешествие из Оренбурга в Бухару» завершил такими словами: «России надлежит помочь среднеазиатским ханствам распространить в этих странах все блага европейской цивилизации»[124].

Подобная установка позже усиленно отрабатывалась советской историографией, которая представляла колониальную экспансию России «хорошей» («естественное континентальное продвижение»), а колониальную экспансию Великобритании «плохой» или «очень плохой». Если первая несла азиатским народам (до Африки или Южной Америки Петербург, слава богу, не добрался) разумное, доброе, вечное, то Лондон занимался порабощением и угнетением. В общем, получалось, что Виткевич, вступив в схватку с британским колониализмом, как бы оставался верен своим прежним благородным принципам. Пусть уже не революционер, но худо ли бедно «освободитель малых народов».

Объективности ради отметим, что «прогрессистское измерение» в той или иной степени характеризовало колониализм всякой европейской державы, и не российское, а британское влияние в этом плане оказалось наиболее прочным и долговременным. Другое дело, что англичане, не удовлетворившись завоеванием Индии и решив продвинуться вглубь азиатского материка, вплотную подошли к тем землям, которые русские считали естественной сферой своей экспансии – в силу географической близости и определенного этнокультурного родства. В этом случае в своих симпатиях местное население начинало тяготеть к русским, которые воспринимались как «менее чужие» – к ним оно обращалось за протекцией, когда англичане начинали вести себя слишком нахраписто и нагло.

С подобной ситуацией Виткевич столкнется в Иране (или Персии, в ту пору русские чаще предпочитали называть эту страну именно так, и мы будем, в основном, пользоваться этим названием) и Афганистане, но стремление подверстать его карьерное продвижение под указанную концепцию – сугубо умозрительное допущение. Хотя для романов это вполне подходило.

Михаилу Гусу понравилась мысль о том, что в душе Ян всегда оставался пламенным революционером и борцом за свободу и независимость не только Польши, но и вообще всех народов. Оказавшись на дальних границах империи, он обнаружил, что британское владычество не лучше, а то и хуже российского…

«Следовательно, кому в руки плод достанется: северному колоссу или владычице морей – так вопрос обстоит. А о вольности и независимости и думать трудно малым народам, находящимся между британским молотом и российской наковальней. Но в сём случае чего же им пожелать? Под российским подданством будет им легче или под английским владычеством? И всякий раз, дойдя до этого пункта в своих размышлениях, Виткевич тяжело вздыхает. Ему не за что любить Россию, которая держит в плену и Польшу, и его самого, и его друзей и товарищей. Но и Англию он не может ни любить, ни уважать. Но что же тогда предстоит народам Средней Азии? Быть игрушкой и разменной монетой в соперничестве великих держав? Так размышляет Ян Виткевич, далеко за полночь сидя в маленькой своей комнатке, при тусклом свете сальной свечи перелистывая русские и английские книги, журналы, брошюры… Он, борец за национальную свободу и независимость несчастной своей отчизны, мучительно ищет для себя пути честного, прямого, по велению совести, чтобы не стыдно было глядеть в глаза соотечественникам и людям, к которым забросила его злая судьба»[125].

Естественно, в повествовании Гуса Виткевич приходит к выводу, что российское господство – меньшее зло и принимается делать карьеру, так сказать, в интересах национально-освободительного движения.

Вариант третий. Виткевич решил встать на путь своего любимого героя, Конрада Валленрода, который не посчитал для себя зазорным вступить в Тевтонский орден и использовать свой «крестоносный» статус в интересах борьбы за свободу родины. То есть обрести влияние, которое позволило бы ему подтачивать российское могущество. К выполнению этой задачи он приступил в Персии и Афганистане, провоцируя конфликт между Англией и Россией и тем самым ослабляя царский режим. Эта теория, главным образом, в ходу у польских авторов (но, оговоримся, не у Евсевицкого, историка серьезного и обстоятельного). Даже если такой план приходил в голову Виткевичу, его сложно охарактеризовать иначе, как безумный. Занятно, что одна из опубликованных в Польше статей так и называется «Безумный план освобождения Польши»[126].

Второй и третий вариант по-своему эффектны, но имеют общий недостаток: отсутствие каких-либо подтверждающих документальных доказательств. Поэтому, реконструируя мотивы, которыми руководствовался Виткевич, предложим еще один, четвертый вариант, который с нашей точки зрения лежит на поверхности. Что если всё обстояло гораздо проще, и в мотивациях Яна превалировало вполне естественное (после всех переживаний и потрясений) желание – расстаться с навязанной ему ролью изгоя, вернуться в отторгнувшее его общество, причем не с протянутой рукой, не с повинной, а с гордо поднятой головой, как победитель. Доказать власти, что он является тем человеком, без которого ей не обойтись, заставить перешагнуть через все предубеждения и прибегнуть к его услугам

Наверное, выбор Виткевича стал результатом мучительных раздумий. Как и всякому человеку, ему хотелось реализовать себя и, добиваясь этого, он в конечном счете взял реванш, одержал победу в борьбе с государственной машиной, пытавшейся раздавить его, уничтожить как личность. К тому же его обуревала жажда познания, постижения всего нового, жизни людей Востока, их культуры. Кто знает, какой могла быть его судьба, проживи он дольше.

Но, вероятно, сработал и другой фактор. В величии великой империи было свое очарование, против которого сложно было устоять. «…Размах, могущество Российской империи гипнотизируют ум, тем более ум, наклонный к кипучей деятельности, а не к созерцанию…»[127]. Отблеск имперской славы падал на каждого солдата, который не протирал штаны в душных кабинетах, не перебирал скучные бумажки испачканными в чернилах пальцами, а пробивался вперед, в неизведанные земли, преодолевая все трудности и препятствия. Такая жизнь пришлась по вкусу Яну, ради нее он готов был отказаться от многого из того, чем дорожил прежде.

«Полоса пограничная идет»

В марте 1833 года неожиданно умирает Сухтелен и на посту губернатора его меняет генерал-майор Василий Алексеевич Перовский. Это известие встревожило оренбургское общество. Сухтелен славился как правитель мягкосердечный и высококультурный, а Перовский к тому времени приобрел репутацию чиновника сурового, жесткого и даже жестокого, без колебаний каравшего недовольных его действиями. Однако действительность оказалась не столь ужасной и оренбуржцы вскоре убедились, что новый губернатор – личность разносторонняя и наряду с недостатками обладает некоторыми достоинствами.

В ту пору ему исполнилось 38 лет, и он стал самым молодым губернатором Оренбурга. Видный военачальник, герой Отечественной войны 1812 года и русско-турецкой войны 1828–1829 годов, любимец императора, Перовский располагал немалыми возможностями для развития края и продвижения российских интересов на Востоке.

Менее всего он походил на ретрограда или реакционера, не чурался либерально-демократических идей. Дружил с видными деятелями культуры, с В. А. Жуковским и А. С. Пушкиным, которому помог посетить Оренбург для работы над «Историей Пугачева». Василий Алексеевич одно время состоял в тайных декабристских организациях – «Союзе благоденствия» и «Военном обществе», но в критический момент не взял сторону бунтовщиков и остался верным присяге. Это была одна из причин, почему он пользовался уважением и доверием Николая I[128].

О Перовском сохранились различные отзывы современников, подчас диаметрально противоположные. Многие, как генерал Чернов, видели в нем образованного и здравомыслящего государственника, хоть и с крутым нравом. Но управлял он «хорошо, установив спокойствие и порядок в крае»[129]. Русский историк и архивист П. Л. Юдин писал о Перовском как об умелом, но строгом правителе: «Я не могу, конечно, взять на себя столько смелости, чтобы составить полную биографию этого недюжинного администратора… Я хочу только по вновь добытым сведениям из местных (оренбургских) архивов, дополнить прежние о нем данные и исправить встречающиеся в них погрешности, и попутно привести и те еще сохранившиеся о нем (немногие уже) рассказы, которые, как предания, передаются из уст в уста, от поколения к поколению, от отца к сыну, от дедов – внукам. Рассказы эти заставляют потомков проникаться тем же особенным чувством, какое питали сослуживцы и подчиненные, солдаты и простой народ, видя в нем строгого начальника, но, вместе с тем, честного человека, справедливого карателя и милователя, для которого были все равны, начиная от знатного барина и кончая серым мужичком».

Перовского называли наряду с Сухтеленом лучшим генерал-губернатором Оренбургского края. А вот Тарас Шевченко замечал в нем, прежде всего, «бездушного сатрапа и наперсника царя», грабившего «вверенный ему край». О жестокости губернатора (правда, не называя его имени) написал Лев Толстой в рассказе «За что?»[130].

При всем разбросе мнений позволим себе все же присоединиться к первой группе оценок. Какими бы отрицательными личными качествами ни отличался Перовский, объективно он заботился об интересах России, укреплении ее безопасности, военно-политического и экономического влияния в Средней Азии, а своих подчиненных, как правило, судил по уровню их профессионализма, преданности делу.

Оренбургский край играл двуединую роль: барьера, защищавшего Россию от посягательств на ее территории, и связующего звена между ней и азиатскими соседями. При этом приходилось учитывать интересы Персии, Афганистана, а также Великобритании, стремившейся расширять свои владения. В Оренбурге, отмечали В. Г. Баловников и Н. А. Халфин, «начинались… зачастую и определенные политические ходы. Появление в этом городе весьма влиятельного, близкого к Николаю I сановника в значительной мере было связано и с тем, что обстановка в соседних краях в начале 30-х годов существенно обострилась»[131].

Казахи, селившиеся к югу от Оренбургского края, еще в начале XVIII века в большинстве своем признали себя подданными русского царя. Петербургу это было выгодно – создавалась буферная зона, прикрывавшая границы империи.

Еще южнее располагались возникшие в глубокой древности Хива, Бухара (Бухария, или Бохария, как называли ее русские) и Коканд. Петербург привлекала торговля с этими ханствами, через которые открывались пути в Китай и дальше, в страны южных морей.

Среднеазиатские феодально-рабовладельческие государства с населением около пяти миллионов человек относились к Российской империи с изрядной долей недоверия, как, впрочем, и к другим европейским державам. Правившие там династии не без оснований опасались, что взаимодействие с технологически более развитой цивилизацией разрушит их средневековые устои, обрекая на участь колоний и протекторатов.

В первую очередь Российскую империю интересовало Бухарское ханство – крупнейшее и наиболее населенное государство Средней Азии, занимавшее к тому же центральное место в регионе, в том числе в торгово-экономической сфере. Бухарские купцы были очень активны на российских рынках[132]. Из России в Бухару шли поставки металлов (медь, сталь, железная руда), бумаги, сахара. Вместе с тем правители ханства бдительно следили за тем, чтобы такого рода активность не приводила к усилению российского влияния. В каждом чужеземце подозревали соглядатая и шпиона.

С Кокандом русские враждовали – всю первую половину XIX века шла борьба за право доминировать в Казахстане. Конфронтационно развивались и отношения с Хивой, пытавшейся установить свой контроль над жузами. Казахи страдали от поборов, разбоев и грабежей хивинцев, которые держали в страхе купцов, передвигавшихся по их территории. «Укрощение Хивы» рассматривалось как одна из первейших задач русской политики в Средней Азии.

В Хиве и в других среднеазиатских ханствах находилось в плену немало русских подданных, которых эксплуатировали как рабов. В Петербурге не забывали о них, и оренбургской администрации было поручено способствовать их освобождению.

Перовский приобрел известность как человек амбициозный, властный, твердо намеренный обеспечить порядок и безопасность на вверенных ему землях, при необходимости самыми суровыми методами. Правил твердой рукой, пресекая разбой и любые выступления против власти. Однажды в горной местности вблизи Златоуста взбунтовалось несколько десятков тысяч башкир и государственных крепостных, в результате чего горожане в страхе провели несколько дней, приготовившись к обороне. Башкиры протестовали против строительства церквей (в действительности местная администрация собиралась строить магазины, но указания на сей счет носили невразумительный характер), а государственные крепостные опасались, что их продадут частным гражданам.

Поход против бунтовщиков возглавил лично Перовский, его сопровождал Виткевич. Сопротивления толком не последовало и губернатору оставалось лишь поручить генералу Циолковскому наказать виновных.

Перовский, как и многие его единомышленники, видел в Средней Азии не только источник проблем и «головную боль», но и многообещающие перспективы. Просто нужно было расчистить дорогу для полнокровного экономического взаимодействия. Торговля, незначительная по сравнению с общим российским внешнеторговым оборотом, могла вырасти в разы. Отечественные промышленные изделия пользовались все меньшим спросом в Европе, которая отводила России место своего аграрно-сырьевого придатка, а на Востоке, в отсутствие западной конкуренции, как считалось, можно было добиться известного преимущества.

Однако следовало торопиться, учитывая, что у России имелся могущественный геополитический соперник – Великобритания, традиционно чинившая ей помехи в Европе, и теперь, похоже, собиравшаяся аналогично вести себя в Азии («твердили мы весь век, что гадит англичанка»[133]) – В Азиатском департамента МИД России, с которым Виткевичу еще предстояло познакомиться, Великобританию воспринимали без сантиментов: «жестока, несправедлива и капризна к своим соседям на Востоке, зная влияние наше и стремясь уничтожить нас непрямо»[134].

На фоне этой угрозы ничтожными казались козни хивинцев, кокандцев или неприязнь со стороны Бухары. Со всем этими «мелочами» можно будет справиться, если только в регионе не утвердятся англичане. Так в 1820-е и в начале 1830-х годов, когда начиналась одиссея Виткевича, созревали условия для Большой игры.

М. Н. Муравьев доходчиво выразил беспокойство Петербурга в связи с британской экспансией:

«Сильнейшая соперница, постоянно противоборствующая влиянию нашему на Востоке, была и есть Англия. Не подчиняясь никакой политической отчетности, Англия с систематическим постоянством распространяет не только нравственное влияние, но и материальную власть и владычество свое на все части Азии, доступные флоту и сухопутной армии ее. Утверждая, таким образом, безотчетно, влияние свое на дела Востока, Англия в то же самое время, бдительно следит за ходом нашего нравственного влияния в Азии. Всякое политическое движение наше в Турции и Центральной Азии делается немедленно, с одной стороны, предметом дипломатических переговоров между министерствами, а, с другой стороны, предметом политической деятельности английских агентов для парализирования или уничтожения вовсе даже вновь народившегося влияния нашего. Исторические факты доказали нам, что для достижения сей последней цели их все средства подручны англичанам, и там, где недостаточно действует золото их, действуют заговоры, клевета, устрашение и мщение»[135].

В среде либералов и революционеров Муравьев считался фигурой одиозной, это объяснялось его ролью в подавлении польского восстания 1863–1864 годов («Муравьев-вешатель») и проводившейся им русификаторской политикой. Однако внешнеполитические оценки графа отличались адекватностью и точностью, в унисон с ним мыслили практически все русские участники Большой игры с самых ее первых раундов.

Растущие аппетиты Туманного Альбиона вызывали нескрываемое возмущение, примыкавшие к границам России континентальные азиатские области рассматривались как естественный объект ее имперской экспансии и никак не британской. Уступать англичанам не хотелось, и в Петербурге с тревогой отслеживали попытки заморских конкурентов внедриться в область российских интересов. Это относилось, в частности, к посещению Бухары представителями Ост-Индской компании Уильямом Муркрофтом и Джорджем Требеком в 1825 году и Александром Бернсом в 1832 году.

Ни у Великобритании, ни у России не было дипломатических отношений с Бухарой и другими среднеазиатскими ханствами, поэтому отдельные миссии посланников и торговые делегации являлись единственным способом навести мосты с этими государствами, собрать о них информацию, склонить на свою сторону. Излишне говорить, что направлявшиеся туда эмиссары были людьми служивыми и занимались как дипломатией, так и разведкой. Об этих путешественниках, которые приобрели ореол романтических героев (и нередко мучеников), написал сотрудник Ост-Индской компании граф Эдуард де Варрен.

«Эти лица странствуют на свой собственный счет или на счет правительства; они проводят долгие годы, не видя ни одного европейца, и долгое пребывание среди диких племен придает их внешности нечто почти столь же дикое, как и нравы тех, с кем они были связаны. Иной раз можно увидеть человека с бородой, отращенной за много лет, в наряде, имеющем весьма мало следов Европы, с кожей, получившей свою окраску под южным солнцем, и со взором, усвоившим его огонь. Покрывающие верхнюю губу густые усы, спокойное, но суровое, энергичное, характерное выражение с трудом позволяют признать в таком человеке англичанина; в нем больше от испанца или араба. Его голова имеет лоб обширный и гордый; густые кудри волос слегка посеребрены; можно прочесть на его челе три качества, существенных и необходимых для избранной им роли: дух предприимчивости, отвага, призвание политика. Какое глубокое и интимное понимание человеческого сердца должен он иметь! Через сколько опасностей, волнений, приключений и катастроф должен он пройти! И вот возникает естественный вопрос: как же закончится эта жизнь? Наградами и почестями, воздаваемыми благодарной родиной, или мученичеством? Узрит ли он вновь скромный кров отца своего или вдали от своих станет жертвой кинжала или яда? Таков пионер английского величия! Это Поттинджер, это Стоддард, это Конноли, это Александр Бернс! Новые Колумбы – открыватели новых миров, прокладывающие новые пути для промышленности, создающие новые рынки для торговли; орудия, которые всегда должны создавать ловкое и великодушное правительство, предоставляя патриотизму двойное воздаяние: богатство и славу в конце карьеры»[136].

Отлично написано, но почему только об англичанах? Русские не отставали от них, подчас превосходя храбростью, мужеством и находчивостью, да и чаще отправлялись в Среднюю Азию.

Еще в петровские времена предпринимались попытки проникнуть в этот регион, которые продолжались на протяжении всего XVIII века. С началом нового столетия усилия в этом направлении приобрели систематический характер. В 1803 году из Орска в Бухару вышел вооруженный караван под начальством поручика Якова Петровича Гавердовского. В 1813–1814 годах в Коканд прибыл переводчик Отдельного Сибирского корпуса Филипп Михайлович Назаров. В 1819–1820 годах в Хиве находилась экспедиция штабс-капитана Николая Николаевича Муравьева-Карского, а в Бухаре в 1820–1821 годах – экспедиция дипломата и ученого Александра Федоровича Негри и барона Мейендорфа.

Все эти предприятия были сопряжены с большим риском и не всегда заканчивались благополучно. Это относилось и к англичанам, и к русским. Муркрофта и Требека, судя по всему, отравили на севере Афганистана, в Андхое и Мазари-Шарифе. Об этом упоминали Демезон[137]и Бернс. Последний писал: «Участь Муркрофта также печальна; ибо он и его товарищи погибли от лихорадки, но и тут также можно подозревать насильственную смерть»[138]. Самого Бернса не миновала трагическая участь. В 1842 году, на исходе Первой англо-афганской войны, его растерзала разъяренная толпа в Кабуле.

Экспедиционный корпус Александра Бековича-Чер-касского (хивинский поход 1717 года) был практически полностью уничтожен хивинцами. На Гавердовского напали казахи, разграбившие караван и заставившие его вернуться назад. В 1825 году потерпел неудачу поход в Бухару Циолковского (тогда еще полковника), сопровождавшего торговый караван. В Кызылкумах его атаковали кочевники и после двухнедельных стычек русские повернули обратно, бросив в пустыне все товары. Огромные лишения и тяготы выпали на долю вооруженной экспедиции полковника Федора Федоровича Берга, посланной в Хиву с требованиями возместить убытки, причиненные разграблением каравана Циолковского, и отпустить всех русских пленных без выкупа.

В азиатских пределах приходилось проявлять хитрость и изворотливость. Муравьев-Карский, чтобы добраться до хивинской столицы Ургенча, изображал захваченного русского офицера, а проводники – его конвоиров. Затем он по-настоящему лишился свободы и в заточении ожидал встречи с ханом.

Любые шаги в отношении среднеазиатских ханств нуждались в тщательной проработке, которую нельзя было поручить людям несведущим. Повышался спрос на специалистов-экспертов, владевших восточными языками и ориентировавшихся в мире, принципиально отличавшемся от европейского. Для Перовского, присматривавшего дельных людей, именно это являлось главным критерием, все прочее отбрасывалось как второстепенное.

Вероятно, это была одна из причин, почему Василий Алексеевич благосклонно относился к ссыльным полякам: среди них часто встречались люди умные, квалифицированные, а, значит, полезные для реализации его планов. Его не могло оттолкнуть «неблагонадежное прошлое», главными для губернатора были образованность, преданность и стремление служить государству. «При самом вступлении в должность, – отмечал Чернов, – он озаботился привлечь себе сотрудников молодых, даровитых и хорошо образованных, а все, что не подходило под эти условия, получало отставку…»[139].

Поляк, татарин, москаль

Естественно, Перовский не обошел вниманием Виткевича, чьи разнообразные достоинства бросались в глаза. Уже через год после своего приезда губернатор представил его к офицерскому званию прапорщика, и это представление было удовлетворено высочайшим указом. Из письма Зана Ходкевичу: «Виткевич имел счастье обратить на себя внимание и заслужить расположение нового начальника, генерал-адъютанта Перовского, который, пользуясь царским доверием и благоволением, сумел ему помочь и произвести в офицеры. Нужно ли говорить, как он был доволен, ведь присвоение звания стало итогом десяти лет ушедшего детства и юности, трудов и забот. Известие об этом он получил в день своего рождения. Его обыкновенное настроение и мысли скрасило чувство благодарности и надежда на лучшее. Пока еще мы не видели его в мундире, портные портят сукно и ругаются»[140].

Ян выделялся своей надежностью, военной подготовкой, верностью профессиональному долгу. Бросались в глаза его порядочность, всегдашняя готовность прийти на выручку товарищам, доброе отношение к людям. Если персонаж, выведенный Далем в «Бикее и Мауляне», не являлся точной копией Виткевича, то наверняка был навеян его образом.

Фрагмент повести:

«У меня есть в Оренбурге товарищ, знакомец, близкий человек, которого я крайне люблю и уважаю. Он из числа тех людей, коих большею частью называют чудаками, и это поделом: они всегда пекутся только о благе и добре чужом, а сами вечно ни при чём; кричат и надрываются, коли честный человек, который взял место для того, чтобы оно его кормило, – коли этот честный человек, из скудного жалованья своего, высиживает небольшие векселишки да кой-какие каменные домишки; приятель мой человек, который, не взирая ни на чин, ни на место, ни на звание, кричит вслух, по улицам и на базаре, что такой-то вор, а такой-то плут, а такой-то мошенник; оно иному, знаете, и неприятно. Он вообще всё делает по-своему; люди ездят по линии, по большой битой дороге, да водят за собою целый поезд конвойных; а он всю степь насквозь, вдоль и поперёк, прошёл один, припевая: “А и первый мой товарищ мой добрый конь, а другой мой товарищ калена стрела…” Он много занимается, читает, особенно путешествия, любит сам быть вечно в разгоне; чем дальше и глубже в новую и не известную ему страну, тем лучше. Он выучился азиатским языкам, знается и братается со всеми нехристями, так что мы его зовём татарином, хотя и мусульмане иногда ещё его бранят кяфыром[141], Я слышал сам, как русские называют его поляком, и слышал, как поляки честили его москалём. Как тут быть? Чему верить, чего держаться? Я полагаю, что он должен быть – как бишь земля, где эти люди родятся?»[142].

Описал Виткевича польский писатель и поэт Максимилиан Ятовт (тоже побывавший в солдатах), печатавшийся под псевдонимом Якуб Гордон:

«Поистине, история Оренбургского корпуса богата достойными восхищения деяниями земляков наших. Без сомнения, одним из самых известных был Виткевич. Сосланный в Оренбург юноша из состоятельной семьи… с вдохновением отдался изучению татарского языка и в итоге своих трудов сделал из себя настоящего татарина, как по владению языком, так и по знанию Корана. Власти, использовавшие большие способности молодого человека, доверяли ему разные задания, связанные с поездками в соседние восточные племена. Виткевич добивался все больших успехов, особенно с назначением Перовского, любимцем которого он стал. В итоге ему было предоставлено широкое поле деятельности. Наголо обритый, в татарском халате, верхом на верблюде, он носился по степи с караванами бухарцев, составлял карты, исследовал места проживания независимых киргизов, рисовал портреты их вождей, и, глядя в книгу Великого пророка, разъяснял им ее содержание»[143].

Десять лет прошло с тех пор, как гимназист, мечтавший о свободе Польши, бросил вызов властям. Десять суровых лет, наполненных нелегкими испытаниями. Теперь Польша отдалилась, а вблизи находилась дикая степь, дарившая ощущение свободы и независимости. Если для этого нужно было выглядеть казахом или киргизом-кочевником, вести себя, как вели они, что ж, он так и поступал и не тяготился этой ролью. Его прозвали татарином? Ладно, он этим даже гордился.

Но порой в адрес Виткевича кое-кто из товарищей-поляков бросал обидное слово «москаль». Не исключено, что одним из них был Сузин, о котором оставил нелестную характеристику Бух: «косный в своих крайних убеждениях… враждовал со всем, что было русское»[144].

Имелось в виду, что служить российскому государству можно только по необходимости, вынужденно, по-настоящему не проникаясь его интересами, а когда поляк делал это по-иному, то становился предателем и превращался в «москаля». Но Виткевич не видел ничего зазорного в том, чтобы быть русским офицером, который несет полную опасностей службу в дальнем приграничье. Вот что теперь наполняло смыслом его жизнь, вот ради чего он теперь жил. Наверняка не забывал о своей родине, но ему делалось все яснее, что в борьбе за ее освобождение он уже участия принимать не станет. Наступала другая жизнь, с другими правилами и задачами.

В 1834 году Перовский назначил Яна своим личным адъютантом. Губернатор не просто к нему благоволил, но опекал, испытывая к молодому поляку почти отеческие чувства. Между ними возникли своего рода дружеские отношения, конечно, с поправкой на возраст и социальное положение. Это придавало Яну дополнительный вес в оренбургском обществе.

Его приглашали в лучшие дома, без него не обходились светские рауты, перед ним открывались многообещающие горизонты. Но был ли он счастлив? На этот вопрос нельзя ответить однозначно. Переменив ценой огромных усилий свою участь, он должен был испытывать огромное удовлетворение, считать себя победителем в поединке с властью. Или все-таки победила она, сделав его своим верным слугой? Возможно, его точили сомнения, которые наряду с психологическими травмами прошлого усиливали присущие ему замкнутость и чувство одиночества.

Это не могло не сказаться на отношениях с друзьями.

Если прежде Виткевич делил квартиру с Заном, то теперь средства позволили арендовать собственное жилище. Жил один, с собакой по кличке «Арджент». Из письма Зана от u сентября 1834 года: «Батыр пользуется уважением и любовью, он – предмет всеобщей зависти и обожания. Арджент, который, бывает, бросается на каждого, охраняет его дом. Это единственное, что не позволяет мне навещать его чаще, чем я хотел бы, тем более что он, случается, надолго уезжает вглубь Азии. Ко мне он относится внимательно и хорошо»[145].

Сказано с симпатией, но чувствуются в этих словах смутные признаки какого-то отчуждения, ревности, что ли… Иначе зачем было писать о «зависти» и так настойчиво подчеркивать, что Виткевич относится к Зану «внимательно и хорошо»? Будто он самого себя в этом убеждал. Будто речь шла о «большом человеке», который мог одарить своим расположением, а мог и лишить его.

Виткевич действительно стал влиятельной персоной, при необходимости к нему обращались за помощью. «Батыр здоровый телом и духом, является доброй опорой для нас, страждущих» (письмо Зана от 21 марта)[146]. С одной стороны, «здоровый телом и духом» Батыр, с другой – «мы, страждущие».

Напрашивается вывод об определенном отчуждении Виткевича от друзей. Оно не приводило, да, наверное, и не могло привести к разрыву, но, бесспорно, отдаляло от них Яна. Вечерами он по-прежнему чаевничал с Заном, Ходкевичем и Сузиным, но случалось это все реже[147].

Виткевич стал единственным из «черных братьев» и ссыльных поляков, кто в то время не просто получил офицерский чин, но выдвинулся как разведчик, почувствовав в этом свое признание, да еще высоко вознесся в оренбургской военной и социальной иерархии. Остальные довольствовались скромными и спокойными «штабными» должностями, трудились в гуманитарной и научной областях. Однажды Виткевич, находясь в походе вместе с Заном, не сумел скрыть своего раздражения обилием инструментов, использовавшихся заведующим музеем для сбора образцов минералов и местной флоры: склянок, мотков проволоки, разных приборов и т. д. Сам Ян был обвешан «винтовками и ятаганами»[148].

Отчего он так часто подвергал свою жизнь опасности, с энтузиазмом вызывался участвовать в рейдах, из которых можно было не вернуться, не боялся сложить голову в далеких краях? В конце концов, имелась возможность бесхлопотно нести службу в Оренбурге, так поступали многие. Или ему не терпелось выступить в роли имперского агента, действуя в интересах государства, которое искалечило его юность, едва не лишило жизни, которое продолжало угнетать Литву и Польшу? Впрочем, как уже говорилось, в усиливавшейся мощи этого государства была своя притягательность.

Наверное, имелись и другие мотивы, побуждавшие Виткевича ступить на стезю первопроходца-разведчи-ка. Он намеренно шел навстречу опасности, ставил на карту свою жизнь – это было у него в крови, безмятежное, сытое существование ему претило. Не будь крожской драмы, Ян наверняка примкнул бы к повстанцам 1830 года и сражался с царскими войсками. Лишенный такого шанса, он по-своему спорил с судьбой, играл с ней в орлянку.

Возможно, в какие-то моменты молодой офицер сознательно искал смерти. Разочарований в его жизни хватало. Тосковал по родине и переживал из-за того, что поляки, продолжавшие бороться за свободу, могли счесть его отступником. Оттого, что утратил близость с членами родной семьи, на сердце становилось еще горше. Сказывались годы разлуки, да и история с Яновским не прошла бесследно.

Какое-то время ни писем, ни денег из Пошавше Виткевич не получал. Об этом стало известно Зану. Когда они на паях снимали квартиру, Яну часто было нечем платить, а если у него появлялись средства, то расходовал он их быстро, с легкостью. Томаш ругал его за житейскую неопытность, бесхозяйственность и переживал из-за трудностей, с которыми сталкивался Ян. В письме Ходкевичу от 7 июня 1832 года Зан отмечал, что из дому Виткевичу не отвечают, денег не присылают, и это сказывается на бюджете приятелей. В письме Петрашкевичу он также упоминал о финансовых трудностях Виткевича, который «напрасно ждал посылок из дома»[149].

Игнаций, теперь управлявший Пошавше, не раз обещал прислать пять тысяч рублей и даже потребовал от Яна расписку в том, что эти деньги он получил. Расписку Ян отослал, а денег все не было. В конце концов пришли, вероятно, после упрашиваний и длительного ожидания. Вряд ли это способствовало потеплению в семейных отношениях.

Но не будем преувеличивать степень разлада, ведь Яна не вычеркнули из фамильного списка, а со временем, когда он стал легендарной личностью даже стали им гордиться. Особенно после его смерти. Но то, что разлад существовал, не подлежит сомнению. Это была одна из причин, которые заставляли Яна мрачнеть и замыкаться в себе. Конечно, хандра не была каждодневной. Он не чурался хорошей компании, выпивал с друзьями, играл в карты…. Но не был беззаботным весельчаком и всякий раз норовил быстрее покинуть Оренбург, пускаясь в странствия по степям и горам уральским.

На Рождество 1834 года Перовский предоставил своему адъютанту короткий отпуск, чтобы тот навестил родных. Доказательство высочайшего доверия. А ну, как очутившись в Литве, забросит чепец за мельницу, учудит что-нибудь этакое «освободительное»? Но Василий Алексеевич успел достаточно хорошо изучить своего любимца и видел, что тот прикипел душой к оренбургскому фронтиру, дикой Степи, поддавшись непередаваемому очарованию Востока. Да и его отношениям с семьей не хватало прежней сердечности.

В конце декабря Ян прибыл в Вильно, затем явился в Пошавше. Как его встретили мать с новым супругом, братья, сестры? Обняли, расцеловали, но холодок в общении присутствовал.

Сохранилась запись в дневнике племянницы Эльвиры: «В 1835 году Ян Виткевич приехал домой как адъютант Перовского»[150]. Не брат отца, родной дядя, а адъютант генерал-губернатора. Так его воспринимали.

Из книги Сафонова:

«…Виткевич на свободе, даже едет в отпуск – наконец домой, в Литву. С ним слуга, невиданно одетый, изумляющий обитателей литовских местечек чудесами джигитовки; пожалуй, тургеневский Муций из “Песни торжествующей любви” произвел на сограждан сходное впечатление, вернувшись с таинственным малайцем»[151].

Азиатский слуга произвел особенное впечатление на обитателей Пошавше, слухи дошли даже до Оренбурга. Виктор Ивашкевич поделился ими с одним из своих подчиненных, тоже ссыльным поляком Адольфом Янушкевичем, и тот записал в дневнике: «Рассказывал мне Виктор о киргизе, которого Виткевич возил с собой в Литву. Так ему понравилась наша страна, а в особенности некая Антося, служившая у родных его пана, что захотел сменить веру, жениться и остаться там, но пан не позволил»[152].

Когда Ян гостил в Пошавше, его портрет написал талантливый белорусский художник Валентий-Вильгельм Ванькович. Эльвира пометила в дневнике: «В семье есть портрет Виткевича в мундире адъютанта, с аксельбантами». Сам портрет не сохранился, но уцелела сделанная с него фотография. Эльвира вспоминала: «Стах (брат Станислав – авт.) прислал мне фотографию красивого офицера с грустными глазами – должно быть, это снимок с портрета. Брат мой не знал, откуда это у него…»[153].

«Грустные глаза» – верно подмечено, «красивый офицер» не был счастлив, и личная жизнь у него, видно, не складывалась.

У Виткевича появлялись романтические увлечения, не век же было горевать после неудачной влюбленности в Анну Яновскую. Их не могло не быть у блестящего офицера, который, как констатировал Зан, «в течение двух лет приобрел всеобщую известность»[154].

Виткевич ухаживал за дочерью Ходкевича, Ксавериной. и сентября 1834 года Зан написал ее отцу, что Ян обещал сочинить для нее романс или «башкирскую песенку». Евсевицкий отыскал в личном архиве Зана текст, который, как он допускал, и являлся этой «песенкой» или «романсом»:

«Батыр, Батыр, скажи, неустрашимый муж,

Какое солнце печет тебя сильнее?

То, что кружит над тобой по небу,

Или то, которое обращает на тебя свой взгляд?

Сияют солнца лучи, а душа принадлежит пастушке,

Оно жжет голову, она – жжет сердце»[155].

Эти строки свидетельствуют не только о нежном чувстве, но и об определенном нарциссизме Яна, изображавшего себя «неустрашимым мужем». Впрочем, он и впрямь был неустрашим, отважен и в то же время одинок. Что-то мешало остепениться, завести семью, заставляло снова и снова искать опасностей в Степи. Он словно проверял на прочность свою удачу, но это не прибавляло ему ни благодушия, ни оптимизма.

Польский заговор

Очередным потрясением для Виткевича стали события осени 1833 года. От нескольких заключенных, томившихся в оренбургском тюремном замке, поступила информация о якобы готовившемся заговоре поляков. Задумали, мол, мятеж – с убийством военных и полицейских чинов и захватом города. Указывалась даже точная дата «возмущения» – в ночь с 27 на 28 октября. Организаторами назвали Зана, Виткевича и Ивашкевича. Над ними нависла огромная опасность – после восстания 1830–1831 года «польские заговоры» раскрывали по всей Сибири и власти не церемонились с бунтовщиками, реальными или мнимыми.

Перовский был вынужден отдать приказ об аресте «зачинщиков» и еще нескольких офицеров и унтер-офицеров польского происхождения. В канцелярии III Отделения завели следственное дело: «О показании арестанта Андрея Старикова и рассказе арестанта Майера о задержанных в Оренбурге поляках Фомазоне, Сюзине и Виткевиче»[156]. Под «Фомазоном» имелся в виду Томаш Зан, под Сюзиным – Сузин, а фамилию Виткевича писарь ухитрился написать без ошибок.

Как видно из названия дела, доносчиками выступили Стариков и Майер (Мейер). Первый – уфимский мещанин, находившийся по какому-то делу в оренбургской тюрьме, второй – ссыльный (по имени Людвиг), поплатившийся за свое участие в ноябрьском восстании. Они поведали городскому коменданту, генерал-майору Роману Григорьевичу Глазенапу, о намерениях заговорщиков расправиться с Перовским, всеми командирами воинских частей, комендантом, полицмейстером и любыми представителями властей, которые попытались бы оказать сопротивление. Цель ставилась простая – захватить власть в городе и во всем крае. Утверждалось, будто мятежники привлекли на свою сторону не только поляков (по всей Оренбургской линии их было разбросано около 1500), но и некоторое количество русских солдат и офицеров. Им-де внушалось, что они выступают за то, чтобы Николая I сменил на троне Великий князь Константин Павлович, слывший в народе чуть ли не либералом. В общем, подразумевалось своеобразное повторение декабрьских событий 1825 года, когда восставшие требовали воцарения того же Константина.

Хотя Великий князь умер в июне 1831 года, злоумышленники, как уверяли Стариков и Майер, пустили слух, что он на самом деле жив, скрывается во Франции и готовится с французским войском и войском прусского короля вторгнуться в Россию и поддержать восстание. Кодовым сигналом к нему должно было послужить слово «Бухара».

Вслед за Стариковым и Майером подал голос еще один доносчик, рядовой Бонифаций Кривицкий, тоже осужденный за участие в ноябрьском восстании. 30 октября он дал показания непосредственно против Виткевича: о том, что тот готовился к побегу в Степь и одновременно подговаривал польских солдат повернуть оружие против своих командиров. Одно противоречило другому, но доносчика это, видимо, не волновало…

Итак, дело принимало скверный оборот. Уже не два доноса, а целых три! Утаить происходящее не представлялось возможным, и Перовский обо всем доложил военному министру Александру Ивановичу Чернышеву. Со своей стороны, находившийся в Тобольске жандармский полковник Маслов, курировавший Оренбургский край, отрапортовал Бенкендорфу.

Были произведены аресты. Виткевича и его друзей поместили в одиночные камеры, их квартиры тщательно обыскали. Все обнаруженные письма и другие бумаги скрупулезно изучались в надежде найти хоть какие-то намеки о готовившемся злодеянии. Но тщетно. Разве что в переписке Виткевича усмотрели некие пассажи, которые можно было истолковать как свидетельства о подготовке побега. Особое внимание привлекло письмо Ходкевича, в котором граф призывал Яна сделать перерыв в изучении арабского языка, хотя бы на год, поскольку «путь этот ненадежен и слишком опасен». Следователи пришли к выводу, что Виткевич изучал арабский, чтобы бежать, а Ходкевич его отговаривал.

Ян парировал это обвинение, указав, что речь не шла об изучении арабского языка, и Ходкевич случайно допустил ошибку, написав “cours d’Arabe” (курс арабского) вместо “courre d’Arabe” (арабский путь). Что же до самого «пути», то, как объяснил Виткевич, это было условным обозначением его вылазок в Степь. То есть Ходкевич призывал не рисковать так часто своей жизнью, взять «тайм-аут» и с годик посидеть на месте[157].

В материалы следствия попало и адресованное Зану письмо профессора Московского университета Юзефа Ежовского, в котором, в частности, говорилось: «Ходкевич много рассказывал хорошего о Виткевиче. Если он здоровый, смелый, решительный, смекалистый, если хорошо знает татарский язык, то пусть постарается изучить Бухару, собственно, узбеков, лучше, чем это делали до него…Если узнает этот край, проникнет вглубь его, то познает и себя, поймет, что ему делать». Тут же было выдвинуто предположение, что это свидетельствовало о намерении Виткевича бежать в Бухару, и Зану стоило немалых усилий убедить следователей, что речь шла о сугубо исследовательских планах[158].

«Польский заговор» привел в состояние крайнего возбуждение весь Оренбург. Только про это и говорили. Но, надо сказать, в виновность арестованных мало кто верил, уж слишком фантастическими представлялись приписывавшиеся им преступные прожекты. «Зан, бедный Зан, взят под стражу по какому-то доносу!» – сокрушалась в одном из своих писем самарская дворянка Евгения Захаровна Воронина, проживавшая в Оренбурге в 1833 году[159]. По ее словам, какое-то время «все делалось так таинственно, все об этом только шептались», но ко времени написания письма (6 ноября) обыватели осмелели, поскольку стало ясно: в администрации сомневаются в виновности поляков. «Теперь все громко говорят об этом и уверяют, что донос был ложный и все арестованные поляки освободятся»[160].

Расследование окончилось для задержанных благополучно. 26 ноября 1833 года члены следственной комиссии сошлись на том, что обвинения Старикова, Майера и Кривицкого ничем не подтверждаются и поляков оклеветали. По общему мнению, добровольные информаторы рассчитывали доносительством завоевать благодарность властей и добиться освобождения.

Мотив, которым руководствовался Бонифаций Кривицкий, отличался анекдотичностью. По слухам, циркулировавшим в оренбургском обществе, к неблаговидному поступку его толкнула любовь к дочери атамана «какой-то крепости», не желавшего отдавать девицу простому солдату. Вот солдат и понадеялся своими действиями заслужить право на повышение в чине и прочие награды, чтобы умилостивить отца невесты. Об этом рассказывала Воронина[161].

Заключенных освободили, они вернулись к своей службе. И все же историки до сих пор спорят, а не было ли в показаниях Старикова, Майера и Кривицкого зерна правды?

Что касается побега, то о нем Виткевич прежде задумывался, это показал эпизод с Гумбольдтом. Но сомнительно, чтобы такие планы он строил в 1832 или 1833 году, когда в его положении произошли ощутимые перемены к лучшему и перед ним открылись недурные карьерные возможности.

Идея с восстанием теоретически также могла им рассматриваться, этого не исключает В. А. Дьяков, посвятивший одну из своих книг «Оренбургскому заговору 1833 года»[162]. Такая постановка вопроса импонирует тем исследователям, которым хотелось бы найти доказательства того, что дух освободительной борьбы в сердце Виткевича не угас и спустя 10 лет после крожского инцидента[163]. Но даже если подобная идея как-либо обсуждалась Виткевичем с друзьями, то не в расчете на помощь цесаревича, который, дескать, прискачет вместе с французами и пруссаками спасать поляков. В то, что Великий князь Константин Павлович жив, верили только люди простодушные и невежественные, а у Виткевича, Зана и Сузина такой фантастический сценарий мог вызвать лишь гомерический хохот.

Поэтому Дьяков, а вслед за ним Евсевицкий допускают более реалистичную схему: выступить, чтобы отвлечь внимание царского режима от Польши, где будто бы, как надеялись гипотетические заговорщики, намечалось новое вооруженное восстание, а затем бежать в степи, в Бухару и дальше – в Китай или Индию[164]. Однако весомых документальных доказательств в пользу этой теории не найдено.

Нам кажется несостоятельным предположение о том, что Перовский догадался об антигосударственных намерениях поляков, но решил закрыть на это глаза[165]. В этом якобы сыграли свою роль его симпатии к вольнодумцам и другие, прагматические соображения. Осуждение поляков обязательно бросило бы тень на губернатора, проявлявшего к ним благосклонность и осложнило осуществление его амбициозных замыслов. Но, как представляется, правитель Оренбуржья ни под каким видом не стал бы помогать возможным фигурантам заговора, будь он уверен в их вине. При необходимости Перовский беспощадно карал не то, что «покушавшихся на основы», а просто нарушителей дисциплины, неважно, поляки они или русские. Однажды по его указанию засекли насмерть рядового Левандовского, вспылившего из-за самодурства командира и сорвавшего с него эполеты[166].

Поэтому, если бы Василий Алексеевич хоть в какой-то степени допустил причастность Виткевича и его друзей к «заговору», никаких поблажек с его стороны не последовало бы. Однако, обеспечив максимально объективное расследование, такое допущение он исключил[167].

Бухара

Бежать в Бухару Виткевич не собирался, однако побывать в этом ханстве ему, конечно, не терпелось. Продемонстрировав свою сноровку в степных рейдах, он стремился к выполнению более сложных заданий, а к Бухаре, представлявшей несомненный интерес для Российской империи, в Оренбурге давно «приценивались». Точно известно, что там он побывал в конце 1835 – начале 1836 года, но, возможно, это путешествие было не первым.

Слово Браламбергу:

«Первый раз, зимой, в киргизской одежде, сопровождаемый двумя преданными киргизами, он совершил за 17 дней переход в Бухару верхом, по глубокому снегу, через замерзшую Сырдарью. В одетом по-киргизски, прекрасно усвоившем обычаи, привычки и язык киргизов человеке никто не признавал европейца и христианина, даже фанатичные бухарцы; более того, красивые темные глаза, черная борода, обстриженная макушка и смуглое лицо делали его похожим на азиата и мусульманина»[168].

Если это был «первый раз», выходит, должен был быть и во второй. К тому же из сказанного следует, что в Бухару Виткевич пробирался, замаскировавшись, как лазутчик. Вряд ли речь могла идти о поездке 1835–1836 годов, когда он не скрывал свою «российскую принадлежность» и за киргиза себя не выдавал.

Вообще-то, способность к мимикрии была немаловажной, ведь чужеземцев в Бухаре не жаловали. Им без колебаний рубили головы, чтобы пресечь поползновения внешних держав вторгнуться в ее пределы. Виткевич был прекрасно об этом осведомлен и, тем не менее, оказался на краю гибели. Его маскарад был безупречным, местные жители едва ли могли распознать в нем незваного пришельца. Опасность пришла с другой стороны. Этот эпизод запечатлен в записках Песляка:

«В это время быстрой служебной карьеры Виткевич сделал путешествие верхом через Усть-Урт[169] в Хиву, а оттуда в Бухарию, где его узнал беглый русский рядовой, служивший у хана поваром, и выдал его. Обреченный на смерть, он спасся от предстоявших ему мучений и смерти только благодаря чудесному случаю и ловкости преданного бухарца Шепулата, помогшего ему, спасаясь бегством.

Туманы и чрезвычайно подвижные пески способствовали к скрытию следов побега. Преодолев необыкновенные трудности в пути и оставив в одном месте уже бесполезных при дальнейшем бегстве лошадей с подрезанными жилами у задних ног, вместе с платьем, оружием, деньгами и вещами, и просидев сутки в кустарниках саксаула, занесенных песком, он в самом жалком положении добрался до Оренбурга и составил возможно вернейшую карту пути по необозримым кайсак-киргизским, хивинским и бухарским степям»[170].

К сожалению, остаются неизвестными многие детали этой авантюрной вылазки. Кто такой «преданный бухарец Шепулат», каким образом свел с ним знакомство Виткевич, чем сумел расположить к себе? Был Ян брошен в темницу, и если да, то как именно совершил побег?

Рассказ Песляка говорит о том, что отваги и ловкости молодому поляку было не занимать. Правда, автор записок не совсем точен. Это относится, прежде всего, к утверждению, что составленная Виткевичем карта «была представлена императору Николаю Павловичу», вследствие чего юного офицера вызвали в Петербург, где он удостоился личного объяснения с государем[171]. Карту, о которой шла речь, Виткевич составил существенно позже, по результатам своей второй поездки в Бухару. Ну, а аудиенция у Николая I – вымысел чистой воды.

Вне зависимости от того, имел место первый бухарский рейд или нет, к середине 1830-х годов Виткевич приобрел немалый опыт оперативных действий в Степи, что повысило его престиж в глазах Перовского, овеяло славой лихого парня, даже искателя приключений, способного выпутаться из любой передряги. Только вот полной политической реабилитации и прощения петербургских верхов пока было не видать.

Показательна реакция столичного начальства на предложение губернатора направить Виткевича – теперь уже не разведчиком, а официальным представителем – в Бухару в 1833 году, для обсуждения торговых вопросов и сбора информации. Соответствующая просьба поступила на имя главы российского внешнеполитического ведомства, вице-канцлера Карла Васильевича Нессельроде. Перовский расписал достоинства своего протеже: свободно владеет местными языками, прекрасно зарекомендовал себя в ходе выполнения поручений в Степи, молод, здоров, вынослив и, без сомнения, успешно посетит Бухарин).

Ходатайство оренбургского губернатора, рассматривавшееся не только в Министерстве иностранных дел, но и на самом высоком уровне, встретило отказ. Ответ передали через военного министра Чернышева: «Его Величество хотя и изволил признать прежние поступки его (Виткевича), за которые он назначен на службу в Оренбургский Отдельный корпус, следствием его тогдашней молодости, но, находя неудобным вверять столь важное поручение подобному лицу, высочайше предоставляет Вам, милостивый государь, избрать для отправки в Бухарин) другого опытнейшего и благонадежного чиновника»[172].

Никаких возражений со стороны Перовского не последовало, да и немудрено. Как раз в это время Виткевича обвинили в участии в «польском заговоре» и взяли под стражу. Какая уж тут Бухара…

Губернатору ничего иного не оставалось, кроме как отрядить туда человека с незапятнанной репутацией. Справедливости ради отметим, что новый кандидат не уступал Виткевичу в знании восточной культуры и языков и, хотя не был военным офицером и дерзким разведчиком, отличался умом и находчивостью. Это был старший преподаватель арабского и персидского языков Оренбургского Неплюевского военного училища, уроженец Сардинского королевства Петр Иванович Демезон (Де-Мезон), которого также привечал Перовский.

Демезон выехал в Бухару под видом татарского муллы Мирзы Джафара в ноябре 1833 года и вернулся в Оренбург в июне 1835 года. Эта длительная поездка оказалась результативной. Петр Иванович составил подробнейший отчет о Бухарском ханстве, проживавшем там населении, экономике, культурных традициях, особенностях различных районов. Легендирование в качестве муллы существенно облегчило ему сбор информации и контакты с местными жителями, включая представителей властей. Но к первому министру (кушбеги) Хаким-бею он явился официально, как посланец оренбургского генерал-губернатора, и, сумев преодолеть недоверие, наладил контакт с этим сановником.

Это не означало, что бухарская феодальная верхушка внезапно прониклась дружескими симпатиями к России – неприязнь по-прежнему доминировала, но открыто не проявлялась. В отличие от хивинцев бухарцы были более осторожны и извлекали выгоду из торговли с северным соседом. «Бухарцы, хотя и питают в глубине не меньшую, чем хивинцы неприязнь к России, – писал Демезон, – пытаются все же в своих интересах скрыть ее, чтобы это не отразилось на отношениях наших правительств, сохраняющих, по крайней мере, внешне, дружественный характер»[173].

То, что в публикациях отчет Демезона традиционно объединяют с последующим отчетом Виткевича, логично. Оба молодых человека (они были практически одногодками, Демезон родился в 1807 году), одержимых страстью к изучению Востока и выступавших в роли имперских агентов, во многом походили друг на друга. Но впоследствии пути их разошлись. Демезон прожил долгую и спокойную жизнь ученого-востоковеда, профессора и государственного чиновника.

В 1835 году Гене снова предложил направить Виткевича в Бухару. Перовский поддержал, но при этом подстраховался, памятуя негативную реакцию верхов на делегирование Виткевичу официальных полномочий. Формально его в Бухару не посылали, ограничив поручение рутинной разведывательной миссией в Степи и освобождением из плена казака Степанова с женой (разбойники похитили их во время покоса). Это признавал в своем отчете сам Виткевич, который не случайно начал его с пространного объяснения (скорее, оправдания) своего посещения Бухары, состоявшегося в 1835–1836 годах.

«Цель и предмет отправления моего в Степь, – писал он, – состояла собственно в том, чтобы вникнуть в положение и отношение дел, отдаленных от Линии родов киргизских, действовать внушениями на умы и дух ордынцев, доставить возможно верные и подробные сведения по делам этим, проведать о влиянии бухарцев, хивинцев и англичан и, наконец, стараться о выручке захваченного в прошлом году в плен казака Степанова с женою».

Далее он настойчиво подчеркивал, что в Бухару он, дескать, вовсе не собирался и туда его вынудили направиться сезонные и климатические условия – суровая зима, а также небезопасная обстановка по ходу следования торгового каравана, с которым он путешествовал:

«Таким образом, назначение мое ограничивалось пределами степи, но обстоятельства принудили меня проникнуть далее и побывать даже в самой Бухаре. Строгая зима и глубокие снега были тому причиною, что в течение зимы не было возможности предпринять обратный путь; аулы, расположившиеся уже на зимовку, начинают подвигаться на Север не прежде весны; трудный и дальний путь, холода, недостаток порядочной пищи расстроили здоровье мое, и мне необходимо было собраться с новыми силами, чтобы совершить обратный путь; и наконец, ташкентцы и хивинцы, которые теперь во взаимной вражде, разъезжали большими шайками по всему пространству по ту сторону Сыра[174], и если бы я им попался, то, без сомнения, не миновал бы смерти или рабства; все это и заставило меня продолжать путь с тем же караваном, с которым я вышел, до Бухары, а оттуда выехать в такую пору, когда уже мог надеяться примкнуть к аулам, прикочевывающим на лето к нашим пределам»[175].

Все эти многословные объяснения недостаточно убедительны. Неужели Виткевич, пустившийся в путь в ноябрьские холода, не был осведомлен о скором наступлении зимы? Или о шайках, промышлявших на большой дороге? Все это не было секретом ни для Генса, ни для Перовского. Ясно, что Виткевич действовал с одобрения губернатора и главы Пограничной комиссии, но это была негласная, тайная договоренность.

При всех симпатиях к нему и понимании того, что он прекрасно справится с возложенным на него поручением, Перовский не забывал о том, что высшее начальство полностью не простило поляка и считало его недостаточно благонадежным. Да и сам правитель Оренбуржья, возможно, в глубине души не исключал возникновения какой-то чрезвычайной ситуации, которая заставила бы Виткевича стать невозвращенцем. В общем, следовало обезопасить себя на случай возможных претензий.

Посещение Бухары было давней мечтой Виткевича, и он был счастлив пуститься в это путешествие, сопряженное со смертельным риском. Тот факт, что Демезон вернулся оттуда целым и невредимым, еще ничего не доказывал. Немало других визитеров сложили там головы. Любой христианин в Бухаре воспринимался как потенциальный враг, и его судьба в конечном счете зависела от случая.

О том, что он может не вернуться, Виткевич говорил Зану. С другой стороны, его угнетало затянувшееся пребывание в Оренбурге (увещевания Ходкевича – в пользу бедных), он начинал жаловаться на скуку и тосковать по настоящему делу. Непродолжительных вылазок в Степь было уже недостаточно. Бухарская экспедиция – это нечто новое…

Один из слуг Яна по прозвищу Макбет (у хозяина имелось чувство юмора) струсил и отказался сопровождать Виткевича. Провожая его, плакал навзрыд, опасаясь, что больше не увидит. Остальные оказались смелее. Кроме самого Яна, его маленький отряд состоял из пяти киргизов. Им выдали восемь верблюдов и двух лошадей. На дорожные расходы Пограничная комиссия выделила 3 тысячи рублей[176].

Отчет Виткевича содержит массу сведений о жизни и поведении кочевых племен, их культуре, традициях, взаимных счетах и распрях, о набегах и грабежах, которыми они промышляли. При этом Виткевич сетовал по поводу того, что Россия не пользуется в Степи достаточным влиянием и не может положить конец царившим там вольнице и разбойничьему беспределу, обеспечить нормальные условия для торговли и экономического развития.

«Ныне власть и влияние нашего управления простирается почти не далее пограничной черты Урала и не внушает ни кайсакам, ни областям Средней Азии особенного уважения и страха, который необходим для повиновения. На любовь и привязанность нравственную, добровольную, основанную на убеждении и рассуждении, на такую привязанность ни считать, ни полагаться нельзя. Снисходительное и миролюбивое правительство наше доселе тщетно надеялось достигнуть этим путем повиновения и спокойствия в Орде Зауральской. Неоднократно случалось мне слышать в ответ от кайсаков, которых хотел я устрашить угрозами и заставить отречься от воровского промысла своего: что русские нам сделают? Не в первый раз слышим мы эти угрозы, не в первый раз грабим их, и поколе Аллах милостив – все сходит с рук. Хивинцы – дело иное, тех не тронь»[177].

В этих строках – явный намек на то, что России пора показать силу, призвав к порядку кочевников и не только их. Особенно неприязненно Виткевич высказывался по поводу действий хивинцев («неслыханные притеснения и злоупотребления»), занимавшихся бесконтрольными поборами с торговых людей, совершавших нападения на кишлаки и города, терроризировавших племена и народы. Ему, конечно, было известно о том, что Перовский рассматривал возможность военного похода на Хиву (состоялся в 1839–1840 году, кстати, с участием Песляка, отметившего, что в этом походе пригодилась карта, составленная Виткевичем по итогам его путешествия в Бухару), и он предполагал, что разгромить хивинцев будет не так сложно. «Стены хивинских городов весьма плохи и не могут выдержать никакого сопротивления». Наблюдения Виткевича, по его убеждению, подтверждали «справедливое и неоспоримое мнение, что хивинцы кичатся только на словах, в надежде на авось, но что в душе боятся нас и что одною только силою можно изменить образ их действий»[178].

В реальности хивинский поход оказался трудным испытанием и закончился для русских сущим кошмаром – они потерпели сокрушительное поражение, правда, в основном, из-за недостаточной подготовки и неблагоприятных климатических условий. Но к тому времени Виткевич был уже мертв, так что в определенном смысле ему повезло: он не стал свидетелем этой трагедии и ошибочности своих расчетов.

Ян не сомневался: на Хиву нужно идти, хотя бы на выручку русским пленным. Преимущественно это были мирные жители, которых похищали и продавали на невольничьих рынках. «С русскими пленными, попавшими к ним или купленными ими у киргизов и татар, в Хиве обращаются с жестокостью, какую даже трудно себе представить»[179]. Немногим лучше была участь пленников в Бухаре, на что также обращал внимание автор отчета (вспомним, что одной из его целей было освобождение казака Степанова). Впрочем, это не было секретом и для других путешественников и разведчиков. Александр Бернс, не страдавший русофильством, не мог не заметить, что русские в Бухаре влачили «бедственную жизнь невольника» и ждали своего освобождения[180].

Отчет – документ официальный, что подразумевало обязательные имперские «реверансы». Виткевич с восхищением отзывался о силе и могуществе России, о которых «сами владельцы Средней Азии, по невежеству своему и глупости» не знают и «коснеют в черством и однообразном невежестве своем, не заботясь о будущем, не занимаясь прошедшим»[181]. Ну как не сделать из этого вывод, что России следует как можно скорее присоединить к себе новые территории, познакомить их с плодами современного просвещения и культуры?

Однако при всей конъюнктурное™ отдельных пассажей автор отчета, возможно, не так уж кривил душей. Имперский драйв все больше охватывал человека, еще не так давно боровшегося с самодержавием и имевшего все основания ненавидеть царский произвол.

Изучая нравы и обычаи кочевых обитателей степи, Виткевич не забывал о главной цели своего путешествия, ставшего переломным моментом в его жизни, прологом к миссии в Персии и Афганистане. Присоединившись к торговому каравану, он устремился в Бухару. Рассказ о пребывании в этом городе, переданный сочным, богатым языком Даля, воссоздает жизнь столицы ханства начала XIX века, позволяет лучше понять те задачи, которые ставила перед собой Россия в Средней и Центральной Азии.

Визит в Бухару в полной мере выявил присущие Виткевичу таланты разведчика и исследователя-востоковеда, он чувствовал себя в неизведанной и таинственной Азии непринужденно и естественно. Добавим: в отличие от многих других русских и европейских визитеров.

«Чтобы представить, что должен был чувствовать человек, отправляющийся из России в Бухарский эмират, необходимо мысленно перенестись в те далекие времена, проникнуться сознанием путешественника первой трети девятнадцатого столетия. Бухара… Малоизведанная и потому непонятная. Европейцам думалось, что само время здесь словно бы навсегда остановилось тысячу лет назад. И с тех пор ничего не изменилось: жизнь здесь подчинялась тем же древним законам и обычаям. Восток казался словно космосом, отгороженным от остального мира»[182]. Согласимся с такой оценкой российских исследователей.

А вот как сформулировал свое впечатление от посещения Бухары Мейендорф: «Мне представлялось, что я перенесен в другой мир»[183]. Ему вторил П. И. Демезон: «Поездку на Восток в начале второй трети прошлого столетия можно сравнить с полетом на малоизученную планету в наши дни»[184].

С купеческим караваном Виткевич пропутешествовал 54 дня. 9 ноября 1835 года выехал с ним из Орска и 2 января прибыл в столицу ханства, где провел 45 дней. Если в дороге Ян одевался в азиатское платье, то в Бухаре, в отличие от Демезона, с первых же дней своего там пребывания не таился и разъезжал по городу в казачьем мундире. Конечно, и маскировка Демезона была несколько условной: в конце концов, с кушбеги он встречался как русский эмиссар. Петр Иванович понимал, что расшифровать его несложно и скорее он не прятался, а просто не хотел «дразнить гусей», создавать себе лишние проблемы в общении с бухарцами. Ян поступил по-иному, руководствуясь своими соображениями.

М. А. Терентьев писал: «Прибыв в Бухару, Виткевич снял халат и ездил по городу в офицерском мундире, отказавшись сидеть взаперти. Поэтому и сведения им доставленные были довольно обстоятельны»[185].

На самом деле – это еще вопрос, в какой степени отсутствие маскировки помогает в сборе разведывательной информации. Все зависит от конкретных обстоятельств. Но, с другой стороны, на этот раз Виткевич не планировал «играть в нелегала», рискуя разоблачением. Вряд ли он позабыл о том, как его опознали, когда он находился в Бухаре в предыдущий раз. Так стоила ли игра свеч?

«Я должен заметить здесь, – пояснял он, – что счел за лучшее не скрываться, а сказаться настоящим именем и званием своим. Я сделал это как по той причине, что мог бы легко быть узнан кем-нибудь, если бы сказался мусульманином и чужим именем, тем более, что бухарские купцы писали уже об отправлении моем из Оренбурга и из Хивы, – так и собственно потому, что мне казалось несколько унизительным для русских, а тем более для офицера, скрываться от бухарцев под чужим именем и что хотел сделать опыт, проложить и русским свободный путь в ханство это, доселе неприступное для всякого честного человека»[186].

Конечно, моральные соображения, имели место, но прагматический расчет тоже. Аналогично мыслил и поступал Александр Бернс, посетивший Бухару за несколько лет до Виткевича: «Если бы мы вздумали жить в Бухаре скрытно или разыгрывать какую-нибудь ложную роль, то, вероятно, чувства наши не были бы так покойны, и мы подобно совам решились бы показываться только ночью»[187].

Впрочем, только приехав в Бухару, до официального визита к кушбеги, Бернс проявил осторожность и сменил свой наряд, хотя был одет не по-европейски, а по-афгански. Тем не менее, решил подстраховаться. «По прибытии в Бухару первая забота наша состояла в том, чтобы переменить одежду и во всем приноровиться к правилам, предписанным законами этой страны… Мы немедленно заменили свои чалмы некрасивыми овчинными шапками, а свои каммарбанды (пояса) грубым шнурком, или тесьмою; также сняли верхнее платье и чулки, что в священном городе Бухаре составляет внешнее различие между неверными и правоверными»[188].

Надо думать, что Виткевич мог поступить схожим образом. Вряд ли с купеческим караваном он путешествовал в казацком облачении и вероятнее всего, переоделся в него, когда скрывать цель своего приезда в Бухару уже не имело смысла.

Что еще побудило Виткевича отказаться от маскарада и шпионских игр? Он позиционировал себя как русского посланника (подтверждение тому, что «зеленый свет» заходу в Бухару дал Петровский), а это требовало открытости. И Демезона бухарские чиновники принимали нормально, но наверняка про себя усмехались, замечая его опасливость. На Востоке отвага и уверенность в себе порой ценятся больше, чем благоразумие и рассудительность.

И наконец, укажем на такую черту характера Виткевича, не в обиду ему будет сказано, как определенное позерство. Ему нравилось производить впечатление, даже немного эпатировать публику, неважно, русскую, бухарскую или афганскую. В каких-то случаях он смущал азиатов казацким мундиром, а в каких-то – эффектно появлялся среди своих в восточном облачении. Об этом еще будет сказано.

Теперь – по существу его бухарской миссии. Приоритетным было установить контакт с первым министром, и этого оренбургский посланец добился. Он регулярно общался с кушбеги, вел переговоры и убеждал этого фактического владетеля Бухары в необходимости дружбы и сотрудничества с Россией.

Хаким-бей хитрил: не отказывался от развития связей, но в то же время намекал, что Бухара, якобы, в этом не особенно заинтересована. К месту и не к месту упоминал об англичанах, также пытавшихся утвердиться в Средней Азии, в частности, о капитане Бернсе. «…Он повторял несколько раз урок, который затвердил, как сам признавался, от бывшего недавно в Бухаре англичанина Бёрнса: что англичане на море, а русские на суше – сильнейшие государства в Европе»[189].

С этим трудно было не согласиться, но при этом собеседники отдавали себе отчет в том, что Россия и Великобритания начинают борьбу за Среднюю и Центральную Азию. Пройдет несколько лет и Виткевич и Бернс встретятся в Афганистане, где сойдутся в политическом поединке. Ну, а кушбеги и хан Бухарский, подобно другим владыкам среднеазиатских государств (на сегодняшний день этот «беспроигрышный» подход не изменился) по-прежнему будут лавировать между англичанами и русскими, стараясь что-то выгадать от этой конфронтации и сохранить свою самостоятельность, играя на противоречиях между геополитическими гигантами.

«…Кушбеги, – докладывал Виткевич, – стращал меня, что бухарцы не станут ходить в Россию, а будут торговать с англичанами, указывая при этом на Бернса, который делал на этот счет разные предложения». Внимательно наблюдая за реакцией посланца, первый министр с удовольствием рассказывал о планах агента Ост-Индской компании основать в Бухаре английскую факторию. Бернс «доказывал при этом бескорыстие англичан, пользу от этого заведения для бухарцев, убеждая кушбеги в физической невозможности для англичан завоевать Бухару и указывая на опасных соседей, на русских, от коих могут они только быть безопасны, заключив союз с англичанами»[190].

У Виткевича были свои аргументы. Он «отвечал наотрез, что это пустое, что англичане ни под каким видом не могут доставлять бухарцам из Индии железо, медь, чугун в деле, юфть и другие товары, что бухарцы и того менее могут брать товары эти у англичан, потому что отдавать им взамен нечего; хлопчатую бумагу, сушеные плоды и другие произведения земли своей они, бухарцы, за Гиндукуш не повезут и сбывать им произведений этих кроме России некуда»[191].

Уже не для кушбеги, а для своего начальства, для Перовского, Виткевич изложил план российской экономической экспансии:

«Англичане заменить и вознаградить бухарцам торговли с Россией не могут, эта вещь несбыточная, как я уже упомянул выше, по двум причинам: во-первых, англичане железа, меди, чугуна, юфти и других русских товаров доставлять бухарцам не в состоянии уже по отдаленности и трудности пути; во-вторых, им брать взамен своих товаров нечего; звонкой монеты в Бухаре нет; золото все идет из России, серебро из Кашгара, за русские же товары, и произведения Бухары все в излишестве находятся во владении англичан. Мы, напротив, легко могли бы распространить круг торговли своей до самого Мультана[192] и вытеснить английских промышленников из целой Средней Азии. Наш путь ближе, наши произведения и товары в большем ходу и славе, и мы можем вывозить из Средней Азии много предметов, между коими бумага всегда займет первое место…»[193].

Ян подчеркивал: «товары наши во всей Средней Азии, до самой Индии, ценятся выше английских; довольно странно, что английские ткани, заготовляемые для Азии, так дурны, что не могут выдержать ни даже самого поверхностного сравнения с русскими. Все ситцы их и другие бумажные ткани жидки, редки, до невероятности, и только полощены и подклеены; в холодной воде краска сходит и остается тряпка». Виткевич сам поначалу не верил этому, «но убедился наконец собственными глазами, будучи в Бухаре, куда также завезены уже товары англичанами, хотя сбыт их плохой, потому что товары плохи». Но если Россия будет бездействовать, «то и эти плохие ткани должны наконец занять место наших, и торговля наша упадет еще более»[194].

Афганец

Из размышлений Виткевича явствует, что смотрел он дальше бухарского пятачка и был неплохо информирован о том, что происходило на других рубежах начинавшейся Большой игры. Особенное значение им придавалось Афганистану, точнее, афганским ханствам, ведь Афганистан не был единым государством. В отчете уделялось внимание обстановке в Кабульском ханстве, одном из самых влиятельных и сильных в этой стране, и подчеркивалась желательность сотрудничества с ним России:

«…Ныне благоприятствует нам еще одно вовсе неожиданное и не многим известное обстоятельство. Дост Мухаммед-хан, владелец Кабулистана, ищет покровительства России и готов сделать в пользу нашу все, что от него потребуют…»[195].

Афганский сюжет в отчете возник не случайно, не только потому, что автор широко мыслил и не ограничивал свой кругозор одной Степью и Средней Азией. В Бухаре он встретил посланника кабульского правителя, который направлялся в Россию с его письмом, адресованным государю императору. Этот документ содержал предложение о союзе и совместном противодействии английской экспансии. Звали посланника Мир Гуссейн Али, или Хуссейн Али, как его порой именовали в российский официальной переписке.

В ту пору немало самозванцев объявляли себя послами или посланниками великих государей с тем, чтобы поживиться за чужой счет, и, конечно, у Виткевича могли зародиться определенные сомнения. Однако они рассеялись после того, как он вспомнил, что уже видел Гуссейна – в 1831 году, в свите афганского принца Шах-Заде Фарука, путешествовавшего по Средней Азии. Афганцы заплутали в степи и ненароком завернули на территорию Оренбургского края, где натолкнулись на казачий разъезд под командованием Виткевича. О том, что Гуссейн Али – не проходимец, а знатный вельможа, свидетельствовало и упомянутое официальное письмо кабульского правителя русскому царю.

Между тем, «ненастоящий» Гуссейн и вправду существовал. Некий мошенник, прознав о намерении Дост Мухаммед-хана, попытался первым добраться до Петербурга – через Кавказ, но в Тифлисе его задержали русские военные власти.

Трудно сказать, сам Ян предложил афганцу сопровождать его в Оренбург или ответил согласием на просьбу Гуссейна. В любом случае он брал на себя немалую ответственность: раз помогает миссии посланника, значит, считает ее полезной и важной. Виткевич рассчитывал на одобрение Перовского – губернатор должен был понять, что в создавшейся ситуации нужно со всем вниманием отнестись к просьбе Кабула о союзе.

Афганистан, несмотря на географическую удаленность от центров Российской империи, вызывал у русских интерес еще в XV–XVII веках. В петровское время начался систематический сбор сведений об этой стране и ее жителях[196]. Афганистан посещали русские купцы, путешественники-исследователи и даже официальные представители, уполномоченные вести переговоры об установлении дипломатических связей[197]. Однако только с начала XIX века афганский фактор приобретает практическое значение во внешней политике России, что было обусловлено энергичным продвижением империи в южном и юго-восточном направлении. О том, что это противоречило интересам Великобритании, нам уже известно.

В то время в британском парламенте высказывалась вполне здравая мысль: «Таким образом, территория Афганистана, о существовании которого еще пятьдесят лет назад мало кто подозревал и придавал этому значение, по всей вероятности, станет сценой, на которой развернутся великие события, и однажды в будущем там будут решаться судьбы Центральной Азии»[198].

Англичане стремились к установлению своего контроля, прямого или опосредованного, над Кабульским и Кандагарским ханствами, главными игроками на афганском поле, в чем виделся залог обеспечения безопасности Британской Индии. Как отмечал немецкий востоковед Карл-Фридрих Нейман, «в продолжении нескольких столетий все усилия их (британцев – авт.) были направлены к тому, чтобы основаться в Кабуле и Кандагаре», воспринимавшихся как врата Индостана. «Первое открывает вход от Турана[199], второе от Ирана. Если хорошо защищены эти врата, Индия безопасна от вторжения чужеземцев»[200].

Перовский и его единомышленники были осведомлены о том, что Дост Мухаммед-хан из рода Баракзаев – самый могущественный и самостоятельный из афганских ханов (в России их называли по-своему, князьями), объективно он мог стать для русских неплохим партнером. Образованный, рассудительный, этот правитель не ограничивал свои претензии сведением мелких счетов с другими феодальными правителями и ставил своей целью объединение Афганистана.

Приведем описание Дост Мухаммед-хана из книги Неймана «Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах»: «Дост Мухаммед-хан всегда считался достойнейшим и дальновиднейшим из всех братьев Баракси (Баракзаев – авт.). В самой наружности его есть нечто поражающее, внушающее уважение. В лице его, в огненных черных глазах просвечивает высокий ум; заботы прорыли ранние глубокие морщины на его высоком челе и убелили его волосы; находясь еще в летах мужества, Дост-Мухаммед кажется уже стариком; но эту старость забываешь при взгляде на его одушевленные черты, данные ему природой, на прекрасные манеры, приобретенные им самим, неизменные в счастье и несчастье»[201].

Чтобы выделиться из сонма прочих ханов (среди которых, кстати, были его родные и сводные братья) и подчеркнуть свое могущество, в 1834 году Дост Мухаммед объявил себя падишахом и эмиром. Если хан, в соответствии с условным табелем о рангах восточных властителей, являлся чем-то вроде воеводы, вождя племени или князя «средней руки», а шах представлял собой главу одного государства или княжества, то титул падишаха поднимал владыку еще на одну ступень, придавая региональный размах его деятельности и влиянию. Не менее значимым был титул эмира (Amir al-Mu’minin), предводителя правоверных.

Задача объединения Афганистана, пребывавшего тогда (как, собственно, практически на всех этапах своего развития) в состоянии раздробленности и ожесточенных усобиц, была очень непростой, хотя бы учитывая количество местных властителей, с которыми следовало договориться или сразиться не на жизнь, а на смерть. Сильнее всего эмир враждовал с представителем конкурентного рода Садозаев Шуджей-уль-Мульком, в 1809 году бежавшего из Афганистана и нашедшего убежище в Пенджабе, в королевстве сикхов, где господствовал магараджа Ранджит Сингх. Заслуживший гордое прозвище «Лев Лахора», он считался одним из ближайших союзников англичан, те отводили ему и Шудже важное место в своих планах покорения Афганистана.

В пробританский лагерь входили также и правитель Гератского княжества (граничившего с восточно-персидской провинцией Хорасан) Камран-хан, также принадлежавший к династии Садозаев, и его первый министр Яр-Мохаммед. Гератцы вели себя агрессивно, организовывали разбойничьи набеги на персидские и афганские города и веси, брали заложников, торговали пленными, призывая для этого к себе на службу туркмен-кочевников, известных своим диким нравом.

Туркменские племена, славившиеся своей воинственностью, разбойничали и бесчинствовали на больших дорогах и в этом отношении не уступали хивинцам. Они поставляли наемников для службы в армиях разных восточных княжествах и в первую очередь в Герате, граничившем с туркменскими землями. Это были закаленные и бесстрашные бойцы, внушавшие страх своим противникам. Небольшие афганские ханства (например, Каипское) в поисках зашиты от гератских посягательств обращались к шаху Персии, который стремился и свою страну оградить от набегов.

В этом ему были готовы помочь Кабулистан и Кандагарское ханство, где правили пять сводных братьев Дост Мухаммеда – Кохендиль-хан, Мехрдиль-хан, Пурдиль-хан, Шердиль-хан и Рахмдиль-хан. Первую скрипку играл Кохендиль, ревниво относившийся к своему кабульскому родственнику, но не желавший угождать британцам, не доверявший Шудже и Сингху и видевший в Камран-хане своего самого злейшего врага.

Борьба шла с переменным успехом. В 1832 году Шуджа-уль-Мульк отправился завоевывать Кандагар, но потерпел сокрушительное поражение. Зато весной 1835 года неудача постигла Дост Мухаммед-хана, когда он попытался вернуть Пешавар, которым годом раньше завладели сикхи. С тех пор вражда с Пенджабом во многом определяла политическую и военную стратегию Кабула, а возвращение Пешавара рассматривалось как приоритет.

Тот факт, что за спиной Сингха и Шуджи стояли англичане, делал их заклятым врагом Дост Мухаммед-хана и его союзников. Да и в массе афганского населения британский натиск вызывал отторжение – уж больно наглыми и бесцеремонными были эти завоеватели. Неудивительно, что с такими настроениями многие афганцы с симпатией относились к России, которая не стремилась к оккупации их страны и рассматривалась как потенциальный соперник Великобритании.

Не была преувеличением оценка М. Н. Муравьева: «В 1836 и 1837 годах, когда афганцы чувствовали приближение к ним англичан и предвидели бедствия, ожидавшие их от мнимого покровительства англичан, они обратились к России с мольбою об оказании им хотя бы только нравственного покровительства. В ненависти их к англичанам они писали, что “покровительство Англии тяготит над ними, как огненный меч над главою лица, присужденного к смерти”»[202].

В принципе Дост Мухаммед-хан мог примириться с англичанами, убеди или заставь они Сингха отдать ему Пешавар, но шансы на это были невелики, поэтому эмир, теоретически допуская такую возможность, прорабатывал и другие варианты. Одним из них являлось сближение с Россией, чьи позиции укреплялись как в Средней Азии, так и в Персии. Если бы персы при поддержке русских изгнали из Герата Садозаев, это существенно ослабило британцев и их подопечных, и акции Дост Мухаммеда поползли бы вверх.

Нельзя исключать, что в беседах с Гуссейном Али Виткевич обсуждал эти актуальные политические вопросы и афганский посланник продемонстрировал ему письмо кабульского эмира. Датированное октябрем 1835 года, оно было написано на персидском языке, или фарси («фарсидском», как говорили в России), который на Среднем Востоке и в Центральной Азии использовался в официальной и дипломатической переписке, подобно французскому языку в Европе. Эмир предлагал царю в связи с тем, что «против нас объявлены вражда и несогласие», утвердить между двумя державами «стезю дружества» и предпринять совместные военные действия против Шуджи уль-Мулька, который «соединился с англичанами». Дост Мухаммед-хан подчеркивал, что афганцы готовы внести весомый вклад в формирование объединенного армейского корпуса, предоставив 20 полков, 30 тысяч конницы и 6о пушек[203].

Какие мысли могли прийти в голову Виткевичу? О том, что ничего не бывает случайного в этом мире, нужно лишь правильно использовать каждый случай, прислушиваясь к голосу провидения. Возможно, он догадывался, что судьба дарит ему еще один шанс добиться жизненного успеха, реализовать себя и послужить своему государству, которым для него становилась Российская империя.

Он многим был обязан своему упорству, стремлению к знаниям, самообразованию, иначе влачил бы жалкое существование в солдатах или в прапорщиках до конца дней своих. Ну, повоевал бы в Средней Азии, как Песляк, заработал право на обеспеченную старость. Но судьба подсказывала, что он может стать чем-то большим. Была какая-то высшая логика, особая закономерность в том, что она выводила Виткевича на встречи с людьми, круто менявшими его жизнь. Гумбольдт, Сухтелен, Перовский… И вот теперь – Гуссейн Али. Надо же было правдами и неправдами добиваться поездки в Бухару, чтобы нос к носу столкнуться с афганским посланником! Не намек ли свыше, что ему предстоит принять участие в Большой игре, причем не на относительно спокойном бухарском участке, а на передовой линии, где вот-вот готовились схлестнуться великие державы и их вассалы, где пахло порохом и обильно лилась кровь.

Возможно, интуиция подсказывала Виткевичу, что с Афганистаном будут связаны значительные события в его жизни, ну, а чем все закончится… Да какая в сущности разница! На долю молодого человека уже выпало столько испытаний, сопряженных со смертельным риском, что осторожничать было попросту смешно. И вообще, для начала следовало вырваться из Бухары, не сложить там головы. Это была еще та задачка.

Отношение восточной деспотии (а бухарское ханство относилось к этой категории) к чужеземцам хорошо иллюстрирует давняя истина: «Вход – рубль, выход – два». На возвращение давали добро со скрипом – вдруг Виткевич примется рассказывать там, у себя, всякие гадости о местных порядках или, что несравненно хуже, поделится со своими правителями какими-то тайнами, которые выведал в Бухаре, и это ослабит ее обороноспособность. Поэтому, отпуская гостя, следовало быть уверенным в том, что он не обратит собранную им информацию во вред принимавшей его стороне. У кушбеги такой уверенности не было.

Он вспылил из-за того, что Виткевич спокойно отреагировал на его угрозу – вот, мол, возьмет Бухара, прекратит торговать с Россией и сделает ставку на Англию. Ян дерзко ответил, что англичане не станут покупать бухарский хлопок и сушеные фрукты, так как этого добра в Индии у них самих достаточно, а больше Бухаре продавать нечего. Зато бухарцы лишатся русского железа, меди, других изделий промышленности, чего англичане им поставлять не будут. После такой отповеди первый министр пришел в ярость и попытался запретить отъезд Виткевича, когда тот уже собирался в дорогу. Но Хаким-бей столкнулся с твердостью и мужеством гостя.

Описывая дальнейшее, Виткевич мог кое-что приукрасить, но в главном, думается, не погрешил против истины. Храбрости и дерзости ему было не занимать, и он вполне мог повести себя именно так, как продиктовал своему «летописцу» Далю. Одевшись по-походному, приказал приготовить лошадей, затем явился к первому министру и самым решительным образом потребовал не чинить ему препятствий.

«…Я объявляю вам еще раз, решительно, что я не останусь, хоть умру, и что каждому, кто вздумает задержать меня дорогою или хотя спросить, куда еду, ибо я уже объявлял это вам и сотне других, которые непрестанно о том мне докучали, итак каждому, кто меня затронет на пути, у меня ответ готов вот какой». С этими словами Виткевич откинул полу халата и указал на пистолеты у себя за поясом[204].

«У азиатцев считается невежливым и даже обидным прийти к высшему в вооружении. Кушбеги опешил и спросил наконец: как я мог прийти к нему с пистолетами? Я отвечал, что их обычаев не знаю, а что у нас, напротив, следует прийти к высшему в полной форме, в вооружении и что это походная форма моя». Последовал жесткий разговор, в ходе которого Виткевич ясно дал понять: он возмущен попытками задержать его, и станет прорываться даже силой («у меня будет пуля отвечать всякому, кто заденет меня на пути хотя одним словом»)[205].

Тем же вечером он, Гуссейн Али и казак Степанов (которого удалось найти и освободить, увы, одного, жену вместе с младенцем, рожденным в плену, продали рабство в Хиву) покинули Бухару. В отчете Виткевича подробно описаны все ухищрения, на которые они пустились, чтобы скрытно выехать из города и уйти от погони.

Возвращение домой заняло восемь дней и ночей, путники настрадались от голода и холода (в феврале морозы стояли лютые), однако в остальном им повезло. Удалось не только уйти от бухарцев, но и избежать встреч с шайками грабителей, промышлявших на караванных путях. 18 апреля 1836 года Виткевич и его спутники прибыли Орск.

Перовский принимает решение

Результаты Бухарского рейда Виткевича окончательно убедили губернатора в том, что он не ошибся в своем любимце. Тот выполнил задание выверенно и четко: разъяснил правителю соседнего государства интересы России, ее твердое намерение расширять свое влияние в регионе, собрал ценные сведения. Но, пожалуй, самым главным, по мнению Василия Алексеевича, стала встреча с Гуссейном Али и содействие его приезду в Оренбург. Перовский не сомневался, что при всей важности среднеазиатских ханств нельзя забывать об Афганистане, куда вот-вот переместится эпицентр Большой игры.

Эта страна находилась на значительном удалении от оренбургской линии, о сколько-нибудь существенном товарообмене с Афганистаном ни в Оренбурге, ни в Петербурге не помышляли. Однако по мере обострения противоборства с Великобританией за право господствовать в регионе приходило осознание его стратегической значимости.

Русских тревожило то, что англичане вели подготовку к рывку на афганские просторы, и как шаг в этом направлении расценивали путешествие Александра Бернса. Англичане, со своей стороны, беспокоились о безопасности своих владений в Индии, ведь через Афганистан открывались самые короткие и удобные пути для российского продвижения в южном направлении (на Герат и Пешавар). Также допускалось что, воспользовавшись своим влиянием в Персии, Россия могла проникнуть в Афганистан с запада. Таким образом, борьба за Персию и за Афганистан становилась составной частью одной и той же задачи.

Нужно сказать, что российское руководство никогда всерьез не готовилось к захвату территорий в Британской Индии (не считая индийского похода, задуманного Павлом I в состоянии привычной для него экзальтации), но особо не старалось развеивать страхи англичан по этому поводу. Пусть поволнуются, им полезно. М. Н. Муравьев сформулировал позицию Петербурга довольно точно: «В настоящее время нам не предстоит покорение Индии и удержание оной за собою, при владычестве Англии над морями, предположение это есть химера, не подлежащая исполнению. Но иное дело потрясение владычества англичан в Индии»[206].

Одним из источников этого «потрясения» могло и должно было стать российское вторжение в Афганистан – не военное, но политическое и желательно экономическое. Гипотетически такая возможность существовала, и ее всерьез рассматривали как русские, так и англичане. «Если только царь Русский повелит исполнить дело, – писал М. Н. Муравьев, – то русский штык и русские червонцы с успехом опрокинут английские войска и действия английских гиней. Англичане сами указали нам путь к действиям против Индии. Не с моря, не бомбардированием Бомбея, Мадраса, высадкою в Бенгалии страшен им неприятель; им страшен враг, который укрепится в пограничных с Индией державах…»[207]. Таким врагом вполне мог стать Дост Мухаммед-хан, конечно, в случае, если Великобритания не приблизит его к себе тем или иным способом.

Александр Бернс, который в середине 1830-х годов, являлся, пожалуй, самым дальновидным британским экспертом по Афганистану, чувствовал, что Лондон, помогая Шудже и Сингху, ставит не на тех «лошадок». Опора на Дост Мухаммед-хана, возглавлявшего самое крупное и сильное афганское государство, позволила бы укрепить позиции англичан без применения силы, в то время как смычка с сикхами и представителями рода Садозаев неизбежно означала кровопролитную войну.

На Бернса, дважды встречавшегося с Дост Мухаммед-ханом в 1832 году, кабульский эмир произвел впечатление своим здравым смыслом, несомненными способностями государственного деятеля, а также тем, что он пользовался доверием и уважением большинства афганских жителей. Это было не только личное мнение Бернса, многие наблюдатели и исследователи Востока отмечали успешные усилия Дост Мухаммеда по установлению в Кабулистане «закона и порядка», что способствовало экономическому процветанию и росту населения. «Все классы народа прославляли его, земледелец был защищен от насилия и произвола, горожанин безопасно пользовался своим владением и прибытком; строго смотрелось за весами и мерами; торговец был доволен обходительностью чиновников и умеренностью пошлин, не превышавших двух с половиной процентов на сто; воин чувствовал себя счастливым, получая исправно жалованье, что очень редко в азиатских государствах»[208].

Бернс и Дост Мухаммед подолгу беседовали об отношениях Кабула с другими афганскими княжествами и среднеазиатскими правителями, о положении в регионе. Эмир делился своими планами о восстановлении афганской монархии, разрешении конфликтов между ним и его братьями. Выяснял, не согласятся ли англичане поддержать его в этих усилиях, осуществление которых, прежде всего, подразумевало победу над Ранджит Сингхом. «…Он вел рассказ о политических делах своего государства и о несчастной вражде, существовавшей между ним и его братьями. Он питал надежду восстановить афганскую монархию, выражал непримиримую ненависть к Ранджит Сингху и, по-видимому, желал знать: примут ли его англичане в союзники для искоренения магараджи. Я отвечал, что Ранджит Сингх нам друг. Тогда он обещал поручить мне начальство над своим войском, если я соглашусь служить ему, и потом несколько раз повторял: “двенадцать тысяч конницы при двадцати орудиях будут находиться в твоем распоряжении”»[209].

Бернс не скрывал, что пенджабский владыка – друг и союзник Великобритании[210], однако, по возвращении в Лондон попытался убедить британское правительство и руководство Ост-Индской компании, что слепо полагаться на Льва Лахора нецелесообразно, приводил аргументы в пользу союза с кабульским правителем. После своего путешествия Бернс пользовался немалым авторитетом в британских правящих кругах, он получил чин капитан, а его книгу прилежно штудировали военные и политики. И, тем не менее, к нему не прислушались. В Лондоне по-прежнему делали ставку на Сингха и Шуджу-уль-Мулька, как партнеров привычных, изученных и до сих пор не подводивших англичан. Эти союзники были не особо самостоятельны (особенно Шуджа, не пользовавшийся в Афганистане большим авторитетом), зависимы от английской помощи, и управлять ими, конечно, было проще, чем Дост Мухаммедом.

В результате расклад не изменился. Шуджа и Лев Лахора не оставляли надежды на захват Кандагара, Кабула и всего Афганистана с помощью англичан, а Дост, трезво оценивая ситуацию, направил своих доверенных лиц с официальными письмами к персидскому шаху и русскому императору. В Тегеран снарядили Ибрагима Ходжу, в Петербург – Гуссейна Али.

Виткевич узнал, что Ибрагим тоже находился в Бухаре, а затем присоединился к торговому каравану, направлявшемуся в Мерв. Оттуда, через туркменские степи можно было добраться до Тегерана. Наикратчайший путь из Кабула в персидскую столицу лежал через Герат, но поскольку там властвовал Камран-хан, приходилось делать такой крюк.

Гуссейн умолчал о том, что они с Ибрагимом не были единственными посланниками Дост Мухаммед-хана. Еще двоих эмир отрядил к британскому дипломатическому агенту в Лодхиане Клоду Уэйду и генерал-губернатору Индии Уильяму Бентвику. Дост Мухаммед не питал иллюзий в отношении англичан и догадывался, что идея его замены на «брата Шуджу» принадлежала Уэйду. Однако, будучи трезвым прагматиком, во-первых, исходил из того, что в британском стане имеются свои противоречия (о чем, в частности, свидетельствовали его беседы с Бернсом, настроенным на конструктивное сотрудничество с Кабулом), а, во-вторых, стремился проводить, как сказали бы сегодня, многовекторную политику. Дипломатический зондаж ни к чему не обязывал и мог сослужить неплохую службу, вводя в заблуждение врагов, создавая у них впечатление о слабости афганцев, их неуверенности в своих силах. Понятно, что русским о попытке такого зондажа знать не следовало. Это могло заставить Петербург усомниться в оправданности поддержки Кабула и вообще, активного вмешательства в дела Центральной Азии в пику англичанам.

Выше уже отмечалось, что речь не могла идти о прямых военных акциях, как бы ни рассчитывал на это Дост Мухаммед-хан, но и в остальном российские верхи не были едины в своих подходах. Наряду с решительно настроенными англофобами, такими, как Перовский, многие высокопоставленные чиновники предпочитали лишний раз не «цапаться» с англичанами в Азии, опасаясь, что это повредит России на европейском направлении, рассматривавшемся как ключевое. Так, например, мыслил Нессельроде, возглавлявший российское дипломатическое ведомство сорок лет, с 1816 по 1856 год. Ему страстно хотелось сохранить международную систему, возникшую после Венского конгресса 1814–1815 годов, и определять мировое развитие посредством «международного концерта», то есть совместно с Великобританией и другими ведущими европейскими державами. Поэтому какие-то «гадости» англичанам приходилось прощать, хотя с каждым годом это становилось все сложнее.

Все это обусловливало двойственность российской политики. Сознание необходимости поставить заслон британской экспансии присутствовало, однако шаги, предпринимавшиеся в этом направлении, зачастую оказывались непоследовательными. Перовскому, конечно, было об этом известно, и в предложении Дост Мухаммед-хана он увидел своего рода козырную карту, которую можно было разыграть в интересах сторонников жесткой линии в отношении англичан.

Решение напрашивалось очевидное: как можно скорее препроводить посланца эмира в Петербург. Ясное дело, отправлять его одного не следовало, только в сопровождении. Кого выделить? Кого, как не Виткевича! Тем самым Василий Алексеевич убивал сразу двух зайцев. Предпринимал серьезный шаг в большой политике, а заодно содействовал окончательной реабилитации поляка, которому благоволил. Должны же были там, «наверху», по достоинству оценить его таланты. Губернатор принимал почти отеческое участие в судьбе молодого офицера и без всякой для себя корысти старался помочь ему сделать блистательную карьеру.

В Петербург

5 мая 1836 года Перовский обратился с письмом к Нессельроде, в котором, в частности, говорилось: «Сообщаем о прибытии в Оренбург с возвратившимся из киргизских степей прапорщиком Виткевичем одного афганца с грамотой к государю-императору и письмом к Оренбургскому военному губернатору от кабульского или афганского владельца Дост-Мохаммета». Указывалось, что миссия Гуссейна Али носит тайный характер, и цель ее состоит в том, чтобы «просить о помощи против властителя сикхов и англичан, принимающих сторону сверженной династии прежних афганских ханов». Оренбургский губернатор высказывал убежденность, что «настоящим случаем надлежит воспользоваться для приобретения влияния на области Средней Азии» и направить Гуссейна Али в Петербург для проведения переговоров с ним в Азиатском департаменте.[211]

Перовский настаивал на том, что Афганистан нельзя бросать на произвол судьбы, поскольку Дост Мухаммед-хан ведет неравную борьбу с британцами и их «приспешниками». «Ибо если Афганистан подпадет под власть сикхов, то дела наши в Средней Азии могут принять весьма невыгодный оборот», потому как «владычество Англии на Востоке угрожает распространением». Кроме того, будут сведены на нет все возможности развития торговых связей с Афганистаном. Если «водворятся в Афганистане сикхи, то земля опустошится и надежды наши на торговые отношения с этой страной исчезнут»[212].

Перовский намеренно сгущал краски и рисовал почти апокалиптическую картину, чтобы «достучаться» до министра и самого самодержца. Стоит промедлить, предрекал он, и вся Центральная Азия будет в руках у англичан, они доберутся «до самой Сахары», обрушат российскую торговлю и «подвинут против России» всех ее азиатских соседей, снабдив их «порохом, оружием и казною»[213].

Еще довод в пользу сближения с Афганистаном – открывавшиеся возможности для стратегической информационной разведки. «Они (то есть англичане – авт.) действуют против нас, пользуясь каждым случаем, чтобы вредить нам и торговле нашей, и поэтому было бы необходимо противодействовать им, платя той же монетою. Если бы правительство наше вошло в ближние связи с Азиатскими владельцами, содержало бы таких верных людей в сопредельных владениями англичан городах, то оно получало бы надежнейшие сведения о ходе дел и действиях англичан и могло бы своевременно брать свои меры»[214].

Если Россия откликнется на призыв Дост Мухаммед-хана, то этот восточный владыка, уверял губернатор, обязательно «станет добрым приятелем нашим и врагом англичан». При этом последним будет нанесен чувствительный урон, поскольку они не смогут «подчинить себе огромный и богатый Афганистан, который в торговых отношениях для них очень немаловажен»[215].

Перовский заявлял, что Кабул «усмирит хивинцев»[216], по его разумению, это должно было стать дополнительным и весомым аргументом, который должен был повлиять на решение правительства. Расчет был ясен: если геополитические рассуждения о необходимости противостоять Лондону не подействуют на Петербург, где расплодилось немало англофилов, то к «хивинскому аргументу» власть имущие должны обязательно прислушаться.

Кабульский правитель, указывал Перовский, рассчитывал на материальную поддержку – «войска у него довольно, но казна истощилась, и это есть настоящий предмет его посольства»[217]. Эмир занял два миллиона рупий у «кабульских персиян», заложил почти все свои драгоценности, отдал индийцам на откуп все таможенные сборы. Словом, держался из последних сил и мог стать легкой добычей англичан и сикхов. Такое положение дел, резюмировалось, «без сомнения для России невыгодно»[218].

Тем не менее, в отношении конкретных форм помощи Дост Мухаммед-хану, находившемуся «в опасных обстоятельствах», Василий Алексеевич высказывался осторожно, зная о нежелании Петербурга слишком уж портить отношения с Англией, а также расставаться с крупными денежными суммами. Поэтому губернатор писал, что лучше бы «отправить хану сукна и нанки[219] для его войска, что в глазах его будет иметь большую цену, нежели денежное пособие». Сверх того предлагалось послать в Кабул русских купцов и оружейников «под видом путешественников и промышленников»[220].

Понятно, что информация о поездке афганского посланника не должна была дойти до англичан, которые могли оперативно задействовать мощные политические рычаги для предотвращения российско-афганского сближения (что и произошло позднее). Не меньшую опасность, по мнению губернатора, представляли агенты Бухарского ханства: «бухарцы завистливыми глазами смотрят на все то, что может нас ознакомить со Средней Азией»[221].

Поэтому в Оренбурге тщательно продумали все детали передвижения Гуссейна Али. Он должен был ехать под видом «частного человека», приказчика, путешествующего «по торговым своим делам» под поручительство «известного торгового дома»[222]. Перовский договорился о предоставлении афганцу товаров для придания большей убедительности его купеческому облику.

Предупреждая неизбежные опасения столичных чиновников относительно обременительности визита афганского посланника, губернатор спешил сообщить, что Гуссейн Али человек «тихий, скромный» и явится в столицу «без всяких требований и притязаний». К тому же его визит будет полезным в любом случае, вне зависимости от того, чем завершатся переговоры и каков будет официальный вердикт. «Одаренный от природы умом и понятливостью», Гуссейн Али станет для Азиатского департамента Министерства иностранных дел ценным источником информации[223].

Губернатор не предвосхищал результаты переговоров в Петербурге, но по всему своему содержанию его письмо предполагало осуществление секретной операции, которая должна была продвинуть интересы России в Центральной Азии и способствовать вытеснению оттуда англичан. Эта операция должна была придать дополнительный импульс и карьере его протеже. Недаром письмо Нессельроде Перовский начал с упоминания о Виткевиче. И закончил рекомендацией отправить Гуссейна Али в столицу в сопровождении этого офицера[224].

Чтобы заранее снять возможные возражения относительно кандидатуры Яна (Перовский не забыл афронт, который получил несколькими годами ранее – отказ командировать Виткевича в Бухару), он всячески подчеркивал, что бывший бунтовщик совершенно преобразился. «В случае отправления Гуссейна Али в столицу я полагал бы придать ему… прапорщика Виткевича… Виткевич приехал сюда, будучи почти ребенком, за проступок, из Виленской гимназии; ныне по тринадцатилетнем пребывании своем в здешнем крае вполне загладил вину свою отличным поведением и примерным усердием, с коим исполняет все налагаемые на него поручения. Он прикомандирован уже несколько лет к Пограничной комиссии, знает хорошо татарский и персидский языки, может в столице надежно служить переводчиком при расспросах кабульского посланца и сверх этого может дать Азиатскому департаменту подробный отчет касательно всех отношений здешних со степью и с соседними областями Средней Азии»[225].

Как видим, отмечалась не только благонадежность Виткевича, но и его значимость как эксперта-востоковеда.

О письме Перовского было доложено Николаю I, самодержец ознакомился с ним и вернул в Министерство иностранных дел 23 мая[226]. В отношении приезда в столицу Гуссейна Али реакция государя была положительная, «высочайшее соизволение» было даровано. Соответствующая депеша из Министерства иностранных дел Оренбургскому губернатору за подписью директора Азиатского департамента Константина Константиновича Родофиникина ушла 25 мая.

Сотрудники департамента в сжатые сроки подготовили информационно-аналитическую записку по афганским делам. Во многом она повторяла и развивала выкладки Перовского. Они с Родофиникиным хорошо знали друг друга и были единомышленниками.

В записке развивалась мысль о необходимости поддержать Дост Мухаммед-хана «против англичан». Иначе они «подвинут против нас при удобном случае соседние к нам Азиатские земли, снабдят их порохом, оружием и деньгами, и этого только и не доставало, чтобы ничтожных противников наших превратить в опасных врагов»[227]. Нашла свое отражение и идея Перовского относительно сукна и нанки, которые «будут иметь в Афганистане тройную и четверную против здешнего цену»[228].

Подчеркивалось, что «непременная воля Его Величества» заключалась в том, чтобы приезд посла «оставался для всех тайною». Все имеющие к этому отношение распоряжения должны были производиться с крайней осторожностью, дабы «не дать ни малейшего повода к каким-либо толкам и постороннему любопытству»[229]. Перовский и Родофиникин исходили из того, что англичане везде имеют своих шпионов («не только в Кабуле, но и в Бухаре»[230]) и могли прослышать о миссии Гуссейна Али.

Британская разведывательная деятельность традиционно внушала опасения российским силовикам. В 1828 году, в представленном Николаю I «Кратком обзоре общественного мнения в 1828 году», подготовленном III Отделением, отмечалось: «…Англия ведет здесь систематический шпионаж, и ее происки направлены не только на то, чтобы своевременно добывать нужные сведения о политических планах нашего кабинета»[231]. Ну, а если эти планы, как в случае с приездом афганского посла, имели антибританскую направленность, то тем более следовало остерегаться вражеских агентов.

Вскоре после решения о приезде Гуссейна Али государь одобрил кандидатуру Виткевича в роли сопровождающего. По свидетельству Родофиникина, для этого понадобился «особый доклад». 1 июня директор департамента известил Перовского о том, что по вопросу Виткевича «также изъявлено Высочайшее соизволение»[232].

Губернатор получил это уведомление 14 июня и в тот же день написал ответ, в котором еще раз наилучшим образом отрекомендовал Виткевича и попросил оказать ему поддержку в столице. «Письмо это представит Вашему Превосходительству известный Вам прапорщик Виткевич. Чиновник этот смышлен и усерден, а сверх того смел, и готов поехать хоть в Индию, надеясь на счастие свое, сметливость и довольно порядочное знание татарского и персидского языков. Усовершенствование себя в последнем составляет одно из главных его желаний, и он надеется иметь этому случай в С. Петербурге. Осмеливаюсь всепокорнейше просить Ваше Превосходительство способствовать ему в этом»[233].

Обращает на себя внимание оперативность, с которой реагировали Перовский и Виткевич. Видно, они с нетерпением ждали «отмашки» из столицы и заранее подготовились, чтобы потом не терять ни часа, ни минуты. 14 июня пришло письмо Родофиникина, в тот же день Перовский отправил ответ, и 14-го же числа Ян покинул Оренбург.

Он предчувствовал, что уже не вернется в этот город, и поручил Виктору Ивашкевичу позаботиться об остававшемся у него там имуществе, о чем уведомил родных в Пошавше. Эльвира пометила в дневнике: получено письмо от Яна, в котором сообщалось, что всю свою библиотеку в несколько тысяч томов, дары бухарского эмира, драгоценности, седло, индийские шали и прочие предметы он оставляет у «товарища своей юности», и если ему не суждено будет вернуться домой, то пусть всем этим имуществом распорядится брат[234].

Позднее мы увидим, что это распоряжение не было выполнено.

Виткевича сопровождал слуга-киргиз Турганбай, которому для поездки выдали специальный Билет Оренбургской пограничной комиссии. В нем содержалось лаконичное описание внешности Турганбая: «Лет – 30, рост – средний, лицо – смирное, глаза – серые, нос – прямой, волосы – темные, борода – густая»[235]. Мы уделяем этому такое внимание, поскольку, возможно, именно этот киргиз отправился в Персию и Афганистан вместе со своим хозяином, потом вернулся с ним в столицу и был последним, кто видел Виткевича в ночь на 9 мая.

Яну велели дожидаться Гуссейна Али в Самаре. Тот пустился в путь днем позже, в сопровождении другого слуги, «одного башкирца, служащего письмоводителем у казацкого старшины». В путешествии этот «башкирец» выступал в роли «киргизского заводчика». Были предусмотрены мельчайшие детали. Передвигались Гуссейн и «башкирец», чтобы не привлекать внимания, на обыкновенной «перекладной телеге». Все было так устроено, чтобы «не дать ни малейшего повода к каким-либо толкам и постороннему любопытству» и чтобы «никто не подозревал о настоящей цели этой поездки»[236].

В Самаре, как и планировалось, Виткевич встретил афганца и оттуда они проделали путь до Петербурга. Въезжать в столицу было предписано с соблюдением крайней осторожности. 24 июня Родофиникин направил Виткевичу инструкцию: «По прибытии на станцию Ижору с афганцем Гуссейн Али имеете Вы распорядиться так, чтобы самим отправиться тремя или четырьмя часами ранее, дабы вам можно было несколькими часами ранее перед его прибытием явиться в Азиатский департамент Министерства иностранных дел, откуда уже понесется нарочный к заставе, имеющий принять там Гуссейна Али и везти куда следует. Само собой вам надобно будет при этом принять в расчет, чтобы выехать в город не ночью, а днем и всего лучше утром, до обеденного времени[237].

Указания были в точности исполнены. Путешественники скрытно въехали в столицу, где поселились отдельно. Виткевич – в гостинице «Париж», на углу Малой Морской улицы и Кирпичного переулка, в 9-м номере. Гостиницу содержал известный столичный ресторатор француз Луи, так что порой ее называли попросту «трактиром Луи». Гуссейн Али устроился на другом постоялом дворе под видом азиатского купца. Понятно, всё за казенный счет. О благополучном прибытии в столицу афганца и сопровождающего было доложено государю императору[238].

Однако после столь бодрого начала афганская миссия забуксовала. За месяц у Гуссейна Али состоялась лишь одна рабочая встреча в Министерстве иностранных дел (по выражению Родофиникина, «конференция»), в ходе которой он изложил задачи и цели своего визита, но не получил каких-либо определенных заверений и обещаний.

Логично было предположить, что афганского посланника отправят обратно в Кабул с ответом государя императора. Но каково содержание ответа? И кто выступит в роли сопровождающего? Ясно, что кандидатура Виткевича должна была рассматриваться одной из первых, однако твердой гарантии на этот счет никто дать не мог. Так что приходилось ждать, и ожидание затягивалось.

13 июля Родофиникин информировал Перовского: «Посланец афганский благополучно прибыл… представил свою грамоту, и теперь в ожидании дальнейших распоряжений продолжает сохранять свое инкогнито и живет один в трактире под видом азиатца, приехавшего по делам торговым и уже имеет от нас одну конференцию, но решительного ничего ему не объявлено»[239].

Минул июль, начался август… Неясность перспектив угнетала, и кроме как с Далем, поделиться своими переживаниями Виткевичу было не с кем. «Уже целый месяц, как я в Петербурге, – писал он 2 августа, – а ещё о возвращении ничего не слышно; через несколько дней я постоянно посещаю Азиатский Департамент, но доселе ни одного слова о деле не слышал. Так что каждый день приходится спросить себя, для чего я здесь?»[240].

Весточки, которыми обменивались друзья, являлись для Яна ощутимой моральной поддержкой. Он сравнивал себя с «путником в пустыне Аравийской, утомлённым жаждою и зноем», на которого письма из Оренбурга оказывают спасительное воздействие. «… Письмо Ваше сделало мне истиннейшее удовольствие, я жаждал известий из Оренбурга об наших делах в степи, хивинцах и житье-бытье тех, которые меня интересуют»[241].

Ян признавался, что его изводит неопределенность, но упоминал об этом иносказательно. «Одно меня заставляет несколько кручиниться. Это женитьба моя без ведома и согласия моего, но как подумаю поплотнее, то и видно, что как женили, так и разведут – по крайней мере я совершенно покоен и уверен, что не подал малейшего повода к мельчайшему из предлогов»[242].

Под женитьбой подразумевались не матримониальные узы (Виткевич никогда не вступал в брак), а поручение сопровождать и опекать Гуссейна Али. Но почему «без ведома и согласия»? Ведь все остальные факты и свидетельства говорят о том, что молодой офицер не чурался перемен, стремился к приключениям, и пребывание в столице, пусть, не лишенное недостатков, в целом воспринималось им как занимательное, полезное, могущее стать отправной точкой для нового витка карьеры. И потом, он же сам доставил посланца кабульского хана в Оренбург, никто не неволил. Еще в Бухаре легко можно было догадаться, что приезд Гуссейна Али будет иметь последствия, но Виткевич, тем не менее, помог афганцу. Наверняка не только по доброте душевной, а придя к выводу о полезности его миссии.

В Петербурге он нервничал из-за длительного ожидания и отсутствия четких перспектив, что вполне объяснимо, но какие могли быть поводы для настоящего волнения? Даже если бы афганский сюжет завершился ничем, то и в этом случае сопровождение Гуссейна Али было бы занесено в послужной список Виткевича как выполнение важного и секретного поручения и благотворно сказалось бы на его будущности.

Допустим, что общаясь с другом, Виткевич позволял себе слегка пококетничать. Мол, жил себе спокойно, не тужил, выезжал в Степь, гонялся за разбойниками, наведывался в Бухару, все привычно, как бы по-домашнему, а тут на тебе – отряжают в столицу, да еще с секретной миссией! Ну, как тут не побрюзжать, скрывая свои настоящие чувства и честолюбивые помыслы. Особенно в условиях, когда затормозилось принятие судьбоносного решения.

На настроении сказывалась и петербургская погода. «В продолжение месяца едва три или четыре ясных дня имели мы здесь, дожди и холода не хуже наших». Ян занемог, что подействовало на него удручающе. «Здоровье моё совершенно отказывается служить долее – какой-то Typhus жёлчный, так взвеличал его доктор, который меня лечит, и совершенное расстройство желудка продержали меня в постели около недели, а уже 10 дней как из комнаты ни на шаг не выпущают. Я не видел даже великолепного фейерверка, который давала вчера Гвардия в Красном Селе, и от которого Гуссейн помешался»[243].

Да, Гуссейн Али ожиданием не тяготился и на судьбу не жаловался. Это Виткевич сетовал на то, что «кроме первой аудиенции Гуссейна в Департаменте, о коей я донёс рапортом Его Превосходительству Василию Алексеевичу, его более никуда не требовали»[244]. А афганец не без удовольствия проводил время в столичном, европейском городе, полном соблазнов и развлечений. Это не Кабул, не Тегеран, когда он еще окажется в таком месте!

Однако его тоже донимали болезни, причем в большей степени, чем Виткевича. Петербургская погода действовала на южного человека губительно, его все чаще укладывали в постель и усиленно лечили. Но не одна погода была тому виной… Сохранился счет из английской аптеки Н. Бартельса на 113 рублей 93 копейки. Судя по перечню лекарств, доставленных «купцу Хуссейну Али», бедняга страдал не только от петербургского климата, но и от обжорства. Видать, кормили гостя на славу. Пришлось фармацевту выписывать более десятка разных микстур, слабительное, магнезию, примочки, касторовое масло, декокт (отвар из лекарственных растений) и прочие снадобья, которые применяют при желудочно-кишечных расстройствах[245].

А может, сказывалась общая слабость афганца, не отличавшегося богатырским здоровьем.

Его лечение, заметим a propos, оплачивал Азиатский департамент. Сохранился адресованный в Департамент рапорт «генерал-адъютанта Перовского поручика Виткевича» от и февраля 1837 года: «Сообразно с приказом Его Высокопревосходительства господина Директора сего Департамента имею честь препроводить при сем счет, поданный мной из Английской аптеки медикаментам, отпущенным по 26 декабря истекшего 1836 г., всепокорнейше прося о выдаче означенных в сим счете денег для уплаты по принадлежности»[246]. Это был пятый по счету рапорт Виткевича, и не исключено, что все пять были посвящены одному и тому же вопросу.

Забота о Гуссейне Али отчасти отвлекала от мыслей о причинах задержки с принятием решения в верхах и настраивала на философское отношение к сложившейся ситуации. В конце концов, государь дал согласие только на прибытие в столицу посла и сопровождающего. По логике вещей из этого следовало, что за первым шагом последует второй, но никто не обещал, что это произойдет сразу по приезде Гуссейна Али и Виткевича и произойдет вообще. Во-первых, государь отбыл на летний отдых до конца сентября; во-вторых, российская бюрократия не привыкла спешить; в-третьих, дело было деликатное и спешки не терпело.

Потому Ян, или как его теперь уже все почти всегда все называли – Иван Викторович, старался не мучить себя пустыми сомнениями, запасся терпением и использовал появившееся время для пополнения своих знаний об Афганистане и Центральной Азии. В Азиатском департаменте он стал своим человеком и подолгу беседовал с сотрудниками, вникая в нюансы обстановки в регионе и российской политики. Читал книги, имевшиеся в библиотеке департамента, рабочие материалы. Из письма к Далю: «Я познакомился поближе с Управляющим

Отделением Департамента, по которому проходят все наши дела, он имеет очень хорошие сведения об наших странах и большое влияние на дела, и его жаль, хорошо бы было, ежели бы можно, чаще встречать таких людей, я толковал с ним долго и много обо всём, желание есть делать всё лучше для нашего края, да способов немного, и они здесь так заняты делами, которые издалека кажутся важнее наших, что едва при важнейших случаях обращают на нас внимание»[247].

Как видим, настрой становился достаточно оптимистичным и позитивным, но все же задевало Яна то, что важная политическая работа вершится без его участия, возникало чувство одиночества. Иначе не жаловался бы милому другу: «здесь так заняты делами, которые издалека кажутся важнее наших, едва при важнейших случаях обращают на нас внимание»[248]. А дела, с какой бы иронией не оценивал их автор письма (если «издалека кажутся важнее наших», то, значит, вблизи таковыми уже не кажутся), и впрямь были важными.

Политические подробности

К возвращению государя Министерство иностранных дел обязано было представить во всех подробностях программу действий, связанных с посланием Дост Мухаммед-хана. Предполагалось, что это будут решительные, наступательные шаги, направленные на ограничение британского влияния, которое, с точки зрения российского правительства, вышло за рамки дозволенного.

Во второй половине 1836 года, то есть как раз после прибытия в северную столицу Виткевича и Гуссейна Али, произошло резкое обострение российско-британских отношений. Англичане и прежде использовали практически любую возможность для того, чтобы причинить неприятности русским и ослабить их международное влияние, отыскивая для этого уязвимые точки на теле «русского медведя». Самой перспективной из них считался Кавказ, где Россия не первый год вела кровопролитную войну с горцами.

Англичане почти неприкрыто поддерживали сопротивление российскому вторжению в этом регионе. В ноябре 1836 года случился скандальный инцидент со шхуной «Виксен», на которой английский агент и разведчик Джеймс Белл перевозил оружие и порох для черкесов. У черноморского побережья его корабль перехватил русский бриг, что стало причиной громкого политического и дипломатического конфликта между двумя государствами. Белла освободили, но он не оценил должным образом такое проявление доброй воли с российской стороны, не угомонился и весной вновь отплыл на Кавказ с грузом оружия, о чем российское правительство было проинформировано через свою разведку.

В АВПРИ сохранилась служебная записка одного из российских чиновников, адресованная высокому начальству (возможно, представителю руководства Министерства иностранных дел), свидетельствующая о реакции правящих кругов государства на действия Белла. «Сейчас получил я секретное известие из Одессы будто бы известный англичанин Белл, взятый на корабле «Виксен», пробрался в Закавказские горы к враждебным нам племенам, что будто бы зимою из Требизонда[249] доставлены тем племенам военные снаряды и пушки. Все сие долгом поставляю довести до сведения Вашего Высокопревосходительства. Если бог благословит распоряжения ваши и удастся схватить этого злобного англичанина-банкрота, который мечется как чума из угла в угол, то честь и слава большая. 29 мая 1837, С. Петербург»[250].

Усилиями англичан, в которые Белл внес немалый вклад, вскоре все черноморское побережье Кавказа было охвачено восстанием. Российские власти назначили награду в три тысячи рублей серебром за голову негодяя, но вторично схватить его не удалось. Лишнее доказательство тому, что все надо делать вовремя. Британские же правительство и парламент раскрутили мощную пропагандистскую кампанию, настраивая против Петербурга европейское общественное мнение, так что двусторонние отношения оказались на грани разрыва, и вооруженная конфронтация стала казаться вполне реальной.

В июне 1837 года Павел Гаврилович Дивов, сенатор, занимавший важные посты в Министерстве иностранных дел (неоднократно во время отлучек министра оставался Управляющим МИД), записал в дневнике свои впечатления от посещения Кронштадта: «…Я был изумлен огромному количеству орудий, поставленных на валах и в укреплениях. По-видимому, у нас серьезно ожидают нападения со стороны Англии»[251].

Многих тогда посещало предчувствие войны.

Николай I и российские министры не желали подобного исхода, однако Великобритания столь рьяно и нагло ущемляла российские интересы, что какие-то контрмеры представлялись совершенно необходимыми. Инциденты с участием Белла настроили Петербург на воинственный лад, породив желание хорошенько проучить англичан. Николай I доверительно говорил новому послу в Персии Дюгамелю незадолго до его отъезда (предположительно эта встреча состоялась в конце 1837 или начале 1838 года), что «англичане, – надо в этом сознаться, – дурно себя вели в последнее время». При этом имелись в виду не только эскапады Белла, но и намерение Лондона, вопреки имевшимся договорным обязательствам, «завести консулов в портах Каспийского моря». По определению царя, за этим стояло исключительно желание «интриговать», ведь никаких торговых интересов на Каспии, по его мнению, у англичан не было[252].

Сколько можно было терпеть! Гордецы-бриты заслуживали того, чтобы «прищемить им хвост» в самом чувствительном для них месте. Если для русских таким местом был Кавказ, то для англичан, конечно же, Индия, жемчужина короны! О ее безопасности в Лондоне регулярно беспокоились, подозревая Россию в коварных замыслах.

Выше уже говорилось, что ни о каком военном вторжении в Индию Россия не помышляла, но была не прочь «пощипать британцам перышки» по периметру их владений и для этого союзническое взаимодействие с такими странами, как Персия и Афганистан, могло стать незаменимым подспорьем. «Действовать на Индию Россия может только тогда, – заключал М. Н. Муравьев, – когда она будет уверена в содействии ей Персии и Афганистана. Без сего содействия и помышлять о потрясении владычества англичан в Индии невозможно: ибо тогда для прохода в Индию придется воевать с разнородными племенами в Персии и в Афганистане и оставлять везде гарнизоны для прикрытия тыла армии. Посему прежде всяких наступательных действий, но в одно время однакож с приготовлениями к походу, необходимо упрочить дипломатическими переговорами положение свое в Персии и Афганистане. От удачи сих действий будет зависеть принятие дальнейших наступательных мер»[253].

Многие в России считали, что британское господство в Индии можно пошатнуть искусными политическими мерам, которые будут способствовать усилению недовольства коренных жителей этой страны. Дивов высказывал такое суждение, которое наверняка разделяли многие его коллеги: «В Индии владычество англичан весьма непрочно. Обученные англичанами военному искусству, индусы восстанут со временем против своих угнетателей и создадут в Индии новый порядок вещей, что отразится, без сомнения, и на Китае»[254]. Установление недружественных Лондону режимов по границам «жемчужины короны», должно было способствовать достижению этой цели.

Азиатский департамент советовал действовать не в лоб, а прибегнуть к гибкой и изощренной тактике, которая не выставляла бы Россию инициатором агрессивных действий, отводя ей роль закулисного кукловода, и не давала Великобритании повода к обострению конфликта. «Россия не обманывается и не страшится, она знает по опыту, что полезные и твердые действия совершаются без шума…» и «благоразумие призывает к осторожности от проигрыша»[255].

Рассматривая возможность сближения с Дост Мухаммед-ханом, мидовцы взвешивали все «за» и «против», чтобы минимизировать возможные политические издержки и избежать роста напряженности в отношениях с Англией сверх допустимого предела. Сложная задача, ведь речь шла не просто о расширении контактов с Афганистаном (точнее с ведущими афганскими ханствами), а о многоходовой и достаточно сложной комбинации, в которой свое слово должна была сказать такая крупная восточная держава, как Персия.

От характера отношений с этим государством в огромной степени зависела прочность позиций России в Закавказье, на всем Среднем Востоке, в Центральной и Средней Азии. Между тем, в первой трети XIX века эти отношения отличались неустойчивостью: на смену военной конфронтации приходили периоды, когда превалировало взаимодействие на основе общности интересов и vice versa. Свой заметный вклад в поддержание этой неустойчивости вносила Великобритания, регулярно стравливавшая русских и персов. Их сближение воспринималось как сущий кошмар, а Петербург нацеливался именно на это, в том числе в широком региональном контексте.

Восемь лет минуло с тех пор, как сокрушительным поражением Тегерана завершилась русско-персидская война 1826–1828 годов, и в феврале 1828 года был заключен Туркманчайский мирный договор. Фатх Али-шах уступил России Эриванское и Нахичеванское ханства, обязался уплатить большую контрибуцию, предоставил победительнице исключительные торговые преференции и пошел на другие уступки. Подобное укрепление российских позиций ошеломило англичан, которые подталкивали шаха к войне, но получили эффект, обратный желаемому. Не изменил политической картины и случившийся в 1829 году разгром в Тегеране российской миссии, во многом спровоцированный британскими дипломатами, и убийство практически всех ее сотрудников, включая посланника Александра Сергеевича Грибоедова.

Возникший кризис в двусторонних отношениях был улажен. Николай I, помимо того, что недолюбливал Грибоедова, не собирался возобновлять конфликт с Персией и милостиво соизволил принять извинения шаха, так что свой вес в этой стране Россия сохранила и даже усилила. По замечанию Симонича, «даже кровавая трагедия 1829 года… послужила еще большему сближению двух правительств, ибо большинство сомневающихся имело возможность убедиться в справедливости и великодушии императора Николая»[256].

Пришла пора немного подробнее рассказать об этом высокопоставленном дипломате, которому было суждено сыграть заметную роль в осуществлении антибританских замыслов России и судьбе Виткевича. Далматинец, наполеоновский офицер, участвовавший в российском походе 1812 года, он попал в плен и вскоре полюбил Россию как вторую родину. Поступил на службу в императорскую армию, прошел персидскую и турецкую кампании (1826–1828 и 1828–1829). Дослужился до генерал-лейтенанта, получил титул графа, и, как сказали бы в позднейшие времена, «перешел на дипломатическую работу». С 1832 года Симонич представлял российские интересы в Тегеране.

За пять лет он стал одной из самых влиятельных фигур при персидском дворе, шах не принимал без консультации с ним сколько-нибудь значимых решений. Как отмечал Ибрагим Ходжа в одном из своих посланиях кабульскому эмиру, «русский посол постоянно находится при шахе»[257].

Будучи человеком предприимчивым, не боявшимся брать на себя ответственность, Симонич, подобно Родофиникину и Перовскому, ратовал за решительный отпор англичанам, но при этом склонен был «увлекаться» и выходить за пределы имевшихся инструкций. Это многие ему ставили в вину, включая Дюгамеля, который сменил его в качестве посланника в ноябре 1838 года.

Он упрекал Симонича в слишком непримиримом отношении к англичанами, вызванном присущим ему «бонапартизмом». «Симонич был ярый бонапартист, такой ярый, каких я редко видел, и он в высшей степени разделял все предубеждения и личную ненависть знаменитого пленника, жившего на острове Св. Елены, – то есть, другими словами, от всей души ненавидел англичан»[258].

Кроме того, на политическом поведении Симонича сказывалась острая неприязнь, которую он испытывал к Макнилу, назначенному в 1836 году главой британской миссии в Тегеране. Впрочем, не исключено, что эта неприязнь во многом возникла в результате того чувства, которое испытывал к русскому дипломату сам Макнил. Этот персонаж нашего повествования, как и Симонич, сыграл заметную роль в русско-персидско-афганско-британской интриге и самым ощутимым образом повлиял на ее развязку.

Получив в Великобритании медицинское образование, Макнил соблазнился высокими зарплатами в Индии и завербовался туда врачом кавалерийского полка. В 1821 году отправился в Тегеран в британскую миссию в том же качестве и провел там с перерывами около 14 лет. За это время зарекомендовал себя недурным эскулапом, а еще способным дипломатом, умевшим устанавливать полезные связи. После русско-персидской войны, когда в стране вспыхнула чума, он врачевал старшую жену Фатх Али-шаха, вылечил ее, чем заслужил благодарность и расположение правителя. Они нередко ужинали втроем, доверительно беседовали, что позитивно сказывалось на содержании телеграмм, отправлявшихся из миссии в Лондон и Калькутту (где находился офис генерал-губернатора Индии) и продвижении британских интересов в Персии.

Подпоручик В. С. Толстой (в прошлом – декабрист, отданный в солдаты) в сентябре 1838 года по распоряжению командования опекал Макнила, когда тот, покинув Персию, возвращался на родину через Кавказ. Толстой пришел к выводу, что Макнил был «самым влиятельным лицом в Персии»[259]. Понятно, что в основе такого лестного мнения лежали рассказы самого посланника, но, по всей видимости, это влияние относилось к концу 1820-х – началу 1830-х годов.

Когда же врач-дипломат прибыл в Тегеран в роли посланника, ситуация в корне изменилась, и в ходе конкуренции с Симоничем он шаг за шагом уступал свои позиции. Фатх Али-шах ушел в мир иной, его сменил молодой Мохаммад-шах, утвердившийся у власти не без помощи Симонича и ориентировавшийся на Россию. Тем не менее, многие связи у главы британской миссии сохранились, и на местной политической сцене он оставался важной фигурой. Браламберг признавал, что Макнил знал «в совершенстве язык и обычаи страны» и имел «большие связи в персидских верхах благодаря своим врачебным познаниям»[260].

Симонич считал Макнила выскочкой и никудышным дипломатом, что, в общем, несправедливо – тот в поте лица своего нарабатывал навыки дипломатической деятельности и справлялся с ней совсем неплохо. Его высоко ценили Пальмерстон, генерал-губернаторы Индии Уильям Бентинк и Окленд (сменил Бентинка в 1836 году). А Симоничу Макнил платил той же монетой: воспринимая его как своего непримиримого противника, он задался целью убрать русского посланника со своего поста. Это была не заурядная неприязнь, а чувство сильнейшей вражды. Вероятно, оно не угасло и после того, как англичанин добился своего, хотя незадолго до смещения Симонича ему самому пришлось распроститься со своей должностью. По словам Толстого, «граф Симонич не выходил из памяти этих англичан, из чего легко было заключить, что он им порядочно подсолил и что их чем-нибудь да поддел»[261].

С доказательствами этого мы еще познакомимся.

Свое отношение к Симоничу Макнил переносил на Россию. Хотя оно и без того было достаточно скверным (как у всякого «нормального» англичанина), идиосинкразия – в данном случае этот термин представляется нам уместным – к русскому дипломату многократно усиливала нелюбовь к извечной континентальной сопернице Великобритании. В результате своеобразной персонификации, когда образ Симонича сливался с образом России, Макнил безудержно клеймил ее и изображал как самую ужасную угрозу британским владениям. В 1836 году он издал в Лондоне памфлет «Продвижение и существующее положение России на Востоке»[262], в котором не жалел выражений для характеристики русского экспансионизма. Его считали убежденным русофобом даже на фоне других антироссийски настроенных британских дипломатов и политических деятелей[263].

Главы дипломатических миссий в Тегеране сошлись в ожесточенной политической схватке, в результате которой оба лишились своих постов, правда, с различными последствиями. Макнила в Лондоне обласкали и наградили, а Симонича ждала опала. Но в середине 1836 года, когда региональная интрига только разворачивалась, ее исход представлялся неясным.

Любопытно, что Дюгамель с большим сочувствием отзывался об английском посланнике, будто забывая, что тот ненавидел Россию, пожалуй, сильнее, чем Симонич ненавидел Великобританию. Причина в значительной степени коренилась в личных счетах русских посланников.

Иван Осипович был немало уязвлен своим отзывом и не скрывал этого от Дюгамеля, когда тот прибыл в Тегеран. В течение 15 или 20 дней, которые эти дипломаты провели вместе в персидской столице, они успели не на шутку рассориться. С конца октября и до 15 ноября 1838 года, то есть до дня отъезда Ивана Осиповича, бывший посланник всеми способами осложнял жизнь своему преемнику.

Дюгамель жаловался:

«…граф Симонич делал все со своей стороны, что от него зависело, чтобы создавать новые для меня препятствия. Он постоянно уверял шаха и его министров, что я назначен лишь на время, и что ему стоит только съездить в Петербург, тогда его образ действий будет одобрен императором, и все опять пойдет по-старому. Он дошел до того, что внушил Гадже-мирзе-Агасси (Хаджи Агасси, первый министр шаха – авт.) странную мысль написать к графу Нессельроде письмо и настоятельно просить, чтоб в Персию был снова назначен граф Симонич как единственный человек, стоявший на высоте трудных обстоятельств того времени»[264].

Неудивительно, что комментируя задним числом назначение Симонича в 1832 году на пост «русского уполномоченного в Персии после Грибоедова», Дюгамель отзывался о нем весьма резко («нельзя было сделать более неудачного выбора»[265]), вынося следующий вердикт: «В Тегеране был русским уполномоченным человек, державшийся идей, которые были совершенно противоположны нашей традиционной политике», отчего и «возникло то положение вещей, которое я нашел, прибыв Персию»[266].

Но не будем торопиться с выводами, зная предубежденность Дюгамеля.

Симонич не придерживался установки «тише едешь – дальше будешь», он искренне болел за дело и жаждал активных энергичных действий, опасаясь, что иначе российских позиций в регионе не укрепить. Идея коалиции Персии и афганских княжеств при покровительстве России была ему близка, и он немало способствовал ее осуществлению. Даже, заметим, в условиях, когда «высшая инстанция» в Петербурге проявляла медлительность и осторожность, что раздражало горячего далматинца. Он возмущался, часто поступал по-своему, и действовал на свой страх и риск, полагая, что добившись хорошего результата, обезопасит себя от гнева столичного начальства. Мол, победителей не судят. Такой подход в конечном счете оказался опрометчивым и не оправдал возлагавшихся на него ожиданий.

Еще до скандального конфликта с Великобританией летом-осенью 1838 года Николай I и шеф российского внешнеполитического ведомства пришли к выводу о необходимости замены Симонича. Вопрос о назначении осторожного и рассудительного Дюгамеля в принципе решился уже в августе 1837 года.

На самом деле Иван Осиповович пекся о российских национальных интересах не меньше своего преемника, и «традиционной политике» его взгляды не были так уж противоположны. А вот его практические методы реализации этой политики, случалось, носили чересчур смелый характер и вызывали негодование верхов, которые в решающие моменты нередко предпочитали следовать принципу «как бы чего не вышло» и отыгрывали назад, испугавшись, что зашли слишком далеко.

Но не будем опережать события. В то время, когда в Петербург прибыли Виткевич и Гуссейн Али, Симонич еще оставался важной политической фигурой и его участие в планируемой коалиционной комбинации не ставилось под сомнение.

К неудовольствию Лондона российско-персидское политическое сотрудничество разворачивалось весьма активно, усиливая враждебность, разделявшую Россию и Великобританию. «Именно Тегеран был местом скрещения острейших противоречий между Петербургом и Лондоном на Востоке, – писал Н. А. Халфин. – К1837 г. отошла в прошлое враждебность в русско-иранских отношениях, характерная для первой трети XIX в. и всячески провоцировавшаяся Британской империей. Царское правительство содействовало восшествию на престол Мохаммад-шаха и поддерживало некоторые его замыслы. Одним из наиболее сокровенных среди них было стремление вернуть под свой контроль некогда принадлежавший Ирану Герат…»[267].

Итак, наступило время затронуть вопрос о Герате, занявший свое место в истории дипломата и разведчика Виткевича. Это княжество или ханство, относительно небольшое по размерам территории, имело важное стратегическое значение вследствие своего географического положения на путях, проходивших к западу от Гиндукуша из Индии в прикаспийские области Персии, а также в среднеазиатские ханства. Англичане, муссировавшие тезис о том, что русские вот-вот ворвутся в индийские пределы, рассматривали маршрут через Герат как наиболее удобный для похода русской армии. Его называли «воротами» или ключом к Индии. В равной мере это был ключ к Афганистану.

В середине XVIII века персы захватили Герат, но на очень короткое время. В дальнейшем он вошел в состав Дурранийского государства пуштунов (включало себя территории современных Афганистана и Пакистана, районы северо-восточной Персии и северо-западной Индии), а с его распадом в начале XIX столетия обрел независимость. Тем не менее недолгое пребывание Герата под персидским владычеством шах считал достаточным основанием для того, чтобы претендовать на это ханство. Поскольку же его правители не желали возвращаться в лоно персидской монархии, в представлении тегеранских властителей они автоматически начинали считаться мятежниками.

В Петербурге считали для себя выгодным поддерживать подобные замыслы в надежде, что это ослабит англичан, которые готовились к завоеванию Афганистана и рассматривали Гератское ханство как один из плацдармов для своей агрессии. Вместе с тем руководство российского МИД не хотело давать Лондону повод для обвинений в подстрекательстве Тегерана: поэтому свою позицию не афишировало, но до поры до времени не одергивало Симонича, выступавшего сторонником «предприятия» по захвату Герата. По определению Дюгамеля, он «потакал воинственным наклонностям шаха»[268] и якобы самочинно возвращал персам часть контрибуционных выплат по Туркманчайскому договору на нужды похода против Герата.

Британская миссия в Персии всерьез заподозрила российского посланника в поощрении захватнических поползновений шаха после его неудачной попытки захватить Герат осенью 1836 года. Тогда в Тегеране началась эпидемия холеры, возникли трудности в снабжении экспедиционного корпуса, который ослабляли нападения туркмен, организованные гератцами. Войска, выступившие в поход, пришлось вернуть, но Мохаммад-шах намеревался в скором времени повторить попытку, и Симонич его в этом поддерживал. Так, во всяком случае, докладывали Макнилу его агенты и осведомители, и глава британской миссии слал тревожные депеши в Лондон и Калькутту. По имевшимся у англичан сведениям, российский посланник обещал шаху в случае захвата Герата простить Персии всю или большую часть ее задолженности России[269].

В Петербурге наотрез отрицали свою причастность к «гератскому проекту» Мохаммад-шаха, и в январе 1837 года Пальмерстон поручил британскому послу в Петербурге графу Дарему направить запрос непосредственно Нессельроде. В официальной ноте, составленной по английскому обыкновению корректно, но чрезвычайно жестко, со ссылкой на информацию Макнила спрашивалось: действует ли Симонич с ведома и по указанию правительства? В ответе русского министра указывалось, что «если граф Симонич действовал так, как это изложил г. Макнил, то это делалось в прямом противоречии с данными ему инструкциями. Графу было ясно приказано удерживать шаха от войны при любых обстоятельствах»[270].

Вместе с тем отношение российского правительства к намерениям Персии подчинить себе Герат было достаточно сложным и противоречивым. Главным для Петербурга являлось взаимодействие с Тегераном и огорчать шаха осуждением его планов совсем не хотелось. Тем более что на кону стоял вопрос о коалиции с афганскими ханствами, и приобретение Герата персами доказывало бы в их глазах могущество шахской державы, ее солидность и надежность как союзника и покровителя. Так что по большому счету русские не возражали против намечавшейся военной экспедиции, остерегаясь, тем не менее, открыто заявлять о своей поддержке Персии, и избегая тем самым упреков со стороны Англии.

Вот как сформулировал позицию Петербурга Николай I, наставляя Дюгамеля: «Экспедиция против Герата была предпринята вовсе не по нашему желанию; но когда нам сказали, что дело идет о наказании мятежников, мы отвечали, что их следует наказать. Англичане воображают совершенно противное; они полагают, что наше влияние сказывается во всем, что происходит на Востоке, и Вы должны доказать Вашим откровенным образом действий неосновательность этих нелепых поклепов»[271].

Итак, следовало исходить из того, что русские никакого отношения к попыткам захвата Герата не имели. Но они не оспаривали права шаха «наказать» мятежное княжество…

Предполагалось, что удовлетворение претензий Тегерана на Герат станет шагом на пути создания союза афганских ханств под эгидой Персии и России. В одном из писем Перовскому Родофиникин пояснял: Симонич за то, чтобы афганских владельцев всех передать Персии, «составив из них конфедерацию под покровительством сей державы и ручательством (гарантией) России, но что наперед нужно персиянам привести в повиновение трухменцев[272] и усмирить Герат»[273].

Участие России должно было гарантировать сцепку восточных игроков в противовес Великобритании. В справке Азиатского департамента «Персия и Афганистан с 1834 по 1847 год» говорилось: «Мысль России о Востоке не должна состоять в том, чтобы утвердиться там непосредственно, ибо это не вполне полезно, но чтобы противостоять могуществу Англии, стараясь обессиливать защиту бесчисленных средств, у ней находящихся, и защиту бесчисленных племен, которые ей служат, или ее боятся. Россия должна искусно беспокоить Англию неопределенными страхами, окружать беспокойствами, которые навсегда останутся неприкосновенными, словом, употреблять постоянную предусмотрительность со всех сторон»[274].

Таким образом, на авансцену выпускалась Персия, а Россия руководила процессом из-за кулис, дергала за ниточки. Симонич приводил содержание полученного им предписания, где говорилось, что «отдаленность границ Афганистана и России помешает обеим сторонам быть полезными друг другу», и что «более естественным для Афганистана будет покровительство персидского шаха, под эгиду которого и должны встать Баракзаи». Таким образом, «С.-Петербургский кабинет советовал создать союз афганских принцев, куда, признав себя вассалами Персии, войдут, прежде всего, принцы кабульский и кандагарский»[275]. В справке Азиатского департамента уточнялось, что сверхзадача заключалась в том, чтобы воспрепятствовать англичанам заградить русским «путь в небольшие афганские государства»[276].

Если Россия ставила на консолидацию афганских земель, то Великобритания желала обратного, и в российском Министерстве иностранных дел это хорошо понимали: «не смея идти прямо против нас по внушаемому нами к себе уважению, Англия стремится поразить наших союзников на Востоке, чтобы отвлечь и разъединить всех, которые надеются выиграть при этих обстоятельствах». Так что приходилось давать отпор Лондону и стараться «привести в движение народы Азии для вооружения их вместе против Английской Индии»[277]. К этому в конечном итоге сводилась суть плана создания коалиции, в которой каждому участнику отводилась своя роль. Персия – формально во главе, афганские ханства – персидские протектораты, в определенной степени сохранявшие свою самостоятельность, а Россия – неформальный лидер и арбитр.

Трудно было сомневаться в том, что реализация проекта даже в начальной стадии вызовет возмущение и негодование Лондона. В 1836 году английский посланник в Персии Эллис (которого вскоре сменил Макнил) рапортовал Пальмерстону: «Я положительно убедился в том, что английское правительство не может дозволить Персии распространить пределы свои по направлению к Афганистану без опасения в потрясении внутреннего спокойствия в Индии, ибо сие распространение пределов Персии установило бы влияние России на самом пороге нашей Индейской империи, а поелику Персия не хочет или не смеет войти в тесное сношение с Великобританией, то политика наша не должна более считать ее оплотом для обороны Индии, но, напротив того, видеть в ней первую линию, с которой должны начинаться наступательные действия»[278].

Так мыслили практически все британские политики, офицеры, дипломаты и разведчики. Стремление шаха подчинить себе Герат трактовалось в русле «ползучей российской экспансии». Макнил признавал, что у Тегерана имелись основания для «укрощения» Герата (в письме Пальмерстону от 24 февраля 1837 года он упоминал о «хищных нападениях на персидскую территорию» со стороны гератских туркменов и хазарейцев[279]), но с учетом российского фактора считал необходимым воспрепятствовать реализации замыслов Тегерана.

Представление о России как главной угрозе Британской империи считалось неоспоримой истиной. Еще один наглядный пример – рассуждения современника Макнила, лейтенанта Генри Роулинсона (впоследствии генерал-майора), который с 1830-х годов и на протяжении нескольких десятилетий успешно делал карьеру в Индии, Персии и Афганистане. Дж. Роулинсон, автор биографической книги, основанной на дневниках и письмах своего родственника, обильно цитировал его высказывания:

«Россия вне всякого сомнения еще до начала войны (Первой англо-афганской войны 1839–1842 годов – авт.) длительное время была настроена решительно, лелея планы массированных завоеваний на Востоке, и не только лелея, но и предпринимая различные активные шаги для реализации этих планов, чтобы претворить их в жизнь окончательно и бесповоротно. Она добилась значительных успехов в попытках включить в сферу своего влияния Персию. Она поощряла амбициозные проекты шаха в отношении его восточных соседей. Она поддержала, а, возможно, инспирировала экспедицию против Герата, снабжала агрессора оружием и боеприпасами, руководила осадой и почти добилась захвата города. Ее намерение заключалось в использовании Персии как своего инструмента: подталкивать ее в направлении Афганистана и Инда, дожидаясь удобного момента, когда можно будет встать на место своего подручного и обрушить свои легионы на британскую армию по всей линии Инда и Сутледжа[280]»[281].

Напомним о том, что планов «воевать Индию» у России не было (англичанам было удобно в пропагандистских целях муссировать этот тезис), но план тройственной коалиции существовал и мог смешать британские карты, это очевидно.

Симонич регулярно уведомлял Петербург «о сделанных персидским шахом приготовлениях к возвращению под власть Персии Герата, где ныне владеет один из членов свергнутой династии афганских ханов». А Родофиникин надеялся, что «весьма быть может, в скором времени весь Афганистан покорится Персии, чего мы отнюдь не должны пугаться, а напротив, желать, ибо лучше, чтобы афганцы были под владычеством вовсе не страшной для нас Персии, нежели англичане наложили на них свою торговую железную руку»[282].

Николай I и Нессельроде, в принципе не возражая против «гератского предприятия» и политического проекта по созданию коалиции, оставляли за собой право корректировать российскую позицию в зависимости от перемен в текущей ситуации. Многое зависело от того, как на практике будет осуществляться завоевательная экспедиция, с какими издержками, не затянется ли, насколько эффективным окажется «персидское притяжение» для афганских ханств, как станет реагировать Лондон. Окончательно портить с ним отношения ни государь император, ни министр не хотели. В беседе с Дюгамелем царь прозрачно намекал на двойственный характер политической линии, которой придерживалась Россия: «пользоваться тем влиянием, которое принад лежит нам по праву, но при этом не становиться в неприязненные отношения к англичанам»[283]. Существенным было и то, что Николай I и министр приоритетными для России все же считали европейские, а не азиатские дела, и в этом отношении отличались от таких чиновников, как Симонич, которым было свойственно «более энергичное, чем это следовало, старание… помочь Мохаммад-шаху в овладении Гератом»[284].

Но на первых порах рвение Симонича и его единомышленников поощрялось. Само его назначение явилось симптоматичным. Впервые империю в Тегеране представлял дипломат в чине чрезвычайного и полномочного министра, до этого российской миссией руководили временные управляющие. Теперь этот пост становился одним из важнейших «с точки зрения внешней политики и дипломатии России, тем более в указанное время»[285].

В одно время с приездом в Петербург Виткевича и Гуссейна Али Симонич информировал правительство об активизации контактов между Тегераном и афганскими ханствами. Докладывалось, что к персидскому двору направлен посланец из Кандагара с просьбой взять это ханство «под защиту и покровительство Персии, на что Персидское правительство изъявило согласие»[286]. Шах согласился принять кандагарских братьев в число своих вассалов и принялся ждать, что с аналогичной просьбой к нему прибудет эмиссар из Кабула[287]. Симонич настаивал на том, чтобы «освятить» эти шаги российской поддержкой, то есть дать заинтересованным сторонам соответствующие гарантии.

Таким образом, перед российским руководством на персидско-афганском направлении стояли сложные задачи: следовало точно рассчитать, как в них впишется миссия Гуссейна Али и какой именно ответ Николая I он доставит в Кабул. Все это требовало времени, как, впрочем, и проверка личности самого посланника. Родофиникин задавался вопросом: можно ли полностью ему довериться, действительно ли он доверенное лицо кабульского правителя и насколько подлинным является привезенное им письмо.

Источником сомнений было не гипотетическое самозванство, Лжегуссейна, как мы помним, уже успели разоблачить в Тифлисе. К тому же Родофиникин не ставил под вопрос свидетельство Виткевича, запомнившего Гуссейна по встрече с ним в 1831 году. Но это и вызывало тревогу – ведь Шах-Заде Фарук, в свите которого состоял Гуссейн, принадлежал к династии Садозаев и являлся родственником Шуджи-уль-Мулька, врага Дост Мухаммед-хана. Вдруг этот вельможа задумал провокацию?

Конечно, захоти Шуджа направить к русским своего человека, то уж постарался бы найти того, кто не вызвал бы никаких подозрений. И все же Родофиникин мучился сомнениями: «…Нам кажется довольно странным и чудным, каким образом хан Кабульский решился отправить его в Россию, тогда как не мог не знать, что он был у них с принцем той династии, которая им свергнута, и которая следовательно ему враждебна»[288].

Под лупой изучали послание Дост Мухаммед-хана. «…Сам тон, в котором написана грамота… показался нам уничижительным… и как бы не в том же духе, в котором по обыкновению пишутся велеречивые послания от владык восточных»[289]. Создавалось впечатление, что эмир не в меру подобострастен, заискивает перед российским государем.

Родофиникин, получив информацию о том, что в Оренбурге якобы остался афганский слуга Гуссейна, попросил Перовского разговорить его, и «тем или другим способом что-либо из него выведать, ибо непременно нужно вывести Гуссейна Али на чистую воду и увериться, точно ли это та особа, за которую выдает себя…»[290]. Без этого, резюмировалось, «ничего нельзя затевать с ним»[291].

Василий Алексеевич, раздосадованный излишней, с его точки зрения, дотошностью директора департамента, ответил несколько резковато (письмо от 4 августа). Мол, никакого афганского служителя у Гуссейна Али не было и «ехал он из Бухары с одним Виткевичем, при котором находились несколько человек кайсаков, один татарин и башкирец Ибетт-Улла, который состоит ныне, под именем киргиза, при Мире Гуссейне Али»[292]. Что касается грамоты Дост Мухаммед-хана, то Перовский, равно как и председатель Пограничной комиссии Гене придерживались единого мнения – она не поддельная[293]. Что до «унизительного» тона грамоты, то он свидетельствовал лишь о «критическом положении хана Кабула»[294].

В отличие от Родофиникина, Перовский не считал, что пребывание в свите принца Фарука – достаточное основание, чтобы говорить о «двуличии» Гуссейна Али. Объяснял, что Дост Мухаммед-хан мог остановить выбор на этом человеке потому, что тот уже бывал в России и отчасти познакомился со здешними реалиями. Ведь «менее опытный человек подвергался бы большей опасности и легко мог бы не достигнуть цели своей». Этот аргумент в глазах кабульского властителя должен был перевесить то обстоятельство, что Гуссейн Али путешествовал в 1831 году «с принцем свергнутой династии». И потом, утверждал Перовский, «Гуссейн уже удален от принца и служит нынешнему хану». К тому же он «довольно долго проживал в Оренбурге и заслужил здесь общее доверие, как человек честный и благонадежный»[295]. Фактически оренбургский губернатор ручался за эмиссара Дост Мухаммед-хана.

Эмоциональность и некоторая обидчивость Перовского – лишнее свидетельство его заинтересованности в успешном исходе визита Гуссейна Али, могущего способствовать развороту российской внешней политики лицом к Центральной Азии. Кроме того, губернатор не забывал о своем протеже, о его будущей карьере. Если в Петербурге не сочтут возможным пойти навстречу Дост Мухаммед-хану, Виткевичу скорее всего, придется возвращаться в Оренбург и «карьерный скачок» придется отложить на какое-то время.

В общем, Василий Алексеевич категорически отметал все сомнения Родофиникина. Верил, что Константин Константинович к нему прислушается, ведь он тоже желал осуществления афганского проекта, переживал из-за того, что англичане теснили русских в Азии и ратовал за усиление азиатского вектора российской политики.

Перовский посоветовал директору лично переговорить с Гуссейном Али, и «те из ваших сомнений, которые могут быть ему сообщены, вероятно, им самим разъяснены будут удовлетворительно». «С другой стороны, – добавлял губернатор, – г. Виткевич, также коротко знакомый с делом, не менее того мог бы подать некоторые дополнительные объяснения»[296]. Как видим, любую ситуацию Василий Алексеевич использовал для того, чтобы напомнить о своем любимце.

Неизвестно, в какой степени оренбургскому губернатору удалось повлиять на Родофиникина. Скорее всего, тот согласился с точкой зрения Перовского, но не спешил с выводами. Временем он располагал, поскольку государь император, от которого зависело окончательное решение, как уже отмечалось, находился на отдыхе.

«Для чего я здесь?»

Хотя текущее положение вещей некоторым образом обескураживало, дела Виткевича складывались в целом неплохо, благодаря заботам Перовского. Губернатор даже попросил Родофиникина ознакомить с бухарской «Запиской» самого Николая I. Но не вышло. Константин Константинович подобную услугу предоставлять отказался, хотя реагировал вежливо: «Приношу Вашему превосходительству благодарность за сообщение записки Виткевича, я читал ее с величайшим вниманием и любопытством; но государю императору читать ее невозможно; слишком пространна и много мелочей, которыми ей совестно обременять священную особу Царя, довольно читающего бумаг ближайших к сердцу и ко благу отечества; сообщил я ее однако нашему любезнейшему генерал-адъютанту Адлербергу»[297].

Одно это дорогого стоило. Генерал-адъютант Владимир Федорович Адлерберг был человеком близким к самодержцу, заведовал его походной канцелярией и сопровождал во всех поездках и путешествиях. Нет никаких свидетельств тому, что он информировал императора о бухарской «Записке» и ее авторе, но исключать этого нельзя. Да и благорасположение самого Адлербер-га имело значение. С этого момента и в последующие три года, когда задумывалось и реализовывалось афганское предприятие, имя Виткевича было на слуху в высшем эшелоне российской власти.

Находясь в Петербурге, он получил повышение, стал поручиком. Так что, если ему приказали бы возвращаться в степные края, то в новом, завидном статусе. Впрочем, хотелось думать, что новый чин присвоили для того, чтобы отправить в Афганистан. Нельзя же посылать с миссией за границу прапорщика! Возможно, это было одной из причин повышения, не говоря уже о протекции Перовского.

Ну, а пока Виткевич осваивался в северной столице, совершал визиты, знакомился со столичным обществом. В этом ему помогали Франтишек Малевский и его супруга Елена. Франтишек – друг Мицкевича, бывший филомат, редактор выходившей в Петербурге польской газеты «Tygodnik Petersburg ski» и директор Литовской метрики (архива). Он знал многих писателей и поэтов, включая П. А. Вяземского, И. И. Дмитриева и А. С. Пушкина. Нетрудно догадаться, что Яна рекомендовал Малевским Томаш Зан, отозвавшийся о нем наилучшим образом – как о «нашем товарище», и просивший помочь ему сориентироваться в столице и «послужить советами в делах, которые представят для него интерес»[298].

В письме Франтишеку от 1 марта 1836 года Зан сообщал: «Ожидается, что вскоре к вам приедет Ян Виткевич, поручик здешнего батальона, и лет тому назад – крожский ученик, самый юный из отданных в солдаты. Это время он использовал для изучения местных языков: татарского, персидского; проникся обычаями русских и азиатов, привык к их образу жизни; а будучи по природе приятной наружности, сильным, ловким, получившим в семье хорошее или даже отменное воспитание, все схватывающим на лету, он стал здесь человеком обожаемым и востребованным, который не раз свое влияние оказывал на киргизов»[299].

Зан назвал Виткевича поручиком, хотя, как мы помним, в письмах Родофиникину Перовский представлял его прапорщиком. По всей вероятности, представление о повышении было подписано еще до отъезда Яна в Петербург, но губернатор, хоть и не сомневался в его положительном рассмотрении, в официальной бумаге не имел права опережать события. Другое дело Зан, который писал о повышении друга по службе в личной корреспонденции.

Томаш не жалел эпитетов и добрых слов в адрес Яна, чтобы наилучшим образом преподнести его достоинства. Отмечал остроту его ума, проницательность, умение видеть связь времен («оценивать события прошлого с учетом того, что предстоит в будущем»). По мнению Зана, Виткевич органично соединял в себе черты человека европейской цивилизации «и индивида стран Азии»[300].

Не менее восторженно он охарактеризовал Яна в письме Елене Малевской от 14 июня 1836 года, то есть написанном в день отъезда Яна. Нет необходимости цитировать все лестные оценки, но несколько строчек, имеющих отношение к личной жизни Виткевича, представляют несомненный интерес. Вероятно, догадываясь, что Малевские будут знакомить блестящего и многообещающего молодого офицера со столичными барышнями, Зан предупреждал: брачными узами тот связывать себя не собирается. «Не женится прежде, пока не разбогатеет, и жена должна отвечать всем его требованиям меры и веса»[301].

Такой показательный штрих характера человека, который с людьми сходился трудно и был своего рода ригористом. При содействии Малевских он, наверное, вошел в какой-то круг светского общения, но по большому счету чувствовал себя в столице не совсем комфортно; новых, по-настоящему близких знакомств не завел и признавался в этом в письмах к Далю. Кандидаток на предмет брачных отношений не появилось. Легко представить, что в течение почти года, проведенного в Петербурге, у молодого офицера возникали сердечные привязанности, он не чурался легкого флирта, но вряд ли это было что-то серьезное, что могло сделать жизнь насыщенной и увлекательной и без приключений в Степи, Бухарин или Афганистане.

Одиночество, замкнутость превалировали в настроении Виткевича. Причина могла заключаться и в непростых, в значительной степени конфликтных отношениях внутри «родового гнезда» с матерью и братом, в общей психологической надломленности, вызванной прошлыми тяготами. Родительский дом перестал быть для него надежным якорем и пристанищем, ориентиром в изменчивом мире.

Виткевич признавался Буху, что в Литву его больше не тянет[302], но все же на некоторое время он отлучился из столицы, чтобы наведаться в Пошавше. Скорее, это была вынужденная дань семейным узам, которые для Яна во многом утратили свое значение. После крожской драмы это была вторая и последняя его поездка в места своего детства и юности.

В Пошавше он остро почувствовал, что отчуждение между ним и другими членами семьи нарастает. Все, чем они жили, что было для них насущным, важным, животрепещущим, представлялось теперь делами давно минувших дней. Интересы стали слишком разными. Игнаций, сделавшись главой семьи, холодно отнесся к брату. Мать была тяжело больна, сколько ей еще оставалось? Душевные переживания Яна отразил в своем романе Михаил Гус: «Я – оторванный ломоть. Семьи у меня нет. Да и Польша уже чужда»[303].

В Петербурге он чаще всего был предоставлен самому себе. Такая вот показательная деталь: никого не находилось, чтобы показать ему столичные достопримечательности. Он жаловался Далю: «Как я не завёл здесь никаких знакомств, то большого труда стоило пробраться в Эрмитаж, Кунсткамеру, Академию Художеств, где картина Брюллова. Петербург великолепен, но надо пожить долго, чтобы видеть всё любопытное и всему подивиться»[304].

Картина Брюлова, а это был «Последний день Помпеи», произвела на Виткевича поразительно сильное впечатление.

Он посещал столичные театры, гулял по городу, наслаждался красотой изумительных зданий. Дважды съездил в Кронштадт. В архиве сохранилось официальное свидетельство, выданное ему 28 сентября 1836 года: «Предъявитель сего, адъютант Оренбургского Военного Губернатора, г-н поручик Виткевич, командированный по делам службы в Азиатский департамент, уволен оным в город Кронштадт, от настоящего числа впредь на двое суток; в удостоверение чего и дано ему свидетельство из сего Департамента за подписью и приложением Казенной Печати. Начальник Отделения Н. Л.»[305]. Другое официальное свидетельство для посещения Кронштадта было выдано вице-директором Азиатского департамента Сакелем[306].

Н. Л. – это Николай Иванович Любимов, начальник отделения в Азиатском департаменте, впоследствии занявший должность директора, сделавшийся тайным советником и сенатором. В 1836 году ему поручили поддерживать контакт с Виткевичем.

Ян по-прежнему наведывался в «присутствие» для занятий по интересовавшей его теме. Штудировал коллекцию публикаций об Афганистане, Персии и сопредельных странах, сочинения британских и прочих европейских путешественников, включая труды Александра Бернса. Но время шло, вся литература была читана-перечитана, а решение политических вопросов, от которых зависела судьба Виткевича, затягивалось.

Что дальше? Вернут его в Оренбургский край, к чему он, честно говоря, особо не стремился? Пускай те места дороги ему, он к ним привык, но все же они воспринимались как уже перевернутая страница жизни. Допустим, не всё в Петербурге ладилось, допустим, не особо душевной была здешняя обстановка, но не отыгрывать же назад. «Как поразгляделся здесь, то и не совсем дурно – конечно, лучше в степи! – но что-то торопиться с отъездом мне не совсем хочется!»[307].

Чтобы не прослыть неблагодарным и недалеким, променявшим провинциальную жизнь на столичные прелести, Виткевич в письмах к Далю постоянно оговаривался: мол, не думай, Оренбург мне близок, но старался при этом не кривить душой. «Здесь все говорят, что Василий Алексеевич будет сюда нынешнюю зиму, как бы я был счастлив дождаться его здесь, ежели в Оренбурге нет особенного дела – здесь право не совсем дурно, и сколько я не киргиз, то начинаю оценивать удобства и удовольствия законченной образованности. – Но ежели какая-нибудь деятельность предстанет у Вас как есть вероподобие, то я готов, ежели к чему пригожусь, и употреблю все средства поскорей возвратиться»[308].

Наверное, последнее говорилось всё же не вполне искренне: возвращение в Оренбург означало бы для Виткевича крупную жизненную неудачу. Но друзья не должны были об этом знать.

Будущее поручика и «афганского купца» понемногу проясняется с конца сентября. 28 числа Виткевич получил письмо за подписью Любимова с приглашением к Родофиникину. Не в «присутствие», а на домашнюю квартиру.

«Господину Виткевичу, в трактире Луи, на Малой Морской. Константину Константиновичу угодно, чтобы Вы пожаловали на квартиру к нему вместе с Гуссейном Али, сегодня в 7 часов вечера, о чем и поручил мне вас уведомить. Живет он близ Симеоновского моста (не Семеновского) на Фонтанке, в доме купца Федорова. Вход под воротами, с Фонтанки… Преданный вам Н. Любимов»[309].

Надо думать, что директор департамента пригласил к себе молодого офицера и его подопечного не только по протокольным соображениям (протокольная встреча состоялась много раньше, сразу после приезда гостей из Оренбурга). Теперь Родофиникин, очевидно, уже располагал информацией о том, что афганский проект получит свое развитие.

Вернувшись в столицу после отдыха, государь император занялся делами, включая планы налаживания контактов с афганскими ханствами и формирования их союза с Персией при незримой поддержке России. В качестве первого этапа виделась отправка в Персию и Афганистан Виткевича и Гуссейна Али с прицелом на переговоры в Тегеране, Кабуле и Кандагаре. К обсуждению привлекли МИД и такой влиятельный межведомственный орган, как Азиатский комитет, куда входили министры, крупные военачальники и генерал-губернаторы. Бюрократические шестеренки завертелись, и у главы департамента возникла необходимость возобновить общение с Виткевичем и афганцем, узнать их мнение по тем или иным вопросам.

Ян по провинциальной наивности надеялся, что теперь-то «в один приём во всём прояснится»[310]. Процесс действительно «пошел», но занял не один месяц. Следовало проработать множество деталей, позаботиться о финансовом обеспечении миссии, экипировке, да и о ценных подарках. Все эти практические вопросы решались Азиатским департаментом по согласованию с министром и при живейшем участии Перовского, приехавшего в Петербург в феврале 1837 года. Одна из целей визита заключалась в том, чтобы подбодрить Виткевича, помочь ему улаживать возникавшие трудности. Перовского сопровождал Даль, так что петербургская жизнь заиграла новыми красками.

Еще раньше, 25 ноября 1836 года, состоялось заседание Азиатского комитета, на котором рассматривался рапорт губернатора, представленный Нессельроде (в 1842 году Василий Алексеевич вошел в состав Комитета, но к тому времени Виткевича уже не было в живых). Министр уведомил членов комитета о том, что в столице находится афганский посланник, прибывший под видом купца. Одновременно сообщил о поступившем от Симонича известии о том, что второй посланник кабульского эмира, Ибрагим Ходжа, а также официальный представитель кандагарских ханов явились в Тегеран с аналогичной миссией: найти союзника, который защитил бы их от сикхов, Шуджи-уль-Мулька и их британских покровителей.

Участники заседания сошлись во мнении, что вовлечение Афганистана в сферу влияния Великобритании противоречит российским интересам. Установив свой контроль над этой страной, англичане подобрались бы слишком близко к среднеазиатским ханствам и киргизской Степи, то есть к территориям, которые русские рассчитывали контролировать сами. Отказав Дост Мухаммед-хану, Россия не оставит ему иного выбора, кроме как договариваться с британцами, поэтому было решено благожелательно откликнуться на его призыв. Речь шла о торговой и финансовой поддержке, а также военно-политическом союзе афганских ханств с Тегераном под негласным контролем Петербурга. Реализация этой идеи возлагалась на Симонича.

Гуссейна Али предлагалось отправить обратно к Дост Мухаммед-хану в сопровождении русского эмиссара, который уведомил бы эмира (а заодно и кандагарских ханов) о намерениях Петербурга. На роль такого эмиссара идеально подходил Виткевич, хотя могли рассматриваться и другие кандидатуры. Каким бы Виткевич ни был ловким, отважным, расторопным офицером и экспертом в восточных делах, для Петербурга он, в сущности, оставался человеком новым, и в его отношении могли высказываться разные сомнения. Да еще и поляк, за которым тянется шлейф «государственного преступника»! В представлении членов Комитета – характеристика не безукоризненная.

Чашу весов в пользу Виткевича перевесила мощная протекция Перовского, к которому благоволил Николай I. Оказавшись в Петербурге, губернатор «нажал на все рычаги», отстаивая интересы своего адъютанта. Сыграла свою роль и поддержка Родофиникина, увидевшего, что в практических делах на поручика можно положиться. Он-то изучил материалы путешествия в Бухару, подтверждавшие компетентность Виткевича. Таким образом, 29-летний поляк, двенадцать лет назад приговоренный к смертной казни, помилованный, отданный в солдаты и сосланный в Орск, стал первым российским официальным представителем в Афганистане. Полученное им задание было необыкновенно сложным, опасным и ответственным.

13 мая 1837 года военный министр А. И. Чернышёв сообщил Перовскому, что государь принял окончательное решение отправить Гуссейна Али в Кабул через Персию в сопровождении Виткевича. «Отправить вместе с ним находящегося ныне при сем посланнике и прибывшего из Оренбурга адъютанта Вашего Превосходительства поручика Виткевича с тем, чтобы офицер этот, как знающий восточные языки, сопровождал его до самого Кабула и вручил подарки, следующие к афганским владельцам, если только министр наш в Персии граф Симонич найдет эту посылку Виткевича в Афганистан возможною»[311].

В действительности задача не ограничивалась вручением подарков и сопровождением посланника. Виткевичу вручили официальную инструкцию за номером 1218. Приведем ее полностью (за исключением небольших и не имеющих принципиального значения фрагментов), учитывая, что впоследствии делались попытки представить дело так, будто Виткевич превысил свои полномочия и вышел за границы ему предписанного.

«Цель вашего отправления состоит в том, чтобы сопровождать находящегося здесь Кабульского посланника Хуссейна Али до Тегерана, а затем, буде возможно, проехать с ним же, или одному до Кабула через Кандагар с особым поручением к владетелям сих стран и для вручения посылаемых им подарков, а первому и высочайшей грамоты, в ответ на письмо его Г. И. (государю императору – авт.). Министерство иностранных дел по сему предмету долгом поставляет изъяснить следующее к вашему наблюдению и руководству.

Хуссейн Али будет ехать с вами под видом торгового человека, возвращающегося в свое отечество; настоящее же его значение должно быть тайной.

По прибытии в Тегеран вы явитесь к посланнику графу Симоничу, в полном распоряжении коего будете находиться: от его усмотрения будет зависеть отправить вас далее в Афганистан, или отменить сие, если признает посылку вашу в Афганистан несовместною с политическими в Персии обстоятельствами или невозможною по другим причинам. От него же будут зависеть и распоряжения по дальнейшему отправлению Хуссейна Али.

Сей последний, быв здесь одержим болезнию долгое время и, находясь и теперь еще в слабом состоянии, может на пути до нашей границы впасть опять в тяжкую болезнь, совершенно препятствующую дальнейшему его следованию; в таком разе можете продолжать путь до Тегерана один (взяв с собою имеющуюся у Хуссейна Али Высочайшую грамоту к Дост Мухаммед-хану), а его препоручить попечениям местного начальства, для чего вам дается особый открытый лист к властям, по тракту находящимся.

На случай, если граф Симонич, как и полагать должно, найдет полезным и возможным отправить вас в Афганистан, то он снабдит вас наставлениями; здесь же вкратце излагается ваша обязанность, а именно: примирить афганских владельцев (кабульского Дост Мухаммед-хана и кандагарского Кохендиль-хана), объяснить им, сколь полезно для них лично и для безопасности их владений состоять им в согласии и в тесной связи, дабы ограждать себя от внешних врагов и внутренних смут. Убедивши афганских владельцев в пользе тесного их между собою соединения, объяснить им и необходимость пользоваться благосклонностью и покровительством Персии, ибо одни они раздельно никак не в силах устоять против общих врагов их…

При этом вы не оставите также объяснить им, что Россия, по дальности расстояния, не может оказать им действительной помощи, но тем не менее принимает в них искреннее участие и всегда будет через посредство Персии оказывать дружеское за них заступление. Также подданным их, приезжающим к нам по делам торговли, государь император обещает всякое покровительство и защиту и те же права, коими пользуются у нас персияне, что должно побудить их к большим сношениям с Россией.

Не бесполезно также было бы войти в объяснения и совещания с некоторыми торговыми домами в Кабуле, дабы побудить их вести непосредственную торговлю с Россиею, вместо нынешнего образа добывания ими наших товаров от бухарцев, из вторых и третьих рук. На наших ярмарках они могут находить всё для них потребное, лучшей доброты и за дешевейшую цену, а также могут, приезжая к нам, входить в ближайшие торговые сделки с нашими купцами и фабрикантами и делать им всякого рода заказы по своим образцам и сообразно вкусу восточных народов, примеряясь в то же время к нашим требованиям насчет отпускных своих товаров в России, что все значительно могло бы послужить к расширению обоюдных торговых оборотов.

Независимо от вышеизложенного в круг ваших действий будет также входить собрание всяких сведений об Афганистане и других местах, а именно:

1). Подробное исследование положения всех дел в Афганистане; способов и средств, какие имеет сия страна или могла бы иметь к своей обороне; о финансах, войсках, народонаселении и проч. и проч.

2). О взаимных отношениях всех афганских владельцев между собою, отличительных свойствах каждого; о средствах к их теснейшему сближению и в особенности о том, есть ли какая-нибудь возможность опять соединить в одно целое разъединенные ныне области Афганистана (что, без сомнения, послужило бы к наипрочнейшему ограждению их независимости).

3). Об отношениях афганских владельцев к англичанам; влиянии сих последних; о действиях и видах Англии касательно Афганистана.

4). О Пенджабе, отношениях оного к Афганистану, влиянии там англичан и участи, какая, по вероятиям, ожидает страну сию.

5). О всяких торговых предприятиях англичан в Афганистане и местах сопредельных; об учреждаемом ими судоходстве по Инду и могущих быть следствиях оного.

6). О сношениях политических и торговых афганцев с Бухарией и вообще с Ср. Азиею (то же самое в отношении к Персии, и какие чувства афганцы питают к персиянам).

7). О торговых сношениях афганцев с Россиею: в каком положении сия торговля сравнительно с прежними годами? Если упала, то от каких причин? Какие товары наши там более в ходу? На какие может еще быть потребность? Что для сих товаров нужно, чтобы имели цену в глазах афганцев и успешный сбыт? В чем состоит отпускная торговля афганцев? Какие из их товаров и произведений к нам идут и какие не идут, которые могли бы успешно у нас расходиться? Что наиболее затрудняет торговлю афганцев с Россиею и какие средства к отвращению сих затруднений? И проч. и проч.

Если бы для собрания всех сих и тому подобных сведений вам встретились необходимости делать некоторые поездки в места, сторонние от вашего прямого пути, то разрешаетесь вам сие, лишь бы подобные поездки не подвергали вас особенной опасности.

Вообще министерство не стесняет вас насчет пути, по коему вы должны будете следовать из Тегерана в Кабул и оттуда обратно в Россию, предоставляя вам в сём случае соображаться с собственною вашей безопасностью. Желание наше только, чтобы вы побывали не в одном Кабуле, но и в Кандагаре, так как поручение, вам даваемое, касается и до кандагарского владетеля, а сверх того с вами пошлются подарки, из коих часть будет следовать к кандагарскому владельцу. Сверх подарков к кабульскому и кандагарскому владельцам вы получите от графа Симонича еще некоторые вещи, изделия наших фабрик, которые и можете давать как таковые в подарок тем лицам, коим считаете сие нужным и полезным.

Сверх жалования вам назначится по сорока червонцев в месяц. Министерство, надеясь вполне на ваше благоразумие и скромность, излишним считает подтверждать вам о сохранении величайшей тайны насчет всего изложенного в сей инструкции, долженствующей быть известною одному посланнику нашему в Персии графу Симоничу и генерал-адъютанту барону Розену. Осторожность требует также, чтобы при отправлении вашем в Афганистан инструкция сия была вами оставлена у графа Симонича, дабы, в случае какого-либо несчастья, ничто не могло бы выдать тайны настоящего поручения»[312].

По сути Виткевича снабдили подробнейшей программой его миссии, которая предполагала как сбор разведывательной информации, так и ведение переговоров в Кабуле и Кандагаре с целью формирования афгано-персидского союза под эгидой России. Это прямо не указывалось, но дипломатические формулировки предписания не оставляли сомнений, что речь шла именно об этом.

Отдельно, для более предметного и плодотворного ведения переговоров Родофиникин уполномочил Виткевича посулить Дост Мухаммед-хану солидную материальную помощь: 2 млн. руб. наличными и еще на 2 млн. прислать товаров[313].

14 мая Нессельроде принял Гуссейна Али и вручил ему письмо Николая I Дост Мухаммед-хану, весьма дружелюбное, ориентированное на развитие отношений с Кабулом. В то же время в нем ничего не говорилось о военной помощи в борьбе с врагами эмира. Государь император и его министры были не склонны связывать себя далеко идущими обязательствами, поэтому в послании говорилось лишь о возможности торгово-экономического взаимодействия. Из текста письма: «В счастливый момент посланец вашего высочества, Мирза Гусейн, достиг моего двора с вашим дружеским письмом. Оно чрезвычайно приятно мне, и я весьма удовлетворен изъявлением вашей дружбы. Вследствие этого я буду всегда счастлив помогать вашим подданным, которые могут прибывать для торговли в мою империю»[314].

Подобная осторожность не означала, что Россия закрывала перед собой двери к более широкому сотрудничеству, распространяющемуся не только на торговую сферу. Многое зависело от того, что увидит Виткевич в Кабуле и Кандагаре, как пройдут и чем завершатся его переговоры. Кроме того, в Петербурге ни на минуту не забывали о возможной реакции англичан и собирались предпринимать дальнейшие шаги в зависимости от текущей ситуации.

Петербург – Тегеран

14 мая 1837 года Виткевичу вручили заграничный паспорт. Этот день стал официальным началом афганской миссии, которая должна была занять шесть месяцев. Во всяком случае, так полагали в Азиатском департаменте. На деле она растянулась на целых два года…

Помимо паспорта, Яна снабдили рядом других важных документов: депешами к Симоничу и барону Розену, командиру Отдельного кавказского корпуса и Главноуправляющему гражданской частью и пограничными делами Грузии, Армянской области, Астраханской губернии и Кавказской области, открытыми листами от Министерства иностранных дел и Министерства внутренних дел, подорожной до Тифлиса.

Также вручили «письмо, хранившееся в Азиатском департаменте и написанное Гуссейном Али на случай его смерти»[315]. В Министерстве были обеспокоены состоянием здоровья афганца и заранее озаботились тем, чтобы у Яна имелась бумага, подтверждающая официальный характер его вояжа, в случае если он прибудет ко двору Дост Мухаммед-хана без Гуссейна.

Симонича предупредили о том, что афганец может отстать в пути или вообще «сойти с дистанции», и тогда тяжесть всей миссии ляжет на плечи Виткевича, который в Кабул и в Кандагар поедет в одиночку. «По расстроенному и слабому здоровью азиатца легко быть… что так и случится и что г. Виткевич прибудет к Вам один». В такой ситуации предписывалось «снабдить его письмами от Вашего лица к Кабульскому и Кандагарскому владетелям, прося их о благосклонном приеме сего офицера, и вере всему тому, что будет им сообщено», и при этом, конечно, объяснить Дост Мухаммед-хану, «почему Гуссейн Али не смог вместе с ним (с Виткевичем – авт.) следовать»[316].

Путь Виткевича и Гуссейна лежал через Москву в Тифлис, далее – в Тавриз (Тебриз, как сегодня называют этот город) и Тегеран. В персидской столице русскому эмиссару предстояло получить «вводные» от Симонича и уже после этого следовать в Афганистан, с Гуссейном Али или без него.

Одновременно с Виткевичем и афганцем путешествовал в Персию Браламберг, выехавший из Петербурга несколько ранее, 27 апреля. Ивана Федоровича назначили адъютантом Симонича, но возложенные на него функции в реальности были шире и разнообразнее. Предполагалось, что он будет выполнять функции военного агента при миссии, а также военного советника при командовании персидской армии в ходе осады Герата.

На Восток с пустыми руками не отправляются, подношения тамошним владетелям не должны быть второразрядными и дешевыми. Подбирая подарки, сотрудники Азиатского департамента не поленились изучить опыт в этом деле англичан. Те одаривали своих восточных партнеров ружьями, пистолетами, карманными часами, телескопами, калейдоскопами, хрустальными подсвечниками и прочими предметами европейского производства. Были подарки и повнушительнее. Например, Ран-джит Сингх однажды получил карету с лошадьми.

Конечно, Лев Лахора – особенный случай. Могущественный правитель и верный британский союзник, с которым у Лондона наладилось устойчивое сотрудничество. То, что его удостоили приоритетного внимания, объяснимо, да и доставить карету с лошадьми в Пенджаб с территории индийского королевства было проще, чем из далекой России в афганские города. Для русских это не могло быть примером еще и потому, что ни кабульский, ни кандагарский владетели не являлись для нее такими же надежными партнерами, как Сингх для англичан. Виткевич лишь начинал зондаж возможностей для взаимодействия. Поэтому решили ограничиться вещами не столь обязывающими, но достаточно дорогими.

Стоимость подарков, которые повез Ян, составила 20 537 рублей и 24 копейки[317]. В «Описи назначенных подарков двум Азиатским Владыкам» значились: 20 штук соболей камчатских, пять отрезов парчовых тканей размером от 19 аршин с четвертью до 47 аршин с четвертью (с «золотом и серебром», «золотом, серебром и цветами», «по красной земле с золотыми цветами» и т. д.), прочие материи, глазеты, штофы, зеркала, портфели сафьяновые с прибором и чернильницей, зрительные трубы, ножницы и многое, многое другое[318].

По каким-то причинам в число подарков не вошли некоторые первоначально предлагавшиеся предметы – такие, как «сабля в золотой оправе, украшенная каменьями», «шкатулка с туалетным прибором и с музыкой» и «соболья шуба, покрытая малиновым бархатом с золотою по краям вышивкою»[319]. Но и без указанных ингредиентов подарочный пул производил внушительное впечатление. МИД не поскупился, весомое подтверждение тому, что к афганской миссии отнеслись со всей серьезностью.

Часть подарков перевозил Браламберг. Родофиникин информировал Симонича, что с его адъютантом также отправлены «вещи… долженствующие поступить в распоряжение г-на Виткевича, в случае дальнейшей его посылки, для раздачи». Уточнялось: Виткевич вез «9 ящиков с вещами для Азиатских владельцев и три с вещами для Виткевича» (очевидно, предметы личного пользования), а Браламберг – «9 тюков с сукнами и 2 ящика с чаем»[320].

В фондах АВПРИ, в бумагах Азиатского департамента, сохранился черновик распоряжения «О деньгах на содержание Виткевича», подтверждавшего уже сказанное в процитированной выше инструкции. «Высочайше утвержденным 24 апреля 1837 года докладом г. вице-канцлера (то есть Нессельроде – авт.) назначено производить поручику Виткевичу по случаю отправления его в Афганистан по сороку червонцев в месяц, до его возвращения». Поскольку, как уже отмечалось, продолжительность миссии планировалась в шесть месяцев, то выдано было 240 червонцев[321].

Кроме того, путешественникам вручили прогонные до Тифлиса: 815 рублей и 51 копейку. 326 рублей 22 копейки Иван Викторович оставил себе «на двух лошадей», а 489 рублей 29 копеек передал Гуссейну Али. Чем была вызвана такая разница? Возможно, дополнительными дорожными расходами. Виткевич отличался неприхотливостью, а уважаемому гостю нужно было создавать максимально комфортные условия. Русский передвигался верхом, а афганец предпочитал коляску. Оно и понятно, здоровье Гуссейна пошаливало…

Обо всех расходах Виткевич, отличавшийся аккуратностью и скрупулезностью, регулярно отчитывался, не забывая при необходимости брать расписки с афганского посланника.

В Москву они прибыли 19 мая, там им пришлось задержаться. Как и предвидели организаторы миссии, афганец разболелся и серьезно. Из рапорта Виткевича в Азиатский департамент от 22 мая: «Отправившись из С.-Петербурга в сопровождении афганца Гуссейна Али прибыл в Москву 19-го сего мая. Во время переезда болезнь Гуссейна усилилась до такой степени, что он дальше следовать не в состоянии; по сему сообразно с инструкцией я представил Его Сиятельству господину Московскому генерал-губернатору открытый лист, коим я был снабжен на случай болезни указанного афганца… Вследствие чего и сделаны Его Сиятельством надлежащие распоряжения, а мне выдано свидетельство за № 260 с приложением печати господина генерал-губернатора, в исправном доставлении Гуссейна Али, о чем Азиатский департамент почтеннейше уведомить честь имею, i-го Оренбургского Казачьего полка поручик Виткевич»[322].

Неизвестно, какой недуг на этот раз настиг страдальца, но явно это была история не на день и не на два, в общем, требовались лечение и отдых. В Управлении генерал-губернатора Дмитрия Владимировича Голицына проявили заботу о занедужившем иностранном дипломате (да и как не проявить – миссия важная, секретная, с поручением от государя) и заверили Виткевича, что афганец ни в чем не будет нуждаться. В упомянутом свидетельстве № 260 указывалось: «Дано адъютанту г. генерал-адъютанта Перовского поручику Виткевичу в том, что отправленный с ним из С. Петербурга в Тифлис азиатский сановник Гуссейн Али по приключившейся ему болезни в Москве приедет от г. Виткевича отдельно, и согласно открытому листу, данному от вице-канцлера графа Нессельроде будет оказано ему, Гуссейну Али, всякое вспоможение, как-то: помещен он будет на приличную квартиру с употреблением нужных издержек на его лечение и вообще на содержание. По выздоровлении же Гуссейна Али будет учинено распоряжение об отправлении его к месту назначения»[323]. Датировано 21 мая 1837 года.

Поначалу оба, Виткевич и Гуссейн, устроились в гостинице Konna (располагалась на углу Тверской площади, там однажды, в 1830 году, пару дней проживал Пушкин), но болезнь побудила афганца перебраться в дом князя Телемаха Александровича Ханджери, где ему обеспечили хороший уход. Хозяин – один из сыновей валашского господаря Константина, дипломат и действительный статский советник. В 1828 году (возможно, и позднее), служил драгоманом в российском посольстве в Константинополе, свободно владел турецким и персидским языками и без труда мог общаться с гостем из Афганистана.

Судя по отчетам Виткевича, доктор навестил больного афганца 69 раз, и каждое посещение стоило пять рублей. Вдобавок 146 рублей ушло на лекарства. Выздоравливал Гуссейн медленно, так что Ян не стал его дожидаться, поехал вперед, рассчитывая, что позднее афганец к нему присоединится. Дело государево не терпело отлагательств.

Виткевич позаботился о том, чтобы избежать любых случайностей и казусов, которые могли подстерегать иностранца, путешествующего по российским просторам. Приобрел для Гуссейна коляску (540 рублей) и договорился, что его будет сопровождать жандарм. «На прогон и кормовые деньги» этому жандарму ушло еще 620 рублей[324]. В общем, задуманное политико-дипломатическое предприятие недешево обходилось правительству.

Как показало дальнейшее, решение оставить Гуссейна Али в Москве было верным, ведь он мог стать серьезной обузой. Ян вообще допускал, что афганец не сумеет продолжить свой путь, и писал Далю: «Гуссейна я оставил в Москве, и кажется, что он оттуда не выедет, впрочем, судьбы Аллаха неисповедимы, может быть, он и оживёт»[325].

Сам Гуссейн сомневался в своих силах и не исключал, что не справится с недугом. На этот случай он сделал завещательное распоряжение, которое передал Виткевичу. Тот, обо всем исправно докладывавший в Азиатский департамент, отрапортовал и на этот раз: «…К тому же дал мне Гуссейн Али род духовной на персидском языке, в коей он означает, что при нем находятся наличными деньгами восемьсот червонцев и просит меня, чтобы в случае его смерти деньги его были отосланы в Кабул на имя его брата Раджаба Али, живущего в Бала-Гисаре[326]. Документ сей засвидетельствован подписью, состоящего при господине Московском г-г[327] статским советником князем Ханджери, который по знанию персидского языка назначен для попечения об Гуссейне Али…»[328].

Рапорт был составлен 25 мая и в этот же день или на следующий Виткевич покинул Белокаменную.

7 июня он благополучно добрался до Тифлиса, где предполагалась его встреча с бароном Розеном. Она могла стать весьма любопытной, но малоприятной, учитывая, что в 1823 году барон председательствовал в военно-полевом суде, выносившем приговоры Виткевичу и его товарищам. Однако так случилось, что Розен находился в отъезде. Возможно, Ян мог его подождать, но не стал этого делать – по всей видимости, не жаждал общения с Главноуправляющим. В беседе пришлось бы соблюдать политес, проявлять сдержанность – глядите: я уже совсем другой, переродившийся, истинный патриот, искупивший грехи молодости. Вряд ли Виткевич забыл и простил случившееся 14 лет назад, а показывать этого было никак нельзя.

До приезда в Тифлис, в Ставрополе, уже будучи осведомленным об отсутствии Розена, Виткевич заявлял о своем намерении с ним встретиться. Но, не исключено, говорилось это «на публику», чтобы показать свою готовность следовать установленному порядку и протоколу. Вот как об этом Ян написал Далю в письме от 30 мая: «Вильяминов[329] и все войска отправились в экспедицию, барон Розен также в горах в 7000 <вёрст> где-то к Чёрному морю около Абхазии. Приехавши в Тифлис, я отправлюсь туда, потому что он нескоро возвратится, а я должен непременно засвидетельствовать <от> Азиятского департамента лично. Ежели успею попасть на пир, на драку, постараюсь не ударить в грязь честью Оренбургской Казацкой»[330].

Последнее могло быть основной причиной, побуждавшей Виткевича подумывать все-таки о том, чтобы действительно отправиться к Розену. Не личная встреча с бароном, а возможность принять участие в «драке», то есть в боевых действиях, привлекала поручика. Проявить удаль свою, а после уж мчаться в Персию и Афганистан. «В Тифлисе я буду дней через 5, а оттуда, съездив послушать свисту пуль черкесских – поскачу в Тегеран подышать воздухом чумы и прислушаться щёкоту скорпионов – не правда ли, что это поэтически? А наше дело козацкое, добиваем как умеем скорее остатки жизни – а всё конца нет как нет!»[331].

«Остатки жизни»… Звучит мрачно, даже обреченно. Не случайная оговорка. Виткевич рисковал жизнью не раз и, похоже, не особенно ею дорожил. Дело не только в его природной лихости и безумной отваге, но и в прошлом, оставившем суровый след в душе. Он распростился с прежними романтическими идеалами. Польша, Литва, Крожи, семья – все уходило куда-то очень далеко. Реальностью была государева служба, карьера, секретная миссия, но могло ли все это стать надежной жизненной опорой для молодого человека, столько перенесшего, у которого вошло в привычку приставлять к виску пистолет в прямом или в переносном смысле?

Но на этот раз Виткевич решил не играть со смертью. Крюк в сторону «черкесских пуль» мог сильно задержать, нельзя было забывать об ответственном характере возложенной на него миссии. К тому же опасности, поджидавшие его в Персии и Афганистане, представлялись не менее грозными. И не в чумном воздухе было дело и даже не в скорпионах, а в остроте поджидавших посланца политических баталий. Да и военная операция (осада Герата) разворачивалась. Шансов поставить жизнь на кон будет хоть отбавляй.

Словом, Розену не повезло…

Между прочим, вернувшись в Тифлис и, обнаружив, что Виткевич «упорхнул», барон раздосадовался и тут же отправил депешу в Петербург. Вроде бы ничем не выказывал своего раздражения, но все же оно сквозило в ее строках. Сообщая, что Виткевич «проехал в Персию во время отсутствия моего из Тифлиса», Розен подчеркивал, что поручик «должен был представить мне лично для прочтения данную ему секретную инструкцию, содержание которой должно быть известно исключительно мне и Полномочному министру нашему в Персии». Как же так, обошли Главноуправляющего! Такое важное дело, а он не в курсе из-за того, что этот «мальчишка», «щенок» (допускаем, что барону в голову приходили эти или похожие эпитеты) не проявил уважения, не подождал. «…Если содержание данной инструкции, по мнению Вашему, должно быть известно мне для каких-либо соображений, – обращался оскорбленный Главноуправляющий к вице-канцлеру, – то извольте приказать сообщить мне копию с оной»[332].

От пребывания в Тифлисе, а оно затянулось почти на месяц, Виткевич удовольствия не получил. Город показался ему грязным, неухоженным, и в отличие от других русских путешественников (включая Александра Сергеевича Пушкина), он не ощутил его очарования. Возможно, причиной было какое-то заболевание, уложившее Яна на некоторое время в постель. Скрасило тифлисские дни знакомство с Браламбергом, они, наконец, встретились и тут же прониклись взаимной симпатией. Наверное, этому способствовало и то, что молодые люди были тезками: Иван Федорович и Иван Викторович. В русской, тем более военной и чиновничьей среде, мало кто называл Виткевича его настоящим, польским именем.

Браламберг так описал своего нового друга: «Передо мной предстал обаятельный, молодой поляк 28 лет, с выразительным лицом, хорошо образованный, обладавший энергичным характером»[333].

6 июля они выехали из Тифлиса, прихватив с собой направлявшегося в посольство в Тегеране выпускника Восточного института Ивановского.

Для Браламберга и Ивановского путешествие оказалось утомительным, а Виткевич подавал пример своей выносливостью.

17 дней они добирались до Тавриза, где смогли отдохнуть в русском консульстве. Там Иван Федорович подхватил дизентерию, к счастью, в легкой форме, что заставило его задержаться в этом персидском городе.

Из Тавриза Виткевич отправил очередное письмо Далю, в котором описал самые колоритные моменты своего путешествия:

«Теперь спешу возвестить, что горделивыя хребты Кавказа и Арарата далеко остались за мною, и я уж целую неделю наслаждаюсь отдохновением под гостеприимным кровом консула нашего в Тавризе – в вожделенном здравии и благополучии – что здесь, особенно в это время года, весьма высоко ценится странником.

Заехав на несколько часов в Пятигорск и налюбовавшись Кавказом во время медленного проезда, я приехал в Тифлис 7 июня. Здесь, заплатив дань климату двухнедельною болезнью и употребив столько же времени на приготовления в дорогу – 6 июля я оставил скучнейший и неопрятнейший город с величайшим, как можете представить, удовольствием – тем более, что до Тегерана еду в очень хорошей компании – адъютант гр. Симонича Браламберг и ещё один чиновник из министерства странствуют со мною.

…В Тавриз приехали мы 23 июля и остановились в доме Консульства. Извозчики были у нас наняты от Тифлиса до Тавриза, отсюда до Тегерана надо нанять новых, и в это время года никто охотно не едет, поэтому едва 31 июля и нам пуститься в путь. Страшно подумать, что ещё 17 дней придётся жариться на ужасном солнце и проезжать деревни, славящиеся то вредностью климата, <то> ядовитыми клопами или скорпионами высшей доброты.

Тавризский наш консул Дмитрий Фёдорович Кодынец (Кодинец – авт.) принял нас очень радушно, он в Черномории был знаком Василью Алексеевичу и очень интересуется знать что-либо об Оренбурге. Я удовлетворяю по возможности его любопытство. Ежели Вам вздумается написать когда-нибудь ко мне, адресуйте на его имя в Тавриз…»[334].

О Гуссейне Виткевич не упоминал. Давно стало ясно, что афганский посланник намного отстал и, возможно, они уже никогда не увидятся. Так, собственно, и произошло. Отвлечемся от нашего основного повествования, чтобы рассказать о судьбе восточного вельможи, выполнявшего ответственное поручение своего повелителя.

Проболев около трех месяцев в Москве, в августе Гуссейн собрался с силами и оставил вторую русскую столицу. Добрался до Тифлиса, где вновь застрял по причине очередного недомогания. Только 22 октября выехал в Тавриз, куда прибыл 9 ноября. Судя по всему, это усилие окончательно подорвало силы афганца. Его самочувствие не улучшалось, и в донесении в Азиатский департамент Кодинец сообщал: «По причине расстройства здоровья сановника сего, он располагает остаться в Тавризе несколько дней для отдохновения, при отъезде же его в Тегеран я не премину доставить ему все возможные удобства для совершения пути его»[335].

На какой срок растянулись эти «несколько дней», мы не знаем, документальных свидетельств на этот счет не сохранилось. Но достоверно известно, что жизнь Гуссейна оборвалась. Произошло это, скорее всего, или в Тавризе, или на пути в Тегеран, в ноябре или начале декабря 1837 года.

Тегеран – Герат

Покинув Тавриз 1 августа, Виткевич вскоре въезжал в персидскую столицу. Собственно, в сам город он, возможно, сразу не наведался. Спасаясь от жары, дипломаты и высшие правительственные чиновники переместились в летние резиденции, расположенные у подножья гор, окружавших Тегеран. Русская миссия обосновалась в изумительном по своей красоте парке Касре-Каджар. В письме Ивашкевичу Ян сообщал, что «живет в шахском дворце в семи верстах от Тегерана», что «здоров и объезжает персидских лошадок». Также предупредил друга, что письма из персидской столицы до Оренбурга идут не менее трех месяцев[336].

Он поспешил доложить о своем отменном здоровье, хотя во время путешествия с ним приключались разные казусы. Помимо кратковременных заболеваний, о которых уже говорилось, напомнил о себе вывих руки, случившийся еще в Оренбурге. Объездка «лошадок» не прошла бесследно, и пришлось около месяца провести в Касре-Каджаре. В письме Далю от 31 августа Ян рассказывал:

«Здесь, по совести сказать, ей-ей не дурно – особенно кому здоровье, как мне не изменяет. Хотя прошлогодний вывих руки опять возобновился, и уже 6-й день как за гривку хвататься не могу – но Ин-Шалла[337] поправится – а в прочем всё благополучно!

По причине боли и опухоли руки я до этих пор не отправился в лагерь шаха, который, как мы сегодня узнали, уже несколько дней тронулся из Шаруд-Бустама (как я Вам об этом писал в прошлом письме, кажется, от 23 августа) по направлению к Герату – эта весть не очень меня радует, потому что пространство, которое придётся проехать, чтобы узреть Средоточие Вселенной, увеличивается, а Хорасанския дороги ни безопасны, ни приятны, по пустынности песчаных безводных степей. Труднее всего путешествовать по следам персидской рати, которая, как саранча, съедает и истребляет всё материально<е> – даже глиняные стены домов, чтобы в них отыскать осколки дерева для варения пищи.

Причина, что рука моя разболелась, происходит, собственно, от моей неосторожности. Я ездил с несколькими товарищами (членами миссии) в горы, отстоящие от места, где находимся, верстах в 14-ти, чтобы полюбоваться великолепным водопадом – половину дороги только можно делать на лошадях, остальные 7 вёрст едва мулы и пешеходы имеют возможность пробраться по узенькой и перпендикулярной тропинке, но прелесть каскада невыразима, и мы вознаграждены за тяжкие труды.

…..А пока возвратимся к руке: лазивши по скалам у фонтана, я оборвался и повредил её снова, боль не так сильна, но совершенно похожа на то, что было в Оренбурге. Приготовления к дороге делаю в надежде скорого выздоровления. Но Аллах бляр мен не блярем? что случится – а между тем прощайте – время приближается, что я буду лишён удовольствия писать к Вам, заехав, где и Макар телят не гоняет»[338].

В Касре-Каджаре Ян регулярно встречался с Симоничем, с которым подробно обсуждал свои дальнейшие действия. Посланник был по-прежнему настроен решительно, полагая, что России следует активнее продвигать свои интересы и не церемониться с англичанами.

Отчуждение между дипломатическими миссиями все больше усиливалось, британцы вели неусыпное наблюдение за российским посольством. Приезд Виткевича они проморгали (тот не афишировал свое появление, соблюдая секретность) а вот на Браламберга сразу обратили внимание, истолковав его появление как очередное свидетельство русской поддержки шахского похода на Герат. Иван Федорович возникшую напряженность не отрицал, но оговаривался с аристократическим тактом, что «внешне отношения продолжали быть дружескими, поскольку все члены английской миссии были образованными и приятными людьми»[339].

Летом-осенью 1837 года русские дипломаты далеко обошли английских в своем влиянии на шаха и персидскую политику. Макнил сопротивлялся, стараясь сохранить более или менее нормальные отношения с персидским двором, но шаг за шагом сдавал позиции. Бернс в письме Уэйду высказался весьма образно: «Без мистера Макнила нас бы вскоре вышвырнули – с ним же черный день только отодвигается, и наши отношения с этой страной завершатся полным поражением и позором»[340]. Впрочем, этот вердикт прозвучал задолго до того, как наступила развязка той противоречивой ситуации, которая возникла в российско-персидско-британском «треугольнике», а если добавить афганский компонент, то в «квадрате».

Когда в августе 1837 года Виткевич отдыхал и лечился в Касре-Каджаре, персидского правителя, как уже стало ясно, не было в столице. В июле он выступил во главе экспедиционного корпуса осаждать Герат, что англичане однозначно расценили как успех российской политики и непосредственно графа Симонича. В нотах, передававшихся Даремом в российский МИД, указывалось, что именно Симонич подогревает завоевательные амбиции шаха.

Специфика позиции Петербурга отмечалась, никаких официальных указаний поощрять шаха посланник не получал, это было бы по меньшей мере неосмотрительно. Но представлялось совершенно понятным, что успех персидского монарха способствовал бы достижению искомой цели: объединению афганцев под покровительством Персии и России.

С этим, на первый взгляд, не согласуется свидетельство Браламберга, писавшего, что русский посланник отговаривал шаха от похода и то же самое делал британский полномочный министр Макнил[341]. Однако, во-первых, высокопоставленный дипломат в силу своего статуса не мог открыто призывать лидера страны пребывания к агрессии. Во-вторых, если он и отговаривал, то лишь в смысле переноса похода на более поздние сроки, с учетом того, что персы недостаточно хорошо подготовлены и перед тем, как возвращать «свою собственность», следовало бы привести в порядок «расстроенные финансы государства, улучшить управление»[342]. Об этом тоже упоминал Браламберг.

Что до Макнила, то он хорошо сознавал, что гератская экспедиция всецело противоречила британским интересам. «Английское правительство неодобрительно относилось к этому предприятию и пыталось любыми средствами его сорвать или, по крайней мере, помешать его осуществлению»[343]. Вместе с армией шаха к Герату отправился подполковник Стоддарт, которому велено было подробно информировать главу британской миссии о продвижении войск[344]. Ему ассистировали английские офицеры, находившиеся на персидской службе в качестве военных инструкторов, в том числе капитан артиллерии Тодд, майор Ферранд и несколько сержантов[345].

Ни Макнил, ни Симонич за шахом не последовали, чтобы не давать повода слухам и кривотолкам относительно позиции своих стран в отношении шахского похода. Но главы миссий догадывались, что позднее это, возможно, придется сделать. От русского посольства персидскую армию сопровождал секретарь миссии Эдвард Гатт, «глаза и уши» Симонича.

Иван Осипович рассказал Виткевичу и об оживленном дипломатическом обмене между шахом и кандагарскими братьями, целью которого являлось согласование двустороннего договора. Российский посланник, скорее всего, еще не знал, что проект этого документа выкрали английские шпионы, и он уже не являлся секретом для Калькутты и Лондона.

Симонич и Виткевич совместно разработали своего рода дорожную карту для Яна. Сначала ему предстояло посетить лагерь шаха, чтобы засвидетельствовать свое почтение владыке и заручиться у него одобрением своих дальнейших действий. Следующая остановка – Кандагар, где планировалось получить от Кохендиль-хана и его братьев подтверждение их готовности на коалиционное взаимодействие. Затем – Кабул, переговоры с Дост Мухаммед-ханом, что могло оказаться самой сложной задачей. Предложение о союзе с Россией было сделано эмиром около двух лет назад, с тех пор немало воды утекло, и отсутствие ответа можно было воспринять как отказ. Симоничу, вероятно, было известно, что кабульский владетель поддерживал контакты с англичанами и пытался с ними договориться. Но не факт, что до него уже успела дойти информация о прибытии в сентябре в Кабул по поручению генерал-губернатора Ост-Индии Окленда Александра Бернса…

События разворачивались стремительно, так что было желательно поторапливаться. Как только Виткевич почувствовал себя лучше, то сразу пустился в путь, имея при себе, помимо бумаг, переданных ему в Петербурге, письма Симонича, адресованные афаганским сардарам[346] и находившемуся в Кандагаре представителю шаха Кембер Али-хану[347]. В письме Дост Мухаммеду посланник объяснял причины отсутствия Гуссейна Али и просил отнестись к русскому эмиссару с уважением и вниманием, предоставив ему, если потребуется, возможность длительного пребывания в Кабуле.

Симонич также подготовил рекомендательное письмо Мохаммад-шаху, которое удостоверяло личность Виткевича и давало ему основания претендовать на поддержку персидского владыки.

«Настоящее письмо будет иметь счастье возложить к подножью трона Вашего Величества мой адъютант поручик Виткевич. Это – тот самый офицер, о котором я имел честь говорить Вашему Величеству, и который был назначен моим правительством сопровождать человека, которого Дост Мухаммед-хан Кабульский послал к Его Величеству императору. Этот человек, опасно заболев, был вынужден остановиться в Москве, и г-н Виткевич вследствие полученных им инструкций проследовал далее в одиночестве…Я счел, что будет весьма полезно как можно скорее отправить этого офицера в Кабул. С этой целью я направляю его в королевский лагерь Вашего

Величества с тем, чтобы оттуда он продолжил свое путешествие под могущественной защитой победоносных армий Вашего Величества. Смею рекомендовать г-на Виткевича Вашему Величеству как опытного офицера, который старательно и точно выполнит указания, коими Ваше Величество соблаговолит его удостоить. Миссия, доверенная ему при Дост Мухаммед-хане моим правительством, не имеет иной цели, кроме укрепления оного владетеля в намерении хранить уже проявленную им преданность Вашему Величеству и все более развивать связи с Персией. Однако, чтобы он мог достичь этой цели, необходимо окружить это дело глубокой тайной и отправить его из королевского лагеря так, чтобы никто не мог догадаться, куда он должен проследовать»[348].

Виткевич выехал из Тегерана п сентября. На тот случай, если его обнаружат англичане, было решено придерживаться такой версии: дипломат едет к шаху для вручения ценных подарков. Мы еще увидим, что англичане оказались не настолько легковерными, чтобы «купиться» на подобное объяснение.

16 сентября Симонич отправил в Петербург депешу, извещавшую об отъезде Виткевича из Тегерана. Его сопровождали перс Гулям Абдул Вехаб и афганец Худодат (очевидно, выполняли функции проводников) и несколько казаков из охраны посольства. Для транспортировки подарков было куплено пять лошадей стоимостью 40 червонцев. Три везли гостинцы для кандагарских братьев, две – для эмира[349].

Количество подарков было невелико, многое из того, что доставили из Петербурга, осталось в Тегеране в ожидании более удобной оказии. Симонич не хотел обременять Виткевича, ведь чрезмерная поклажа могла замедлить его передвижение. Поэтому Иван Осипович объяснял Дост Мухаммед-хану, что Виткевич путешествует налегке, и оставшуюся часть подарков эмиру привезут позднее. В подтверждение этого Ян имел с собой их список для передачи кабульскому правителю.

Симонич наставлял Виткевича: в лагере персов не мешкать, после аудиенции у шаха и встречи с первым министром тотчас отправляться в Афганистан. Препятствием этому могла послужить восточная медлительность, о которой посланник был отлично осведомлен, а потому не счел лишним предупредить молодого офицера: «Ожидаю с нетерпением известия о приезде Вашем в лагерь и о свидании Вашем с l-м Министром. Не могу достаточно повторить Вам необходимость, для успешного исполнения данного Вам поручения, поспешить выездом из лагеря. Я знаю, что Вы сами в том убеждены, но как мне известны медленность и нерешительность персиян, то я Вас убедительно прошу, приложить Ваши старания к склонению l-го Министра к скорейшему отправлению Вашему»[350].

«Медлительность и нерешительность персиян» тревожили Симонича и как фактор, который мог губительно сказаться на исходе операции по захвату Герата. Будучи человеком трезвомыслящим и в военном деле опытным, он допускал, что поход шаха завершится ничем. С учетом этого Виткевичу следовало обо всем договориться с сардарами до того, как завершится осада Герата. Поражение персов заставило бы афганцев усомниться в целесообразности взаимодействия с Тегераном, а значит и с Петербургом. Ведь ставят только на победителя…

На территории Персии в еще большей степени, чем в России, следовало проявлять осторожность. Виткевич был человеком не робкого десятка, что не раз доказывал в киргизских и казахских степях и во время своего посещения Бухары. Лихие туркмены сами по себе его не так уж пугали, в Средней Азии он привык держать ухо востро, и главной опасностью для себя считал не диких кочевников, а вполне цивилизованных британцев. Однако не всё можно было предусмотреть, не все случайности избежать. На то они, в конце концов, и случайности.

На подъезде к Нишапуру (Нишабуру), одному из крупных городов провинции Хорасан, рядом с которым разбила лагерь армия шаха, маленький отряд столкнулся с Генри Роулинсоном. В то время он был лейтенантом, приданным в качестве помощника Макнилу, который направил его в лагерь шаха. В биографии Роулинсона приводится его письмо, написанное спустя месяц, уже в Тегеране (адресат не указывался), в котором рассказывалось о встрече с Виткевичем. Подобно другим англичанам лейтенант коверкал трудную польскую фамилию, воспроизводя ее как «Викович».

Ночью Роулинсон и сопровождавшие его слуги заплутали. Местность была пустынная, изрытая заброшенными копями, где добывали бирюзу. Пытаясь выйти на нужную дорогу, англичане натолкнулись на Виткевича и его спутников. Лейтенант изумился, обнаружив в этой глуши людей в казацких мундирах, а один из его слуг узнал среди всадников служащего русской миссии в Тегеране.

Русские приблизились, но, выяснив, что перед ними англичане, поспешили удалиться. Роулинсона, по его собственным словам, «распирало любопытство» и он приказал ехать следом. «С учетом того, что все происходило в преддверии осады Герата, сам факт появления русского джентльмена, путешествующего по Хорасану, вызывал подозрение. Как бы то ни было, в данном случае представлялось очевидным его стремление остаться неузнанным. В нашей миссии в Тегеране ничего не было известно об этом путешественнике, только передавали глупейшие слухи о каком-то московском принце, посланном из Петербурга с вестью о том, что 10 тысяч русских якобы высадятся в Астрабаде[351], чтобы помочь шаху завладеть Гератом…»[352].

Заметим, что иногда англичане уверяли, будто слухи об «астрабадском десанте» распространял сам Виткевич[353], хотя статус «московского принца» ему не грозил. Но можно допустить, что в каких-то ситуациях он таким манером стремился ввести в заблуждение противника относительно истинных целей своей миссии.

Так или иначе, Роулинсон заподозрил неладное. Светало и когда отряд Виткевича расположился на завтрак рядом с «небольшой, чистой и сверкающей рекой», британский лейтенант рискнул вновь приблизиться к русским и завязать разговор. Вот как он описал Виткевича: «Молодой человек, худощавый, очень стройный, с хорошим цветом лица, ярким взором и живым взглядом». При виде англичанина Ян встал, вежливо поклонился, но ничего не сказал. «Я обратился к нему на французском, это обычный язык для общения европейцев на Востоке, однако он лишь покачал головой. Затем я заговорил по-английски, и он ответил по-русски. Когда я попробовал персидский, он, казалось, не понимал ни слова. В конце концов, поколебавшись, он заговорил на туркменском или тюркско-узбекском. Я знал этот язык в такой степени, чтобы можно было поддержать обычную беседу, но в недостаточной, чтобы что-либо выпытать. Это было явно то, на что рассчитывал этот человек. Обнаружив, что я не силен в разговорном джагатайском[354], он залопотал на нем так бойко, как только мог. Из его слов мне удалось лишь уловить, что он, мол, просто русский офицер, который везет подарки Мохаммад-шаху.

Ничего более не сообщил, и, выкурив с ним по трубке, я вскочил на лошадь и вскоре прибыл в шахский лагерь»[355].

Несколькими часами раньше или позже там оказался и Виткевич, проделавший путь из Тегерана в 900 верст[356], то есть почти в тысячу километров.

Вскоре тайное стало явным, причем выдал Яна, вероятно, сам того не желая, восточный владыка. Во время приема у шаха Роулинсон поинтересовался – кто этот русский, которые должен доставить подарки правителю Персии? Шах удивился: «Подарки мне? Ничего подобного. Он послан русским императором к Дост Мухаммед-хану, а меня лишь попросили содействовать его путешествию»[357].

Вот так англичане впервые узнали о прямых контактах между Петербургом и Кабулом. В шахском лагере Роулинсона представили Виткевичу, и поскольку смысла запираться больше не было, поручик свободно заговорил с лейтенантом по-французски. Когда Роулинсон напомнил о том, как Виткевич повел себя во время их первой встречи, тот улыбнулся: «В пустыне не следует откровенничать с незнакомцами»[358].

Вернувшись в Тегеран 1 ноября, лейтенант немедленно доложил Макнилу о появлении русского агента, и с этого момента англичане старались не упускать его из виду. Свидетельство Браламберга: «Его (Виткевича – авт.) отъезд в Кабул и наше прибытие в Персию вообще сильно обеспокоили английскую миссию, которая находилась тогда в Тегеране»[359].

«Эта случайная встреча в сердце страны на поле Большой игры стала первой такой встречей между игроками с обеих сторон, – пишет П. Хопкирк. – В большинстве случаев конфликты развивались скрыто, противники встречались редко, если встречались вообще. Однако эта конкретная встреча имела непредвиденные и далеко идущие последствия, ведь она помогла предотвратить одну из самых ужасных катастроф, когда либо случавшихся с британской армией»[360].

Что имел в виду Хопкирк? То, что англичане, проведав, благодаря Роулинсону, о кознях русских, сорвали их планы и предотвратили формирование тройственной коалиции? Но никакой «ужасной катастрофой» британской армии это не угрожало, миссия Виткевича могла лишь предотвратить готовившееся вторжение этой армии в Афганистан. В военном отношении проектируемая коалиция не могла представить какой-либо опасности для англичан, а катастрофа (поражение в Первой англо-афганской войне) с ними все равно произошла, чему они обязаны исключительно афганцам, которые всегда одерживали верх над завоевателями.

Макнил, получив донесение о появлении Виткевича не только от Роулинсона, но также от Стоддарта, тут же проинформировал об этом начальство в Лодхиане, Калькутте и Лондоне.

«Когда предупреждение Макнейла[361] о том, что русские начали действовать, попало в Лондон и Калькутту, оно ужасно всех перепугало. Дело было не только в том, что антирусские настроения там и так уже достигли высшего накала, но и в том, что выяснилось: за походом шаха на Герат стоит Симонич. Если Герат попадет в руки персов, русские получат важный и опасный плацдарм в Западном Афганистане. Но случайное открытие Роулинсона показало, что интересы Санкт-Петербурга в Афганистане не ограничиваются только Гератом, каким бы угрожающим ни было это само по себе. Неожиданно в опасности оказался и Кабул. Если контакты Виткевича с Дост Мухаммедом пройдут успешно, русские смогут одним эффектным прыжком одолеть барьер из пустынь, гор и враждебных племен, лежащий между ними и Британской Индией»[362].

Ничего не скажешь, Хопкирк пишет броско, эффектно. Но с беллетристом, использующим художественные средства для того, чтобы держать читателя в напряжении, заставить переживать за отважных англичан, чья судьба, дескать, висела на волоске, опять-таки можно поспорить. «Эффектный прыжок» через горы, пустыни и враждебные племена – это нечто мифическое, хотя, конечно, такие «страшилки» украшают повествование Хопкирка, как некогда украшали страницы британских газет, трубивших о якобы планировавшемся нападении «русского медведя» на Индию. И не стоит преувеличивать значение встречи с Роулинсоном – и без нее Виткевича вскоре должны были «расшифровать». В окружении шаха у англичан имелись свои информаторы, причем, как полагал Ян, на самом высоком уровне. В частности, он подозревал Хаджи Агасси, с которым познакомился в Нишапуре: возможно, на аудиенции у шаха, а возможно, у них имела место и отдельная беседа.

Кстати, аудиенция прошла на «ура» – русский офицер произвел благоприятнейшее впечатление на восточного монарха своими манерами, обходительностью, военной выправкой и уверенностью в себе. Не последнюю роль сыграла привлекательная внешность Виткевича.

Восток, как известно, славится своими ценителями женской и мужской красоты, и в шахском лагере не только один правитель выделил в этом плане русского посланца. Позднее Браламберг вспоминал, как его расспрашивал один из персидских сановников, общий знакомый его и Яна: «состоит ли еще при миссии молодой и красивый чиновник, которого он видел в Герате»[363].

В письме Далю Виткевич отчитался об аудиенции: «Вчера ещё (28 сентября – авт.), сей час по приезде, я представился шаху. Он словоохотлив, любит блеснуть своими географическими познаниями, а наружностью похож на Кусяб Султана. Он был в восторге от моего казацкого мундира и говорил, что велит одеть по этому образцу одну сотню своей кавалерии»[364].

Кусяб-Султан – один из киргиз-кайсацких старшин, которого Даль вывел в повести «Бикей и Мауляна». Вполне милый и любезный, этот персонаж доверительно вел беседу, а за столом, всякий раз протягивая руку к разложенным перед ним закускам, спрашивал: «халяль» или «харам» (позволительно или непозволительно по закону мусульманскому)[365]?

Разумеется, во время встречи с шахом не только о еде шла речь. Из воспоминаний Симонича следует, что Мохаммад «одобрил миссию русского офицера и содержание данных ему предписаний»[366]. А из донесения Виткевича посланнику от 9 октября известно, что он получил от шаха фирман, позволявший ему беспрепятственно следовать по персидской территории и полагаться на содействие глав городов и селений, лежавших на его пути. Кроме того, шах вручил русскому офицеру свои послания Кохендиль-хану и Дост Мухаммед-хану.

Что до Хаджи Агасси, то этот государственный деятель произвел на гостя не лучшее впечатление. Причина заключалась не только в подозрениях, что первый министр двуличен и передает чувствительную информацию англичанам. От Виткевича не могли укрыться некоторые качества высокопоставленного сановника, которые подметил и Браламберг. Иван Федорович писал, что визирь пользовался «во всей Персии дурной славой из-за сумбурности мышления и вздорности характера», отличался сумасбродством и невежеством[367]. Мнение Браламберга разделял Симонич, констатировавший, что как государственный деятель Хаджи Агасси «не имел ни малейшего понятия ни об управлении, ни о политике»[368].

Разумеется, не в одном Хаджи Агассии было дело. Виткевич с тревогой докладывал посланнику, что опасности грозят ему «еще более по близости Герата, где англичане имеют своего человека, которому, вероятно, дали знать о моей поездке, которая по нескромности, а может быть и по недоброжелательству l-го визиря сделалась известной во всем лагере шаха»[369].

Насчет «английского человека» Виткевич не ошибался. Стоит уточнить, что своих осведомителей и агентов влияния у британцев там имелось немало, и между ними и Макнилом поддерживались регулярные контакты. Одного из этих агентов, как выяснил Виткевич, звали Гулям Мухаммед Али-Бек. «От имени английского посланника» он утверждал «Камрана в неповиновении Шаху», и уверял, «что англичане своим влиянием не допустят до покорения Герата»[370].

Как видим, смелость и отвага сочетались у Виткевича с разведывательным талантом, умением общаться с людьми и получать от них нужные сведения. Об «английском человеке» ему рассказал в Турбете (город в Хорасане) прибывший из Герата один из приближенных наместника шаха Искандер-хана[371].

Конечно, в готовившемся к осаде города у британцев, помимо «засланных казачков», имелись и более весомые представители. Достаточно упомянуть, что обороной Герата руководил лейтенант Ост-Индской компании Элдред Поттинджер.

Когда Виткевич находился в Нишапуре, до начала штурма оставалось еще около месяца. Шахской армии предстояло преодолеть расстояние до Мешхеда (120 верст), а затем до главной цели, до Герата – еще около 360 верст. За это время многое могло измениться, однако увиденное Виткевичем на тот момент не обнадеживало. Он с сожалением убеждался в достоверности имевшейся у него информации не только о «медлительности и нерешительности персиян», но и о недостаточной военной подготовке, моральном состоянии шахского воинства. Это отмечалось в письме Далю от 29 сентября:

«24 июля шах отправился с войском против Трухменцев, по направлению к Мешеду[372], ни наш, ни английский посланники не сопровождают его, и послали только младших чиновников. Войска вообще недовольны, есть полки, которые за два года не получили жалования, некоторые из них, не доходя ещё до Тегерана, узнав, что идут против Трухменцев, разбежались. Другие сделали то же на первой станции за Тегераном, и на обратном пути в домах производят опустошения и разбой. Все предсказывают очень дурные последствия сему предприятию»[373].

Виткевич обнаружил, что солдаты и офицеры шаха мародерствовали, насильничали, приводя в ужас местных жителей, а в профессиональном отношении не являлись сколько-нибудь грозной силой. «По всей вероятности очень легко может случиться, – докладывал он Симоничу, – что экспедиция шаха, невзирая на многочисленное войско, может окончиться весьма плачевно. О последствиях неудачи трудно делать заключения, во всяком случае, они будут весьма невыгодны для нашего правительства. Мнение мое по сему предмету, хотя может и не основательное, считаю обязанностью довести до сведения Вашего Сиятельства»[374].

Виткевич не был субъективен, его мнение разделяли современники, а в будущем – ученые-историки. Как писал Н. А. Халфин, персидская армия «была подготовлена из рук вон плохо. Ее техническое превосходство над противником использовалось крайне слабо. Не очень опытные военачальники были склонны к авантюрам и т. д.»[375]. Это стало очевидным уже в ходе операции по захвату небольшого форта Гуриан (после пребывания Виткевича в Нишапуре), открывавшего путь к Герату. Прежде этот форт, по оценкам англичан, считался неприступным и, как уверял Мэссон, персам удалось его занять лишь благодаря своему численному превосходству и предательству[376]. Правда, другие источники, тоже британские, говорили о том, что Гуриан пал в результате кровопролитного сражения и армии шаха понадобилось десять дней, чтобы сломить сопротивление защитников крепости[377].

Потом все пошло куда сложнее.

Даль записал рассказы соотечественников, ставших свидетелями осады Герата. Процитируем: «Войско пришло с шахом 30.000 и более 60-ти пушек. Корпусными начальниками были поставленные шахом пять либо шесть ханов, которые надеялись только всяк сам на себя, других знать не хотели, и всякий делал по себе, что хотел. От этого больше и выходила вся бестолочь. Дай им в команду хоть какую угодно армию, так изведут ее в один поход ни на что, а дела не сделают ни на грош. Ханы эти, коль довелось из воды друг друга вытащить, так один одному бы руки не подал, бей неприятель одного, другие пять, скорее до греха, отступятся с своими корпусами: чур меня, а уж помощи не даст ни один»[378].

Остро переживал из-за военной безграмотности персов и их нежелания прислушиваться к своему квалифицированному мнению Браламберг, возглавивший группу русских военных советников при войске шаха. «Осада этого города (Герата – авт.), в котором находилось лишь около з тыс. афганцев без артиллерии и перед крепостными стенами которого около 10 месяцев стояла и не смогла его взять 30-тысячная армия персов с 6о пушками, потому что они часто игнорировали основное правило искусства осады и еще чаще действовали вопреки здравому смыслу… Сам поход и последующая осада были не чем иным, как едкой сатирой на военное искусство и смешной пародией на правила, которые лежат в основе осады»[379].

Когда Виткевич находился в Нишапуре, многое можно было предугадать, но он отгонял от себя мысли о возможном поражении персов. У него имелось конкретное задание, которое следовало выполнить быстро, четко, с нужным результатом.

Переговоры с сардарами

Следуя напутствию Симонича, в Нишапуре Виткевич дольше, чем следовало, не задержался. «Я сегодня надеюсь пуститься в путь – через Турмез и Каип в Кандагар. Тут начинаются мои Геркулесовския труды. Ежели успею их перебороть, то, возвратившись, похвастаю, – а нет, так поминайте, как звали! Предприятие моё, как можете себе представить, тяжко, но я вполне вознаграждён за труды тем, что удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям и новым впечатлениям»[380]. Это строки из письма Далю от 29 сентября.

Нишапур Виткевич покинул 1 октября, проведя в шахском лагере два дня. Такая мобильность не могла не вызвать одобрения Симонича. «Он добился, насколько это возможно, всяческого содействия для облегчения опасного путешествия и, что самое удивительное (если принято во внимание, что персы совершенно не ценят время), через три дня был уже в дороге»[381]. Иван Осипович все больше убеждался: молодой поручик как раз тот человек, который ему нужен для осуществления российских стратегических планов в регионе и нейтрализации враждебных происков британцев.

3 октября Виткевич прибыл «в Турбет, отстоящий от Нишапура в 20 фарсахах[382]»[383] и докладывал посланнику:

«Предъявив фирман Шаха сардару здешнему Искандер-хану, по медленности распоряжения его я вынужденным нашелся пробыть здесь два дня. Отправившись из Турбета 5-го числа, 8-го я прибыл в Руль (20 фарсахов из Турбета), крепость, принадлежащую Насвирулле-хану поколения Теймури (оно причисляется к чараймакам[384])… Здешний правитель Насвирулла-хан обещает меня препроводить безопасно во владения Мира Абдуллы Каипского, на имя которого я имею также фирман шаха о дальнейшем отправлении меня до Кандагара. Отсюда до Бирджанда, столицы мира Каипского считают 10 дней езды, все сие пространство весьма опасно по случаю беспрестанных разбоев кочевых соседей…»[385].

В письме Перовскому, отправленному из Кандагара 25 ноября, Виткевич туманно сообщал, что в дороге он столкнулся с «помехами», на преодоление которых ушло

15 дней. Что за «помехи», не объяснялось. Может, имелся в виду более длинный, но безопасный маршрут через Турбет, Руль и владения Каипского хана? Сам Виткевич не без удовлетворения отмечал, что задержка в пути позволила ему посмотреть страну, неизвестную никому из европейцев, и собрать сведения о Систане[386] и части Белуджистана.

Н. А. Халфин выдвинул предположение, что помехи могли чинить британские агенты, которые успели сообразить, насколько опасен для них Виткевич[387]. Такого полностью исключать нельзя, ведь англичане, прознав о русском агенте, действительно не упускали его из виду.

16 декабря Макнил докладывал Пальмерстону: «Поступила информация, что Викович миновал Каип, оттуда, в сопровождении эскорта, выделенного персидским правительством, отправился в Джовейн и далее в Кандагар. Я выяснил, что этот человек получил письма от персидского правительства с рекомендациями ряду афганских владетелей… получил от шаха денежные средства… в лагере к нему отнеслись с большим пиететом… вручили подарки определенной ценности»[388].

Однако никакими документальными доказательствами того, что англичане пытались помешать Виткевичу добраться до Кандагара или даже устранить его, мы не располагаем. Российского посланца подстерегали в засаде наемные убийцы? Едва ли. Его появление англичан обеспокоило, но не до такой степени. По замечанию Макнила, понадобилось время, чтобы британцы сообразили, насколько это серьезный противник[389]. Это в полной мере обнаружится спустя два-три месяца, а в октябре-ноябре Виткевич таковым еще не воспринимался. К тому же Бернс вел успешные переговоры в Кабуле и могло показаться, что удача наконец-то отвернулась от русских, а Виткевич в любом случае уедет из Афганистана ни с чем.

О том, что капитан Ост-Индской компании с конца сентября обосновался в Кабуле, Ян узнал, находясь в Кандагаре. Говорили, будто Бернс прибыл в Кабул в сопровождении четырех английских офицеров и 60-ти сипаев, а для перевозки подарков ему понадобилось 420 верблюдов[390]. Это, конечно, было преувеличением, в отсутствие прессы любое мало-мальски значащее событие на Востоке обрастало невероятными слухами. По дороге в Кабул, которая заняла у него около года, британец успел погостить у целого ряда азиатских правителей, к которым перешла львиная доля подарков, и количество верблюдов существенно сократилось. Но все равно трудно было сомневаться, что он располагал достаточными средствами, чтобы порадовать эмира и склонить его к переходу в британский лагерь.

Понятно, что главную роль играли не подарки, а трезвый расчет, которым руководствовался Дост Мухаммед-хан. Из России, к которой он обратился за помощью, ответа все не приходило, а Бернс уже заявлял о готовности Ост-Индской компании и Лондона пойти навстречу его запросам. Как вскоре выяснится, английский офицер во многом действовал на свой страх и риск, надеясь переломить упрямство начальства, которое делало ставку на Сингха и Шуджу. Он предполагал, что если достигнет конкретной и выгодной для Великобритании договоренности, то генерал-губернатор Индии не станет ее дезавуировать. Что из этого вышло, мы еще увидим, а пока у Виткевича имелись реальные основания для тревоги.

Прибыв в Кандагар и встретившись с Кохендиль-ханом и его братьями, он обнаружил, что их намерение заключить союз с Тегераном поколеблено, и это – результат «обработки» Бернсом Дост Мухаммед-хана. Кандагарцы получили письма от эмира и от Бернса, в которых им предлагалось воздержаться от участия в российско-персидском проекте, не помогать шаху в осуществлении гератской операции и вообще – не ссориться с британцами.

Виткевич не стал опускать руки, принявшись убеждать Кохендиль-хана с братьями не спешить с выводами. Он подчеркивал, что русский царь и шах едины в своих помыслах и поступках, а по своим возможностям, мол, значительно превосходят англичан, во всяком случае, в военной области. Некоторые подробности нам известны от Роберта Лича, младшего офицера из миссии Бернса, которого тот отправил в Кандагар с разведывательными целями, для противодействия персам и русским. Необходимую информацию Лич получал от Мехрдиль-хана, который, как Хаджи Агасси и некоторые другие афганские и персидские вельможи, вел двойную игру – обычное дело в политических интригах.

По сведениям Лича, Виткевич уверял кандагарцев, что в военном отношении русские сильнее англичан, которые являются, в основном, «торговой нацией Европы», и подчеркивал: хотя британская цивилизация – более древняя, чем русская, Россия «просыпается» и расширяет свое влияние в мире путем территориальных приобретений и заключения новых союзов. Он обещал кандагарским ханам помощь деньгами и оружием в их борьбе с сикхами с целью присоединения Мултана и Деражата (район в центре нынешнего Пакистана), а также Синда, выходящего на берега Аравийского моря (территория на юге современного Пакистана). На это пока еще независимое княжество, где правила династия белуджского племени талпур, зарились как кандагарцы, так и англичане, и синдцы вполне могли сделать выбор в пользу Кохендиля с братьями, как меньшего из зол.

Шах, по словам Виткевича, готов был выделить 150 тысяч рупий для Кандагара, Кабула и тех местностей, которые перейдут под их контроль. Такого рода содействие подразумевало, что афганские ханства не станут возражать против своей зависимости от Тегерана и Петербурга[391].

Кандагарцы ненавидели и боялись Камран-хана и Шуджу и опасались, что даже если они примкнут к британскому лагерю, то станут легкой добычей этих хищников. Тогда не видать им Герата как собственных ушей. Ян ловко использовал это обстоятельство, чтобы добиться расположения владетелей Кандагара, о чем не замедлил поставить в известность Симонича.

В письме Виткевичу, отправленном из Тегерана 24 февраля 1838 года, посланник написал так: «С большим удовольствием получил я донесение Ваше из Кандагара. Желаю сердечно, чтобы дальнейшее Ваше следование имело также счастливый конец, – и ожидаю, как Вы можете себе представить с большим нетерпением, новых от Вас известий»[392]. Это письмо Ян получил только 19 апреля, уже находясь в Кабуле. Об отлаженной почтовой связи в Афганистане в те времена не мечтали, корреспонденция доставлялась с оказиями и порой эти оказии долго не подворачивались. Понятно, что за несколько месяцев нового, 1838 года, произошло немало важных событий, и Виткевичу было чем поделиться с главой русской дипломатической миссии. Но об этом рассказ впереди, вернемся к хронологии событий.

Покинуть Кандагар Виткевичу оказалось непросто, хотя принимали его как дорогого гостя и уважаемого посла. Как писал Мэссон, братья-ханы попытались задержать русского офицера, возможно, на достаточно длительный срок, пока не завершатся кабульские переговоры с Бернсом и не будет внесена окончательная ясность в ситуацию. Другими словами, посмотреть, кто возьмет верх: русские с персами или англичане. При любом раскладе пребывание в Кандагаре Виткевича как фактического заложника можно было использовать с выгодой для себя.

Если верить Мэссону, то Ян вновь, как и в Бухаре, во время прощальной встречи с кушбеги, продемонстрировал свой взрывной характер. «Швырнул наземь свои бумаги и пригрозил местью со стороны русского императора»[393]. Но, наверное, не только это сыграло свою роль, кандагарцы, в конце концов, сообразили, что как раз для «прояснения ситуации» его визит в Кабул и переговоры с эмиром весьма желательны, если не необходимы.

В письме Перовскому от 25 ноября Виткевич упоминал о своем намерении покинуть Кандагар на следующий же день, но, судя по всему, указанные проблемы его задержали, потребовалось время, чтобы договориться с Кохендиль-ханом и его братьями. Картинный жест со швырянием бумаг, возможно, имел место и произвел должное впечатление, но мгновенного результата не дал. В итоге Ян оставил Кандагар только пятого декабря и направился в Кабул, где предстояло решить самую сложную часть поставленной перед ним задачи. Что можно было противопоставить Бернсу? В материальном плане (по количеству и ценности подарков) тягаться с ним было бессмысленно, оставалось надеяться на силу своего убеждения и счастливое стечение обстоятельств.

Пальмерстон и Окленд верили в возможность уговорить Дост Мухаммед-хана примириться с Ранджит Сингхом и Шуджей-уль-Мульком взамен на обещание (под британские гарантии) устранить угрозу агрессии с их стороны. Именно на такую договоренность министр и генерал-губернатор нацеливали Бернса. Однако тот полагал, и не без оснований, что на подобных условиях кабульский эмир не согласится на сделку. Посулы сохранить мир в обмен на поддержание статус-кво Дост Мухаммед-хан сочтет смехотворными, Бернс в этом не сомневался. Мирное сосуществование без Пешавара эмира мало интересовало и, кроме того, он догадывался, что переход «под крыло» англичан для него может стать синонимичным потере своей независимости. Окленд исходил из того, что покровительство Великобритании и Ост-Индской компании – привлекательный бонус, но для кабульского правителя это представлялось далеко не столь однозначным. Бернс это отлично понимал и исходил из того, что для привлечения на свою сторону такого солидного и влиятельного афганского владыки, как Дост Мухаммед-хан (не чета марионетке Шудже), стоит чем-то пожертвовать, пойти на серьезные уступки.

Сам эмир не спешил, выжидая, пока все игроки полностью раскроют свои карты, чтобы после этого сделать свой выбор. Ему была известна позиция Персии, проект персидско-кандагарского трактата, доставленный Кембером Али-ханом, находился в его распоряжении. Вопрос, однако, заключался в том, насколько весомыми и твердыми гарантиями скрепит эту договоренность русский царь, от которого не было никаких вестей. К тому же русские были далеко, а англичане близко и не хотелось восстанавливать их против себя, особенно в случае, если они решатся на компромисс в отношении Пешавара. Для Дост Мухаммед-хана это был своего рода пунктик, в остальном он мог соглашаться на разные условия.

Еще в октябре 1836 года Окленд известил кабульского владыку, что вскоре к нему прибудет британский уполномоченный, а Бернс получил необходимые инструкции. Но по дороге ему надлежало посетить Хайдарабад и Пешавар, где также были намечены встречи с местными правителями, и в Кабул он прибыл только 19 или 20 сентября 1837 года. Так или иначе Бернс опережал Виткевича, который к тому времени не добрался даже до Нишапура.

20 сентября Бернса пригласили во дворец эмира, где он вручил свои верительные грамоты, подписанные генерал-губернатором Индии. В целом англичанин остался удовлетворенным аудиенцией. По его словам, «трудно было рассчитывать на лучший прием»[394].

Он укрепился в своем мнении о Дост Мухаммед-хане как человеке умном, рассудительном, который мог бы стать верным союзником Великобритании. «Власть часто портит людей», приводил он старую истину, уверяя, что Мухаммед-хан, усиливший свое могущество и объявивший себя эмиром – счастливое исключение. В письме Мэссону от 9 сентября 1837 года, то есть незадолго до своего приезда в Кабул, он заявлял, что Дост может стать «великим человеком», если, конечно, не уступит «нажиму извне»[395]. Ясно, что речь шла о России. По словам Бернса, по сравнению с тем впечатлением, которое произвел на него этот правитель в 1832 году, теперь он «казался еще более цепким, обладавшим большим умом» (“Не seemed even more alert and full of intelligence”)[396].

Между тем, именно эти качества Дост Мухаммед-хана в конечном счете помешали Бернсу убедить его в целесообразности присоединения к сонму азиатских сателлитов Великобритании. Владетелю Кабула претили нахрапистость и агрессивность англичан, их нежелание отказаться от поддержки заклятых врагов Кабула – государства сикхов и Шуджи-уль-Мулька. Он интуитивно чувствовал то, что вынужденно признавал сам Бернс: англичане использовали афганских союзников, но «не ценили», не воспринимали их как достойных и уважаемых партнеров[397]. Но при этом кабульский правитель был прагматиком, и его не могли не заинтересовать предложения Бернса. А предлагалось немало.

Как мы помним, попытки Бернса после его первого путешествия по Афганистану и Средней Азии побудить британское правительство внести коррективы в свою политику, не увенчались успехом. Тем не менее, вновь очутившись в Кабуле, он решил на свой страх и риск предложить Дост Мухаммед-хану в виде платы за лояльность вожделенный Пешавар и, возможно, другие территории на восточном берегу Инда, которые контролировал магараджа сикхов. Чтобы подобная договоренность не вызвала гнев Льва Лахора, предлагалось держать ее в секрете вплоть до егосмерти, каковая, считал Бернс, была не за горами. По тогдашним меркам Сингх находился в преклонном возрасте (57 лет) и тяжело болел[398]. Вдобавок Бернс обещал, что Лондон потрафит амбициям кабульского владыки, признав его титул эмира и фактическое право на господство во всем Афганистане. Для того, чтобы Дост Мухаммед-хан тоже сознавал свою долю ответственности за сделку, ему предлагалось направить в Лахор в качестве заложника одного из своих сыновей. Такой обмен не вызвал возражений, это была норма для политических отношений на Востоке.

Кроме того, условия сделки означали, что Дост Мухаммед-хан отказывается от навязываемого Россией союза с Персией, объединения афганских княжество под ее эгидой, не станет помогать шаху с осадой Герата и даже поспешит со своей армией на выручку Камран-хану.

Все детали намеченной договоренности Бернс изложил в письмах Окленду и Уэйду, надеясь, что они отойдут от прежнего консервативного подхода и поймут: игра стоит свеч. Другой заботой Бернса было обеспечение лояльности Кандагара. Он предлагал задобрить кандагарских ханов суммой в 150 тысяч рупий для «отражения любой атаки со стороны Персии»[399]. Заметим, что ровно столько же собирался выделить кандагарцам Мохаммад-шах, англичане получили эту информацию из своих источников, так что Бернс был на данный счет осведомлен. В общем, этот ловкий и предприимчивый англичанин был убежден, что в Кабуле им сделано все, что возможно[400].

Мэссон, находившийся там одновременно с Бернсом и полностью осведомленный о содержании переговоров, сомневался в реализуемости задуманной комбинации: по его мнению, она, прежде всего, отвечала интересам Дост Мухаммед-хана, который теперь мог выбирать между англичанами, русскими и персами. Этот археолог критиковал Бернса за «наивность» и неспособность «раскусить» кабульского эмира, хитрого и коварного. С точки зрения Мэссона, Мухаммед-хану ни в чем не следовало верить и с ним нельзя было идти ни на какие компромиссы, и только жесткий напор мог дать эффект в общении с этим правителем. Такая вот установка, вполне в духе официального британского курса.

Отношение Мэссона к Дост Мухаммед-хану отличалось явной предвзятостью, хотя порой он признавал за ним качества крупного государственного деятеля, отмечал, что подданные хвалили его за мудрое и справедливое правление, а Кабул при нем стал городом «процветания и изобилия»[401]. И вправду мало кто из других правителей Афганистана мог так умело ладить с высшими классами и простым людом, выстраивая свое государство. Популярность эмира находилась на подъеме, он сознавал свои возможности, поэтому говорить с ним языком силы и диктата было контрпродуктивно. Бернс это прекрасно понимал, а вот Мэссон не мог или не хотел побороть свою тенденциозность, обусловленную, допускаем, и какой-то личной неприязнью к эмиру.

К тому же нельзя исключать, что Мэссон ревниво относился к Бернсу – энергичному и талантливому офицеру, прославленному путешественнику, снискавшему уважением первых лиц Британской империи. Этот археолог, также выполнявший разведывательные задания администрации Британской Индии, возможно, видел в нем конкурента, что, конечно, не способствовало установлению добрых отношений между этими двумя англичанами. В своих записках, увидевших свет уже после трагической смерти Бернса, Мэссон не скупился на критические оценки его деятельности, с удовлетворением отмечал его просчеты и подчеркивал собственную проницательность.

Он с завистью наблюдал за тем, как росли в Кабуле акции Бернса, искренне надеясь, что это ненадолго и благорасположение к нему Дост Мухаммед-хана имеет свои границы. Ответ от Окленда задерживался, что радовало археолога и внушало беспокойство Бернсу. Он все больше нервничал, а при дворе эмира пошли толки. Среди приближенных владыки хватало тех, кто принципиально не доверял англичанам, а значит, и обещаниям Бернса, что усугубляло его душевное смятение. В отчаянии он говорил придворным вельможам: «Только подождите, придет письмо от лорда Окленда, и лица тех, кто сомневается, почернеют от досады»[402].

И вот, в Кабуле появился Виткевич. Данные о конкретных сроках его приезда разнятся. Как пишет Гус, а вслед за ним Евсевицкий, это произошло 19 декабря, а по свидетельству Бернса русский агент прибыл в канун Рождества[403]. Впрочем, с известной натяжкой 19-е число тоже можно посчитать кануном этого праздника. Сам Виткевич в донесении Симоничу называет еще одну дату, 8 декабря[404]. Если она указывалась по старому стилю, то мы выходим на 21 декабря, что более или менее согласуется с предыдущими предположениями.

Дост Мухаммед-хан, получив известие о том, что в Кабул направляется русский эмиссар, пришел в замешательство. Большие надежды, которые усиленно подогревал Бернс, возлагались на союз с англичанами, и понятны были опасения, что Виткевич способен помешать задуманному. Чтобы подстраховаться, первый министр Абдул Самед-хан с ведома эмира приватно обратился к Бернсу, предложив тому определить судьбу Виткевича: пускать в Кабул или нет. По словам министра, эмир был готов запретить русскому въезд в столицу (к тому времени Ян добрался только до Газни, города, отстоявшего от Кабула примерно на 150 км). Однако, к удивлению визиря, британец сказал, что не видит ничего дурного в том, чтобы Дост Мухаммед-хан встретился с Виткевичем. Это будет нормальным проявлением гостеприимства и еще позволит получить дополнительную информацию[405].

Эмир был несколько озадачен и раздосадован подобной реакцией, ведь по-своему он был заинтересован в согласии английского агента: тем самым Бернс продемонстрировал бы свою ангажированность, в смысле готовности разделить с кабульским правителем ответственность за политические решения, которые, таким образом, становились как бы их общими. Возможно, Бернс разгадал хитрый маневр эмира, следовательно, им двигало не только врожденное благородство, но и политическое чутьё и тонкий расчет, нежелание попасться в расставленные сети. Не пустив в Кабул Виткевича, он тут же повысил бы ставки и в случае негативного ответа Окленда мог столкнуться с многократно возросшими претензиями со стороны Дост Мухаммед-хана. Мало того, что ввел в заблуждение относительно истинных намерений Лондона и Калькутты, еще и русского представителя прогнал! Это могло повлечь за собой суровую расплату.

Когда Дост продолжил свои попытки и с «притворной любезностью» (по словам Мохана Лала), уже не через визиря, а сам предложил Бернсу выбрать для Виткевича место проживания, англичанин вторично увернулся, заметив, что не он, а эмир – властитель Кабула, которому положено решать, «как наилучшим образом принимать агентов и гостей в собственном доме и как обращаться с ними»[406].

Бернс, вероятно, исходил и из других соображений. Например, мог посчитать, что лучше иметь соперника перед глазами, чем оставлять его «без присмотра» где-то вдали, на афганских просторах. Допускаем, что сыграло свою роль и присущее ему джентльменство, исключавшее попытки «нейтрализовать» Виткевича чужими руками. При всем при том Бернс, конечно, был настроен вполне русофобски – а как иначе должен был быть настроен офицер, отстаивавший интересы доброй старой Англии и Ост-Индской компании? В одном из писем Уэйду он писал: «…Я не считаю, что мы можем позволить себе наблюдать за интригами русских вблизи наших границ, не пытаясь противодействовать им…»[407].

Возможно, впоследствии Бернс пожалел о том, что вовремя не убрал Виткевича со своего пути, но этого нельзя знать наверняка, как и то, какими мотивами англичанин руководствовался в большей степени – благородством или прагматическим расчетом. В любом случае он обязан был понимать, что впускает в Кабул человека, с которым придется бороться за право привлечь на свою сторону эмира. В тот момент позиции Бернса представлялись несравненно более сильными, но все могло перемениться…

На руках у Виткевича имелись свои козыри: готовность Петербурга идти навстречу давнему предложению Дост Мухаммед-хана о сотрудничестве плюс почти согласованный проект договора шаха с Кохендиль-ханом. Конечно, у кабульского эмира и Кохендиль-хана имелись свои разногласия, но их сплачивала общая угроза со стороны Шуджи-уль-Мулька и магараджи Сингха. Незадолго до появления Виткевича эмир получил письмо от первого министра Кохендиль-хана (естественно, составленного с учетом мнения его повелителя), который призывал конструктивно отнестись к миссии русского и использовать ее в своих интересах. «Теперь, когда у Вас при дворе будут находиться оба посла, английский и русский, следовало бы договариваться с тем из них, кто впоследствии, по Вашему мнению, окажется полезным. Когда в Кабул приедет русский элчи[408], окажите ему уважение, это подействует на Александра Бернса. Его (Виткевича – авт.) прибытие заставит англичанина быть более конкретным, не тянуть время и говорить по сути»[409].

Эмир поначалу отнесся к Виткевичу холодно – с учетом заверений Бернса о возможности договориться с генерал-губернатором Индии и надежды на то, что англичане уступят Кабулу пешаварский округ. Хопкирк утверждает даже, что Яна поместили под домашний арест и условия содержания были «полутюремные»[410]. Так ли это? Беллетрист черпал информацию из записок Мэссона, но во-первых, делал это не во всём аккуратно (археолог отмечал, что Виткевича поселили под надзором в дом первого министра Абдул Самед-хана, но не называл это арестом, поскольку русский мог свободно выходить на улицу или в гости), а во-вторых, не всегда принимал во внимание субъективность автора этих записок, его тенденциозность и однозначно отрицательное отношение ко всем трем участниками переговоров – эмиру, Виткевичу и Бернсу.

Допустим, Мэссон не грешил против истины, когда заявлял, что у эмира вызвал сомнение статус Виткевича, и тот именовал его «обманщиком и фиглярам» (на том основании, что прибывший по своему обыкновению щеголял в казацком мундире)[411]. Но, скорее всего, подобные резкие высказывания делались намеренно в присутствии англичан, чтобы те не заподозрили Доста в двойной игре. Подвергать же «полутюремному содержанию» посланца русского государя императора, пусть явившегося с некоторым запозданием, он вряд ли бы решился. Подобное обращение с иностранным представителем выглядело бы по меньшей мере непонятным в стране, славившейся своим гостеприимством. Сам Мэссон не раз констатировал приветливость афганцев вообще и кабульских горожан в частности: «Мало найдется мест, подобных Кабулу, где чужеземец мог так скоро почувствовать себя как дома и непринужденно общаться с представителями всех классов»[412].

Трудно сомневаться и в том, что Дост Мухаммед-хан учел просьбу Симонича, высказанную в письме, которое передал Виткевич – оказать посланцу «вежливый» прием, отнестись к нему с уважением и доверительно поделиться с ним своими соображениями[413].

Итак, после того, как Бернс в очередной раз «ушел от ответственности», отказавшись выбирать жилье для Виткевича, эмир определил русского в дом к своему первому министру, которому безгранично доверял. Это было и почетно, уважительно, и позволяло присматривать за гостем, сохраняя в тайне детали его пребывания в Кабуле.

Впрочем, гостеприимство – гостеприимством, однако в поведении государственных мужей Востока (как, впрочем, и Запада) политическая целесообразность могла все же взять верх. Поэтому не будем априори отметать все свидетельства Мэссона; несмотря на его склонность к преувеличениям, они в различной степени отражали реальную ситуацию. Скажем так: не нужно недооценивать опасность, угрожавшую Яну. Его могли поселить в прекрасных условиях, но это не гарантировало его безопасность. Едва ли Мэссон выдумал сказанное как бы в шутку Абдул Самед-ханом – что неплохо бы «перерезать горло» Виткевичу. Хотя, поспешно оговаривался Мэссон, он не поверил в искренность подобной угрозы, «она все же прозвучала»[414]. Указанный пассаж лишний раз подтверждает, что миссия Виткевича была сопряжена с немалым риском.

Вообще же, нестыковок в рассказе археолога хватало. Он так стремился выплеснуть побольше «негатива» на Виткевича и Бернса, что нередко в представленном им описании событий утрачивались причинно-следственные связи. Особенности обращения с Виткевичем говорили о том, что эмир по-прежнему верил обещаниям Бернса, всерьез рассматривая возможность партнерства с Англией в обмен на Пешавар. Следовательно, англичанину нужно было радоваться реакции Дост Мухаммед-хана на приезд русского. Почему же Мэссон изображает Бернса расстроенным и совершенно «обессиленным» (overpowered) – лежащим в постели с мокрым полотенцем на голове и припадающим к бутылочке с нюхательной солью?[415]. Читателя подталкивают к выводу, что британец был по определению слаб, робок и пугался русского, даже когда этот русский находился под неусыпным наблюдением первого министра. Все это не очень убедительно.

Бернса пригласили к эмиру, чтобы высказать экспертное мнение относительно верительных грамот Виткевича, то есть адресованного Дост Мухаммед-хану официального письма Николая I. Бернс, если верить

Мэссону, все еще пребывал «в расстроенных чувствах» (disconcerted) и это якобы послужило причиной того, что он неосмотрительно подтвердил подлинность документа и стоявшей на нем императорской печати. Мэссон возмутился столь «опрометчивым шагом» (imprudent admission), то есть тем, что капитан упустил хороший шанс дискредитировать Виткевича в глазах эмира[416].

Мэссон уверял, что письмо русского царя поддельное и изготовили его, дескать, в персидском лагере, а что до печати, то она будто бы ничем не отличалась от печати на мешках с русским сахаром, которые продавались на местном рынке. В ответ на такие рассуждения Бернс лишь «пожал плечами, вздернул брови и прищелкнул языком»[417], чем окончательно расстроил и разочаровал Мэссона. Тот никак не мог понять, что в отношении к своему противнику британский капитан проявлял определенное великодушие, не опускался до подлых приемов и предпочитал схватку с открытым забралом. Он мог не доверять русскому, опасаться его, переживать по поводу его намерений и действий, но это не могло стать оправданием низости. Распространенное мнение о том, что взаимные интерес и симпатия, с которыми разведчики отнеслись друг к другу, не помешали Бернсу настроить Дост Мухаммед-хана против Виткевича[418], не отвечают действительности. Британский капитан считал Россию и русских своими противниками, но не строил гнусных козней ради достижения своих целей.

Кстати, Мохан Лал, в противоположность Мэссону, поддержал Бернса и также подтвердил подлинность императорского письма[419]. В своей книге он высказал удивление попытками археолога представить Виткевича не официальным представителем Петербурга, а «искателем приключений», даже мошенником. По мнению Лала, Мэссон мог черпать информацию из каких-то «особенных источников» или просто стремился привлечь к себе внимание столь оригинальным заявлением[420]. На деле этот археолог, скорее всего, хотел любым способом дискредитировать Виткевича в глазах Дост Мухаммед-хана и Бернса.

Заступничество британского капитана сыграло свою роль в том, что эмир принял Виткевича через три дня после его приезда. Встреча, однако, получилась короткой и не во всём удачной для гостя. Помимо эмира на ней присутствовали Абдул Самед-хан и еще ряд сановников. Виткевич передал письмо Николая I, послания Мохаммад-шаха и Симонича, а возможно, и проект соглашения между Тегераном и Кандагаром (копией которого эмир, впрочем, уже располагал).

Вручая верительные грамоты, Виткевич объяснил, почему вместе с ним не прибыл Гуссейн Али, которого задержала в дороге «серьезная болезнь» (то же самое сообщал эмиру в своем письме Симонич[421]) и затем сформулировал цель своего визита: передать эмиру самые добрые пожелания российского императора, который в ответ на письмо Дост Мухаммед-хана заверяет его в своей готовности предоставить Кабулу российскую защиту и вступить с ним в союз. Россия, как было также отмечено Виткевичем, надеется на то, что афганские владетели сумеют урегулировать разделявшие их противоречия, и «примут покровительство Персии, с которой Россия находится в поистине дружеских отношениях»[422].

Эмир не мог не обратить внимания на то, что, хотя Виткевич озвучил от имени императора идею «защиты» и «союза», в самом тексте послания об этом ни слова не говорилось. Между тем, для Дост Мухаммед-хана именно данный момент имел первостепенное значение. Как мы помним, в письме Николаю I, которое эмир вручил для доставки Гуссейну Али летом 1836 года, речь шла не просто о союзе, а о военно-политическом союзе. То, что в ответном послании царь обошел вниманием эту деталь явилось лишним доводом в пользу соглашения с англичанами, обещавшими реальную военную помощь (со слов Бернса, ясное дело).

Справедливости ради надо сказать, что о возможности российской вооруженной поддержки говорилось Симоничем (судя по всему, в письме, полученным эмиром ранее, до приезда Виткевича), который на свой страх и риск посулил ее Кабулу, даже если таковую не окажет Мохаммад-шах[423]. Факт подобного заверения подтверждал Бернс, имевший, благодаря расположению эмира, доступ ко всем письмам и бумагам, передававшимся Виткевичем. Об этом упоминал и Ибрагим Ходжа, тепло принятый при шахском дворе[424] и успевший к тому времени вернуться из Тегерана.

Однако для Дост Мухаммед-хана одних слов Симонича, даже в письменном виде, было недостаточно, особенно когда они не находили подтверждения в послании царя. Поэтому, попросив Виткевича передать его благодарность императорскому величеству, он признался, что уже согласился на подписание договора с Великобританией, который позволит ему вернуть Пешавар и другие афганские владения, незаконно удерживаемые Ранджит Сингхом. С некоторой гордостью правитель сообщил о том, что англичане дадут ему 20 тысяч ружей для армии, которая направится на выручку Камран-хану.

Из всего этого можно было сделать вывод, что Кабул переходит в стан врагов Персии и России. Дост не скрывал, что договор пока не подтвержден и находится на рассмотрении в Калькутте, но в то же время говорил о нем как уже о почти свершившемся факте. Это свидетельствовало либо о силе убеждения Александра Бернса, либо о том, что эмир не упускал случая подразнить русского эмиссара, чьи заверения на том этапе представлялись менее конкретными и весомыми, нежели заверения англичан.

Понятно, ему понравилось заявление Виткевича о том, что Россия готова помочь Кабулу в материальнофинансовом отношении (два миллиона рублей наличными и на два миллиона товаров), но это было устное заявление и оно не могло тогда склонить чашу весов в пользу Петербурга.

Врыв негодования у Дост Мухаммед-хана вызвало привезенное Виткевичем послание Мохаммад-шаха. На первый взгляд в нем не было ничего особенного: небольшое, лаконичное, своего рода дополнительная верительная грамота. Шах сообщал об «уважаемом капитане Виткевиче, направленном моим высокочтимым братом русским императором с визитом в Ваше государство» и обещал, что сближение с Россией обеспечит Дост Мухаммед-хану поддержку Тегерана[425]. Но некоторые формулировки показались эмиру высокомерно-снисходительными и унизительными. Шах обращался к нему несколько свысока, называя свое послание raqam, что в персидском языке означает указание или инструктивное предписание. Вполне естественно для правителя государства, значительно превосходившего по своим размерам, экономическому и военному потенциалу кабульское княжество. Тем не менее эмир обиделся, хотя, возможно, сделано это было по политическим соображениям, в расчете на внимание британцев, Бернса, Мэссона и Лала, которые должны были узнать о подробностях аудиенции.

Мэссон принял возмущение эмира за чистую монету. По его словам, кабульский владыка пришел в такую ярость, что лицо его побагровело[426]. Любопытное замечание, учитывая, что на вручение верительных грамот Виткевичем дипломатов другой страны не приглашали, и англичанин, таким образом, вряд ли мог лично наблюдать за изменением цвета лица афганского владыки.

А вот от Лала не укрылись истинные мотивы эмира. Он сообразил, что Дост Мухамммед-хан «работает на публику», чтобы члены британской делегации лишний раз удостоверились в его негативном отношении к Тегерану и Петербургу[427]. Выше уже отмечалось, что эмир был человеком умным, никогда не «складывал все яйца в одну корзину» и не оставлял перед собой открытой одну лишь дверь. Он сохранял надежды на то, что Лондон и Калькутта согласятся на его условия, и намеренно подчеркивал, что предложения России и Персии его, дескать, нисколько не интересуют, он их воспринимает как нечто «несуразное» и даже «комическое»[428]. Но это не означало, что позиция Доста останется неизменной при любых обстоятельствах.

Худо ли бедно аудиенция Виткевича у эмира состоялась. Сам факт, что русского офицера приняли во дворце, был позитивен. Теперь ему оставалось ждать, лично от него мало что зависело. Эмир размышлял, и исход этих размышлений должны были определить известия из

Калькутты. Так что он пока не расставлял точки над «i». Примечательно в этой связи подчеркнуто дружелюбное письмо Симоничу, отправленное Дост Мухаммед-ханом, наверное, в начале или середине января 1838 года.

Он выражал благодарность за готовность России оказывать помощь и содействие «в его делах» и не постеснялся заметить, что «ожидает гораздо большего от дружественного правительства». Акцентировал: «Хотя нас разделяет большое расстояние, это не мешает нашей сердечной привязанности». Затем, переходя к делу, сообщал, что еще до приезда Виткевича к нему явился уполномоченный британского правительства Бернс, который «и сейчас находится в Кабуле» и «сеет семена дружбы в отношениях между мной и Ранджит Сингхом». Впрочем, оговаривался Дост Мухаммед-хан, ничего еще не решено. После такого вступления эмир информировал посланника, что «когда закончится зима и откроются дороги», он отправит Виткевича обратно той дорогой, которую он выберет. Ну, а пока, «по причине снега», отъезд русского офицера отложен[429].

Как видим, в этом куртуазном послании кабульский правитель был достаточно откровенен и не скрывал своих преференций. Но русский вариант полностью не отбрасывал, давал понять, что миссию Виткевича не обязательно априори считать провальной.

Отношение к нему в течение двух месяцев (до конца февраля 1838 года) оставалось ровным, но прохладным. Дост Мухаммед-хан его не принимал, виделись они пару раз только на каких-то официальных мероприятиях.

Однако Ян не жаловался и использовал это время, чтобы сблизиться с Самед Абдул-ханом, который, как выяснилось, втайне ненавидел англичан. Первый министр проникся симпатией к поручику и расспрашивал о России, ее народах и политике Петербурга.

Бернс тем временем крепил связи с Дост Мухаммед-ханом, не забывая и о других афганских правителях. По замыслу этого инициативного и предприимчивого англичанина, эмир Кабула должен был возглавить объединенный Афганистан, но не под эгидой Персии (как того желали в Петербурге), а Британской Индии. Бернс вместе с Личем помчался в Кандагар, чтобы устранить негативные для британцев последствия визита в этот город Виткевича и объяснить кандагарским братьям: курс на взаимодействие с Тегераном чреват для них пагубными последствиями. Не без участия англичан в Кандагаре и в Кабуле распространялись слухи о том, что армия шаха потерпела сокрушительное поражение под Гератом и отступила к Мешхеду.

Лич остался в Кандагаре, а Бернс вернулся в Кабул, поскольку исход его дипломатических усилий решался именно там.

Немного подробнее о том, как складывались его отношения с Виткевичем. Поручик после приезда поспешил представиться не только эмиру, но и англичанину – в дипломатии это называется визитом вежливости, courtesy call. Знакомство продолжилось и через пару дней Бернс пригласил Виткевича к себе на вечерний обед. Оба офицера, хотя и являлись политическими оппонентами, приглянулись друг другу. Бернс отзывался о Виткевиче как о человеке «воспитанном и приятном», «умном и хорошо информированном о положении дел в Северной Азии». Отмечал, что русский гость свободно говорил на французском, турецком и персидском языках, а еще появлялся в городе в казацком мундире, что «для Кабула было в диковинку»[430]. У них имелась общая тема для беседы – Бухара, разговор о политике применительно к ситуации в Афганистане они старались не заводить.

Виткевича и Бернса сближали молодость, военная служба, профессия дипломата и военного разведчика. Обоим было не занимать отваги и находчивости, готовности идти ва-банк, ставить на карту свою будущую карьеру и нередко – саму жизнь. К тому же европейцев в азиатском городе было раз, два и обчелся, так что русский и англичанин не могли не испытывать определенное чувство локтя.

Исключение из этого правила представлял Мэссон, осуждавший Бернса и не разделявший его симпатии ни к Виткевичу, ни к Дост Мухаммед-хану. По его мнению, капитан был сам виноват в постигшей его, в конце концов, неудаче, потому как проявил слабость в отношении русского, не ликвидировал его руками афганцев и давал эмиру несбыточные обещания, не принимая во внимания реальности и настроя британских верхов. Ранджит Сингх и Шуджа-уль-Мульк рассматривались там, пусть, как не самые лучшие, но самые верные союзники, и рисковать ими Лондон не собирался[431]. По мысли Мэссона нужно было воздерживаться от любых компромиссов с кабульским правителем и попросту «додавливать» его, заставляя примкнуть к пробританской группировке.

Теперь нужно сказать о том, что Бернс, при всем его аристократизме и благородстве, все-таки не был полным антиподом Мэссона и, привечая Виткевича, не упускал возможности вырваться вперед в их соперничестве. Так, он не погнушался снять копии с писем, переданных Виткевичем Дост Мухаммед-хану (с русского языка переводил Лич, с персидского – Мохан Л ал), и срочно переправил их в Лодхиану и Калькутту. В скором времени эти документы, наряду с проектом кандагаро-персидского соглашения, стали для Пальмерстона основанием обвинить российское правительство в попытках утвердиться в Афганистане в ущерб британским интересам.

Обстановка резко изменилась в начале 1838 года. 20 января Бернс получил письмо от Макнотона, в котором указывалось, как следует поступать в отношении русского агента. Ссылаясь на генерал-губернатора, политический секретарь предлагал заставить эмира побыстрее выслать Виткевича из Кабула – «со всем почетом и уважением», разумеется, с любезным и благодарственным посланием русскому царю. Миссию Виткевича, подчеркивалось, следовало считать ограниченной сугубо торговыми целями. В случае непослушания эмира Бернсу предписывалось пригрозить ему полным разрывом с Великобританией. Англичане тогда снимают с себя любые обязательства посредничать между ним и сикхами и делегация Бернса покинет Кабул[432].

Неизвестно, успел выполнить Бернс полученную инструкцию или нет, в скором времени она утратило всякий практический смысл. Политическая погода в Кабуле переменилась и британское влияние свелось к нулю.

Через месяц после письма Макнотона пришло письмо Окленда (22 или 21 февраля), адресованное эмиру и полностью прояснившее ситуацию. Все предложения Бернса были отвергнуты.

Виткевич докладывал Симоничу в Тегеран: «Тем временем, 21 февраля, был получен ответ Окленда, в котором решительно отвергалось всё, о чем договорился Бернс. Окленд также не советовал правителям Афганистана заключать какие-либо союзы с другими державами, писал, что афганцы во многом обязаны своей независимостью Англии, которая удерживает Ранджит Сингха от вторжения на их земли»[433].

Признание величия эмира и передача ему Пешавара снимались с повестки дня. Весьма скептически генерал-губернатор отнесся к аргументам Бернса относительно преимуществ союза с объединенным Афганистаном: Великобритания традиционно предпочитала разделять и стравливать небольшие государства, а не объединять и таким образом усиливать их. Вместо этого Окленд предлагал соблазнить кабульского эмира услугами «честного посредника», которые мог предоставить Лондон, дабы прекратить вражду между ним и Ранджит Сингхом, обеспечив их мирное сожительство в тени британской короны.

Высокомерный тон и содержание послания глубоко оскорбили эмира, Александр Бернс в его глазах немедленно превратился во врага и обманщика. «Я вижу, – объявил ему Дост Мухаммед-хан, – что Англия не дорожит моей дружбой. Я стучался к вам в дверь, но вы меня отвергли. Правда, Россия слишком далеко: но через Персию, которая также принадлежит царю, как вам Индия, Россия может мне помочь. И если мы, афганцы, еще раз должны будем подчиняться кому-нибудь, то лучше же нам повиноваться Мохаммад-шаху, который все-таки мусульманин»[434].

Эмир первым делом отправил письмо Окленда в Пешавар с тем, чтобы кандагарские братья изучили его и кто-либо из них прибыл для консультаций в Кабул. Узнав об этом, Бернс отправил указание Личу, всё еще находившемуся в Кандагаре, чтобы тот постарался не допустить такого визита. Однако усилия Лича привели к результату, обратному желаемому. Раздраженный Кохендиль-хан пришел к выводу, что в сложившейся обстановке желательно ориентироваться на Персию и Россию, и направил в Кабул Мехрдиль-хана.

Отношение Дост Мухаммед-хана и его окружения к Виткевичу и Бернсу изменилось диаметрально противоположным образом. «Теперь становилось очевидным, что эмир Кабула непритворно демонстрировал свою приверженность российскому правительству, и дальнейшее пребывание в Кабуле Александра Бернса не делало ему чести и не повышало престижа его правительства»[435]. Российского агента привечали, а британского третировали. На праздник Навруз (21 марта) его даже забыли пригласить и спохватились, когда мероприятие было в самом разгаре. Чтобы не распространились слухи об ангажированности Кабула, Самед Абдул-хан послал за Бернсом, который наотрез отказался принять приглашение в подобной ситуации, и послал вместо себя Мохана Лала. Тот стал свидетелем того, насколько уверенно и независимо вел себя Виткевич. Вероятно, полагал, что союз России с Кабулом теперь дело решенное. Щедро раздавал обещания, говорил, что Россия поможет вернуть Кабулу не только Пешавар, но и все афганские территории, а заодно Синд и даже Кашмир. Этому княжеству Виткевич почему-то уделял особенное внимание, рассказывая, какой популярностью пользуются кашмирские шали в Москве и Петербурге.

Поручика, опьяненного успехом, слегка «заносило». Самед Абдул-хан и другие афганцы с некоторым скептицизмом восприняли его слова о том, что он поедет в Лахор с посланиями магарадже от царя и шаха, обо всем с ним договорится и заставит согласиться на территориальные уступки даже без вооруженного натиска[436]. Если же Лев Лахора станет упираться, то шах двинет на Пенджаб свои войска, и тогда против англичан поднимутся все индийские князья, недовольные колониальным гнетом. Британцы, представлявшие, по словам Виткевича, «зарвавшихся купчишек», конечно, отступят, поскольку за спиной персов афганцев и индийцев будет маячить такая «воинственная страна», как Россия[437].

Послания Николая I Сингху не существовало. Маловероятно и то, что в обстоятельствах, когда еще не был решен вопрос с Кандагаром и Кабулом, свое письмо Сингху передавал шах.

Афганцы понимали, что русский эмиссар выдает желаемое за действительное, но относились к такого рода болтовне с добродушным снисхождением. Главное, что ценилось – убежденность Виткевича в необходимости сближения России и Афганистана.

Мохан Лал оказался свидетелем любопытного разговора, состоявшегося между Виткевичем и Самед Абдул-ханом. Они повели беседу о поэзии, любовь к которой на Востоке считается признаком утонченности и аристократизма. И тут Ян, несмотря на все свои азиатские пристрастия, показал себе человеком к лирике равнодушным, приверженцем научного познания и прогресса. Поэзия, заявил он, это удел «ленивых», а деятельные люди полагаются на научные изобретения, которые позволяют создавать материальные богатства.

Первый министр отреагировал с хитрецой, не упустив случая подразнить Виткевича. Он коварно заметил, что в таком случае самой успешной страной должна считаться Англия, поскольку она добилась самых впечатляющих научных и технических достижений. Самед Абдулхаи принялся рассуждать о том, что научно-технический прогресс позволил Британии обеспечить свое влияние «в Индии, Китае и Бирме». Возмущенный Ян тут же заявил, что Россия вскоре во всех отношениях опередит владычицу морей. Она «очнулась ото сна» и ее могущество стремительно растет. После чего принялся всячески превозносить министра и вице-канцлера Нессельроде, которому, дескать, нет равных во всей Европе[438].

Не факт, что сказанное Виткевичем о поэзии на самом деле отражало его вкусы. Возможно, он говорил в запале, и вообще, не зная контекста всего разговора, об этом сложно судить. Также не факт, что он восхищался Нессельроде. Но, безусловно, его высказывания были политически мотивированы, и он считал своим долгом подчеркивать значимость Российской империи.

Мохан Лал, положим, отчасти утрировал сказанное Виткевичем, хотя в главном, скорее всего, не погрешил против истины. Ян был человеком увлекающимся, голову ему кружило сознание того, что он вершил большую политику, одержав победу над могущественным противником – Бернсом. Обратим внимание еще на, скажем так, «патриотическую окраску» взглядов, излагавшихся Виткевичем, имея в виду позднейшие попытки доказать, будто в Афганистане его занимали мысли об освобождении Польши. Нет, и еще раз нет. Он добросовестно выполнял порученную ему миссию, а то, что порой увлекался и начинал фантазировать, так это простительно по причине молодости и недостатка опыта. Его никто ничему не учил, он все постигал сам, как говорится, «с колес».

К чести Виткевича укажем, что, когда при дворе Дост Мухаммед-хана Бернс впал в немилость, Ян отплатил ему добром за добро. Если прежде англичанин проявил благородство, то теперь наступила очередь русского. Как допускал Симонич, Бернса могла постичь незавидная участь, если бы не заступничество Виткевича. «Это решение (лорда Окленда – авт.) вызвало крайнее возмущение Дост Мухаммеда, и г-н Бёрнс чуть не испытал на себе результаты этого гнева. Тем не менее ему в той ситуации удалось спокойно выехать, быть может, благодаря вмешательству г-на Виткевича, с которым связывал теперь Дост Мухаммед свои надежды»[439].

Эмир не стал изгонять Бернса в 24 или 48 часов, как поступают сегодня с дипломатами, объявленными persona non grata. Он предложил ему покинуть Кабул, не навязывая определенных сроков. В результате капитан Ост-Индской компании выехал из города только 26 апреля, то есть спустя три месяца после письма Макнотона и два месяца после официальной ноты Окленда, которые подвели черту под его переговорами с Достом. Задержку вызвали несколько причин. Во-первых, зимой путь из Кабула на юг через горные перевалы слишком труден и опасен. Во-вторых, Бернс хотел дождаться возвращения из Кундуза и Бадахшана посланных им туда агентов. В-третьих, ему было необходимо собрать максимально полную информацию о ходе миссии Виткевича и ее завершении.

Бернс, однако, так и не дождался ни агентов, ни отъезда Виткевича. Возможно, афганцы дали понять, что его затянувшееся пребывание в городе нежелательно и чревато «неприятными» последствиями. Косвенным подтверждением этого стало нападение неизвестных лиц на Мэссона, который тут же распрощался с Кабулом. Афганская столица становилась небезопасной для англичан.

Возможно, Бернс использовал эти несколько месяцев, чтобы каким-то чудом вернуть себе расположение Дост Мухаммед-хана и убедить его в рациональности предложения Окленда. Но даже если это было так (что сомнительно, поскольку сам Бернс в эту «рациональность» не верил), из этого ничего не вышло, и Бернс направился в Лахор, отчитываться перед Уэйдом. Личу он приказал оставить Кандагар, чтобы наведаться в Шикарпур и Хайдарабад, города Синда, и провести переговоры с тамошними правителями. Теперь перед англичанами стояла новая задача – не допустить объединения мелких туземных владетелей с Кандагаром и Кабулом.

Бернса провожали учтиво, но без особого пиетета. Ему и Лалу предоставили три захудалых лошаденки (одну для поклажи) и никаких ответных даров. Правда, уважение было выказано тем, что до городишка Бутхак, в четырех милях от Кабула, англичан провожал сам первый министр и три сына Дост Мухаммед-хана. В Бутхаке они поужинали и в ходе беседы касались самых деликатных политических вопросов. Самед Абдул-хан, объясняя разворот Кабула в сторону Персии, ссылался не только на несговорчивость Окленда и обещания шаха, но и на заверения, дававшиеся Симоничем и Виткевичем. Будь на месте этих людей другие, менее значительные и яркие, менее способные убеждать в своей правоте таких восточных владык, как Дост Мухаммед-хан, то и результат мог быть совершенно другим, даже с учетом нежелания генерал-губернатора Индии отдавать Пешавар.

Разговор с первым министром лишний раз показал Бернсу, что личный фактор начал играть большую роль во всей связке российско-британско-персидско-афганских противоречий. Симонич и Виткевич все больше мешали англичанам.

«Преувеличенные слухи о силе и храбрости русских, которые распространялись все дальше, передаваясь, как это происходит на Востоке от одного человека к другому, давали основательный повод для беспокойства и недовольства лидерам Индии, – писал Лал. – Их тревогу усиливало то, что эта молва проникала вглубь страны, оказывая воздействие не только на мусульман, но и на иных ее жителей. В первую очередь это относилось к Синду, которым мечтали завладеть с помощью персов и русских кандагарские ханы»[440].

Хотя миссия Бернса в том, что касалось ее основной цели, потерпела неудачу, в известном смысле она оказалась для англичан небесполезной. Теперь они располагали всей полнотой информации относительно планов русских, черпая ее в том числе из их переписки с владетелями Кабула, Кандагара и персидским шахом. Так что Бернс съездил не зря, заслужив похвалу Окленда и Уэйда. Ему предстояло продолжить свою карьеру разведчика и дипломата вплоть до ее печального завершения.

Ну, а Виткевич провел в Кабуле еще около месяца, чувствуя себя там вполне комфортно. Эмир приблизил его к себе, подчеркивая свое желание установить союзнические отношения с Россией. Практически каждый день приглашал Яна во дворец, и тот говорил ему всякие приятные вещи о готовности Петербурга и Тегерана способствовать объединению Афганистана под началом кабульского правителя и защитить афганцев от Ранджит Сингха и Шуджи-уль-Мулька.

Вскоре в Кабул прибыл Мехрдиль-хан. В ходе переговоров, на которых наверняка присутствовал Виткевич, Дост Мухаммед-хан объявил о своей поддержке договора между Кандагаром и Тегераном.

В донесении Симоничу Ян подробно обосновывал свое мнение о стратегической важности Афганистана для России. Хотя эта страна, указывал он, не располагала природными богатствами и большую ее часть занимала «дикая пустыня», она примыкала к Индии и могла стать плацдармом для сдерживания британской экспансии. Народы, населяющие Афганистан, отмечал Виткевич, отличаются воинственностью и враждуют друг с другом, но если их примирить, они смогут противостоять «объединенным силам всей Индии». Англичане, заключалось, в полной мере отдают себе отчет в значимости Афганистана и не жалеют «ни денег, ни сил», чтобы закрепиться там[441]. Вывод напрашивался: если англичане так себя ведут, то русским следует поторопиться и не растерять появившиеся у них преимущества.

Ян пребывал в отличном настроении, чему, помимо дипломатических успехов, имелась еще причина. 19 апреля, то есть за неделю до отъезда Бернса, он получил весточку из Оренбургского края, от Даля. Это письмо было отправлено из Уральска (русский город в Оренбургском крае, теперь отданный Казахстану) еще 3 августа 1837 года, то есть понадобилось почти девять месяцев, чтобы оно дошло до адресата.

Отметим попутно некоторую специфику подобного рода почтовой корреспонденции, предназначенной дипломатам и прочим российским загранпредставителям. Изначально она адресовалась в Министерство иностранных дел, поэтому на запечатанном конверте было выведено: «Его превосходительству Милостивому Государю Александру Константиновичу Родофиникину»[442]. Обращаясь к директору департамента, Владимир Иванович писал, как положено, с соблюдением всех протокольных норм: «Прошу покорнейше доставить это письмо адъютанту Оренбургского Военного губернатора, Ивану Викторовичу Виткевичу»[443]. Как сказали бы нынешние чиновники по дипломатическому ведомству, «штабная культура» соблюдалась.

Таким образом, дальнейшие заботы о пересылке почтового отправления возлагались на Азиатский департамент. Подобная практика была характерна и для государства, возникшего на развалинах Российской империи, значительно позже описываемых событий. Советские люди, связываясь с родными или друзьями, работавшими в загранучреждениях, покупали самые обычные, дешевые конверты и в графе «адрес получателя» выводили «МИД СССР». Эти конверты попадали в вализы, которые дипкурьеры везли в соответствующие «точки» в соответствующих странах. Вот и Родофиникин передал письмо Даля такому же посыльному (термин «дипкурьер» тогда еще не изобрели).

Письмо Даля проделало долгий путь: Петербург – Москва – Тифлис – Тавриз – Тегеран – Кабул. Обратим внимание на последний отрезок. Афганистан был не такой «дикой» страной, как могли подумать в то время иные европейцы и русские, почта ведь доставлялась! Пусть не регулярно, с оказиями, но доставлялась. И как же был рад Виткевич, читая в крепости Бала Хиссар строки, написанные милым и сердечным другом!

Даль, конечно, не мог быть уверен, что его письмо, в конце концов, попадет в нужные руки, уж слишком большое расстояние разделяло их с Виткевичем, мало ли что могло произойти за время пути… И начинал свое послание такими словами: «…Не знаю, найдете ли Вы письмо мое, но на счастье посылаю»[444].

Из текста следовало, что письма Яна до Владимира Ивановича доходили, и он ценил внимание друга: «Спасибо Вам за непредание нас грешных забвению, что вспоминаете обо мне на Кавказе»[445].

Зная, что Виткевичу близко и дорого все, что происходило в Оренбургском крае (Ян как-то признавался другу: «…я жаждал известий из Оренбурга об наших делах в степи, хивинцах и житье-бытье тех, которые меня интересуют»[446]), Даль подробно описывал текущие события. Рассказывал о посещении края, включая Уральск, цесаревичем (будущим Александром II) вместе со своим воспитателем, поэтом В. А. Жуковским. Для местного люда это стало сенсацией и поводом, чтобы подать наследнику челобитные с разного рода жалобами и просьбами. Даль сообщал, что в Уральске несколько человек подали через наследника государю-императору некую просьбу, «переполненную страшным вздором», что «по тому делу» возникло «разбирательство» и т. п[447].

Поскольку Виткевича не могло не интересовать все, что происходило в Степи, Даль уведомлял, что там «все смирно» и многие племена просятся в российское подданство. Перечислялись в письме и прочие новости из провинциальной жизни, которые были небезразличны обоим друзьям.

Отправлял ли Виткевич ответные послания Далю с территории Афганистана, неизвестно. Если да, то они либо не сохранились, либо до сих пор «скрываются» на полках архивов. Но можно допустить, что Яну не подворачивались удобные оказии или же он был настолько поглощен переговорами с афганцами и связанными с ними непростыми проблемами и интригами, что было ему не до писем. Так или иначе, уже в апреле-мае 1838 года друзья Виткевича (не только Даль, но и Перовский) начали все сильнее о нем беспокоиться.

26 февраля Симонич переслал Перовскому рапорт Виткевича от 25 ноября и добавил от себя много добрых слов в адрес его адъютанта. Это сообщение дошло до адресата не ранее конца марта, а новая информация длительное время не поступала. Василий Алексеевич, переживавший за своего любимца, тревожил расспросами Родофиникина и Нессельроде. В письме министру от 3 мая 1838 года он указывал, что не имеет никаких сведений «об адъютанте моем поручике Виткевиче» и просил уведомить «о времени, к которому можно ожидать возвращения Виткевича»[448].

О волнении Перовского упоминал Зан в письме Ходкевичу[449].

Ответ Нессельроде не успокоил губернатора, ведь Карл Васильевич тоже не располагал какими-либо дополнительными данными. Написал, что Виткевич «благополучно совершает свое путешествие, последнее известие от него имеется из Кандагара, где он находился в конце ноября минувшего года», а что до времени его возвращения, «то сего как по образу его путешествия, так и по свойству возложенного на него поручения, даже приблизительно определить невозможно»[450].

В июле 1838 года дипломатическая канцелярия при Главноуправляющем в Тифлисе, то есть при бароне Розене, вернула Перовскому его письмо, адресованное Виткевичу[451]. История странная, особенно с учетом того, что письма Даля до Яна доходили. Хотя, возможно, не все…

Перовский поделился своим беспокойством с Дивовым. Тот пользовался большим влиянием в МИДе и вообще в коридорах власти и приказал повторно направить письмо губернатора «в миссию в Тегеране для доставки»[452]. Но и на этот раз оно не дошло.

Вернемся к письму Даля. Наверное, перечитывая его строки, Ян задумывался над тем, доведется ли ему снова увидеть Оренбург, Уральск, Орск и другие города ставшего ему почти родным края, отправиться в степные рейды. Но, скорее всего, теперь его больше будоражили мысли о большой политике, к которой он стал причастен и поэтому не хотелось думать о возвращении в провинцию. В Афганистане и Персии игра шла по-крупному, это были поистине Большая игра и Большой азарт. Оступиться, шею сломать в этой игре было гораздо легче, чем на Оренбургской линии, но Виткевич гнал такие мысли из головы. Ведь пока у него все получалось.

25 апреля эмир передал ему свое личное письмо «Его Величеству Всероссийскому императору», в котором (очевидно, чтобы избежать кривотолков и предупредить возможные ложные интерпретации своих дипломатических контактов, каковые могли последовать со стороны англичан) вкратце описал события, происходившие в Кабуле в конце 1837 и начале 1838 года. Сделал это, надо сказать, достаточно честно и объективно, не скрывая своего начального намерения принять план Бернса. Приведем это пространное послание:

«После засвидетельствования моего покорнейшего уважения и восхищения Его Августейшей Особе я довожу до великой мудрости Вашего Величества следующее: был я удостоен высокой чести получить высочайшее письмо при посредничестве капитана[453] Виткевича, в котором Ваше Величество соблаговолили выказать свою благосклонность и живой интерес к моей скромной особе.

Данное письмо, продиктованное исключительно благорасположением Вашего Величества, возродило самые лучшие надежды, а благая весть о Высочайшей заинтересованности в судьбе нашего народа в этот счастливый час разнеслась по всей афганской земле.

До того, как мы получили высочайшее письмо, в Кабул прибыл Александр Бернс в качестве посланника английского правительства в сопровождении нескольких должностных лиц. Цель его приезда заключалась в том, чтобы заложить основы союза между мной и Ранджит Сингхом, пенджабским магараджей. В общих чертах предполагалось, что река Инд проложит границу между землями сикхов и афганцев, а также что это поспособствует прекращению вооруженных нападений с той и с другой стороны, но лишь при условии, что мы откажемся от заключения всех международных союзов, кроме как с Англией. Принимая во внимание малое количество средств в нашем распоряжении, а также близость врага и его мощь, мы принуждены были бы принять эти предложения, которые, возможно, освободили бы страну, находящуюся на этом берегу реки Инд.

В это время в Кабул приехал капитан Виткевич.

Как только г-н Бернс довел до сведения индийского генерал-губернатора состояние дел, тот внес изменения в ранее заключенные соглашения и отправил мне письмо, в котором предлагал нам отказаться от союзничества с Персией и Россией, полностью перейти на сторону англичан и завязать дружественные отношения с Ранджит Сингхом, заявляя, что даст нам страну, которая и без того в настоящее время является нашим владением, не будет предъявлять другие требования и что мы должны выдворить русского посланника. В письме он также извещал, что если г-н Бернс вернется с нашим отказом от вышеизложенных предложений, то в таком случае афганцы должны готовиться к большим бедам.

Не желая бесчестить свое имя принятием таких оскорбительных условий, я отверг эти предложения, и вышеупомянутый посланник, считая неприемлемым оставаться долее в Кабуле, попросил об отъезде, на что я дал свое согласие.

Отказываясь благоговейно покоряться вероломности Державы (британской – авт.) и не стремясь угодить врагу, несмотря на скудость своих средств и сил, я всецело положился на Божественное провидение, которое поможет нам в противостоянии сикхам. Высочайшая благосклонность, которой соизволило меня удостоить Ваше Величество, поддерживает в нас надежду, что высочайшая политика по отношению ко всей афганской нации позволит почувствовать ей себя достойной и могущественной частью огромной империи Вашего Величества. Что касается других частностей о нашей стране, их преподнесет Вам Ваш посланник. Да не оставит Всемогущий правление Вашего Величества славой, процветанием и благополучием»[454].

Дост Мухаммед-хан передал Виткевичу также письмо Мохаммад-шаху. Не менее куртуазное, чем послание русскому императору, оно давало ясно понять: властитель Кабула готов к союзу с Персией под эгидой России.

Из этого письма:

«…Имею честь напомнить Вашему Величеству, что ранее я Вам сообщал о своем положении и доносил до Вашего сведения, что на протяжении долгого времени Ваш покорный и верный слуга воюет с сикхами, обреченными на погибель, также я обращал Ваше высочайшее внимание на то, что ввиду недостатка своих сил мне представляется трудным отражать атаки противника и изгонять с нашей территории эту порочную нацию. Если бы я мог заручиться поддержкой Вашего Величества, ситуация улучшилась бы и мои храбрые подданные смогли бы отразить набеги неверных. Однако в случае (избави Бог от такого) задержки помощи Вашего Величества моя страна будет вынуждена обратиться к англичанам. Впрочем, я имел счастье получить в знак Вашей щедрости и великодушия высочайшее письмо, которое вдохнуло надежду, что Вы поспособствуете нам в этой похвальной операции.

Однако, с одной стороны, мысли о слабости моих собственных сил и близости жестокого врага, а с другой – страх, что расстояние между нами и Персией помешает вашим войскам вовремя подоспеть на помощь, продолжают беспокоить меня. Именно в период, когда эти сомнения одолевали меня, в Кабул прибыл почтенный

Александр Бернс с предложением заключить мирный союз между афганцами и сикхами, согласно которому вся территория по ту сторону Атека[455] будет уступлена нам и объединена в Афганское государство, а все сикхи будут выгнаны из этой области. Тем самым, повод для споров и вооруженных конфликтов исчезнет, и ни одна из подписавшихся сторон не сможет перейти на противоположный берег Атека, как только с письменного разрешения другой стороны. В случае же заключения такого договора я должен буду отказаться от любых сношений с другими державами.

Лишь крайняя нужда вынудила меня принять к рассмотрению такие условия, о чем вышеупомянутый английский посланник не преминул сообщить индийскому генерал-губернатору. В это время опора всех христиан, благородный и почтенный капитан Виткевич, посланник российского двора, прибыл в Кабул с посланиями, счастливыми предвестниками, от его Императорского Величества и от Великого Падишаха, чьи слава и величие равняются могуществу Соломона и Александра (да продлит Господь дни Вашего правления), а также с письмом от полномочного министра России. Данные благоприятные известия о единении между могущественными державами Персией и Россией заставили меня отказаться от предложения англичан. В результате чего я получил письмо от генерал-губернатора Индии, в котором говорилось: если я не откажусь от каких-либо отношений с Персией и Россией, не перейду под полное покровительство Англии и не заключу мирный договор с Ранджит Сингхом, я раскаюсь в содеянном, а афганцы будут обречены на страдания.

Считая такие условия унизительными, я отказался от заключения союза. Когда о моем решении стало повсеместно известно, английский посланник, чувствуя, что оставаться долее ему не имеет смысла, просил у меня разрешение на отъезд. Так как я счел невозможным подчиниться условиям, предлагаемым нацией, которая не держит слова и лебезит перед врагом, я принял решение, несмотря на слабость своих сил, продолжить борьбу с неверными, обратившись и прибегнув к помощи Вашего Величества. Я питаюсь надеждой, что Ваше Величество поспособствует мне в той степени, которую сочтет необходимой, чтобы поддержать мусульман и дружелюбную и преданную ему нацию…»[456].

25 мая Виткевич попрощался с Дост Мухаммед-ханом и покинул Кабул вместе с Мехрдиль-ханом. При отъезде ему воздали всевозможные почести как посланцу великой державы.

Он возвращался с солидным политическим багажом. Симонич подчеркивал, что Виткевич «дал понять эмиру, сколь полезным для него был бы пример его братьев (кандагарских – авт.), ориентировавшихся на Персию»[457]. Добавим, что не просто «дал понять», но добился нужного отклика. Правда, эмир изъявлял свою готовность следовать в фарватере России и Персии только при наличии соответствующих гарантий со стороны Петербурга[458], но такое требование было вполне разумным. Какие могли быть возражения? Никаких. Во всяком случае, так казалось Симоничу.

Растормошитель Афганистана

Миссия Виткевича получила широкую огласку. Для британской прессы это стало находкой, позволившей посудачить о том, как русские ущемляют интересы англичан в Центральной Азии. «…Бернс, который растратил во время этой миссии три лакха[459] рупий, ни с чем вернулся в Индию, – писал Браламберг. – Так как наш Виткевич находился в Кабуле одновременно с Бернсом, английские газеты в Бомбее и Калькутте распространили слух, что переговоры Бернса с Дост Мухаммедом потерпели провал якобы из-за русских интриг, в то время как Виткевич, имея всего несколько сот дукатов на проезд, привез только ответ на письмо Дост Мухаммеда графу Нессельроде и никакой политической миссии России не выполнял»[460].

Сведения Ивана Федоровича не отличались точностью и достоверностью, он не был посвящен во все детали миссии Виткевича. Но ухватил главное: русский поручик, располагая гораздо более скромными возможностями, чем английский лейтенант, обошел его, добился поразительного успеха, чем вызвал волну ненависти и очернительства со стороны британских газет. Да и не только газет…

Успех Виткевича привел в бешенство британские власти. Он оказался чересчур «резвой лошадкой» и внушал англичанам тревогу своей оперативностью и способностью договариваться с восточными правителями. Жаль, что Роулинсон чересчур поздно обнаружил его присутствие….

Макнил озадаченно и возмущенно написал в Лондон о том, что вследствие успеха Виткевича укрепились пророссийские настроения шаха: «Он видит, как никому не известный казачий капитан с берегов Волги или Эмбы прибывает в Кабул, без свиты, без помпы, видит, как этот капитан выпроваживает из Афганистана агента генерал-губернатора Индии, капитана Бернса, имеющего репутацию такую высокую и безупречную, какой никакой другой офицер, выполняющие подобные задания не имеет»[461].

С этого момента Макнил и другие британские политики и государственные деятели воспринимают Виткевича как одного из своих главных врагов (наряду с Симоничем), угрожающих жизненно важным интересам Британской империи. При этом возможности Виткевича преувеличиваются, ему приписывают даже то, что он вовсе не собирался делать и на что не имел полномочий. Еще из Кабула, 4 марта 1838 года, Бернс уверенно докладывал Макнотону о том, что русский агент располагает «письмами своего правительства» Ранджит Сингху и собирается нанести ему визит, чтобы потребовать ухода сикхов из Пешавара и пригрозить ему: если откажется, русские заставят его это сделать[462]. Источником подобной информации явился сам Виткевич, который, как мы помним, в беседах с Дост Мухаммед-ханом и афганскими сановниками преувеличивал свои возможности и полномочия. Имевшиеся у Бернса осведомители доносили об откровениях русского эмиссара, которые принимались за чистую монету. Наверное, если бы Ян знал, что его непринужденная болтовня, выдававшая желаемое за действительное, будет использована для дальнейшей демонизации его образа, придержал бы язык. Теперь же депеши Бернса порождали в британских верхах панические настроения в связи с предполагавшимся броском русских «на юг».

Но не будем строго судить Виткевича, проявившего вполне понятную человеческую слабость: после нервного напряжения нескольких месяцев, впору было расслабиться. В целом же он действовал как умелый профессионал.

Сегодня Яна назвали бы мастером челночной дипломатии. Оставив Кабул, он вновь прибыл в Кандагар, где ему устроили торжественную встречу, несравнимую с той, которой он удостоился в свое первое посещение этого города. Теперь его чествовали как победителя и целесообразность договора с персидским шахом у кандагарских братьев не вызывала сомнений.

7 июня Виткевич уже в лагере под Гератом, докладывает Симоничу о своих успехах, и тот шлифует текст персидско-кандагарского договора с учетом российских гарантий. К Виткевичу присоединился Мохаммед Омар-хан, сын Кохендиль-хана. «Последний привез с собой большую свиту, а также слона в подарок Мохаммад-шаху. Живописные костюмы афганцев и их воинственный вид нам очень понравились. Омар-хан со свитой нанес графу (Симоничу – авт.) визит, и у нас было достаточно времени, чтобы рассмотреть и зарисовать людей, костюмы и оружие»[463]. Сын Кохендиль-хана также пригнал в подарок шаху табун в 250 голов породистых лошадей[464].

Омар-хан становился фактическим заложником у Мохаммад-шаха, что в соответствии с традиционной восточной практикой должно было подтвердить серьезность намерений владетеля Кандагара и бесповоротность его решения.

Еще одним, и, пожалуй, более существенным доводом, говорившим в пользу этого, стало занятие кандагарскими войсками во главе с Мохаммедом Сиддиком, другим сыном Кохендиль-хана, Фараха (Феррах, Фаррах), города, через который открывалась дорога на Герат.

С самим Виткевичем произошла занятная метаморфоза. Если прежде он не снимал казацкого мундира, то отныне взял за моду выходить в афганском наряде. Вообще, внешне поручик «обасурманился». Причина, наверное, заключалась не только в том, что разведчик не должен бросаться в глаза на фоне местного населения (в шахском лагере все прекрасно знали, кто такой Виткевич) или в пристрастии ко всякого рода восточным атрибутам. Сказывалось и присущее Яну позерство: хотелось порисоваться, и ничего в том зазорного не было. В душе он оставался мальчишкой, которому нравилось дразнить и впечатлять окружающих. И вправду впечатлял.

Из воспоминаний Браламберга:

«Никто из нас не узнал Виткевича, когда он, одетый афганцем, в большом белом тюрбане, из-под которого выбивались длинные густые черные локоны, пришел к нам в лагерь. Он до такой степени усвоил обычаи, привычки и язык афганцев, что даже персу и афганцу трудно было отличить его от своих. Во время последнего дневного перехода между Фарахом и Гератом при падении с лошади он вывихнул ногу и теперь хромал. Он сообщил нам много интересных подробностей о своем путешествии из Герата в Кабул в сопровождении лишь одного голяма[465] через Паропамизские горы, населенные дикими племенами гиссар[466], о пребывании в Кабуле, знакомстве с Бернсом и возвращении через Кандагар»[467].

Добавим, что Виткевич отрастил бороду по восточному обычаю, подобно тому, как он это делал во время путешествия в Бухару. Об этом мы также знаем от Браламберга – не из воспоминаний, а из его личного письма Яну. Оно было написано уже после окончательного отъезда в Россию Виткевича, и в нем Иван Федорович писал так: «Когда Вы получите это письмо, Вы уже пожертвуете Вашу прекрасную бороду нимфам реки Кура и будете гулять по Невскому проспекту, как делали это раньше…»[468]. Конечно, в Петербурге борода не могла приветствоваться. У дворян и чиновников растительность на лице считалась неприличной, а в 1837 году даже вышел высочайший указ, напоминавший о строгом запрете носить усы и бороды всем гражданским чинам и чинам придворного ведомства.

Судя по письму, написанному в непринужденной манере, с изрядной долей юмора, Виткевич и Браламберг чувствовали друг в друге родственные души. Иван Федорович шутливо обращался к Яну как к восточному вельможе, называл его выдуманным именем – «Высокостепенным Рам-Мир-Шир и Пир-Дилем», а еще – «растормошителем целого Афганистана»[469].

Оба – молодые мужчины, веселые, любившие подурачиться в свое удовольствие. Наверняка они проводили вместе немало свободного времени, посвящая его, конечно, и любовным утехам. Виткевич не был ни монахом, ни аскетом и, оказавшись на чужбине, наряду с выполнением поручений государственной важности, мог и расслабиться, уделяя внимание прекрасному полу. В том же письме Браламберга содержались прозрачные намеки на сей счет. Скорее всего, высказывание о «нимфах реки Кура» прозвучало не случайно. Наверное, и в Персии, и в Афганистане Ян не избегал общения с местными «нимфами», равно как и Браламберг. Недаром Иван Федорович именовал друга не только «растормошителем Афганистана», но «страстным обожателем» некой Кагуляй Перишан. Рискнем предположить, что это была красавица персиянка, достойная такого блестящего офицера, как Виткевич[470].

У стен Герата он провел почти все лето, так что возможности отдохнуть и развлечься у него имелись. Но приоритетными, конечно, оставались дела политические, которые складывались, скажем прямо, не вполне удачно.

К моменту возвращения Виткевича Симонич уже около двух месяцев находился в персидском лагере, прибыв туда 9 апреля. Посланник порывался приехать и раньше, но в разрешении ему долгое время отказывали. Николай I и Нессельроде не хотели лишний раз раздражать чувствительных англичан и потому дистанцировались от «гератского предприятия». В конце концов, согласие было дано, но не в связи с необходимостью проявить солидарность с шахом, поддержать его и приобрести возможность получать более полную и объективную информацию с места событий, а по иной причине.

Ян с сожалением узнал, что приезд посланника нельзя было в полной мере расценивать как политический жест в поддержку шаха, хотя многие (в том числе англичане) воспринимали его именно так. Оказывается, Николай I, отдыхавший в то время на Кавказе, проявил недовольство нахождением у стен Герата русского батальона, сформированного из дезертиров императорской армии. Высочайшее распоряжение вернуть беглецов было передано Симоничу, и граф предпринял дипломатический демарш в Тегеране. Однако персы не отреагировали – ведь русский батальон (к слову сказать, его еще именовали «богатырским») по праву считался одной из самых боеспособных частей персидской армии и дислоцировался у стен Герата. Вот тогда Николай I и велел Симоничу направиться к шаху, чтобы переговорить с ним лично.

Иван Осипович добросовестно взялся за выполнение данного ему поручения, однако использовал свое пребывание под Гератом, чтобы подбодрить персов. Он сознавал, что шах не склонен выдавать русских бойцов, мужественно штурмовавших крепость и, возможно, не слишком настаивал на безотлагательном выполнении требования императора. В конце концов, достигли компромисса: бойцов батальона вернут в Россию, но только по завершении кампании[471].

В дальнейшем решение этого вопроса неоднократно затягивалось, несмотря на обещанную Николаем I амнистию «возвращенцам». Персы придерживались принципа добровольности и репатриация растянулась на длительный срок.

Сейчас же важно подчеркнуть: Симоничу, Виткевичу, Браламбергу и другим русским дипломатам и военным в шахском лагере история с батальоном наглядно показала, как в Петербурге расставляют приоритеты. Не поддержка шаха, отпор англичанам и усилия по формированию дружественной коалиции, а озабоченность частной проблемой, вот что занимало мысли и волновало царя и Нессельроде.

Английским дипломатам было сложно в такое поверить, они не скрывали своей убежденности в том, что Николай I направил своего посланника к Герату, чтобы пуще настроить персов на воинственный лад и призвать их побыстрее захватить город. А это могло изменить весь региональный расклад на ближайшие десятилетия. В депеше от 1 августа Макнил информировал свое правительство: «Если Герат будет взят, то Россия сделается единственной повелительницей политической и торговой будущности всей Центральной Азии»[472]. Мог ли поверить британский дипломат в то, что визит Симонича, главным образом, связан с конфликтной ситуацией, возникшей из-за русского батальона, что русские в такой напряженный и ответственный момент рисковали вызвать гнев шаха, породив у него сомнения в том, что Россия станет надежно подстраховывать его наступление? Ни за что на свете. Поэтому появление Симонича англичане расценили как очередное звено в цепи «злоумышлений» русских. Виткевич в Кандагаре и Кабуле, Симонич в Герате, какие еще нужны доказательства?

Не будем отрицать того, что беспокойство англичан имело под собой определенные основания. Значительную часть своего времени Симонич посвятил не улаживанию вопроса с батальоном (что, между прочим, не улучшило его отношения с шахом и принесло ему «мелкие неприятности, заботы и трудности»[473]), а усердно занимался тем делом, которое считал по-настоящему значимым.

Для начала он доложил в Петербург об успешных переговорах Виткевича, надеясь, что это убедит российское правительство в правильности наступательного курса. Затем, не дожидаясь окончательной отмашки из центра, взял на себя смелость гарантировать персидско-афганскую коалицию. Тянуть было нельзя, этого требовали и шах, и кандагарцы, иначе наметившееся и пока что довольно хрупкое взаимопонимание между потенциальными союзниками могло дать трещину. Нельзя было забывать, что именно этого добивались англичане, которые трудились, не покладая рук, рассчитывая сорвать российские планы. В общем, посланник пошел ва-банк, что позже в российском правительстве расценят как превышение полномочий.

«…Граф Симонич, – писал Дюгамель, – имел неосторожность поручиться от имени России за прочность договора о наступательном и оборонительном союзе, заключенного между персидским шахом и Кохендиль-ханом»[474].

В своих мемуарах Иван Осипович рассказал о той сложной ситуации, в которой принималось решение, навлекшее на него через короткое время гнев царя, министра иностранных дел и опалу. По его словам, афганцы «опередили события и без его ведома заявили, что обязательным условием, при котором они согласились бы подчиниться суверенитету шаха, должно стать вмешательство России как гаранта взятых обеими сторонами обязательств»[475]. Как и где делались эти заявления не уточнялось, наверное, имелись в виду послания, направлявшиеся шаху и российскому посланнику. Кроме того, подобная установка была фактически изложена в письмах Дост Мухаммед-хана Николаю I и Мохаммад-шаху, внимательно отслеживавшему ход кандагарской сделки. Ее пробуксовка тут же заставила бы кабульского эмира усомниться в целесообразности следования той линии, которую он согласовал с Виткевичем. Это было яснее дня ясного.

События развивались ускоренными темпами, и Симонич исходил из того, что затевать переписку с Петербургом относительно гарантий значило отложить дело в долгий ящик и упустить редкий шанс укрепить позиции России в регионе, серьезным образом потеснив англичан. К тому же напомним, что сама идея объединения афганских ханств с Тегераном при поддержке России была санкционирована «сверху» еще в начале 1837 года и речь как бы шла лишь о ее конкретном воплощении. «Мог ли русский посланник, – вопрошал Симонич, – осаждаемый с двух сторон (то есть афганцами и персами – авт.) и находившийся в условиях столь благоприятных, что одним росчерком пера имел возможность сделать свою страну арбитром на Востоке, мог ли он не воспользоваться такой прекрасной возможностью?»[476]. Каков был сделан вывод и какое Симонич принял решение, известно. Обращает на себя упоминание о росчерке пера, означавшее, что гарантии были даны письменные.

Серьезнейший, ответственнейший и, в общем-то, дерзкий шаг, который мог обернуться для России внушительной победой. Это отлично сознавали англичане, которые задействовали все свои ресурсы для того, чтобы не допустить реализации плана создания тройственной коалиции.

и апреля 1838 года Макнил отправил Пальмерстону полный текст персидско-кандагарского договора (в переводе Роулинсона), скрепленного гарантиями Симонича:

«Я, в качестве Чрезвычайного и Полномочного посланника Российского правительства при Персидском дворе, гарантирую выполнение следующих положений Договора между Его величеством Мохаммад-шахом и Кохендиль-ханом, сардаром Кандагара, скрепленного гарантией Российского посланника в Тегеране.

1. Княжество Герат будет даровано Шахом правителям Кандагара в качестве награды за их верную службу с момента его восшествия на персидский престол.

2. Территории и племена в подчинении сардаров Кандагара будут сохранены за ними и избавлены от насилия, посягательств и конфискации.

3. Персидское правительство ни под каким видом не намерено включать в число своих подданных какие-либо афганские племена, крупные или малые, или привлекать их к себе на службу, если это не соответствует их интересам, и любые деловые контакты с Афганскими государствами будут согласовываться с правителями Кандагара.

4. Участие князя Камрана и его министра Яр Мохаммед-хана в государственных делах Персии исключается.

5. Шах предоставит помощь сардарам в случае любых враждебных действий против Кандагара со стороны Шуджи-уль-Мулька, англичан или эмира Кабула.

6. В случае если сыновья или братья Кохендиль-хана явятся со своими приближенными в лагерь шаха, в отношении них и их имущества не будут применены никакие насильственные действия и причинен вред, и они не будут задержаны в качестве заложников, за исключением одного сына Кохендиль-хана, который всегда будет оставаться на службе шаха.

7. Кандагар направит в Герат военный контингент в составе 12 тысяч всадников и 12 пушек и будет содержать его для оказания содействия шаху.

8. После того, как договор будет должным образом подтвержден Кандагаром, Омар-хан немедленно отправится в распоряжение монарха.

9. С прибытием этого князя Персидское правительство выделит сардарам Кандагара необходимую сумму для покрытия расходов на содержание конницы и артиллерии; затем сардар Мехрдиль-хан будет направлен с тысячью всадников в шахский лагерь. С приездом князя взаимное доверие устанавливается между шахом и сардарами, и Персидское правительство не станет предъявлять Кандагару какие-либо требования, помимо указанной военной службы.

Если Мохаммад-шах не выполните какие-либо из перечисленных условий, или любым образом отступит от положений Договора, я, как Чрезвычайный и Полномочный посланник Российского правительства, сознавая свою ответственность, призову его тем образом, который сочту нужным, действовать строго в соответствии с положениями и условиями договора»[477].

Попутное замечание. Пассаж относительно помощи Кандагару в случае «враждебных действий» со стороны Кабула объяснялся старинной неприязнью между братьями и был включен в договор по желанию Кохендиль-хана на всякий случай, на перспективу. Мало ли как дело могло обернуться после предполагаемой победы над Камран-ханом и Шуджей. Вдруг победители вновь рассорятся, не поделят сферы влияния. Но для этого надо было еще победить… А пока взаимодействие в рамках тройственной коалиции считалось приоритетным.

Макнил назвал персидско-кандагарский договор «самой большой проблемой» для Великобритании, поскольку, по его мнению, по нему Россия получала «полное право» вмешиваться в дела Персии и право «защищать Персию против нас или кого бы то ни было, кто атакует ее»[478].

В то же время Макнил не упускал из виду тот факт, что договор был гарантирован лично Симоничем, но не российским правительством и питал надежду, что последнего удастся избежать. «Примечательно, что Симонич гарантировал договор официально, указывая свою должность, но не от имени своего правительства… Короче говоря, если Герат падет, и если договор будет гарантирован не лично графом Симоничем, а Россией, то Россия станет безраздельно властвовать над судьбами, политическими и коммерческими, всей Центральной Азии; Великобритании придется отступить к Инду, Хива и Бухара сдадутся, если подвергнутся нападению, а Персия и Афганистан окажутся всецело под ее господством[479].

Подобная апокалиптическая картина вселяла ужас в Пальмерстона, Окленда и прочих государственных мужей Туманного Альбиона.

Британские дипломаты во главе с посланником прибыли в лагерь шаха чуть раньше Симонича, 6 апреля. Однако английские наблюдатели, как уже отмечалось, находились там достаточно давно. Регулярно докладывали Макнилу о ходе осады, направляли подробные реляции

в Калькутту и в Лондон, поддерживали тайные контакты с Поттинджером, передавали ему имевшуюся у них информацию о намерениях и планах осаждающих. По сути выполняли функции лазутчиков и шпионов. И шаг за шагом переигрывали русских и незадачливых персов, воевавших спустя рукава.

Задача Макнила заключалась в том, чтобы оказать давление на шаха, заставить его свернуть осаду и отказаться от антибританских замыслов. Посланник нервничал. Он располагал полной информацией о переговорах Виткевича в Кабуле и Кандагаре и афгано-персидском договоре и опасался, что не поспевает за событиями. Из Герата направлял Окленду письма панического содержания, из которых следовало, что персы – лишь инструмент в руках России. Вот кто будет настоящим хозяином города, если им завладеет армия шаха, а после и всего Афганистана.

«Во всей Центральной Азии происходящее рассматривается как противоборство великих держав, подходы которых имеют такой общественный резонанс, что каждый крестьянин, между Тегераном и этим местом (шахский лагерь – авт.) с которым я останавливался поговорить, спрашивал: правда ли, что русские не одобряют, а англичане осуждают предприятие против Герата»[480]. Натурально, Макнил втолковывал, что нет, неправда, что за всем стоят русские и они-то как раз одобряют…

Бесспорно, успешный исход планов по строительству коалиции не означал, что русские станут командовать в Герате, а потом и во всей стране. Речь могла идти только о серьезном ограничении влияния Великобритании и создании условий для объединения Афганистана под властью такого независимого правителя, как Дост Мухаммед-хан. Чтобы предотвратить это, англичане готовы были сгущать краски, попросту говоря, лгать.

Макнил добился у шаха разрешения направить в Герат майора Тодда для обсуждения возможностей мирного разрешения конфликта, а чуть погодя и сам направился в город, где пробыл около суток. В результате были согласованы компромиссные предложения, учитывавшие все требования шаха (контрибуция, торговые преференции, прекращение разбойных действий туркмен и др.), за исключением перехода к Персии суверенитета над Гератом, сохранявшим свою независимость. Такого рода развязка не устроила шаха, и англичане посчитали, что всему виной Симонич, настроивший правителя против достижения договоренности[481]. Свою роль сыграли и послы из Кандагара, регулярно наведывавшиеся к шаху. Задержись Симонич и кандагарцы хотя бы на несколько дней, горестно заявлял Макнил, и все могло бы обернуться по-другому, то есть в пользу англичан[482].

В беседе с британским посланником шах настаивал на том, что Герат – это ключевой вопрос, все остальное вытекает из него (“only real question at issue; the others, he said, arose out of it”). Для шаха это был такой же «пунктик», как Пешавар для Дост Мухаммед-хана, на уступки в данном вопросе он пойти не мог и не хотел. Макнил же соглашался на любые компромиссы, но только не по Герату. «Если Герат падет и объединится после этого, должно быть, с Кандагаром в одно княжество, номинально под эгидой Персии, но фактически под протекторатом России, признаюсь, я не вижу шансов на сохранения спокойствия в Индии, и останется один единственный способ разрубить этот гордиев узел». Посланник четко доносил свое мнение до Пальмерстона: «спасти Герат – значит спасти весь Афганистан»[483]. Это означало неизбежность конфронтации и начало большой войны в регионе. Вот каков был «единственный способ», по убеждению Макнила.

Британский посланник делал все от него зависящее, чтобы повысить градус напряженности в отношениях Лондона и Петербурга: преувеличение влияния Симонича и его возможностей являлось немаловажной частью подобного курса. На деле воздействие Ивана Осиповича на политику шаха не было столь глубоким и однозначным, как это изображал Макнил, но англичанину было выгодно представлять дело именно так. Наверняка сказывалась личная неприязнь, разделявшая высокопоставленных дипломатов, и, подставляя Симонича, Макнил предвкушал падение коллеги по цеху.

В одном можно согласиться с англичанами. Российский фактор, даже в негипертрофированном виде, представлял собой стержень всех коалиционных комбинаций, и стоило его устранить, как все бы обрушилось на манер карточного домика.

Между тем, настроения в петербургских верхах уже не благоприятствовали осуществлению стратегического замысла – созданию персидско-афганского союза. Возмущение политикой англичан и желание поквитаться с ними сменялось умеренным подходом, исключавшим слишком резкие движения. Одним из первых симптомов стал высочайший указ от 30 апреля 1838 года об освобождении Симонича от должности посланника в Персии. Таким образом, к моменту приезда Виткевича в лагерь шаха он уже не был вазир-мухтаром (на фарси этот термин означает посла или полномочного представителя). Не менее существенным стал уход из жизни Родофиникина, скончавшегося ровно через месяц, 30 мая. В должность директора Азиатского департамента вступил Лев Григорьевич Сенявин, который в отличие от своего предшественника входил в число сторонников мягкой линии в отношении Великобритании и вообще предпочитал уступки и компромиссы принципиальному отстаиванию национальных интересов.

Тем не менее эти события еще не означали окончательного отказа от курса, за который ратовал Симонич. Он исполнял обязанности посланника еще довольно длительное время (Дюгамель приехал в Тегеран только в конце октября), которое использовал для того, чтобы добиться максимального результата в сплочении персов и афганцев в противостоянии англичанам. Расчет делался на то, чтобы убедить Петербург в правильности прежде избранной политики, отказаться от ее пересмотра, да и своему преемнику «задел» оставить посолиднее в надежде, что тот не сойдет с проложенного маршрута.

Упорство Симонича вызывает несомненное уважение, он стоял на своем, несмотря на события, которые могли обескуражить менее мужественного и стойкого человека.

В начале лета англичане резко усилили нажим на Персию, намереваясь заставить шаха снять осаду с Герата и одернуть «зарвавшихся русских». Этот шаг являлся частью мер, нацеленных на подготовку к масштабному наступлению против Кабула, то есть к Первой англо-афганской войне. Победа в Герате могла спутать карты англичанам и их союзникам, вдохновить афганцев, так что допустить ее было нельзя.

21 мая Макнил получил депешу от Пальмерстона, в которой посланнику предписывалось уведомить шаха о категорически негативном восприятии его действий, которые полностью противоречат «дружественному союзу» между двумя государствами. В случае если Тегеран не одумается, Макнил должен был предупредить шаха о возможном разрыве дипломатических отношений[484].

В самом начале июня, убедившись, что уговоры и угрозы на персидского владыку не действуют, Макнил объявил о прекращении дипломатических и любых иных контактов с Тегераном и об эвакуации британской миссии. Он потребовал выделить ему провожатых для отъезда в Мешхед и далее к турецкой границе. 25 июня, уже из Мешхеда, он написал Пальмерстону, объясняя, что при шахском дворе с британской миссией «обращаются как с преступной организацией» (“proscribed body”), и всем там заправляют русские. Макнил утверждал, что исчерпал все дипломатические возможности воздействия на шаха и рекомендовал Лондону прибегнуть к силовым средствам[485].

Тогда же, в июне (если быть точным, 26 числа этого месяца), в условиях строжайшей секретности было подписано трехстороннее Лахорское соглашение между генерал-губернатором Индии, Ранджит Сингхом и Шуджей-уль-Мульком. В соответствии с этим документом англичане и сикхский магараджа брали на себя обязательство помогать Шудже в завоевании Кабула[486]. Шуджа, в свою очередь, отказывался от претензий на Пешавар и другие афганские земли, которые находились под контролем Льва Лахора и которые так хотел вернуть Дост Мухаммед-хан. Ради того, чтобы прийти к власти, представитель рода Садозаев готов был пожертвовать всем чем угодно.

Спустя месяц те же стороны заключили еще один договор, по которому Шуджа взамен на поддержку британцев уступал им Синд и обещал не претендовать на Герат.

20 июля Стоддарт вручил Хаджи Агасси официальную ноту, в которой заявлялось, что Великобритания рассматривает осаду Герата как враждебный акт и требует от шаха отступить от стен этого города. В противном случае английское правительство обещало «принять меры».

В подтверждение этой, по выражению Браламберга, «несправедливой угрозы»[487] из Бомбея в Персидский залив была направлена флотилия из пяти кораблей, которая захватила персидский остров Харк, а затем оккупировала город Бендер-Бушир.

Не выдержав подобного напора и сообразив, что Россия не станет из-за Персии ломать копья, в конце августа шах отдал приказ снять осаду. «…28 августа (9 сентября) персы подожгли фашины и все деревянные сооружения в окопах, а также сам лагерь, и персидская армия после десятимесячной бесполезной осады покинула равнину Герата и отправилась в обратный путь, в Мешхед»[488].

Тем не менее Симонич не опускал руки, решив исчерпывающим образом использовать остававшиеся у него возможности. Пусть штурм Герата не удался, но Персия по-прежнему оставалась весомой антибританской силой, а в Кандагаре по-прежнему опасались нашествия Шуджи-уль-Мулька. Необходимость дать отпор этому ставленнику англичан могла стать катализатором в объединении Кандагара, Кабула и Тегерана.

Снова в путь

По распоряжению Симонича 4 сентября, еще до принятия шахом формального решения об отступлении, хотя неизбежность подобного исхода уже стала очевидной, Виткевич выехал в Кандагар. Он вез собой деньги, выданные Мохаммад-шахом для передачи кандагарским братьям, тысячу харваров[489] зерна для армии Кохендиль-хана и обещание вместе с кандагарцами дать отпор Шудже-уль-Мульку и англичанам. От Кохендиля Тегеран ожидал помощи в боевых действиях против Герата.

Если шах под угрозой британской агрессии вынужден был протрубить отбой, то кандагарцы могли заменить персидскую армию и захватить это ханство. Таков был расчет.

Симонич надеялся предотвратить формирование пробританского военного блока и с этой целью передал с Виткевичем письмо Ранджиту Сингху, в котором предлагалось не нарушать мир:

«Совершенно случайно оказавшись вблизи владений Вашего Величества, пользуюсь предоставившейся возможностью, чтобы засвидетельствовать Вам восхищение, которое вызывают у меня Ваши выдающиеся достоинства, и восторг, который охватывает меня ввиду славных дел, кои столь блестяще озарили долгую карьеру Вашего Величества. Смею надеяться, что Ваше Величество не откажется милостиво принять эту дань уважения от старого воина. Если бы я вообще мог ожидать великого счастья быть удостоенным нескольких слов со стороны Вашего Величества, я попросил бы адресовать их в Тегеран, куда я вскоре вернусь в свите Его Величества шаха персидского, который, достигнув поставленной перед собою цели, отводит свою армию в пределы своих владений, не имея и никогда не имев намерения после побед на дальних рубежах, нарушать чье бы то ни было спокойствие»[490].

Утверждение насчет «достигнутой цели», конечно, не могло обмануть Сингха, отлично понимавшего, что шах потерпел поражение и позорно убирается восвояси. Но, тем не менее, Персия оставалась грозной силой, и это давало повод надеяться, что магараджа примет фактически сделанное ему предложение о мире. Однако, как выяснится в дальнейшем, это не сработало. Возможно, одной из причин послужило то, что шах самолично не стал обращаться ко Льву Лахора, а к посланию Симонича, несмотря на всю его многословность и сверхпочтительный тон, тот отнесся с пренебрежением. Тем более, что в Лахор Виткевич сам не ездил, и очевидно, послание передавалось с нарочным.

В Кандагаре Яна приветствовали восторженно. Кохендиль-хан даже хотел устроить ему торжественный прием, выслав навстречу 300 всадников во главе со своим сыном, но Виткевич воспротивился такой помпезности, полагая, что нечего праздновать победу, которая еще не одержана. И неизвестно, будет ли одержана вообще.

Он провел переговоры с Кохендиль-ханом и владетелями мелких княжеств. Убеждал их в необходимости следовать курсу на союз с Персией и Россией и вручил деньги, полученные от Симонича (по информации англичан – «ю тысяч русских дукатов», то есть голландских дукатов русской чеканки)[491]. Более значительной суммой предполагалось поощрить Кохендиль-хана и его братьев, когда они подойдут к Герату.

Содержание переговоров показало, что шансы на формирование коалиции сохраняются. К ней по-прежнему были готовы примкнуть Дост Мухаммед-хан (из Кандагара Виткевич направил ему письмо и получил ответ с соответствующими заверениями) и правитель Синда. По совету Виткевича Кохендиль-хан послал им копию договора Кандагара с Персией как образец, советуя примкнуть к коалиции.

Однако потенциальные союзники нуждались в гарантиях, ведь англичане, Ранджит Сингх и Шуджа-уль-Мульк собирали силы для захвата Афганистана, и противостоять им без внешних покровителей было самоубийственно.

23 октября Виткеич направил Симоничу пространный рапорт, а также послания из Кандагара и Синда.

При этом он подробно излагал различные сценарии развития событий, имея в виду противоборство афганцев с Шуджей. «Нет сомнений, что внезапное отступление персиян поставило сардаров в весьма затруднительное положение. Из приложенных здесь писем от Мир-Насыра, владетеля Синда, Меграб-хана Кемятского и эмира Дост Мухаммед-хана и нескольких их подданных Ваше Сиятельство изволит усмотреть, действительна ли опасность для сардаров»[492].

Было известно, что в городе Багультур, в 6о переходах от Кандагара, Шуджа собирает большое войско с помощью британских советников и инструкторов. Артиллерией командовал Александр Бернс. Это войско обещало стать грозной силой, но по расчетам Кохендиль-хана и Виткевича неприятель мог подойти к Кандагару не ранее февраля, даже если англичане примутся «устраивать дела» Шуджи «со всевозможной поспешностью». Следовательно, в распоряжении афганцев имелись три месяца, в течение которых реально было сделать то, что не удалось персам – взять Герат. «…Кандагарцы в скором времени двинутся к Себзевару[493] и будут действовать посредством связей, которые имеют в Герате»[494].

Виткевич полагал, что подобный сценарий осуществим. По сведениям, которые он получал от приезжавших из Герата афганцев, силы города были ослаблены и новой осады ему было не выдержать. Существенным фактором явилось и обострение отношений между Яр Мохаммедом и Стоддартом[495]. Англичанин «принял на себя управление городом»[496], что уязвляло первого министра, порождало внутренние противоречия и в конечном счете ослабляло боевой дух осажденных.

Виткевичу удалось узнать подробности визита в Кандагар Саида Нурши, посланца Яр Мохаммеда, который встретился с одним из приближенных Кохендиль-хана, Мохаммедом Седык-ханом. Нурши передал предложение первого министра – убить Камран-хана или изгнать его из Герата в обмен на обещание не осаждать этот город и освободить занятый кандагарцами Фарах[497]. Кохендиль-хан сомневался в искренности этого предложения, однако оно определенно свидетельствовало о неуверенности, охватившей стан противника. Примерно так же думал Виткевич, полагая, что из слабости гератцев можно «извлечь пользу для скорейшего окончания дела сего»[498].

21 октября Кохендиль-хан выступил в поход во главе шеститысячного войска с 12 орудиями. Вскоре к нему присоединился отряд Мехрдиль-хана, но тому вскоре было велено возвращаться в Кандагар, заниматься укреплением города, запасаться провиантом и наблюдать за перемещениями Шуджи. На случай подхода армии «претендента на трон», докладывал Виткевич, планировалось выдерживать осаду и при этом вести маневренную партизанскую войну, «действуя до Каипа, откуда сардары будут ожидать обещанной им помощи от шаха в условиях, за исполнение коих Ваше Сиятельство поручиться изволили»[499].

Виткевич сообщал и о запасном плане, на случай, «ежели надежды овладеть Гератом без кровопролития обманутся», а Шуджа не поспеет завершить мобилизацию к февралю. Тогда сардары выступят на Герат 15 февраля с однозначным намерением вооруженного штурма. Его успех зависел от помощи шаха, обещавшего Кохендиль-хану 10 тыс. туманов[500] и содействие со стороны пятитысячного персидского гарнизона в Гуриане. Виткевич просил Симонича использовать его влияние при дворе, чтобы монарх сдержал свое слово, а заодно командировать в Гуриан кого-либо из сотрудников миссии «для наблюдения за отношением персиян к кандагарцам». Кроме того, он предлагал «истребовать у шаха фирман, коим бы поведено было 5000 хорасанской пехоты, назначенной для охраны Гуриана, быть в готовности следовать на помощь Кандагару, ежели бы скорое появление Шуджи со значительными силами того требовало»[501].

Что касается сроков пребывания Виткевича в Кандагаре, то он собирался продлить его «возможно, на месяца полтора», чтобы собрать разведданные относительно «движений шаха Шуджи», а также действий Дост Мухаммед-хана[502].

Рапорт наглядно свидетельствовал о том, что Виткевич исходил из государственных интересов, считая, что Россия не имеет права упустить шанс укрепиться в Афганистане и должна остановить британскую экспансию. При этом совершенно очевидно, что сближение афганских сардаров с Персией рассматривалось как средство достижения поставленной цели. Заключительная часть донесения заслуживает того, чтобы привести его полностью:

«Зная, сколь важно овладение Гератом кандагарцами под влиянием России, я употребляю все возможные убеждения для достижения этой цели и, хотя очень трудно бороться с медленностью сардаров, происходящей частью от их беспечности, свойственной всем афганцам, частью от слабости власти и ограниченности средств, которыми они располагать могут; но видя искренность убеждения сардаров в пользе тесного их сближения с Россией посредством мнимой зависимости от Персии, я совершенно уверен в успехе предприятия. Ежели до прихода в Кандагар Шуджи-уль-Мулька Герат будет в руках

Кохендиль-хана, англичане потеряют надолго надежду восстановить здесь свое влияние, в противном случае мы лишимся возможности сбывать произведения наших фабрик в Среднюю Азию, не говоря о соседнем влиянии англичан на северо-восточных границах Империи»[503].

По всей видимости, Симонич, принимая во внимание отношение к нему в Петербурге, не сразу доложил о второй поездке Виткевича в Кандагар (точнее, третьей, если учитывать, что Виткевич к тому времени успел посетить этот город дважды, по дороге в Кабул и возвращаясь оттуда). Это имело одним из своих последствий очередной всплеск беспокойства со стороны Перовского, который вновь «потерял» своего адъютанта. Судя по всему, во время своего недолго пребывания у стен Герата Ян не нашел возможности известить о себе тех, кто принимал живейшее участие в его судьбе. Причина могла заключаться и в требовании Симонича не разглашать детали тайной операции.

Так или иначе Василий Алексеевич снова места себе не находил, тревожился, и октября он в очередной раз обратился к Дивову с просьбой узнать, что там с «пропавшим» поручиком, ссылаясь, в частности, на то, что в Оренбурге длительное его отсутствие дало повод для различных слухов, «выпущенных здесь чрез Азиатцев». Якобы Виткевич погиб в Хиве, «где по приказанию хана удавлен вместе с пятью или шестью другими путешественниками». Губернатор вследствие охватившего его волнения принял такое ничем не подкрепленное сообщение за чистую монету. «Известие это, рассказываемое со всеми подробностями бухарцами, прибывшими из Хивы, носит на себе, к несчастию, признаки правдивости, а самое событие долженствовало произойти в течение прошлого апреля»[504].

Томаш Зан, до которого тоже дошли слухи о смерти Виткевича в Хиве, писал Ходкевичу, что это «безмерно расстроило» его и всех друзей Яна[505].

Дивов успокаивал Перовского. Из его ответа от 24 октября: «…по донесению Министра нашего в Персии от 16 сентября г. Виткевич за два дня пред этим прибыл из Кандагара в лагерь шаха под Гератом, где находился также и граф Симонич. А потому распространившийся в Оренбурге слух о насильственной смерти В. (Виткевича – авт.) в Хиве в апреле месяце оказывается неправдоподобным»[506].

Павел Гаврилович ошибался в датах, Виткевич явился в шахский лагерь в начале июня. Заодно еще раз отметим, что Симонич умолчал о его командировке в Кандагар, куда он отправился 4 сентября.

Между тем афганская эпопея, да и жизнь молодого и удачливого поручика близились к финишной черте.

Когда в Кандагаре он запечатывал конверт с рапортом Симоничу, уже успели произойти события, похоронившие планы формирования персидско-афганской коалиции и предотвращения агрессии Великобритании против Афганистана. В сентябре российского посланника в Лондоне Поццо ди Борго вызвали к Пальмерстону. Министр выразил негодование в связи с тем, что Симонич проводит активную враждебную политику в отношении Великобритании, а Виткевич вновь находится в Афганистане, и потребовал немедленного отзыва обоих. И тогда Россия «отыграла назад», предав своих дипломатов, а также союзников, поверивших в ее обещания. По этому поводу с огромным огорчением высказался М. Н. Муравьев, подчеркивая разницу между подходами Великобритании и России[507]. Если первая нисколько не стеснялась ущемлять российские интересы и особо не заботилась о том, как русские станут воспринимать ее массированное вмешательство в дела Центральной Азии, то вторая при каждом своем мало-мальски наступательном шаге взволнованно оглядывалась на владычицу морей: что там скажут в Лондоне, не слишком ли русские разошлись, и при первом же суровом окрике отменяла намеченную операцию.

«…Появление одного агента нашего в Афганистане смущает англичан; они находят в прибытии капитана Виткевича в Кабул и в переговорах его с Дост Мухаммед-ханом посягательство России на нарушение спокойствия их в Индии. Английское министерство требует объяснений, а министерство наше дезавуирует публично действия Виткевича и признает оные превышением данной инструкции. Дипломатическая связь с Кабулом совершенно прекращается, просьбы Дост Мухаммед-хана о защите остаются без внимания»[508].

1 октября лорд Окленд, находясь в Симле[509], издал официальный манифест, в котором заявил о невозможности установления мира между сикхами и Дост Мухаммед-ханом и о том, что кабульский трон должен достаться Шудже-уль-Мульку при поддержке британской армии. Это было объявление войны. Указывалось, что кабульский правитель выдвинул «совершенно неразумные требования», то есть возвращение Пешавара, и для генерал-губернатора, «принимая во внимание его дружбу с магараджей Ранджит Сингхом», это не могло стать предметом торга.

Процитируем: «Его величество Шуджа-уль-Мульк вступит в Афганистан во главе своих войск, и британская армия предоставит ему поддержку в борьбе против иностранной интервенции и оппозиционных сил. Генерал-губернатор выражает твердую надежду, что в скором времени шаха сбросят с трона его собственные подданные и сторонники, Афганистан обретет целостность и независимость, и британская армия покинет его пределы. Генерал-губернатор предпринял данные действия, исходя из возложенных на него обязанностей – обеспечивать безопасность владений Британской короны, и он будет счастлив, если выполняя свой долг, сумеет способствовать восстановлению единства и процветанию афганского народа[510].

Для успеха боевых действий следовало не допустить поддержки Россией и Персией кабульского эмира и любых «непослушных» афганских правителей. Пальмерстон опасался, что в противном случае Персия, выступая в роли «пионера России», может «сломать оборону Афганистана» и сделает эту страну «недосягаемой» для англичан[511]. Но в Петербурге, как уже говорилось, сразу и без боя приняли требования Лондона. 16 октября Николай I уведомил об этом британского посла графу Кланрикарда, а 20 октября Нессельроде отправил соответствующую инструкцию Поццо ди Борго.

Российскому посланнику предписывалось передать британскому кабинету и непосредственно Пальмерстону, что России ложно приписывают «замыслы, угрожающие безопасности британских владений в Азии», и Николаю I никогда «не приходило и никогда не придет на ум» намерение «посягнуть на безопасность и спокойствие великобританских владений в Индии»[512]. Утверждалось, что Тегеран действовал на свой страх и риск, что Петербург не только не подначивал его, а, напротив, указывал «на несвоевременность и опасность всякой военной экспедиции, предпринятой персидским правительством при теперешнем бессилии и истощении страны»[513]. Как доказательство того, что Россия не помогала персам, приводились ее настоятельные требования о возвращении русского батальона, который, подчеркивалось, являлся главной силой армии шаха при осаде Герата[514].

Что же касается поведения Симонича, который вместе с другими русскими дипломатами и офицерами консультировал в персидском лагере военное командование шаха, то оно трактовалось, как вполне понятная и естественная реакция посланника на просьбу главы дружественного государства. «По прибытии в лагерь граф Симонич нашел персидскую армию в очень затруднительном положении и не счел себя вправе отказать в своем содействии шаху, когда этот монарх обратился к нему с настоятельной просьбой осмотреть осадные работы». Подчеркивалось, что «всякий английский офицер, будучи поставлен в такое же положение, без сомнения поступил бы точно так же и оказал бы дружественному монарху содействие, о котором тот просил в столь критическом положении»[515].

Не факт, что Пальмерстон и его коллеги купились на подобное объяснение, но, пожалуй, Нессельроде на это и не рассчитывал. Главное было сохранить лицо великой державы, подать ее отступление в приемлемой дипломатической оболочке и при этом, по возможности, поменьше грешить против истины. Например, не отрицалось, что именно Россия стояла за договоренностью между Тегераном и Кандагаром, к которой готов был присоединиться Кабул. Но эта договоренность изображалась как мирная и безобидная сделка, свидетельствовавшая будто бы о том, что Петербург вовсе не собирался допустить «расширение персидского могущества» за счет Герата (поскольку «это могло возбудить опасения в соседних странах»), а стремился к обеспечению независимости Афганистана, на которую шах ни в коем случае посягать не собирался. Это «непременное условие» было бы положено в основу упомянутого мирного соглашения, если бы оно состоялось[516].

Утверждалось, что Россия желала лишь «внутреннего спокойствия» Афганистана, хотела положить конец «раздорам, так часто волновавшим эту страну», возвратить ей «такое благоденствие и спокойствие, что она сделалась бы доступна для торговли и промышленности всех наций, заинтересованных развитием природных богатств Центральной Азии»[517]. В русле этого подхода логично смотрелся следующий тезис – о том, что Виткевича послали в Афганистан исключительно для ознакомления с этой страной и налаживания с ней торговых связей, а иные толкования «преувеличены и лживы»[518]. Причем ему даже не вменялось в обязанность заключение «торгового контракта», предполагалось, что он займется только выявлением возможностей для торгово-экономического взаимодействия на перспективу. Ну, а о каких-либо политических комбинациях речь якобы вообще не шла. Главное, акцентировалось, в миссии Виткевича не было «решительно ничего неприязненного к английскому правительству и решительно никакого намерения нарушать спокойствие Британских владений в Индии»[519].

Также давалось совершенно определенно понять, что Симонич вот-вот покинет Тегеран и его место займет Дюгамель, который уже должен «очень близко находиться от места своего назначения». Англичан должно было успокоить сообщение о том, что этот дипломат «так хорошо известен умеренностью своего характера, что одно его назначение уже служит самым ясным указанием того образа действий, которого ему приказано держаться, а его прежняя отличная служба есть надежная гарантия точности, с которой он сумеет исполнить предначертания нашего правительства в том, что касается персидских дел»[520]. В последнем пассаже содержался изящный намек на то, что Симонич, увы, исполнял «предначертания» не так уж точно, и от этого многие проблемы произошли…

Уже говорилось, что Дюгамель не был похож на своего предшественника, но не стоит воспринимать его как ограниченного чиновника, несамостоятельного, всегда и во всем полагавшегося на указания начальства и поступавшего по принципу «как бы чего не вышло». Александр Осипович был не так прост. Боевой генерал (как и Симонич), участник войны с Турцией (1828–1829) и польского похода 1830–1831 годов. Опыт дипломатической работы приобрел в Египте, будучи генеральным консулом в Александрии. Не склонный своевольничать и предпринимать важные шаги без согласования с центром (что, вообще-то, норма профессии дипломата), Дюгамель, вместе с тем, отличался живым умом и в своих оценках предпочитал отталкиваться от реальности, а не только от указаний «свыше». Мы еще увидим, как менялось его отношение к Симоничу, Виткевичу и их поступкам.

Впрочем, отправляясь в Персию, он считал для себя главным именно то, о чем говорилось в инструктивной ноте Нессельроде: устранение «важных затруднений, которые возникли между Тегеранским двором и Британским правительством»[521].

Отдельные выпады в адрес Великобритании, содержавшиеся в этой ноте, дела не меняли, суть документа заключалась в сдаче Россией своих позиций. Но чтобы окончательно не уронить свое достоинство и показать, что, мол, не одни англичане имеют право возмущаться, предъявлять претензии и выставлять требования, Нессельроде включил в ноту несколько «наступательных» абзацев. «Если есть держава, которая могла бы питать некоторые опасения или предъявлять жалобы, – с деланным возмущением заявлял министр, – так эта держава – Россия. Потому что английские путешественники «возбуждают волнения среди народов Центральной Азии» и «распространяют тревогу даже внутри тех стран, которые соприкасаются с нашими границами», а английские промышленники вместо честной конкуренции стремятся всеми способами вытеснить российские товары из региона[522].

Указывалось, что враждебные меры Великобритании, направленные против Персии (разрыв отношений, «морская демонстрация, произведенная по приказанию британского правительства в Персидском заливе и занятие острова Карака[523]»), заставили шаха прибегнуть к дружбе «императора и просить его посредничества». Далее тон ноты становился все более суровым. Указывалось, что император надеется на восстановление прежнего порядка вещей, а если этого не случится, то тогда ситуация станет «предметом беспокойств для самой России», принуждая ее, «в свою очередь, принять меры обороны и предосторожности»[524].

Такого рода попытка (хорошая мина при плохой игре) мало кого могла обмануть. Россия шла на попятный, и сколько бы ни грозила пальчиком англичанам, было ясно, за кем осталось поле боя. Поццо ди Борго мог сколько угодно грозно надувать щеки, надеясь отрезвить зарвавшихся англичан и навязать им как бы равный размен. Лондон восстанавливает статус-кво, то есть дипломатические отношения с Тегераном, позитивное взаимодействие с российской миссией в персидской столице, выводит свои войска с персидской территории и т. д., а Россия обязуется не затевать «сомнительных делишек» с афганскими ханствами с использованием персидского фактора. Но в действительности это было отступление, завуалированное дипломатической риторикой.

Британский кабинет уступчивость России воспринял как должное, но ему не понравилось, что она переводит стрелки и увиливает от ответственности за свои шаги, нацеленные на ослабление британских позиций в Персии и Афганистане, что отказалась дезавуировать персидско-афганскую «сделку» и, вообще, отрицает наличие «злого умысла» со своей стороны. Кроме того, у Пальмерстона вызвало раздражение то, что в ноте, которую ему передал Поццо ди Борго, «происки» Симонича и Виткевича не получили достаточно твердого и сурового осуждения. Поэтому 26 октября британский министр направил свой проект ноты Кланрикарду для вручения Нессельроде.

Там без обиняков ставился вопрос: нужно ли воспринимать российскую политику в русле «деклараций» русского министра иностранных дел и Родофиникина, которые они адресовали лорду Дарему «с февраля по май 1837 года», или же «действий графа Симонича и господина Виковича»?[525] Подчеркивалось, что установленная между двумя правительствами «система откровенного обмена информацией по персидским делам», давала британскому кабинету все основания думать, что «правительство Её Величества будет узнавать о переменах в российской политике и вызвавших это причинах от кабинета в Санкт-Петербурге, а не строить догадки, исходя из деятельности русских агентов в Персии и Афганистане»[526].

Отправляя инструкции Кланрикарду, Пальмерстон не знал, что Россия уже поторопилась «взять под козырек». В депеше, которую Нессельроде отправил Дюгамелю 23 октября 1838 года, посланнику было велено приостановить все действия за пределами Персии и ничего подобного более не предпринимать.

Пока вершилась большая политика, события в Афганистане развивались своим ходом. Кохендиль-хан выступил в направлении к Себзевара и в нескольких стычках с отрядами гератцев одержал победу. В его руках, как мы знаем, находился Фарах. 24 ноября Виткевич с оптимизмом информировал об этом Симонича (не зная еще, что 15 ноября тот покинул Тегеран) в надежде, что следующим шагом станет захват Герата. «Сардары Кандагара, овладев Гератом, предполагают отправить через Тегеран к императорскому дворцу младшего из братьев сардара Мехрдиль-хана, уполномочить его заключить трактат и признать над собой владычество государя императора и просить назначить в Герат и Кандагар российских резидентов»[527].

13 декабря Виткевич выехал из Кандагара в Фарах, куда прибыл 26-го числа того же месяца. Увиденное там вряд ли его обрадовало. Войско Кохендиль-хана находилось в состоянии разброда вследствие сложностей со снабжением в условиях необыкновенно суровой зимы. Стало ясно, что штурмовать Герат кандагарцам не под силу. Проблема заключалась и в недобросовестности Мехрдиль-хана, который так и не наладил сбор провианта.

Тем не менее, не располагая полной информацией о том, что происходило в коридорах власти в Лондоне и Петербурге, Виткевич все же верил в успех. Не факт, что в противном случае, он стал бы подталкивать кандагарцев к активным действиям. Но столько было сделано, столько сил затрачено…

15 ноября Шуджа-уль-Мульк выступил из Лодхианы во главе своего войска и в конце месяца пересек границу Афганистана. Однако шансы дать ему отпор оставались. Зима создавала трудности не только для кандагарцев: закрывались заваленные снегом горные перевалы, и активная фаза боевых действий могла наступить только в марте-апреле. Еще имелась возможность подготовиться к борьбе, но лишь при условии поддержки со стороны Петербурга, от которого в тот момент всецело зависело поведение персов. А Петербург расхотел ссориться с англичанами.

На ноту, которую Кланрикард вручил Нессельроде, последовал примирительный ответ. Министр фактически «сдал» Симонича, признав, что «образ его действий давал англичанам право жаловаться» и именно по этой причине его отозвали[528].

Для Ивана Осиповича это явилось личной драмой. Частичным утешением могло служить то, что далеко не все считали его виноватым в нарушении инструкций и своевольных поступках, которые, дескать, нанесли ущерб интересам России. Умные, прозорливые люди переживали из-за того, что в отличие от тех же англичан русские власти не ценят своих героев, чья неординарность и энергичность пугала столичную бюрократию. М. Н. Муравьев писал:

«Макнил за успешные действия под Гератом заслужил особое одобрение парламента; поручик Поттинджер произведен в майоры, получил высшее назначение, и имя его распубликовано в газетах как избавителя Герата. С нашей стороны действия агентов наших, вследствие дипломатических переговоров с английским правительством, признаны превышением инструкции их; посланник граф Симонич… в коем англичане увидели своего опаснейшего врага, ибо он опознал положение индийских дел и указал на средства противоборства Англии и к укреплению нравственного влияния нашего на дела Индии, – граф Симонич был отозван из Персии и лишился доверия нашего правительства. Гнусная клевета обвинила его в неблаговидных, корыстных действиях. Если бы граф Симонич желал действовать корыстно, то английские агенты готовы были на всякие материальные жертвы для того только, чтобы он не противодействовал влиянию английской политики в Персии и в Центральной Азии и чтобы он не указал правительству своему средств и способов к потрясению владычества Англии в индейских[529] ее владениях. Граф Симонич оставил по себе в Персии столь блистательное имя и столь почетную память, что оные до сих пор не изгладились ни достоинствами, ни способностями его преемников»[530].

Макнил и другие англичане с такой силой ненавидели Симонича, что не довольствовались «полным удовлетворением», которого они «достигли путем дипломатических сношений». Они «уничтожили на деле влияние России в Афганистане», но полагали вдобавок «необходимым изгладить, принятием сильных мер то невыгодное впечатление, которое произвели в сей стране переговоры Виткевича и действия посланника в Персии графа Симонича»[531]. Этого можно было добиться лишь «железом и кровью» (да простится нам заимствование позднейшего выражения Отто фон Бисмарка). В результате политического и дипломатического отступления России война стала неизбежной.

По иронии судьбы Иван Осипович простился с Тегераном ровно в тот день, то есть 15 ноября, когда Шуджа-уль-Мульк двинул свои полки в наступление. Оба события, сколь бы разными они ни были, явились следствием договоренности великих держав за счет Афганистана.

В декабре, находясь, по всей вероятности, уже в Фа-рахе, Виткевич получил от Дюгамеля распоряжение возвращаться в Тегеран. Это явилось одним из первых решений Александра Осиповича в роли посланника.

Ян покидал Афганистан с тяжелым сердцем, понимая, что в сложившейся обстановке его отъезд будет истолкован кандагарскими ханами и кабульским эмиром как отступление России от своих обещаний. Как считали афганцы, да и сам Ян, его присутствие давало им определенную гарантию безопасности – англичане и их союзники, дескать, не посмеют предпринимать активные военные действия против княжеств, в которых находится русский эмиссар. Сколь бы наивной ни была такая уверенность, она имела место.

Спустя шесть лет французский генерал Феррье встретился с Кохендиль-ханом и тот сказал: «Царь позволил англичанам напасть на нас и бросил Мохаммад-шаха, когда тот пошел завоевывать Герат и когда мой сын во главе четырех тысяч всадников отправился в Фарах для осуществления военной операции»[532].

Хотя Виткевичу было приказано возвращаться без задержек, он не стал спешить и добирался до Тегерана около полутора месяцев, выбрав самый длинный путь. Наверное, для этого у него были свои причины, возможно, были намечены какие-то встречи или под завершение своей миссии он позволил себе познакомиться с той частью страны, где до тех пор не бывал. «Сопровождаемый лишь одним слугой, он поехал из Ферраха[533] прямо на восток, через большую солончаковую пустыню, через Иезд в Исфахан и благополучно завершил это смелое и опасное путешествие. К нам он добрался по большому караванному пути из Исфахана через Кашан и Кум»[534].

11 февраля 1839 года Виткевич въезжал в персидскую столицу.

Тегеранские беседы

Что должен был чувствовать Виткевич? Наверное, опустошение, досаду, неприязнь к тем, кто пустил под откос его усилия последних полутора лет. Возможно, он находился в состоянии глубокого стресса, и присущая ему мизантропия резко усилилась.

Едва ли Ян рассчитывал на теплый прием у нового посланника, который виделся ему антиподом Симонича. Но в реальности ситуация оказалась не столь мрачной. Дюгамель встретил его приветливо, расспрашивал о странствиях по Афганистану, с неподдельным интересом выслушивал рассуждения Яна об обстановке в регионе и перспективах российской политики.

К тому времени Александр Осипович находился в Тегеране около трех месяцев. Помимо отзыва дипломатического агента, он успел написать личное письмо Пальмерстону с извинениями в связи с деятельностью своего предшественника и, согласно инструкциям из Петербурга, демонстрировал нейтралитет России в отношении афганских событий. Отговаривал Мохаммад-шаха от воинственных планов, могущих затронуть интересы Великобритании. Контакты с афганскими ханствами фактически прекратились, теперь сардарам не приходилось помышлять о российской помощи. Кохендиль-хану с братьями и Дост Мухаммед-хану становилось ясно, что в схватке с Шуджей-уль-Мульком, Ранджит Сингхом и англичанами им нужно рассчитывать только на самих себя.

Но отметим одну особенность. Точки зрения Дюгамеля и его мидовского шефа, Сенявина, в значительной мере совпадали, но не были идентичны. Лев Григорьевич упивался своей категоричностью, полагая, что Афганистан России ни к чему. В письме посланнику от 21 ноября 1838 года (переписку с директором департамента Дюгамель частично опубликовал в своей «Автобиографии») он высказывался так: российское влияние в Персии должно «выгодно отражаться» на других азиатских народах, вот только не на Афганистане. «…Я разумею те народы, которые живут вблизи наших границ, а не те, на которых обращал особенное внимание Ваш предместник вследствие своих наполеоновских убеждений»[535].

Сенявин называл Афганистан «проклятым», а Гуссейна Али, который «втравил» Россию в афганскую авантюру – «дьяволом». Все неприятности, мол, начались, «лишь только этот дьявол Гуссейн Али прибыл в Оренбург…»[536].

Дюгамель, отдадим ему должное, говорил более взвешенно, показывая определенную дальновидность. Проведя три месяца в Тегеране и ближе познакомившись с реалиями региональной политики, он постепенно начал пересматривать свое прежнее, предвзятое и во многом обусловленное личной неприязнью мнение о Симониче и, по крайней мере, отчасти признавать оправданность действий, предпринимавшихся «предместником». Очевидно, этому способствовало и общение с Виткевичем, который произвел впечатление на нового посланника своим умом и здравостью суждений. Поручик подробно рассказал о полученных им в Петербурге инструкциях в мае 1837 года. Из них определенно следовало, что афганское предприятие не являлось исключительным изобретением его и Симонича.

Выказывая свое благорасположение к Виткевичу, Дюгамель, признаем, не рисковал рассердить высокое петербургское начальство. Александру Осиповичу, вероятно, было известно, что в «верхах» принципиально решили не возлагать на молодого офицера вину за события, которые привели к скандалу в отношениях с Лондоном. В этом, видно, сказались и заступничество Перовского, и объективная оценка недюжинных способностей поручика. Такими ценными кадрами не разбрасываются. Мало ли какое еще дело возникнет, которое потребует привлечения опытного специалиста, знающего и бесстрашного.

Николай I, Нессельроде и Сенявин давали Виткевичу лестные характеристики как опытному и умелому исполнителю. По умолчанию было согласовано, что ошибки совершал один Симонич, который использовал Виткевича в своих целях, а с того спрос невелик: честно выполнял дававшиеся задания и откуда ему было знать, что эти задания бывший посланник формулировал своевольно?

Дюгамель пришел к выводу: «Хотя командировка Виткевича в Кабул и была неуместной при тогдашних обстоятельствах, однако у этого офицера нельзя отнимать той заслуги, что он исполнил возложенное на него поручение с успехом и с похвальным усердием». В «Автобиографии» он отзывался о Виткевиче как о «замечательном молодом человеке» и замечал: «Для наших сношений с Центральной Азией этот офицер был бы неоценим, и я очень сожалел о его преждевременной гибели»[537].

Сенявин после смерти Виткевича сочинил ему такого рода эпитафию: «Виткевич очень хорошо исполнил данные ему приказания, и он нисколько не виноват в том, что эти приказания были нелепы. Поэтому застрелиться должен бы был Симонич, а не Виткевич, который был только орудием в его руках»[538]. Цинично, но, как видим, не враждебно.

Дюгамель, помимо того, что следовал официальной установке «не трогать Виткевича», в своем отношении к нему и в оценке всего происходившего в рамках коалиционной комбинации пошел гораздо дальше Сенявина. Судя по всему, несколько недель общения с Яном не прошли бесследно, а поданный им рапорт посланник тщательно изучил и во многом согласился с содержавшимися в нем выводами. Виткевич бил тревогу в связи с бедственным положением афганских правителей, доверившихся России.

«Дальнейшие меры и значительные издержки, которые Ост-Индская компания не перестает делать в Афганистане, не позволяют думать, чтобы они без особенной причины оставили намерение отдать сию страну во владение семьи Садозаев, под именем которой надеются управлять Афганистаном. В отношении Кандагара и всей страны, лежащей между сим городом и Гератом, по настоящему положению дел никто не может остановить успеха англичан… За исключением племени Баракзаев, состоящего из 12 тысяч семейств, прочие жители персидского и афганского происхождения с нетерпением ожидают давно возвещенного письмами и прокламациями англичан прихода Шуджи-уль-Мулька, чтобы с ним; соединиться… Дост Мухаммед-хан не будет в состоянии подать помощь кандагарцам. к тому же все предприятие ведется английскими офицерами, знающими хорошо дела Афганистана и имеющими связи со всеми лицами, приобретшими какое-либо влияние на племена, составляющие народонаселение сей страны.

Путь от Шикарпура до Кандагара идет по хорошей дороге, и англичане могут его пройти в 30 дней. Кандагар не устоит против правильно веденной атаки. Все усилия сардаров совершенно тщетны, и, как мне кажется, за появлением войск шаха Шуджи они будут искать спасения в бегстве, за исключением Мехрдиль-хана, который за посредничеством англичан, вероятно, перейдет на сторону Шуджи в надежде занимать при нем значительное место… Со стороны Кабула успехи англичан не могут быть столь легки, хотя я выше упомянул, что отсутствие 6 тысяч лучшего войска[539] значительно ослабило силы эмира, но личные его качества, единство власти, любовь жителей и самое гористое расположение Кабула подают надежду, что он некоторое время будет противостоять усилиям врагов своих. Во всяком случае, недостаток в деньгах не дозволит ему держаться слишком долго, тогда он предпочтет удалиться в неприступные ущелья Гиндукуша с приверженцами и родственниками и оттуда набегами и грабежами беспокоить новых обладателей Кабула»[540].

Дюгамель также внимательно прочел доставленное Виткевичем послание эмира Кабула, в котором тот просил помощи у русского императора: «Так как весь мир знает теперь, что Афганистан целиком препоручил свое дело в руки России, и если (да сохранит от этого бог!) с ним причинится беда, причиной тому будет его преданность России»[541].

Посланнику становилось очевидным то, что радикальная смена курса и полная сдача своих позиций в регионе аукнется России, причем не лучшим образом. Докладывая Нессельроде о том, что его указание выполнено и «возмутитель спокойствия» из Афганистана отозван, Александр Осипович не преминул поделиться своими мрачными предчувствиями: «Я не скрываю от себя, что этот внезапный отъезд капитана Виткевича произведет очень плохое впечатление в Афганистане, и что в будущем мы столкнемся с трудностями при возобновлении отношений с этой страной»[542].

Несложно догадаться, что подобные «несанкционированные» суждения вызвали у министра раздражение, и он попенял посланнику за столь «необоснованный» пессимизм («Нессельроде… находил, что я всему придаю мрачный оттенок»), но, в конце концов, тот писал о том, что видел и что думал[543].

Еще одним доказательством метаморфозы, которую претерпели взгляды Дюгамеля, стало его письмо Сенявину от 25 февраля 1839 года. Не смея прямо противоречить шефу, Александр Осипович поначалу подчеркивал, что в главных, принципиальных вещах их позиции совпадают. «Если бы можно было все переначать сызнова, я был бы того мнения, что Россия никогда не должна мешаться в дела Афганистана. Эта страна так отдалена от сферы нашего политического влияния, что нам нечего вести с ней постоянные сношения, и мы не можем с успехом поддерживать царствующих в ней монархов»[544].

Отдав, таким образом, дань официальной точке зрения, Дюгамель тут же добавлял нечто, по мнению Сенявина, совершенно еретическое: «Но несмотря на эту невозможность, наше собственное достоинство не позволяет оставлять беззащитными тех, кто просил нашей помощи и положился на наше покровительство»[545].

По существу это шло вразрез с новым курсом Петербурга, которому ревностно следовали и Сенявин, и все руководство МИД. Не позволяет оставлять беззащитными… Но ведь оставили же! Бросили афганцев в минуту огромной опасности, перед лицом нашествия англичан и их союзников. Пускай выпутываются, как умеют…

Дюгамель осмелел настолько, что принялся оправдывать поведение Симонича. Еще пару месяцев назад это было немыслимо. «Граф Симонич был опрометчив и делал ошибки, я этого не отвергаю; но в сущности он держался того направления, которое было ему указано императорским министерством. Помимо того, что покойный Родофиникин передал на словах Виткевичу (он, между прочим, дал ему понять, что наше правительство было расположено ссудить Дост Мухаммед-хану два миллиона наличными деньгами и два миллиона товарами), достаточно пробежать глазами инструкции, данные министерством Виткевичу, чтобы убедиться, что мы в ту пору намеревались принять деятельное участие в афганистанских событиях. Зачем было отправлять офицера в Кабул, если эта миссия не должна была привести ни к каким результатам? Ведь Вы согласитесь, что наши торговые интересы только могли служить предлогом; в сущности же они ничтожны и еще долго будут оставаться ничтожными»[546].

Ну, не в бровь, а в глаз. Едва ли такую депешу было приятно читать Сенявину, а, возможно, и Нессельроде, которому она также могла попасть в руки.

Далее посланник высказывался еще более откровенно и однозначно: «Поверьте мне, мой дорогой Сенявин, что этот вопрос более важен, чем как вам кажется в Петербурге, и что он отзовется на восточных провинциях Империи. Когда англичане упрочат свое влияния в Хиве и Бухаре и станут посылать оттуда мулл, чтобы фанатизировать наши мусульманские племена, тогда мы придем, быть может, слишком поздно, к сознанию, что было ошибкой дозволить англичанам переходить Инд, и было ошибкой не поддержать вовремя братьев Баракзаев»[547].

И совсем уж вызывающим стало заявление о необходимости практических шагов, нацеленных на сдерживание британцев в Центральной Азии – вполне в духе действий Симонича, которые только-только дезавуировал официальный Петербург и которые совсем нелестно характеризовали те же Нессельроде и Сенявин. Предлагалось высадить в Астрабаде «6 или 8 тысяч пехоты с соответствующим количество пушек», чтобы отрезвить англичан. «Эта демонстрация ободрила бы персов и афганцев, а если бы англичане удержали Карак[548], – что они, по-видимому, и намерены сделать, то мы удержали бы Астрабад. Наконец, в виде первоначальной помощи можно было бы выдать субсидии сардарам Кабульскому и Кандагарскому.

Вы скажете, что все это то же, что объявление войны. Я не того мнения. Напротив того, я думаю, что англичане сделаются более сговорчивыми, когда увидят, что мы приняли такой тон, и что они поспешат очистить Карак и оставят в покое сардаров Кабульского и Кандагарского, лишь бы только мы с нашей стороны очистили Астрабад»[549].

Вероятно, на позицию Александра Осиповича повлияли не только беседы с Виткевичем. Надо полагать, дипломатом он был серьезным, добросовестным, который, прибыв «на точку», тут же взялся анализировать истинное положение вещей, контактируя с различными представителями официальных и общественно-политических кругов в Тегеране, а также с приезжавшими туда афганцами. Война в Афганистане только начиналась и ему стало ясно: если Россия хочет предотвратить ее и не утратить все свои возможности в этой стране (а заодно в Персии), то без силовых методов не обойтись. Понятно, что это шло вразрез с той политикой «умиротворения» (думается, этот термин, пришедший из XX века, вполне уместен и здесь) Великобритании, которую взял на вооружение Петербург.

В своих беседах Дюгамель и Виткевич затрагивали и вопросы более общего, почти философского порядка, связанные с тем, что спустя многие десятилетия ученые назовут «столкновением цивилизаций». Посланник сообразил, что имеет дело с образованным, мыслящим человеком, который неплохо разбирается в дихотомии Восток-Запад и имеет на этот счет собственное мнение. Размышления Виткевича настолько его впечатлили, что он не замедлил поделиться ими с Сенявиным.

«По мнению поручика Виткевича, из Центральной Азии могли бы устремиться на самые образованные части света такие же массы варваров, какие выходили оттуда в V-м столетии, так как он не думает, чтобы Татария и Туркестан были в ту пору более густо населены, чем в настоящее время. Переселения народов, по его мнению, не были последствием заранее составленного плана, а были естественно изливавшимся потоком кочевников, наводнявшим те государства, которые приходили в упадок, и в которых нравственно испорченное и изнежившееся население совершенно утратило воинственный дух.

…Такова грустная и даже, быть может, лишенная основания мысль Виткевича, что варварство должно, в конце концов, одержать верх над цивилизацией и что Европа не избегнет вторичного нашествия варваров. В настоящую минуту Россия служит ей оплотом; но если бы, по прошествии нескольких столетий, Россия в свою очередь стала бы приходить в изнеможение, если бы анархия проникла в наше дорогое Отечество, тогда, – говорит он, – поток варваров устремился бы на Запад, потому что элементы для такого нашествия находятся налицо, и нигде народонаселение не размножается так быстро, как среди кочевников, которые бродят со своими стадами между нашими границами и границами Китая»[550].

Пожалуй, сказанное Виткевичем и сегодня актуально.

Дюгамель не зря оговаривался, когда писал: «быть может, лишенная основания мысль Виткевича». Осторожность в общении с начальством никогда не помешает, особенно, если твои рассуждения противоречат мнению этого начальства. Наверное, Дюгамель догадывался, что реакция Сенявина будет негативной: директор либо не поймет, либо сделает вид, что не понимает мыслей Виткевича. Так оно и случилось. В ответе, датированном 18 апреля, Лев Григорьевич заявил, что день, когда может случиться «азиатское нашествие», настанет нескоро, поскольку «азиатцы»… не располагают порохом. «Виткевич, как кажется, не подумал об этом маленьком препятствии, которое в совокупности с пушечными ядрами и с картечью может служить запрудой для потока»[551].

Удивительное невежество и поразительная близорукость высокопоставленного чиновника, отвечавшего за целое региональное направление. Уже в те времена «азиатцы» успешно пользовались порохом, стреляли из пушек и ружей. Допустим, сами технологические новшества (не только в сфере вооружений) они не изобретали, но европейские перенимали сноровисто. Пройдет 40–50 лет и на Западе и в России заговорят о «желтой опасности», а к концу XX века – об исламской угрозе. Выяснится, что не одни военные технологии и вооружения определяют успех «азиатского нашествия», которое может осуществляться внешне мирными способами, например, посредством экономической экспансии и бесконтрольных потоков мигрантов…

Но вернемся к письму Сенявина. Иронизируя по поводу того, что Дюгамель всерьез воспринял «общие» рассуждения Виткевича, он сурово выговаривал посланнику за его заявления относительно всего афганского предприятия, не совпадавшие с официальной установкой Петербурга. «Пока мы еще не вступили в войну с этими новыми вандалами, я должен объявить войну лично Вам за то, что Вы пишите касательно командировки Виткевича в Афганистан. Если Вы дадите себе труд перечитать бумаги, хранящиеся в архиве нашего посольства, Вы легко придете к убеждению, что министерство никогда не имело намерения создавать без всякой причины усложнения и затруднения, к сожалению, возникшие против нашего желания»[552].

Чтобы доказать это, Сенявин приводил только те пассажи из официальных документов и дипломатической переписки, которые подкрепляли его точку зрения. В которых подчеркивались удаленность Афганистана от России («Что такое Афганистан? Что могли бы мы сделать там для нашей торговли?») и недопустимость вмешательства в «тамошние распри»[553]. И обходил вниманием всё то, что противоречило его выкладкам. Между тем, как мы помним, суть инструкций Виткевича сводилась к активным действиям, направленным на формирование тройственной коалиции. Сенявин хитрил, ему это было прекрасно известно, но он предпочитал подавать дело так, как ему было удобно и выгодно.

«Стало быть, Виткевич отправился туда скорее с целью познакомиться с местностью, чем с целью все перевернуть верх дном для осуществления замысла, который не существовал. Сверх того Симоничу было приказано отправить Виткевича только в том случае, если он будет вполне убежден, что это не будет бесполезной попыткой. Я ничего не говорю о решении, которое счел нужным принять Симонич, результаты этого решения у Вас перед глазами…Надеюсь, после всего этого Вы не будете утверждать, будто Симонич держался того направления, которое было ему указано министерством. Впрочем, дело сделано и только дай Бог, чтоб все это кончилось благополучно»[554].

«Для осуществления замысла, который не существовал» – это высказывание было, мягко говоря, неправдой. Замысел существовал, но Сенявин, чутко прислушивавшийся к мнению начальства, предпочитал настаивать на собственной интерпретации событий.

Несмотря на реприманд, Александр Осипович счел себя вправе потребовать у Петербурга формального указания: что сказать персам, запрашивавшим разъяснений относительно гарантий Симонича? Остаются они в силе или нет? Было ясно, что без поддержки России, выраженной в какой-либо форме, Мохаммад-шах не станет ввязываться в конфликт с англичанами на территории Афганистана, а в отношении захвата Герата будет дожидаться лучших времен. Виткевич просил Дюгамеля поставить перед шахом вопрос о направлении 10-тысячного войска на помощь Кандагару и Кабулу, но в реальности на осуществление такой акции нечего было рассчитывать. Англичане все еще занимали остров Харк, и в Тегеране опасались их дальнейших агрессивных действий. Что же касается персидской армии, то ее боеспособность оставляла желать лучшего. Особенно без русского батальона, который был расформирован в связи с репатриацией его солдат и командиров.

Собственно, шах и Хаджи Агасси уже поняли, как изменилась ситуация, но их желание получить официальный ответ России было вполне законным. Дюгамель, отдадим ему должное, использовал этот повод, чтобы еще раз обратить внимание Сенявина и Нессельроде на то, что поспешная ретирада России из региона нанесет ущерб ее интересам: «Виды Англии на Афганистан обнародованы. Англичане хотят пользоваться там исключительным влиянием, и, если мы допустим это, они достигнут своей цели… Мы не имеем права скрывать от себя, что некоторым образом мы навлекли бурю на головы правителей Кабула и Кандагара. Без посылки Виткевича, без отношений, которые установились между императорской миссией и афганцами, наконец, без договора, заключенного между шахом и сардарами Кандагара, договора, которому мой предшественник несколько легкомысленно дал гарантию России, никогда дела бы не пришли к такому пункту, в каком они находятся теперь». И если после всего этого, мы предоставим братьев Баракзаев мести их врагов, «русское имя от этого понесет такой ущерб, которого не сотрут века, потому что во мнении народов Центральной Азии отступление считается признаком слабости» \

Чтобы придать своему мнению больше убедительности, Дюгамель в заключение написал: «Как только англичане установят свое влияние постоянного характера в Афганистане, не позволительно ли предположить, что они попытаются распространить его на восточные и южные берега Каспийского моря, на Хиву, Бухару и племена Туркмении, чтобы создать для нас трудности и возбуждать врагов, как они это теперь делают с горцами Кавказа?»[555].

Но тщетны были попытки пробить инертность петербургской бюрократии. Высочайшее решение было принято, менять его никто не собирался, так что события развивались в совершенно определенном направлении. Русское правительство снова и снова давало понять, что никоим образом не станет мешать действиям англичан в Афганистане. В подписанной Нессельроде ноте от 21 февраля 1839 года, которая была передана Пальмерстону, «кандагарская сделка», по сути, объявлялась недействительной. Да, признавалось, что император «одобрил конвенцию между Персией и Кандагаром», но он отказался подтвердить предусматривавшиеся ею обязательства, которые, хотя и были сугубо «оборонительного свойства», выходили за политические рамки, очерченные императором. Эта конвенция была гарантирована без согласия государя, а потому дезавуирована. В ноте также отмечалось, что Дюгамель проинструктирован исходить из того, что Россию и Афганистан могут связывать только коммерческие отношения. С учетом этого он отозвал поручика Виткевича из Кандагара и уведомил афганских сардаров, что Россия отныне не намерена принимать участия в их семейных спорах, усобицах и гражданских войнах[556].

Мы будем близки к истине, если скажем, что Виткевич покидал Тегеран со смешанными чувствами. Его миссия закончилась неудачей (не по его вине), но это не должно было сказаться на его карьере. Напротив, все говорило о том, что в Петербурге его поощрят, возможно, повысят по службе. К тому же в запасе всегда имелся оренбургский вариант – с родной Степью, друзьями и благоволившим к нему Перовским. Да и в столице обязательно найдутся люди, которые отнесутся с пониманием к его взглядам и разделят сожаление в связи с провалом попытки объединить персов и афганцев против англичан. К нему прислушался Дюгамель, прислушаются и другие.

Вот почему не станем поспешно заключать, как заключают многие пишущие о Виткевиче, что крах политических надежд подтолкнул его к трагическому финалу. С какой стати? Даже если на душе у Яна кошки скребли, имелись утешительные моменты, которые скрашивали его существование и должны были заставить смотреть с надеждой в будущее. А если стреляться, то к чему дожидаться прибытия в Петербург? Почему не пустить себе пулю в лоб в Тегеране или по дороге в Тавриз? Если подобные мысли посещали Виткевича, то бродили они где-то на периферии его сознания и тут же отметались.

Не усмотрел в поведении Виткевича какой-либо трагической обреченности и Браламберг, который, конечно, тесно общался со своим другом в Тегеране в феврале 1839 года. Ян простился с персидской столицей 2 марта и уже через 10 дней Браламберг отправил ему вдогонку письмо (то самое, в котором говорилось о «нимфах реки Куры»). Он спешил сообщить другу об известии, которое привез в миссию фельдъегерь – о кончине атамана уральских казаков В. О. Покатилова. «Вот и вакансия для Вас», – писал Иван Федорович, полагая, что заслуги Яна позволят претендовать ему на столь высокую должность[557].

Содержание и стиль этого письма выдавали искреннюю взаимную привязанность друзей: «Надеюсь, Вы не будете слишком ленивы и черкнете мне несколько слов о том, что с Вами приключилось, как Вас приняли в нашей гиперборейской столице, сколько званий и крестов Вам пожаловали и т. д…А если увидите кого-то из высоких чинов Главного штаба, скажите им, что здоровье мое расстроилось и что я рассчитываю вернуться в Россию весной 1840 г. До свидания, дорогой и добрый друг… не забывайте Вашего преданнейшего друга и товарища по несчастью»[558].

«По несчастью» – не нужно воспринимать буквально, вероятно, это было ироничным преувеличением тех трудностей, которые выпали на долю офицеров в их командировках. Браламберг был уверен, что Виткевича ждет блестящее будущее, и должность атамана уральских казаков представлялась лишь одним из возможных вариантов.

Еще раз подчеркнем – у Виткевича не было оснований возвращаться «в грусти и печали», как у офицера или чиновника, вызвавшего неудовольствие начальства, попавшего в немилость и боявшегося нагоняя. После выпавших на его долю испытаний он вообще ничего не боялся. Кстати, шах наградил храбреца одним из высших орденов своего государства. В письме Сенявину от 12 марта 1839 года Дюгамель писал: «В уважение многих трудов и лишений, понесенных поручиком Виткевичем в последнее исполненное опасностей путешествие его в Афганистан, а равно в ознаменование особого своего расположения к сему офицеру, Его Величество Шах пожаловал ему орден свой Льва и Солнца 2-й степени, вследствие чего я решился беспокоить Вас, милостивый государь, просьбою ходатайствовать через кого следует поручику Виткевичу Высочайшее разрешение принять и носить означенный орден»[559].

Орден Виткевич себе оставил и разрешение, наверное, получил. Однако одной этой наградой подарки шаха не исчерпывались. Завоевавшему его расположение офицеру достались еще 12 шалей и 100 «больших слитков золота», которые, по его словам, он тут же отдал придворным, эти подарки доставившим[560].

Если это правда, то подобный поступок свидетельствовал о необыкновенной щедрости Виткевича. Но, возможно, он не захотел быть обязанным иностранному монарху, приняв столь дорогое подношение.

Вернемся к тем оценкам, которые давал Виткевичу Дюгамель. Они говорили том, что новый посланник благоволил к Виткевичу не меньше прежнего, проникнувшись к нему доверием и уважением. Не факт, что Иван Осипович отзывался о Яне лучше, чем это делал Александр Осипович. Это подтверждает и письмо Дюгамеля генерал-лейтенанту Евгению Александровичу Головину, который сменил Розена на посту командира Отдельного Кавказского корпуса и Главноуправляющего гражданской частью и пограничными делами в Грузии, Армении и Кавказской области. Цитируем по черновику, сохранившемуся в архиве:

«Милостивый государь Евгений Александрович, Вашему Превосходительству известно об адъютанте В. А. Перовского. Поручик Виткевич был послан с подарочными вещами и с высочайшей грамотой к сардарам Кабульскому и Кандагарскому, и ныне, по выполнении возложенного на него поручения и согласно предписанию вице-канцлера отправляется мною курьером в С.-Петербург. Сей офицер почти два года пробыл в Афганистане и ему хорошо известно положение дел в том краю, и важные собранные им сведения особенно заслуживают внимания теперь, как все усилия английского правительства направлены на Афганистан.

Я беру смелость рекомендовать сего отличного офицера благорасположению Вашего Превосходительства и в то же время покорнейше прошу Вас, Милостивый государь, приказать выдать ему курьерскую подорожную для дальнейшего следования его в С.-Петербург…»[561].

Почему «курьером»? Наверняка, Дюгамель вручил Яну для передачи столичному начальству разного рода корреспонденцию. Но это не суть важно. Главное – то, как посланник отзывался о Виткевиче.

Путешествие поручика проходило без приключений, если не считать вынужденной остановки в Джуль-финском карантине, расположенном на берегу Аракса (Джульфинский район современного Азербайджана), где проверяли приезжих из Персии на предмет заразных заболеваний. Место, по мнению Виткевича, было пренеприятным, ведь он обратил на него внимание еще полтора года назад, по дороге в Тегеран. Тогда он написал Далю: «Здесь есть Карантин, в котором приезжающие из Персии должны умирать от голода и пить мутную и вредную воду Аракса»[562]. Тех, кого считали переносчиками инфекционных заболеваний, надолго изолировали и держали под стражей.

Теперь Яну пришлось вплотную познакомиться с этим «чистилищем». Но, видно, болезней у него не нашли, а статус офицера предполагал предупредительное к нему отношение. К тому же Виткевич запасся бумагами от Дюгамеля и генконсула в Тавризе Кодинца о том, что «заразительных болезней» у него не имеется. 25 марта ему выдали свидетельство с печатью Джульфинского карантина, подтверждающее этот факт, и он мог следовать дальше[563].

Через несколько дней Виткевич прибыл в Тифлис, где познакомился с князем Алексеем Дмитриевичем Салтыковым – дипломатом, выполнявшим поручения Азиатского департамента и также возвращавшимся в Петербург. С начала августа 1838 года Салтыков находился в Тегеране, но там они разминулись, так что знакомство состоялось только в Грузии. Алексей Дмитриевич поблагодарил Виткевича за доставленное ему письмо от шахского министра иностранных дел Мирзы Масуда. Молодые люди были практически одногодками (Салтыков – 1806 года рождения). Они приглянулись друг другу и сообразили, что вместе путешествовать веселее.

Салтыков был интересным собеседником, тем более, что повидал немало. Служил при дипломатических миссиях в Константинополе, Лондоне, Флоренции и Риме. Да и Виткевичу было о чем рассказать. Оба делились впечатлениями от пребывания в Персии, а любознательный князь расспрашивал об афганских делах. Известия о них, правда, не радовали…

«Не будет ли лучше поставить точку пули в своем конце…»

16 апреля Виткевич и Салтыков достигли Владикавказа, где провели несколько дней. Просматривая прессу, они с удивлением и огорчением обнаружили, что русские газеты перепечатали множество английских статей, посвященных «русскому агенту Виковичу», злоумышлявшему против интересов Великобритании и спровоцировавшему конфликт в двусторонних отношениях. Поводом стали парламентские слушания, посвященные началу англо-афганской войны. О Виткевиче, безбожно коверкая его трудное для британского восприятия имя, писали «Лондон ивнинг стандарт», «Лондон дейли ньюс», «Морнинг кроникл», «Дублин ивнинг пост». Салтыков подтрунивал над приятелем, говорил, что тот стал героем дня, а вот Виткевичу было не до смеха. Подобное паблисити ему было ни к чему, особенно с учетом предстоявших объяснений в Министерстве иностранных дел. Русские чиновники обычно не жаловали тех, кто давал повод для шумихи за рубежом и к мнению иностранной прессы относились с повышенной чувствительностью. Сложившееся о Виткевиче позитивное мнение могло с легкостью перемениться.

Уже по дороге в Петербург пришло известие о том, что пал Кандагар. Его заняли отряды Шуджи и англичане без единого выстрела. Кохендиль-хан с братьями бежали в западные районы страны, поближе к Персии.

1 мая они с Салтыковым прибыли в столицу и там все вроде бы складывалось наилучшим образом. Остановился Ян опять у француза Луи., в привычном трактире на Малой Морской. В Министерстве никто не думал пенять ему за «допущенные ошибки». Зато сообщили о повышении в чине до штаб-ротмистра. Повод для хорошего настроения и никак не для печали.

Сенявин сообщал Перовскому в письме от 21 мая 1839 года: «В Петербурге Виткевич пробыл… только 8 дней; он был очень хорошо принят министерством, и в самый день его смерти приготовлен был доклад о переводе его в гвардию и о награждении сверх того орденом и деньгами. При свидании с ним я ему сказывал, какое благосклонное участие Вы принимали в нем, как Вы беспокоились, услышав, что он будто бы заехал в Хиву и был там убит, как пред отъездом Вы мне особенно рекомендовали устроить приличное ему вознаграждение за трудную его экспедицию. Притом я присовокупил, что он может надеяться на получение награды. Казалось, он был очень доволен и весел еще за день до его смерти, где он целый вечер проболтал с Салтыковым. Накануне его самоубийства, говорят также, видели его в середине дня, и он тоже был весел; вечер же он просидел у Симонича и, возвратясь оттуда, заперся в своей комнате по обыкновению, велел себя разбудить на другой день в 9 часов, а сам между тем застрелился»[564].

Это произошло поздно вечером 8 мая или в ночь на 9 мая.

Между тем, ничто не предвещало ужасного исхода. Виткевич наносил светские визиты, обедал с разными людьми, в том числе с Львом Алексеевичем Перовским, братом оренбургского губернатора (в будущем министром внутренних дел). Мило проводил время с Симоничем, Салтыковым, друзьями по Оренбургу.

8 мая встречался не только с Симоничем, но и с Бухом. Тот пришел к Яну в гостиницу и «не заметил в нем печальной задумчивости». Правда, «какая-то статья немецкой газеты, где упоминалось о нем, его волновала», но, по всей видимости, не настолько, чтобы ввергнуть в полное уныние. Ян показывал «привезенные им из Афганистана ружья и пистолеты, к которым всегда имел страсть» и был явно не похож на потенциального самоубийцу[565].

Статья из немецкой газеты… Очередная перепечатка сообщений британской прессы, что там могло быть нового? Такого, чтобы ошеломить, выбить из колеи? Виткевич с Салтыковым уже успели обсудить все то, что сочинили англичане. Ну, немцы подхватили… Трудно согласиться с некоторыми современниками (к примеру, с Якубом Гордоном), полагавшими, что из-за этих статеек Ян испугался обвинений в измене и потому наложил на себя руки[566]. Разумеется, газетная шумиха – штука неприятная, но началась она еще до приезда Виткевича в столицу, где его приняли, в общем-то, отменно. Чем не доказательство, что начальство не стало придавать слишком большого значения скандальным сообщениям в прессе!

8 мая в Кандагаре, занятом войсками Шуджи-уль-Мулька и англичанами, состоялись торжественный парад завоевателей и коронация Шуджи. Не приходится говорить, что это скорбное событие непременно подействовало бы на Виткевича угнетающе. Но в тот день он об этом ничего не знал. Афганские новости доходили до Петербурга далеко не сразу, спустя дни или недели. Конечно, в общих чертах о том, что происходило в Афганистане, Ян был осведомлен. Но застрелиться из-за этого можно было еще в Тифлисе. Зачем дожидаться прибытия в Петербург?

Из тех друзей и знакомых, с кем Виткевич общался в течение восьми дней, проведенных в столице, пожалуй, только Томаш Зан заметил в его поведении какую-то подавленность. Они случайно встретились на Невском проспекте, когда Зан возвращался от одного из своих приятелей. Неожиданно кто-то тронул его за руку, он обернулся и увидел Виткевича, как всегда, «в полном казацком обмундировании, стройного, здорового и сильного». Вместе с тем Томаш обратил внимание на то, что молодость и живость Яна несколько скрадывались «густыми усами и бакенбардами, загорелым лицом и умножившимися морщинами на высоком лбу»[567].

На первый взгляд Ян производил впечатление человека всем довольного, но у Зана сложилось впечатление, что он утратил «те опоры, на которые полагался, которые до той поры давали ему силу и надежду». Показалось, что Виткевич пребывал не в приподнятом настроении. «Я чудом остался жив, – рассказывал Ян, – не знаю, почему и зачем. Был на коне и под конем, на верблюде и под ним. Тот случайно повредил мне ногу, все еще болит, долго не проходит». Он жаловался, что устал, что его жизнь – это постоянные «трудности, борьба и опасности», и задавался вопросом: «неужели так будет всегда»? Уверял, что ничего так не хочет, как «спокойного и безмятежного существования»[568].

Виткевич пригласил старого друга к себе на Малую Морскую, облачился в халат и продемонстрировал привезенные из Персии и Афганистана старинные военные доспехи и оружие. Все это делалось в каком-то понуром состоянии, своей хандры ему скрыть не удавалось. «В Оренбург, – грустно замечал он, – мне уже не вернуться, хотя знаю, меня там ждут. По многим причинам, даже совсем незначительным, мне это было бы трудно, и этого я не хочу»[569].

Потом его навестили два знакомых перса, разговор вели на фарси, так что Зан, выпив чаю и выкурив сигару, удалился, договорившись, что завтра будет ждать друга у себя. Однако в назначенный час тот не пришел, поскольку его вызвали в МИД, к Сенявину.

Через пару дней, в воскресенье, Виткевич заглянул к Зану, но тот ушел в костел, на богослужение. Ян оставил карточку, на которой написал «Батыр», а спустя всего лишь несколько дней Томаш со слезами на глазах, дописал на ней: «окончил жизнь 23 мая 1839 года»[570].

Уход Виткевича из жизни стал для всех страшной неожиданностью, не укладывавшейся в сознании. Браламберг, разговаривавший с Перовским в 1841 году, говорил, что тот «никак не мог взять в толк, что толкнуло его на этот крайний шаг»[571].

Письмо, отправленное Иваном Федоровичем 12 марта, вероятно, пришло в Петербург уже после смерти Яна, и поэтому сохранилось. В противном случае он сжег бы его со всеми остальными бумагами. Завершение письма – эмоциональное и пророческое: «Привет тебе, братство или смерть (Salut, fraternite' ои la mort)»[572].

Виткевич выбрал смерть.

Браламберг искренне горевал. «…Мы получили печальное известие о самоубийстве нашего друга Виткевича. Об этом мне сообщил в письме князь Салтыков. Перед смертью Виткевич сжег все свои бумаги. Это был печальный конец молодого человека, который мог бы принести нашему правительству еще много пользы, потому что обладал энергией, предприимчивостью и всеми качествами, необходимыми, чтобы сыграть в Азии роль Александра Бернса»[573].

Происшедшее, если это действительно было самоубийство, никак не вязалось с образом деятельного, успешного, энергичного, решительного и находчивого офицера, дипломата и разведчика. В своем письме академику, генерал-лейтенанту инженерного корпуса Григорию Петровичу Гельмерсену (Грегору фон Гельмерсену) Перовский писал, что больше всего он переживал из-за того, что ошибся в оценке характера Виткевича[574]. Василий Алексеевич чувствовал себя обманутым, ведь он столько вложил в этого молодого человека! По существу подарил ему новую жизнь, дал шанс проявить себя, прославиться, не просто опекал, но дружил с ним, доверял, и вот на тебе!

Вот как описал обстоятельства смерти Виткевича Н. А. Халфин:

«Петербургский трактир «Париж» на углу Кирпичного переулка и Малой Морской, при котором имелись меблированные комнаты, был погружен в глубокий сон. Сухой щелчок, похожий на пистолетный выстрел, который раздался ночью в одном из номеров, не привлек чьего-либо внимания. Утром, около 9 часов, в дверь комнаты постучался коридорный: постоялец накануне просил разбудить его в это время. На стук никто не отзывался. Пришлось взломать дверь, и присутствующие увидели зловещую картину: на полу с простреленным виском лежал атлетически сложенный, красивый мужчина лет 30.

Выяснилось, что это был поручик 1-го Оренбургского казачьего полка Виткевич, прибывший из Ирана и Афганистана, где он выполнял задания министерства иностранных дел. Когда директора Азиатского департамента этого министерства Л. Г. Сенявина известили о случившемся, у него вырвался взволнованный вопрос: “А бумаги?»

Тщательный осмотр комнаты не дал никаких результатов: документов не оказалось, но камин был забит грудой пепла. На столе, на самом видном месте, лежал единственный лист бумаги. Он гласил: «Не зная человека, которого участь моя занимала [бы] в каком-либо отношении, удовлетворительным нахожу объяснить, что лишаюсь жизни самопроизвольно. Как Азиатский департамент министерства иностранных дел есть присутственное место, от которого в настоящее время завишу, то покорнейше прошу сей департамент распорядиться приходящимся мне за два года жалованием от 1 Оренбургского полка следующим образом: 1. Удовлетворить купца Лихачева на Невском проспекте, против Гостиного двора, за взятые мною в магазине офицерские вещи, всего около 300 руб. асс.[575] 2. Дать портному Маркевичу 500 руб. ассиг. в удовлетворение за платье, заказанное у него, но еще не полученное. 3. Находящемуся при мне человеку Дмитрию прошу позволить воспользоваться всеми вещами, какие при мне теперь находятся. Все бумаги, касающиеся моего последнего путешествия, сожжены мною, и потому всякое об них разыскание будет тщетно. Всякие расчеты с хозяином трактира «Париж» кончены мною по 7-е число сего мая, буде за 7 мая окажется какое требование, то покорнейше прошу департамент приказать удовлетворить из означенных выше денег. 8 мая 1839 года в 3 часа утра. Виткевич”.

Что же произошло в течение недели до злополучного ночного выстрела? И что это был за выстрел – самоубийство? Или убийство? Поразительную осведомленность проявил английский историк, бригадный генерал Перси Сайкс. “После возвращения Виткевича в Петербург, – писал тот, – ему было отказано в аудиенции у гр.[576] Нессельроде, заявившего, что “не знает никакого поручика Виткевича, хотя слыхал об авантюристе с такой фамилией, который недавно занимался интригами в Кабуле и Кандагаре”. Виткевич, зная о недавнем британском протесте и полагая, что является жертвой бездарного Нессельроде, написал ему письмо, полное упреков, и пустил себе пулю в лоб”. На деле Виткевич очень точно и четко выполнял полученную инструкцию, о которой было известно широкому кругу лиц, и мы полагаем поэтому, что Нессельроде вряд ли мог сделать подобное заявление. К тому же оставленная Яном записка вовсе не содержит упреков в чей бы то ни было адрес. С заданием он справился блестяще, даже по оценке самих правительственных кругов»[577].

Бух рассказывал Зану о том, что заходил в номера «Париж» и видел мертвого Виткевича. О случившемся он узнал от Адольфа Штакельберга, их коллеги по Оренбургской пограничной комиссии. «Это поразило меня ужасно», – вспоминал Бух. Вместе со Штакельбергом они побежали на Малую Морскую и обнаружили там жандармов, которые оцепили гостиницу. С трудом удалось проникнуть внутрь, но лишь заполнив специальную анкету, указав все свои данные. Таково было распоряжение Бенкендорфа. «Мы, конечно, подчинились и впущенные в номер, увидели обнаженное тело красивого и атлетически сложенного Виткевича с простреленной в висок головой»[578].

Штакельберг поведал Зану о своем разговоре со слугой Виткевича, киргизе, которого хозяин называл Дмитрием. Мог ли это быть тот самый слуга, который отправился с Яном в путешествие в июне 1836 года и который по документам проходил как «Турганбай»? В России жители Средней Азии очень часто для удобства выбирали себе русские имена.

Вот что поведал слуга в пересказе Штакельберга:

«Господин провел… вечер весело, в компании друзей и вернулся домой в седьмом часу. Говорил, что ему уже тридцать лет, что он все еще не женат и может покончить с собой. Приказал подать чаю и приготовить на столе все для письма. Потом отослал меня и, запирая комнату, сказал: “Не буди меня рано, как обычно, и не заходи, пока не попрошу”. На следующее утро я несколько раз заходил в прихожую, около восьми, девяти и десяти, но ничего не слышал. Около одиннадцати стали собираться посетители, позже еще двое из министерства пришли. Это было странно, почему он так долго спит, начали стучать, в конце концов, вызвали полицию, взломали дверь и нашли его мертвого…

Говорят, что застрелился, что два письма оставил, одно из которых запечатанное, кому и о чем, не знаю, а бумаг – никаких, все сжег. Похоронили на Волковом поле, рядом с могилой Тормасова, который служил в том же министерстве и такой же смертью помер. На похоронах никого не было»[579]. Имеется в виду, что никто не пришел попрощаться с покойным из числа родных и близких, хотя это выглядело, по меньшей мере, странным. Особенно зная, что в городе оставались Зан, Бух, брат Перовского, Штакельберг и немало других людей, с которыми поддерживал дружеские или приятельские отношения Виткевич.

Из материалов АВПРИ известно, что организацию погребения поручили сотрудникам Азиатского департамента – титулярному советнику Чинкулову и его помощнику Прейсу. На затраты им было отпущено 156 рублей и 75 копеек[580]. Однако архивное дело, в котором отложились связанные с этим документы, отсутствует. Как и другие «малозначащие» дела, оно подлежало уничтожению под видом «макулатуры» в период эвакуации в 1941 году.

Итак, кроме Чинкулова и Прейса никто не пришел проводить Виткевича в последний путь. Правда это или нет? Трудно утверждать однозначно. Ведь в данном вопросе мы опираемся на слова слуги, причем в интерпретации Штакельберга. А логика в рассказе простолюдина не во всем просматривалась.

«Провел субботний вечер весело, в компании друзей», а, вернувшись, тут же стал жаловаться на одиночество и поделился своим намерением покончить с собой. Такие доверительные отношения были со слугой? Не исключено, конечно…

Штакельберг был человеком солидным, тайным советником (позднее входил в Совет при министре внутренних дел), по отзывам (например, Буха) отличался порядочностью и щепетильностью. Привирать не стал бы. Однако что-то мог неверно запомнить, поскольку находился в сильном волнении.

Переданная им информация не согласуется с данными Михала Бернштейна, автора книги о «черных братьях», вышедшей в Варшаве в 1906 году. В его изложении верного слугу Виткевича, киргиза по имени Дмитрий, нашли рядом с телом хозяина, живого, но с пробитым черепом[581]. Если слуга находился в таком состоянии, то, понятно, никакого разговора со Штакельбергом получиться не могло. Только вот сказанное Бернштейном ничем не подтверждается, видно, этот автор опирался на различные, причем непроверенные слухи. Так, он вслед за Сайксом акцентировал «зловещую» роль Нессельроде, причем в его интерпретации министр не отказал Виткевичу в аудиенции (это еще было бы полбеды), а принял его, чтобы хорошенько отругать. А затем у Яна будто состоялась беседа на повышенных тонах «даже, как говорят, с самим царем»[582]. Немудрено, что после этого штаб-ротмистр находился в расстроенных чувствах и пустил себе пулю в висок.

Такого рода трактовка с самого начала пришлась по вкусу англичанам, тому же Роулинсону. Мол, Виткевич сделал не все так, как ему было велено, царское правительство от него отреклось, «и он вышиб себе мозги»[583]. Об этом же писал литовский автор А. Янулайтис[584].

Что же получается – Виткевич хорошо послужил России, а она отплатила ему черной неблагодарностью. Евсевицкий приводит высказывания в этом ключе политического ссыльного, одного из «польских сибиряков» Агатона Тиллера, а также участника восстания 1830–1831 годов графа Владислава Замойского[585].

Все это годится для броского сюжета, но реальными доказательствами не подкрепляется.

На фоне подобных фантазий зарождаются сомнения и в утверждении Бернштейна о том, что имело место нападение на слугу. Очевидно, это выдумка, слуга не пострадал, и его разговор со Штакельбергом действительно имел место.

Обратим внимание на то, что в приводившихся Штакельбергом «показаниях» слуги упоминались два письма, в то время как в других источниках фигурирует одна единственная предсмертная записка. Загадки, связанные с трагедией 8 мая, множатся…

В том, что касалось похорон, слуга, пожалуй, не преувеличивал или почти не преувеличивал. В рапорте Чинкулова прямо не указывалось, что на кладбище никто не явился, однако не упоминалось, что там кто-то был, кроме кучера и чиновника. Правда, когда заказывали гроб, то есть еще до погребения, подъехал неизвестный «в рабочем фартуке», молча положил на гроб венок и так же молча удалился. На венке ничего написано не было[586].

Что-то помешало друзьям отдать последние почести покойному. Что именно? То, что он – самоубийца? Или, власти не рекомендовали идти на кладбище? Раздосадованные смертью Виткевича, тем, что он уничтожил важные документы, они сводили счеты с мертвецом или по каким-то причинам, чтобы избежать малейшей огласки, торопились поставить точку в этой грустной истории? Но какой ущерб государственным интересам могло нанести прощание с покойным?

Это не единственная тайна. Пусть на похороны никто не явился, но могила-то должна была остаться? А вот и нет…

Михаил Гус, для работы над своей книгой тщательно изучил архивы и поделился результатами своих изысканий: «Государственный исторический архив Ленинградской области автору этой книги сообщил, что в архивных фондах петербургского обер-полицмейстера, канцелярии петербургского губернатора, Волковского кладбища сведений об Иване Викторовиче Виткевиче не имеется…

Не удалось их найти и в Государственном архиве Российской Федерации.

Могилы Виткевича на кладбище нет.

Иван Головин, эмигрировавший из России, в книге «Za Russie saus Nicolas I», изданной в Париже в 1845 году, писал: «Труп Виткевича исчез, как труп простого матроса…»[587].

Православная и католическая церковь (к последней принадлежал Виткевич) в те времена самоубийц не жаловали, их не отпевали и обычно не хоронили на общем кладбище; значит, могли закопать где-нибудь за оградой, где могила быстро становилась бесхозной. Но это не было таким уж нерушимым правилом, исключения делались, особенно если речь шла о человеке видном, заслуженном. Как раз таким являлся штаб-ротмистр, овеянный славой своих афганских приключений, друзья и начальство должны были сказать свое слово, чтобы похоронили его с почестями, достойно. Но не сказали и на похоронах отсутствовали.

Одиночество, которое, несмотря на всю свою известность, Виткевич испытывал при жизни, настигло его и после смерти. Это подтверждают печальные детали, связанные с судьбой его имущества. Оно включало предметы личного пользования (два мундира, другие носильные вещи, белье, обувь, шинели, и мужских холщовых рубах, «бритвенный ящик» и т. д.) и немало вещей, привезенных с Востока. Опись, составленная сотрудниками Азиатского департамента, насчитывала 47 пунктов. Ничто не ускользнуло от внимания скрупулезных сотрудников: «поднос железный небольшой величины старый», «четыре оловянные круглые монеты с копейку величины и пять таковых серебряных с мушкою», «две головные щетки, одна маленькая, другая побольше» и пр.[588].

Особый интерес представляли персидские и афганские раритеты: шали, ружье «с костяным белым наконечником», кинжалы, полусабли, кушак с красной каймою длиной до четырех аршин и по краям с цветною каемкой», ковер…[589]. А еще «черкесское платье, заключающееся в одной рубашке, витой из железной проволоки, еще шишак железный с такою же витою сеткой»[590]

В письме вице-директора Азиатского департамента, адресованного в Департамент хозяйственных и счетных дел МИД (датировано и июля 1840 года), указывалось: «после смерти Оренбургского казачьего полка штаб-ротмистра Виткевича, состоявшего по ведомству Азиатского Департамента и лишившего себя жизни в минувшем году», осталось движимое имущество, «которое по описи, составленной полицией в присутствии чиновника Азиатского департамента, доставлено в сей Департамент». Уточнялось, что «по сделанному вызову наследников покойного Виткевича никто из них не явился и не прислал поверенных для принятия означенного имущества», а родной брат «Игнатий Виткевич, жительствующий в Виленской губернии, отказался от наследства, оставшегося после брата». В этой связи «Азиатский департамент, препровождая в Департамент хозяйственных и счетных дел вещи Виткевича по прилагаемой у сего описи», покорнейше просил «учинить распоряжение и продать вещей тех с публичного торга и о доставлении вырученных за оные денег в Азиатский Департамент для уплаты некоторых долгов, оставшихся после Виткевича»[591].

Подготовка торгов заняла около года. В конце концов, было объявлено, что с 27 августа 1840 года «ежедневно, кроме воскресных и табельных дней будут продаваться с аукционного торга от 3-х до 6-ти часов вечера оставшиеся после умершего штаб-ротмистра Виткевича разные мундирные вещи, оружие, белье, архалуки[592], персидские шали, кушаки, салфетки и проч.»[593].

Аукцион, состоявшийся 27 августа 1840 года, позволил выручить скромную сумму в 401 рубль одиннадцать и две седьмых копейки серебром, из которой еще пришлось вычесть издержки на «мытьё белья»[594].

Теперь о вещах, оставленных Яном у Виктора Ивашкевича в Оренбурге. Тот должен был связаться с семьей, выполняя последнюю волю покойного и передать их родственникам. Но в дневнике племянницы Эльвиры говорится: Ивашкевич написал «отцу нашему», то есть Игнацию, что Виткевич ему ничего не оставил, и «отец понял, что это значит»[595]. Обманул старый приятель, собрат по крожской трагедии, так что ли? Но даже если так, то вряд ли он руководствовался корыстными интересами. Возможно, зная о натянутых отношениях Яна с членами семьи, в особенности с Игнацием, не счел правильным передавать им вещи покойного.

От петербургского имущества Яна Игнаций отказался, не взял ничего. Зачем же ему оренбургское имущество, в основном, книги? Азиатский департамент прислал хозяину Пошавше старый халат Яна и еще «какие-то мелочи», вместе с копией предсмертного письма, но не факт, что брат в этом нуждался.

С другой стороны, мы многого не знаем, возможно, не все было так просто и ясно. Родные позднее вспоминали о Яне, он не был им совершенно безразличен. Прежде всего это относится к племянницам. Слишком юные в дни смерти своего дяди, они тогда не могли сами съездить в Петербург за его вещами, а иначе, вероятно, съездили бы.

Вот что с восхищением писала Мария: «Легендарный образ Яна, старшего брата нашего отца, запал нам в души как образ нового Валленрода… Виткевич строил большие планы: создавать угрозы России на востоке и на юге, стать польским Валленродом, призывать к борьбе за свободу всех, кто томился в неволе московской, завоевать свободу для Польши и других стран: “За вашу и нашу свободу”»[596].

Вообще, факты, иллюстрирующие отношение к Виткевичу членов семьи, достаточно противоречивы. Мы помним, какая полоса отчуждения пролегла между ними после аферы подполковника Яновского, как расходились жизненные пути Яна и Игнация, с какой неохотой Ян ездил в Пошавше.

Со временем отношение Игнация к старшему брату менялось, приходило понимание, что Ян, хоть и сделавший выбор в пользу другой жизни, был человеком благородным и выдающимся, достойным уважения и любви.

Проходят годы, и Игнацией начинает собирать факты и документальные свидетельства о жизни Яна, об этом упоминала Мария. Когда за участие в восстании 1863–1864 годов ее отца сослали в Сибирь вместе со всей семьей, он забрал с собой все свои рукописи, книги, документы. Они жили на поселении в Томске, когда однажды ночью к ним нагрянули полицейские: все перевернули вверх дном и унесли материалы, связанные с судьбой Яна. Так и не вернули, куда они делись – неведомо.

Мария и другие члены семьи допускали, что «наверху» опасались, будто биографические изыскания Игнация позволят раскрыть тайну гибели его брата. После обыска, этого драматичного эпизода, они окончательно уверились, что смерть Яна не явилась результатом самоубийства, и в ней повинны царские власти[597].

В результате, констатирует Евсевицкий, «легенда переросла в миф», который вслед за Игнацием принялся развивать и «совершенствовать» его сын Станислав.

Характер этих усилий подробно изучил польский ученый, однако не обнаружил ничего нового. Племянник делал упор на «валленродовской» концепции. «Замысел моего дяди, – писал Станислав, – заключался в том, чтобы увлечь Россию как можно глубже в Азию, довести дело до ее схватки с Англией, которая в то время единственная была в состоянии бороться с Россией и, как полагал дядя, победить ее»[598]. Собственно, то же самое, что писала Мария.

Племянник изобрел специальный термин «валленродизм», подразумевавший службу врагу с тем, чтобы впоследствии использовать это ему во вред. Виткевичу отводилась роль шпиона, диверсанта, если выразиться понятным языком. «Свой среди чужих», который в результате оказывается «чужим среди своих». Побочные издержки…

На эту тему с пафосом рассуждал К. Косинский, биограф Станислава Виткевича, воспроизводя его представление о своем дяде: «В гордой и остриженной наголо голове польского ребенка, осужденного провести всю свою жизнь в оренбургских батальонах, зародилась грандиозная мысль уничтожения России посредством Азии»[599]. Естественно, он попытался эту мысль реализовать и, естественно, был за это убит. Такой исход легко додумывался. Подобного рода спекуляции красиво и эффектно смотрятся в русле польского романтизма, но их сложно квалифицировать иначе, как упражнения в героической конспирологии.

Станислав способствовал увековечению памяти о своем дяде, что бесспорно похвально, но мало связано с поисками исторической правды. Зато продвигавшаяся им теория «валленродизма» пришлась по вкусу польским авторам художественных произведений, в которых затрагивалась судьба Виткевича[600]. Они предвосхитили появление книг Гуса и Семенова, которые, в свою очередь, оказали влияние на конструирование польских мифологем. Дело дошло до того, что в Польше Виткевича стали сравнивать с Зорге, обер-лейтенантом Клоссом[601] и, конечно, Штирлицем. «Польский Штирлиц» – куда уж дальше…

Давайте попробуем суммировать такие разные и подчас взаимоисключающие объяснения неожиданного и трагического ухода из жизни Виткевича. Самой правдоподобной (хотя и скучной с точки зрения художественного воплощения) представляется версия о том, что это произошло в результате неуравновешенности молодого человека, надломленности психики, специфики трудного характера.

Заметим, что в то время среди чиновников и петербургской знати самоубийства, вызванные душевной тревогой, какой-то неудовлетворенностью, случались, так что «инцидент» с Виткевичем не был чем-то единичным или из ряда вон выходящим. Выше, например, упоминалось о Тормасове. Имелся в виду Александр Александрович Тормасов, титулярный советник, служивший в 1837 году при канцелярии Министерства иностранных дел и тогда же застрелившийся из-за «оскорбленного честолюбия». Об этом писал в своих записках сенатор, прозаик и мемуарист Кастор Никифорович Лебедев, правда, не уточняя, что конкретно скрывалось за указанной формулировкой. Из его записок известно и еще об одном самоубийце, который в 1839 году свел счеты с жизнью по той же причине – генерал-майоре Ефиме Николаевиче Обрадовиче[602].

Был ли честолюбив Виткевич? По всей видимости, да. Мог ли он считать свое честолюбие оскорбленным? Наверное, отчасти… Возможно, несмотря на успешную карьеру и сохранявшееся к нему благожелательное отношение начальства, он остро переживал провал афганского предприятия, то, что ему не удалось сдержать обещания, которые он раздавал афганским сардарам. В общем, какое-то душевное смятение у Яна присутствовало.

Браламберг указывал на «болезненное самолюбие Виткевича»[603]. Сенявин – на его «мизантропию»[604], которая могла сочетаться с «болезненным самолюбием» или с «оскорбленным честолюбием».

Очевидно, Лев Григорьевич успел пообщаться с Виткевичем не только весной 1839 года, но и прежде, в период с лета 1836 по май 1837 года, когда Ян находился в столице в ожидании высочайшего решения. У будущего директора Азиатского департамента были возможности составить свое мнение о душевном состоянии офицера, прибывшего из Оренбурга.

Мы уже обращали внимание на тяжелые психологические травмы Виткевича, вызванные арестом, судом и высылкой из родной Литвы, изнурительной солдатской службой, мошенничеством Яновского, несправедливым обвинением в заговоре 1833 года и другими испытаниями. Едва ли они настраивали на любовь к ближнему, в соответствии с библейской заповедью. Ко всем новым знакомым Ян относился настороженно, душу нараспашку не держал. Можно ли его винить за это?

Конечно, он не был абсолютно замкнутым, друзья у него водились. Даль, Ивашкевич, Зан, Браламберг. Доверительные отношения связывали Виткевича с Перовским и Симоничем. Он приятельствовал с Салтыковым. Однако мизантропия, как любое другое патологическое

свойство личности, не обязательно проявляется постоянно. Не менее опасно, когда ее приступы внезапно настигают несчастного, страдающего этим недугом, и вызывают сильнейшую депрессию.

Причем, мизантропия шагает «рука об руку» с меланхолией, а эту особенность натуры Виткевича, как помнится, подмечал Браламберг. «И он сдержал слово, так как застрелился именно из этого пистолета в минуту глубокой меланхолии. Его смерть произвела тогда сенсацию, и английские газеты много иронизировали по этому поводу»[605].

Сенявин указывал также на «полонизм» Виткевича, который, дескать, «доконал» его наряду с мизантропией. «Что касается Виткевича, то он лишил себя жизни вовсе не потому, что его имя появилось в газетах, а из мизантропии, из полонизма и вследствие давно принятого им решения»[606].

Нет оснований ставить под сомнение то, что Виткевич оставался поляком и любил свою родину, которой считал и Литву, и Польшу. В представлении борцов за возрождение Речи Посполитой, считавших Литву «польской», эти понятия обычно не разделялись, и восстания против царского режима традиционно охватывали польские и литовские земли. Но не будем отвлекаться.

Нам неизвестно, в какой степени Ян, при всей своей «польскости», сохранял преданность идеалам национального освобождения, из-за которых отправился по этапу в 1824 году. В сердце, наверное, сохранял, но в то же время ощущал себя русским офицером, выполнявшим поручавшиеся ему задания не за страх, а за совесть. Делал это не по принуждению, не только по причине отдававшихся приказов, а с огромным энтузиазмом и рвением, наслаждаясь риском и теми опасностями, с которыми были связаны его степные рейды или миссия в Афганистане. «Полонизм» если и присутствовал в его мыслях, то не в качестве определяющего компонента, и не надо думать, что молодой человек сильно переживал по этому поводу. Еще в Оренбурге он сделал свой выбор, и если в какие-то моменты сомневался в его правильности, то свидетельств об этом не сохранилось.

Упоминая «полонизм» как причину самоубийства, Сенявин намекал на то, что Виткевич сокрушался в связи с тем, что служил «государству-поработителю», предал забвению интересы любимой Отчизны и в какой-то момент не вынес внутренних мук. Спустя 66 лет эту идею развил Полфёров в рассказе, претендовавшем на документальную точность, но наполненном откровенным вымыслом. Будто бы вечером восьмого мая в гостиницу к Виткевичу явился его старый друг, некто Тышкевич и принялся укорять за «предательство», что и заставило Яна покончить с собой.

«Вошел пожилой господин с великосветскими манерами, держа в левой руке цилиндр и перчатку.

– Пан Виткевич? – тихо спросил вошедший. Виткевич несколько секунд присматривался к гостю, а потом радостно приветствовал:

– Пан Тышкевич?… Как я рад, как счастлив видеть!

Встретились два друга, два единомышленника, пострадавшие за одну идею и одновременно помилованные. Полилась дружеская беседа. Приятели делились впечатлениями, ворошили прежнюю жизнь.

Виткевич начал рассказывать про свои странствования, про ту “великую услугу”, которую он оказал России, и не мог не поделиться мечтами о будущей карьере.

По мере того, как он развивал нить своих скитаний, приводя эпизоды с переодеваниями, бритьем головы, лицо собеседника делалось все мрачнее и мрачнее. Наконец он не выдержал, вскочил со стула и крикнул:

– Стыдись, пан Виткевич… Ты говоришь про свое поручение, как про какой-то святой подвиг… И это ты, который не задумался принести в жертву свою жизнь, богатство и почет во имя идеи освобождения дорогой родины от рабства… И вдруг сам же способствуешь порабощению самостоятельных государств. Ты, презиравший предателей, сам стал шпионом и предателем…

Проговорив это сдавленным голосом, Тышкевич почти выбежал из номера.

Виткевич минуту остался неподвижным, а потом схватился руками за голову и зарыдал. Иногда из груди у него вырывался стон, и, точно от боли, он качал головой и скрежетал зубами.

– Предатель… Да, верно предатель… – шептал он.

– Так да будет же все проклято!

Виткевич схватил со стола планы, чертежи, записки и стал бросать в потухающий камин. Скоро комната осветилась красноватым пламенем. Огонь жадно пожирал бумагу… Вот брошен план Хивы. Огонь стал перебегать по краям александрийского листа, потом охватил его со всех сторон, и через мгновение от важного документа осталась обуглившаяся масса, которая с легким треском свернулась и рассыпалась.

Виткевич вздрогнул, провел рукой по влажному лбу, подошел к комоду и вынул из его ящика пистолет.

– Прощай, надежды и мечты… – прошептал он, садясь в кресло против камина.

Через минуту в номере раздался выстрел, гулко прокатившийся по коридору гостиницы»[607].

Прежде уже отмечалось, сколь небрежно Полфёров относился к историческим фактам, что априори заставляет скептически отнестись к его рассказу в целом. Ссылка на «Записки П. И. Сунгурова» мало что меняет, поскольку Сунгуров знал Виткевича только по Оренбургской линии, и в мае 1839 года в Петербурге его не было.

Все как-то наспех, небрежно, неряшливо написано. Пишет о «переодеваниях» и «бритье головы», не объясняя, о чем, собственно, идет речь. Наверное, имелась в виду маскировка. Но это, конечно, мелочь. Главное, что «пан Тышкевич» – фигура вымышленная, среди польских друзей Виткевича таковой не обнаружено. Полфёров даже не потрудился «облечь в плоть» эту фигуру, придать ей хоть какую-то, пусть, не документальную, так художественную достоверность. Трудно поверить и в то, что эта неожиданная и, в общем-то, мимолетная встреча произвела на Виткевича столь сильное впечатление, что он принялся жечь свои бумаги, а потом схватился за пистолет. Непонятно и то, почему среди сожженных бумаг должен был находиться «план Хивы». Виткевич там не был, не собирался туда и никакого отношения к подготовке зимнего похода в Хиву Перовского не имел.

Если подытожить, то мы увидим, что имеется достаточно свидетельств, говорящих как в пользу версии самоубийства, так и против нее.

В министерстве иностранных дел Виткевича по достоинству ценили как эксперта по ситуации в Иране, Афганистане и Средней Азии, пользовавшегося доверием восточных правителей. Никто его не унижал, не обижал, ни Сенявин, ни Нессельроде. Он наносил светские визиты, общался с друзьями, наслаждался жизнью. И в то же время регулярно намекал, что от этой жизни устал и не прочь с ней расстаться. Меланхолия? Мизантропия? Депрессия? Оскорбленное честолюбие? Неясностей хватает и впору предположить, что самоубийство в действительности явилось замаскированным убийством.

Один из веских доводов – характер предсмертного письма, оригинал которого таинственным образом исчез. Цитируется копия, направленная Азиатским департаментом после смерти Виткевича его родственникам. Бернштейн уверял, что этот документ показал ему Станислав, племянник Яна, отметивший, что никто в семье в самоубийство его дяди не верил. В своих воспоминаниях племянница Мария подчеркивала, что Ян родным никогда по-русски не писал, только по-польски. А предсмертное письмо было написано по-русски. Тут, правда, можно пофантазировать, допустить, что самоубийца написал его по-польски, а потом его перевели на русский и сняли копию. Однако в мидовском делопроизводство определенный порядок твердо соблюдался, и в таком случае на копии указали бы «копия с перевода».

А вот мнение племянницы Эльвиры: «В нашей семье… его окружает какая-то легенда… В году 1837 (1839) его друзья, среди них и Томаш Зан, находят его мертвого с раной от стилета, а рядом письмо по-русски, адресованное семье, что он сам кончает с собой. Письмо было поддельное. Дядя никогда не писал родным по-русски. Его верный слуга, родом из Пошавше, исчез бесследно, наверняка его тоже убили как свидетеля преступления»[608].

Неточности бросаются в глаза. Виткевича не закололи, умер он от огнестрельной раны. Личность слуги становится все более таинственной, всякий раз он предстает в ином образе. Уже не киргиз? Не Дмитрий? Не Турган-бай? Если родом из Пошавше, значит, литовец или поляк? Смущает сообщение об «исчезновении». Если слуге «пробили череп», то куда в таком состоянии он мог подеваться? Или не «пробивали», и исчез он после того, как пообщался со Штакельбергом?

Племянницы в год смерти Виткевича были еще детьми, ну, возможно, подростками, и какие-то детали из подслушанных разговоров взрослых могли запомнить не совсем верно. Но едва ли это относилось к неувязке с письмом, то была вещь слишком серьезная, несомненно, вызвавшая в семье бурю споров и эмоций. Эльвира вспоминала: «Из полиции потом доставили письмо – письмо было не дядино – в котором говорилось… что он кончает с жизнью, пакет со старым, потертым халатом и еще какие-то мелочи. Письмо было написано по-русски»[609].

Итак, сторонникам версии об убийстве есть на что сослаться. Доказательства не прямые, косвенные, но много ли надо авторам, падким на эффектные теории? Версия с убийством отлично укладывается в представление о Виткевиче как герое-одиночке, упорно выполнявшем свой долг вопреки наветам и интригам со стороны злобных врагов, непоследовательности и фактическому предательству своего же начальства.

Если убили, то кто убил? Чаще всего вина возлагается на англичан. Виткевич им крепко насолил, и они ему отомстили. Или расправились, чтобы похитить бумаги, которые могли навредить Великобритании. Заказали и подослали наемного убийцу.

М. А. Терентьев рассуждал следующим образом: «Трудно, однако, допустить, чтобы человек, бившийся столько лет, чтобы поправить свою карьеру, отказался от нее как раз накануне исполнения самых пылких мечтаний, на девятый день по приезде в Петербург. Многие подозревали в этом загадочном происшествии английскую руку… Кому более всех должны быть интересны бумаги Виткевича, как не англичанам? Кто наиболее был раздражен неудачей Бернса и сердит на Виткевича, как не англичане?»[610].

Во время встречи с Заном на Невском Виткевич обронил: «Если бы я попал в руки англичанам, на части бы меня разорвали»[611]. Что ж, это понятно, учитывая, что он чуть не сорвал их далеко идущие планы. Допустим, разорвали бы, но это еще не означало, что именно они организовали на него покушение.

Зачем им было ждать приезда Виткевича в Петербург? На это мы уже обращали внимание. Разве не проще было разделаться с ним в азиатской глуши, где-нибудь в Афганистане, свалив вину за убийство, скажем, на каких-нибудь разбойников? Вполне натурально могло получиться, меньше всяких домыслов и шума.

И что опасного для англичан могло быть в бумагах Виткевича? Доказательства, что они ни в грош не ставили российские интересы и хотели завоевать весь Афганистан? Так в Петербурге были прекрасно осведомлены на этот счет. Войну британцы затеяли, заняли Кандагар, вот-вот должны были занять Кабул. Ну, и опять-таки, отнять документы было бы гораздо проще до отъезда Виткевича в столицу, в Персии или Афганистане.

Чтобы избежать этих «подводных камней», Гус придумал свой, особенный вариант (писатель имеет право на вымысел!). В Петербурге Виткевич, дескать, случайно столкнулся с английским шпионом, который давно был у него на примете. И этот мерзавец, испугавшись разоблачения, подлейшим образом прикончил офицера. Подобное допущение ни на чем не основано, но для романа очень даже годится.

Трудно обойти вниманием еще более фантастические версии «убийства» Виткевича, возлагающие ответственность на царские власти. Здесь мы возвращаемся к концепции «валленродизма» и «полонизма», которые развивали брат, племянницы и внучатый племянник Яна. Режим покарал новоявленного Валленрода, такой делается вывод. В 1837 году Пушкина уморили, а в 1839-м – Виткевича. Ох, уж эти Николай I, Бенкендорф и их приспешники! Это они друзей на похороны Яна не допустили и через какое-то время ликвидировали его могилу. Зачем? На этот вопрос дается несколько ответов.

Первый, самый простой. Виткевич «слишком много знал», будучи свидетелем беспринципного поворота в российской внешней политике, обернувшегося предательством афганцев, доверившихся Петербургу. А свидетелей, как известно, в живых не оставляют. Юлиан Семенов со вкусом описывает, как Бенкендорф сжигает полицейский рапорт об обстоятельствах смерти Виткевича, приговаривая, что искать убийцу ни к чему. А в рапорте, между прочим, указывалось, что пистолет, зажатый в руке покойного, не был разряжен, пуля оставалась в стволе.

Второй. Виткевич никогда не забывал о борьбе за освобождение Польши и, отправляясь с миссией в Афганистан, старался вредить России. Хотел ослабить царский режим, намеренно обостряя российско-английские противоречия в Афганистане и Персии и пытаясь втянуть Россию в войну против Великобритании. За что и понес кару. Излишне говорить, что подобная точка зрения, прежде всего, распространена в Польше[612], но никаких подтверждающих ее фактов, как уже говорилось, не найдено.

С сожалением приходится признать, что тайне смерти Яна Виткевича, по всей видимости, суждено оставаться неразгаданной. Едва ли спустя почти два столетия после этого события обнаружатся проливающие на него свет новые документы или свидетельства очевидцев. Если же оперировать той информацией, которая в настоящее время доступна, то, пожалуй, больше оснований считать эту смерть результатом самоубийства. Причины коренились в неустойчивой психике молодого человека, душевной надломленности, о чем уже было сказано. Будь у Яна поддержка со стороны родных, семьи, все могло бы выйти по-другому. Но этого он был лишен. Не женился, не завел детей и, потеряв родительский дом, своего так и не обрел. Одиночество, неприкаянность стали стилем его жизни, и лучше всего он чувствовал себя в походе, в опасных вылазках, рейдах, подвергая себя смертельной опасности, когда не было ни времени, ни условий для рефлексии.

Но вот завершилась неудачей афганская миссия, Ян оказался в Петербурге и почувствовал себя не у дел. Если трезво взглянуть на сложившуюся ситуацию, то ничего в ней особо страшного для него не было. Но в том-то вся и штука, что трезво оценить ее Виткевич не мог. Он не был лишен общения, но это общение не избавляло от мучительных переживаний, сомнений в том, что жизнь имеет какой-то смысл. Спасением могло стать возвращение к «походному бытию», почему было не отправиться вместе с Перовским в военную экспедицию в Хиву? Ждать оставалось недолго, но даже для такого недолгого ожидания требовалось запастись терпением, которого Яну определенно не хватало. Возможно, случилось, что-то еще, возможно, какая-то досадная мелочь, на первый взгляд пустяк, который настолько ужасно подействовал на молодого и блестящего офицера, что заставил его «поставить точку пули в своем конце».

Эпилог

Виткевич мог только предполагать, что произойдет с Афганистаном после того, как Россия демонстративно «умыла руки». Наверное, он бы занял сторону афганцев, которые оказали англичанам мужественное сопротивление и, в конце концов, выстояли, хотя немало заплатили за свою победу.

«Английские войска покоряют весь Афганистан и где встречают сопротивление, разоряют города огнем и мечом, – писал М. Н. Муравьев. – …Афганистан был отдан на жертву англичанам. Но попытка поработить страну эту стоила дорого англичанам. Разорения, опустошения, ими там произведенные, если и навели временный страх на афганцев, то действия эти, конечно, не могли привязать их к правительству, которое, покровительствуя постоянно соседним врагам их, содействовало сим к отнятию от них целых провинций и, в довершение причиненного им чрез других вреда, начало без законного повода войну и уже само дозволяло войскам своим, не щадя никаких священных для природных жителей воспоминаний, разорять без нужды и пользы памятники, караван-сараи и базары, ежедневные сходбища азиатцев…Настоящая связь афганцев с англичанами основана, следовательно, на одном страхе, и трудно, даже невозможно, предположить, чтобы когда-либо между ними установилось дружеское отношение: во всяком случае, афганцы верными союзниками англичан никогда не будут»[613].

В июле-августе 1839 года войска Шуджи-уль-Мулька и английские полки разгромили основные силы Дост Мухаммед-хана и вошли в Кабул. Новый правитель щедро наградил всех, кто помогал ему взойти на престол: британских генералов, Клода Уэйда, Уильяма Макнотона и Александра Бернса. В ноябре 1840 года Дост Мухаммед-хан сдался на милость победителей. Его отправили в Лодхиану, а потом в Калькутту, где он вместе с родными проживал в статусе почетного пленника.

Но тем дело не кончилось. В отличие от своего предшественника Шуджа не был мудрым владыкой: обложил население непосильными налогами, издал жестокие и непопулярные законы. 2 ноября 1841 года в Кабуле вспыхнуло восстание, стоившее жизни Бернсу, а спустя месяц – и Макнотону. По всей стране развернулось освободительное движение, которое возглавил один из сыновей Дост Мухаммед-хана. Ожесточенные бои продолжались до конца 1842 года, пока все англичане не были изгнаны из страны и в Кабул не вернулся эмир, правивший до самой своей смерти в 1863 году.

Афганцы доказали свою способность отстаивать независимость родины, несмотря на все лишения и превосходство завоевателей в вооружении. Англичанам преподали суровый урок, который, правда, до конца ими не был усвоен. В 1878 году они начали Вторую войну в Афганистане, растянувшуюся на два года и приведшую к многочисленным жертвам с обеих сторон. В 1880 году британцам пришлось в очередной раз вывести свои войска из этой страны. Ее новый властитель формально согласился на ряд уступок, признав в том числе право Лондона контролировать внешние сношения Афганистана, но по сути эта страна осталась непокоренной.

На фоне грубого британского натиска к России и русским афганцы относились весьма благожелательно. На это не могли не обратить участники русского посольства во главе с генералом Николаем Столетовым, находившиеся в Афганистане в 1878–1879 годах. Сорок лет прошло после завершения миссии Виткевича, но старики о нем помнили. Сопровождавший Столетова в качестве врача Иван Лаврович Яворский рассказал о встрече и беседе с Абдул Самед-ханом, тем самым, который в период пребывания в Кабуле Виткевича занимал должность первого министра. Теперь он был министром двора при новом эмире.

«Сардар выразил, между прочим, мысль, что настоящее время ему напоминает конец 30-х годов, когда он же встречал русского посла Виткевича, который во все время пребывания в Кабуле, жил в его, сардара, доме. “Еще тогда, – говорил сардар, – было для нас ясно, что только в союзе с Россией можно достигнуть мирного развития государства. Уже тогда эмир Дост Мухаммед-хан в одной России видел оплот против всепоглощающего захвата англичан. Правда, Россия тогда не помогла нам, но, вероятно, действительно не было возможности помочь нам каким-бы то ни было способом. Впрочем, тогда мы и одни сумели справиться с нашими кровными врагами. Теперь же сын Дост Мухаммеда, эмир Шир Али-хан, приглашает вас к себе в Кабул, как дорогих гостей – вестников мира и добра. Да даст Аллах, чтоб наша дружба не имела никогда поводов к сожалению!”. Так говорил этот энергичный старик – и лицо его горело одушевлением, а огненные глаза показывали, что его слова были сказаны от чистого сердца и с полною верою. Он говорил еще в продолжение некоторого времени на ту же тему. Потом ему был показан портрет Дост Мухаммед-хана, приложенный к книге Бернса “Кабул”. Сардар отозвался о портрете с большой похвалой и сказал, что он очень похож на покойного эмира. Когда же ему сообщили, что книга эта написана известным Бернсом, политическим противником Виткевича, то он сказал, что хорошо помнит и Бернса, “этого очень тщеславного и самолюбивого человека”»[614].

Интерес в Кабуле к России в период Второй англо-афганской войны был понятен. Возродились надежды на то, что русские придут на выручку. Однако в Петербурге, как и прежде, не пожелали идти на конфронтацию с напористыми британцами, а в 1907 году, по условиям российско-британского соглашения Россия признала Афганистан сферой влияния Лондона и обязалась не поддерживать никаких официальных контактов с афганским эмиром. Большая игра, казалось, ушла в прошлое. Конец главы.

Однако вскоре началась новая эпоха, возобновившая соперничество великих держав в регионе. Советский Союз, в отличие от Российской империи, действовал решительнее, сделав ставку на независимый Афганистан как одного из своих союзников в борьбе с «британским империализмом». В 1920-1930-е годы Москва не останавливалась перед прямым военным вмешательством в афганские дела, что, заметим, не дало желаемого результата. Зато в 1950-1960-е годы ощутимые дивиденды принесла советская мирная экономическая и культурная экспансия в Афганистане. К тому времени англичане утратили свои региональные позиции, а США, новый лидер западного мира, только готовились вступить в Большую игру.

Ее новый раунд начался с конца 1970-х годов, когда Москва неосмотрительно сделала ставку на военную интервенцию в Афганистане. Это решение имело катастрофические последствия для советского и российского влияния в этой стране и регионе в целом, в конце XX – начале XXI века оно фактически свелось к нулю.

Сегодня России остается лишь наблюдать, впрочем, с некоторым удовлетворением, как тщетно пытаются утвердиться в Афганистане Соединенные Штаты. История наказывает за незнание ее уроков, а в данном случае они заключаются в том, что никому и никогда не удавалось поставить на колени народы Афганистана, заставить их жить по чужим правилам, даже если они носят очень привлекательный, прогрессивный и демократический характер. Для национального сознания афганцев принципиальное значение имеет тот факт, что этими правилами их осчастливили завоеватели, от которых они не желают принимать благодеяний.

В конце 1830-х годов Россия пыталась помочь афганцам отстаивать свою самостоятельность, дать отпор чужеземному вторжению. Потребность в такой помощи не исчезла до сих пор. Будет ли она когда-нибудь оказана? Для этого России, помимо военно-политического и экономического потенциала и осмысленной внешней политики, нужны хорошо подготовленные дипломаты-востоковеды, находчивые, отважные, дальновидные. Как Виткевич.

Примечания

1

То же, что Волково.

2

М. Гус. Дуэль в Кабуле. Ташкент. 1964. С. 325.

3

Из повести В. Сафонова «На горах – свобода» // https://knigism. net/view/16443.

4

Эта идиома означает: «погибнуть в бою, при исполнении своих обязанностей».

5

В настоящем исследовании используются термины «Центральная Азия» и «Средняя Азия». Автор исходит из того, что «Центральная Азия» – более широкое понятие, обозначающее регион, который включает в себя Среднюю Азию (территория современных Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Узбекистана и Туркменистана), Монголию, Северо-Западный Китай и Афганистан.

6

А. Ю. Рудницкий. Этот грозный Громбчевский. Большая игра на границах империи. СПб.: Алетейя, 2013.

7

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. М., 1978. С. 96.

8

Статистическое обозрение Персии, составленное подполковником И. Ф. Браламбергом в 1841 году. Записки Императорского

Русского географического общества. Книжка VII. СПб, 1853.

9

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 51.

10

См.: П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http: //www.vostlit.info/Texts/ms4/Vitkevich/pred.htm.

11

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http: //www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm

12

Г. П. Матвиевская, А. Г. Прокофьева, И. К. Зубова, В. Ю. Прокофьева. Жизнь и творчество В. И. Даля в Оренбурге. Гл. 4. Оренбургские друзья В. И. Даля: Иван Викторович Виткевич //http:// www.rae.ru/monographs/134-4445.

13

См. например: АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 98–99.

14

В. И. Даль. Бикей и Мауляна //Даль Владимир Иванович. Оренбургский край в художественных произведениях писателя. Оренбург, 2001. С. 213–289.

15

Записки Песляка // Исторический вестник. 1883. Т. XIII.

16

В Оренбурге К. А. Бух находился с 1833 по 1836 год. Затем отбыл в Петербург, где работал в Морском министерстве, департаментах Военного министерства и министерства имущества и финансов.

17

См.: К. А. Бух. Воспоминания. Отдел рукописей РГБ. Ф. 43, и. 2, ед 1, и. 5, ед. 1.

18

И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. М., 1967; Автобиография А. О. Дюгамеля // Русский архив, 1885, кн. 5.

19

Е. К. Мейендорф. Путешествие из Оренбурга в Бухару. М., 1975; Путешествие русского посольства по Афганистану и Бухарскому ханству в 1878–1879 гг. Из дневника члена посольства, д-ра И. Л. Яворского, действительного члена Императорского Русского географического общества. В 2-х т. СПб, 1882–1883; А. Д. Салтыков. Путешествие в Персию. М., 1849; В. С. Толстой. Сэр Джон Макнил. (Из служебных воспоминаний В. С. Толстого) // Русский архив 1874. Кн. 1.

20

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записка о русской политике в Средней Азии // Старина и новизна. 1898, кн. 2.

21

Я. Я. Полфёров. Предатель // Исторический вестник. № 5.1905.

22

Там же. С. 498.

23

W. Jewsiewicki. „Batyr”. О Janie Witkiewiczu 1808–1839. Warszawa 1983.

24

В отдельных случаях при цитировании архивных документов автор вносил коррективы в орфографию и пунктуацию в соответствии с правилами современного русского языка.

25

Лудхиана, Лудхияна – крупнейший город в индийском Пенджабе.

26

Correspondence relating to Persia and Afghanistan. L., 1839; The Annual Register of a view of the history and politics of the year 1839. L. 1840; The North American Review. Vol. LV. Boston, 1942 // Art. II. – 1. The Asiatic Journal and Monthly Register for British and Foreign India, China, and Australasia. Number for April, 1842. [Article, Review of Eastern News.]. 2. Parliamentary Papers. Vol. XXXVII.

27

Путешествие в Бухару лейтенанта Ост-Индской компанейской службы Александра Бернса. 4. 1–2. М., 1848; Л. Burnes. Cabool: a personal narrative of a journey to and residence in that city in the years of 1836, 1837 and 8. Philadelphia, 1843; Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. II–III. L., 1842; G. Rawlinson. A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson. London, New York and Bombay, 1898; Memoir of Sir John McNeill and his second wife Elizabeth Wilson by their granddaughter. L., 1910 // https://archive.org/stream/ memoirofrighthonoomacarich/memoirofrighthonoomacarich_djvu. txt; Mohan Lai. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I–II. L., 1846.

28

Н. А. Халфин. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М., i960.

29

М. А. Терентьев. История завоевания Средней Азии. Т. 1–2. СПб, 1906.

30

G. Morgan. Anglo-Russian Rivalry in Central Asia: 1810–1895. London & New York. 1981.

31

См. например: Janusz Federik. Szalony plan wyzwolenia Polski. Jan Prosper Witkiewicz a Afganistan // Alma mater. Maj 2008.

32

H. А. Халфин. Драма в номерах «Париж» // Новая и новейшая история. 1966, № ю; В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский // Уральский исторический вестник, 2012, № 2 (35).

33

П. Хопкирк. Большая игра против России. Азиатский синдром.

М., 2004.

34

М. Гус. Дуэль в Кабуле.

35

Ю. Семенов. Дипломатический агент. М., 1959.

36

В. Сафонов. На горах – свобода // https://knigism.net/view/16443.

37

В. Врубель. Три невезучие богини // Владимир Врубель. Официальный сайт. Литература. История. Новости. Немного поэзии // http: / / vrubel.de / index2_412.

38

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 11.

39

ГА РФ. Ф. 109,1829, оп. 53, д. 76, л. л. 4-406.

40

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 11.

41

M. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 6.

42

Там же. С. 17.

43

Филоматы – любители науки, филареты – любители добродетели (греч.). Члены общества «лучистых» верили в то, что просвещение будет распространяться подобно тому, как солнце распространяет свет и тепло своими лучами.

44

Сочинения А. Мицкевича. СПб, 1882. С. 206.

45

Имеется в виду конституция Польши з мая 1791 года.

46

Вильна 1823–1824. Перекрестки памяти. Иоахим Лелевель. Новосильцев в Вильне. Иван Лобойко. Мои воспоминания. Минск, 2008. С. 22.

47

Ю. Снежко. Рец. на книгу «Перекрестки памяти. Вильна 1823–1824» //http://www.literatura.fif.vu.lt/wp-content/uploads/2011/11/ Lit_50_2_116.pdf.

48

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 8.

49

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 19–20.

50

Ibid. S. 19.

51

Оригинальный польский текст:

I

Niech jedność między nami ściśle dochowana

Stanie się j uż grobowcem podłego tyrana.

II

Wolności ulubiona, drogi niebios darze,

Czemuż cię Bogu złożyć nie można w oh arze.

III

Dziś się skończy władza i to panowanie,

Dziś się wszystko odmieni, wolny rząd nastanie.

52

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 19. Перевод с польского автора настоящего исследования.

53

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 24.

54

Там же. С. 25.

55

Вильна 1823–1824. Перекрестки памяти. С. 4.

56

Там же.

57

В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский. С. 131.

58

В. А. Шкерин ошибается, указывая, что смертниками были Янчевский и Зеленович.

59

Записки Песляка. С. 577.

60

ГА РФ. Ф. 109,1829, оп. 53, д. 76, л. 10-1006.

61

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 29–30.

62

Janusz Federik. Szalony plan wyzwolenia Polski. S. 22.

63

Записки Песляка. С. 584.

64

Там же. С. 578.

65

Там же. С. 578.

66

Там же.

67

Там же. С. 579.

68

Там же. С. 580.

69

Я. Я. Полфёров. Предатель. С. 498.

70

К. А. Бух. Воспоминания, л. 12.

71

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 52, 56–57.

72

К. А. Бух. Воспоминания, л. 55.

73

Там же, л. 12.

74

ГА РФ, ф. 109,1829, оп. 53, д. 76.

75

Там же, л. 506.

76

Там же, л. 26.

77

На «киргизца», кстати, у Виткевича денег не хватило (слишком много забирал Яновский), но достигнув совершеннолетия, тот получил свободу на законном основании.

78

ГА РФ. Ф. 109,1829, оп. 53, д. 76, л. 2506.

79

Там же, л. юб.

80

Там же.

81

Там же, л. 6-6об.

82

Там же.

83

Там же, л. 4-406.

84

Там же, л. 18.

85

Там же.

86

Там же, л. 2-206, 8.

87

Там же, л. 15-1506.

88

Там же, л. 15.

89

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 66.

90

ГА РФ. Ф. 109,1829, оп. 53, д. 76, л. 18.

91

Там же, л. 27.

92

Там же, л. 2006.

93

Там же, л. 26.

94

Там же, л. 2006.

95

Там же, л. 2006-21.

96

Когда-нибудь из этого пистолета я пущу себе пулю в лоб (фр.)

97

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 100.

98

К. А. Бух. Воспоминания, л. 906.

99

Город в Оренбургской области.

100

Записки Песляка. С. 579.

101

В. Г. Воловников, Н. А. Халфин. Предисловие // П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http://www.vostlit. info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.

102

W'. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 120.

103

В России XIX века это понятие во многом было собирательным, обозначая языки всех тюркских народов, проживавших на ее территории или «по соседству».

104

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 39.

105

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 51–52.

106

К. А. Бух. Воспоминания, л. 13.

107

Так русские называли местных старейшин.

108

К. А. Бух. Указ, соч., л. 1206.

109

Записки Песляка. С. 583–584.

110

Густав Розе, немецкий минеролог и геолог, путешествовавший вместе с Гумбольдтом.

111

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 52.

112

Г. С. Сапаргалиев, В. А. Дьяков. Общественно-политическая деятельность ссыльных поляков в дореволюционном Казахстане. Алма-Аты. 1971. С. 39.

113

Записки Песляка. С. 584.

114

К. А. Бух. Воспоминания, л. 1206.

115

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 77.

116

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 105.

117

Записки Песляка. С. 584.

118

К. А. Бух. Воспоминания, л. 7.

119

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 52.

120

Записки генерал-майора Ивана Васильевича Чернова // http:// litlife. club/br/?b=304754&p=7.

121

Г. С. Сапаргалиев, В. А. Дьяков. Общественно-политическая деятельность ссыльных поляков в дореволюционном Казахстане. С. 42.

122

В. Сафонов. На горах – свобода // https://knigism.net/view/16443.

123

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 103.

124

Е. К. Мейендорф. Путешествие из Оренбурга в Бухару. С. 153.

125

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 37–38.

126

Janusz Fedirk. Szalony plan wyzwolenia Polski.

127

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 39.

128

См. об этом подробнее: В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский. С. 132.

129

Записки генерал-майора Ивана Васильевича Чернова // http:// litlife. club/br/?b=304754&p=7.

130

В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский. С. 128–130; Записки генерал-майора Ивана Васильевича Чернова // http://litlife. club/br/?b=304754&p=i2.; П. Л. Юдин. Граф В. А. Перовский в Оренбургском крае // http:// www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/M. Asien/XIX/1820-1840/ Perovskij_V_A/text4.htm; T. Шевченко. Щоденник // izbornyk.org. иа/ Shevchenko/ shevs о i.htm;

131

В. Г. Воловников, Н. А. Халфин. Предисловие // П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http://www.vostlit. info/Texts / rus4 / Vitkevich / pred.htm.

132

Там же.

133

Из стихотворения Николая Вентцеля.

134

АВПРИ. СПб, Главный архив I-9,1834–1847, оп. 8, д. 7, л. 21 об.

135

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записки о русской политике в Средней Азии. С. 277.

136

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 19–20.

137

П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http:// www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.

138

Путешествие в Бухару лейтенанта Ост-индской компанейской службы Александра Бернса. Ч. 2. С. 279; см. также С. 351.

139

Записки генерал-майора Ивана Васильевича Чернова //http: // litlife. club/br/?b=304754&p=i2.

140

W Jewsiewicki. „Batyr”. S. 108.

141

То есть неверный.

142

В. И. Даль. Бикей и Мауляна. С. 159–160.

143

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 124.

К. А. Бух. Воспоминания, л. 906.

144

W Jewsiewicki. „Batyr”. S. 108.

145

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 138.

146

Ibid.

147

Ibid. S. 136.

148

Ibid. S. 147.

149

Ibid. S. 97–98.

150

Ibid. S. 144.

151

В. Сафонов. На горах – свобода // https://knigism.net/view/16443.

152

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 144.

153

Ibid. S. 144–145.

154

Ibid. S. 137.

155

Ibid. S. 137. Перевод с польского автора этой книги.

156

ГА РФ. Ф. 109.1 эксп., 1833, оп. 8, д. 379.

157

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 120.

158

Ibid.

159

Письма из Оренбурга. Русский архив. 1902. Т. 8. С. 657.

160

Там же.

161

Там же.

162

В. А. Дьяков. Оренбургский заговор 1833 года. М., 1977.

163

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 123.

164

В. А. Дьяков. Оренбургский заговор 1833 года. С. 124.

165

W. Jewsiewicki. Ibid. S. 123.

166

Ibid. S. 129–130.

167

См. подробнее: В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский. С. 133.

168

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 52.

169

Местность на территории современных Казахстана и Киргизстана.

170

Записки Песляка. С. 585.

171

Там же.

172

В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский. С. 132.

173

П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http:// www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.

174

Сырдарья.

175

П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http:// www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.

176

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 153.

177

П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http:// www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.

178

Там же.

179

Там же.

180

Путешествие в Бухару лейтенанта Ост-индской компанейской службы Александра Бернса. Ч. 2. С. 390.

181

П. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http:// www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.

182

В. Г. Воловников, Н. А. Халфин. Предисловие // П. Демезон,

И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http://www.vostlit.

info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.).

183

E. К. Мейендорф. Путешествие из Оренбурга в Бухару. С. 154.

184

П. И. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве //

http: //www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm).

185

М. А. Терентьев. История завоевания Средней Азии. Ч. i. С. 109.

186

П. И. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http: / / www.vostlit.info/Т exts / rus4/Vitkevich / pred.htm.).

187

Путешествие в Бухару лейтенанта Ост-индской компанейской службы Александра Бернса. Ч. 2. С. 388.

188

Там же. С. 381.

189

П. И. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http: //www.vostlit.info/Т exts/rus4/Vitkevich/pred.htm.).

190

Там же.

191

Там же.

192

Мултан, город на территории современного Пакистана.

193

П. И. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http://www.vostlit.info/Texts/ms4/Vitkevich/pred.htm.).

194

Там же.

195

Там же.

196

См.: А. А. Колесников, Г. С. Харатишвили. Россия и Афганистан. Миссии. Экспедиции. Путешествия. СПб, 2011.

197

См. об этом также: А. И. Полищук. Русские путешественники в Афганистане /XIX век/. Душанбе, 1988.

198

The North American Review. P. 49.

199

Историческая область к северо-востоку от Ирана, примерно соответствующая нынешней Средней Азии.

200

К. Ф. Нейман. Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах. М., 1848. С. 8.

201

Там же. С. 11–12.

202

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записки о русской политике в Средней Азии. С. 292.

203

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 9-906.

204

П. И. Демезон, И. Виткевич. Записки о бухарском ханстве // http://www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/pred.htm.).

205

Там же.

206

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записки о русской политике в Средней Азии. С. 288.

207

Там же.

208

К. Ф. Нейман. Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах, с. 13–14-

209

Путешествие в Бухару лейтенанта Ост-Индской компанейской службы Александра Бернса. Ч. 2. С. 242–243.

210

Там же. С. 242.

211

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 2, 6.

212

Там же, л. 7.

213

Там же.

214

Там же, л. 706.

215

Там же, л. боб.

216

Там же, л. 706.

217

Там же, л. 7.

218

Там же.

219

Прочная хлопчатобумажная ткань.

220

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 6.

221

Там же, л. 29 об.

222

Там же.

223

Там же, л. 706

224

Там же, л. 6.

225

Там же, л. 8об.

226

Там же, л. 2.

227

Там же, л. 14–15.

228

Там же, л. 15.

229

Там же, л. 20.

230

Там же, л. 706, 8.

231

Россия под надзором. Отчеты III Отделения 1827–1869. М.,

2006. С. 37.

232

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 2206.

233

Там же, л. 25.

234

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 272.

235

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 28.

236

Там же, л. 20, 29-2906.

237

Там же, л. 31.

238

Там же, л. 1506,16.

239

Там же, л. 36.

240

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» //

http://www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

241

Там же.

242

Там же.

243

Там же.

244

Там же.

245

АВПРИ. Ф. 94 «Миссия в Персии», оп. 528/1, д. 131, л. 202.

246

Там же, л. 201.

247

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http://www.vostlit.info/Texts/ms4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

248

Там же.

249

Современное написание – Трабзон.

250

АВПРИ. СПб Главный Архив I-g, 1857, оп. 8,1836–1837, д. 7, л. 42.

251

Из дневника П. Г. Дивова. Русская старина. 1900. Т. 11» С. 490.

252

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 84.

253

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записки о русской политике в Средней Азии. С. 291.

254

Из дневника П. Г. Дивова. С. 485.

255

АВПРИ. СПб, Главный архив I-9, 1834–1847, оп. 8, д. 7, л. 1806, 20.

256

И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 34.

257

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 319-

258

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 90.

259

В. С. Толстой. Сэр Джон Макнил. (Из служебных воспоминаний В. С. Толстого) Русский архив, 1874, кн. i. С. 892.

260

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 58–59-

261

В. С. Толстой. Сэр Джон Макнил. С. 890.

262

J. McNeill. Progress and Present Position of Russia in the East. L.,

1836.

263

Martin J. Bayly. Taming the Imperial Imagination. Colonial Knowledge, International Relations and the Anglo-Afghan Encounter,

1808–1878. Cambridge, 2016. P. 153.

264

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 94.

265

Там же. С. 90.

266

Там же. С. 88.

267

Н. А. Халфин. Жизнь и труды Ивана Федоровича Браламберга. В кн.: И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 5–6.

268

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 94.

269

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kahul. Vol. I. P. 280.

270

The Annual Register… P. 322.

271

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 84.

272

То есть туркмен.

273

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 17.

274

Там же, л. 206.

275

И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 119.

276

АВПРИ. СПб, Главный архив I-9, 1834–1847, оп. 8, д. 7, л. 1806,

25-

277

Там же, л. 2106, 2306.

278

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записки о русской политике в Средней Азии. С. 286.

279

Correspondence relating to Persia and Afghanistan. P. 33; Хазарейцы – один из народов, населяющих Афганистан.

280

Самый крупный приток Инда.

281

G. Rawlinson. A Memoir of Major-General Sir Henry Cresswicke Rawlinson. P. 71.

282

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л 38-3806.

283

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 83–84.

284

Н. А. Халфин. Вступительная статья // И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. М., Наука, 1967. С. 12.

285

Там же. С. 3.

286

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 16.

287

Там же, л. 3706.

288

Там же, л. 39.

289

Там же, л. 3806.

290

Там же, л. 3906.

291

Там же.

292

Там же, л. 46.

293

Там же, л. 46-4606.

294

Там же, л. 4606.

295

Там же, л. 47.

296

Там же.

297

Там же, л. 3906.

298

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 163.

299

Ibid. S. 163–164.

300

Ibid. S. 164.

301

Ibid. S. 165.

302

К. Бух. Воспоминания, л. 14.

303

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 225.

304

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http: //www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

305

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 49.

306

Там же, л. 45.

307

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http: //www.vostlit.info/Texts/ms4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

308

Там же.

309

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 62.

310

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http: //www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

311

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 17.

312

Акты Кавказской археографической комиссии”. Т. 8. Тифлис. 1881, с. 944–945 // https://www.runivers.ru/bookreader/ book9494/#page/9ó9/mode/iup.

313

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 108.

314

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 256.

315

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2. л. 14.

316

Там же, л. 73–74.

317

Там же, л. 134.

318

АВПРИ. Ф. 94 «Миссия в Персии», оп. 528/1, д. 131, л. 133–134.

319

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6, 1836, оп. 5, 1836, д. 2, л. 132-13206.

320

Там же, л. 69.

321

Там же, л. 148

322

Там же, л. 83.

323

Там же, л. 81.

324

Там же, л. 282.

325

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http: / /www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

326

Бала-Гисар (Бала-Хиссар) – крепость в столице Афганистана, где проживали представители придворной знати, размещали знатных гостей и официальные делегации.

327

Г-г – то есть, генерал-губернатор.

328

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 84.

329

Алексей Александрович Вельяминов (1785–1838) – генерал-лейтенант, ближайший сподвижник А. П. Ермолова.

330

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» //

http: //www.vostlit.info/Texts/ms4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

331

Там же.

332

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 97-9706.

333

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 51.

334

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» //

http: //www.vostlit.info/Texts/ms4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

335

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 107-10706.

336

W. Jewsiewicki. “Batyr”. S. 193.

337

Если будет на то воля Аллаха.

338

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http: //www.vostlit.info/Texts/rus4/VitlWich/briefe_dal.htm.

339

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 59.

340

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan, the Punjab & Kalat. Vol. III. P. 440–441.

341

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 64.

342

Там же.

343

Там же.

344

Чарльза Стоддарта в 1842 году казнили в Бухаре вместе с другим английским разведчиком Артуром Конолли.

345

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 59.

346

Сардар – правитель, командующий на Среднем Востоке, в Средней Азии.

347

АВПРИ. СПб, Главный архив I—9,1857, оп. 8, д. 33, л. 5.

348

АВПРИ. Ф. 94 «Миссия в Персии», оп. 528/1, д. 131, л. 1.

349

АВПРИ. СПб, Главный архив I-9,1857, оп. 8, д. 33, л. 119.

350

Там же, л. 102.

351

Город в Северной Персии в 15 км от берега Каспийского моря.

352

G. Rawlinson. A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson. P. 68.

353

The Annual Register… P. 325.

354

Восточное наречие турецкого языка.

355

G. Rawlinson. A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson. P. 68–69.

356

Верста – русская единица измерения расстояния, равная 1066,8 метра.

357

G. Rawlinson. A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson. P. 68–69.

358

Ibid.

359

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 58.

360

17. Хопкирк. Большая игра против России. Азиатский синдром. С. 215.

361

В русском переводе допустимо и такое написание фамилии британского посланника.

362

П. Хопкирк. Большая игра против России. Азиатский синдром. С. 215.

363

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 122.

364

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» //

http: //www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

365

В. И. Даль. Бикей и Мауляна. С. 213–289.

366

И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 120.

367

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 69–70.

368

И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 87.

369

АВПРИ. Ф. 94 «Миссия в Персии», оп. 528/1, д. 131, л. 506.

370

Там же.

371

Там же.

372

То есть к Мешхеду.

373

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http://www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

374

АВПРИ. Ф. 94 «Миссия в Персии», оп. 528/1, д. 131, л. 506.

375

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 6.

376

Ch. Masson. Narrative ofvarious journeys in Balochistan, Afghanistan

and the Panjah. Vol. III. P. 428.

377

The Annual Register… P. 329.

378

В. И. Даль. Рассказ вышедших из Хивы русских пленников об осаде, в 1837 и 1838 годах, персиянами крепости Герата // https:// rus-turk. livejournal.com/199570.html.

379

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 70.

380

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http://www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

381

И. О. Симонин. Воспоминания полномочного министра. Ук. соч. С. 124.

382

Фарсах (фарсанг, парсанг) – персидская мера длины, 5549 м.

383

АВПРИ. Ф. 94 «Миссия в Персии», оп. 528/1, д. 131, л. 5.

384

Теймури – народ, проживающий на северо-западе Ирана, на

границе с Афганистаном, относится к группе племен чараймаков.

385

АВПРИ. Ф. 94 «Миссия в Персии», оп. 528/1, д. 131, л. 5.

386

Провинция на юго-востоке Ирана.

387

Н. А. Халфин. Возмездие ожидает в Джагалаке. М., 1973.

С. 69–80.

388

Correspondence relating to Persia and Afghanistan. P. 79.

389

Ibid. P. 478–479.

390

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 202.

391

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 304–305-

392

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. ш.

393

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 461.

394

A. Burnes. Cabool: a personal narrative of a journey… P. 53.

395

Ch. Masson. Narrative ofvariousjourneys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 444.

396

Ibid.

397

Ibid. P. 95.

398

Ранджит Сингх скончался 27 июня 1839 г., когда Первая англоафганская война была уже в разгаре.

399

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 457.

400

Ibid.

401

Ibid. Р. 14.

402

Ibid. Р. 459.

403

A. Burnes. Cabool: a personal narrative of a journey… P. 94.

404

Mohan Lai. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P– 327.

405

Ibid. Р. 294–295.

406

Ibid. Р. 295.

407

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 439–440.

408

Посол (фарси).

409

The Annual Register… Р. 327.

410

П. Хопкирк. Большая игра против России. Азиатский синдром.

С. 204.

411

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 462.

412

Ibid. Vol. II. Р. 243.

413

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 327; Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. II. P. 243.

414

C/z. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 470.

415

Ibid. P. 463.

416

Ibid.

417

Ibid. Р. 464.

418

В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий

Перовский. С. 135.

419

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I.

P. 298.

420

ibid. Р. 300–301.

421

ibid. Р. 327.

422

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 328.

423

The Annual Register… Р. 326.

424

Ibid. Р. 326–327.

425

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 301–302.

426

Ibid. Р. 415–416.

427

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 269.

428

Ibid. P. 293.

429

Ibid. P. 326–327.

430

Ch. Masson. Narrative of various journeys in Balochistan, Afghanistan and the Panjab. Vol. III. P. 94.

431

Ibid. Р. X–XI.

432

The Annual Register… Р. 328; Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 324–325.

433

Mohan Lai. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P– 329.

434

К. Ф. Нейман. Афганистан и англичане в 1841 и 1842 годах. С. 32.

435

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 312.

436

Ibid. P. 307–308.

437

Ibid. P. 309.

438

Ibid. P. 378–379.

439

И. О. Симонин. Воспоминания полномочного министра. С. 135.

440

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kahul. Vol. I. P. 340.

441

Ibid. Р. 332–333-

442

АВПРИ. СПб, Главный архив. 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 9906.

443

Там же, л. 98.

444

Там же.

445

Там же.

446

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» //

http: //www.vostlit.info/Texts/rus4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

447

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 99.

448

Там же, л. 114.

449

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 224.

450

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 115.

451

Там же, л. иб.

452

Там же, л. 117.

453

Капитан – эквивалент чина поручика, которого у афганцев, англичан и персов не было.

454

АВПРИ. СПб, Главный архив I-9,1857, оп. 8, д. 33, л. 7–8.

455

Один из притоков Инда (афганское название).

456

АВПРИ. СПб, Главный архив I-9,1857, оп. 8, д. 33, л. 1–3.

457

И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 135.

458

Там же.

459

зоо тыс. (лакх = 100 тыс.).

460

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 8о.

461

Correspondence relating to Persia and Afghanistan. P. 192.

462

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I.

P. 320.

463

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 8о.

464

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 338, 350.

465

Верховой слуга.

466

Гиссары, гиссарцы – разбойничавшие горцы.

467

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 8o-8i.

468

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6, оп. 5,1836, д. 2, л. 122.

469

Там же, л. 12306.

470

Там же.

471

И. О. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 144.

472

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записка о русской политике в Средней Азии. С. 287.

473

И. Ф. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 144.

474

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 90.

475

И. Ф. Симонич. Воспоминания полномочного министра. С. 136.

476

Там же.

477

Correspondence relating to Persia and Afghanistan. P. 119–120; Mohan Lai. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 291–292.

478

Correspondence relating to Persia and Afghanistan. P. 148.

479

Ibid. P. 194.

480

The Annual Register… P. 330.

481

Ibid. Р. 331.

482

Ibid.

483

Correspondence relating to Persia and Afghanistan. P. 147.

484

The Annual Register… P. 333.

485

Ibid.

486

Полный текст соглашения приводится, в частности, в кн. Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I. P. 371–378.

487

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 84.

488

Там же.

489

Восточная мера веса – около 650 фунтов или 294,8 кг.

490

АВПРИ. СПб, Главный архив I-9,1857, оп. 8, д. 33, л. 6.

491

Mohan Lal. Life of Amir Dost Mohammed Khan of Kabul. Vol. I.

P– 339-

492

АВПРИ. СПб. Главный архив I-9,1838, оп. 8, д. 18, л. 42.

493

Город в Хорасане.

494

АВПРИ. СПб. Главный архив I-9,1838, оп. 8, д. 18, л. 42–43.

495

Там же, л. 44.

496

Там же.

497

Там же.

498

Там же.

499

Там же, л. 43.

500

Персидская денежная единица.

501

АВПРИ. СПб. Главный архив I – д, 1838, оп. 8, д. 18, л. 43-4306.

502

Там же, л. 4306.

503

Там же, л. 4406-45.

504

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 120.

505

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 250.

506

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 120.

507

Из бумаг М. Н. Муравьева. Записки о русской политике в Средней Азии. С. 280–281.

508

Там же. С. 280.

509

Город в Северной Индии, в горной местности. Излюбленное место для летнего отдыха британской знати и чиновников.

510

The North American Review. P. 63.

511

The Annual Register… P. 337.

512

Автобиография А. О. Дюгамеля. C. 95.

513

Там же. С. 97.

514

Там же. С. 98

515

Там же.

516

Там же.

517

Там же. С. 99.

518

Там же.

519

Там же.

520

Там же. С. 104.

521

Там же. С. 86.

522

Там же. С. юо.

523

Харка.

524

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 102.

525

The Annual Register… Р. 335

526

Ibid. Р. 336.

527

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 289.

528

The Annual Register… Р. 336–337.

529

Конечно, не «индейские», а индийские владения.

530

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записки о русской политике в Средней Азии. С. 281.

531

Там же. С. 280–281.

532

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 233.

533

Фараха.

534

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 96.

535

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. юб.

536

Там же. С. 110–111.

537

Там же. С. 105.

538

Там же. С. 112.

539

Отряд численностью шесть тысяч человек был дислоцирован в Кундузе.

540

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 293–294.

541

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 112.

542

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 286.

543

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 105.

544

Там же. С. 108.

545

Там же.

546

Там же. С. 108.

547

Там же. С. 109.

548

Харк.

549

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 109.

550

Там же. С. 109.

551

Там же. С. но.

552

Там же. С. но.

553

Там же.

554

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 286–287.

555

Там же. С. 287.

556

The Annual Register… Р. 337.

557

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 122.

558

Там же, л. 123.

559

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 839; Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 126.

560

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 250.

561

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 314–315.

562

«Я удовлетворю совершенно мою страсть к приключениям…» // http: //www.vostlit.info/Texts/ms4/Vitkevich/briefe_dal.htm.

563

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5,1836, д. 2, л. 127.

564

Н. А. Халфин. Драма в номерах «Париж». С. 218; В. А. Шкерин. Ян Виткевич и Оренбургский губернатор Василий Перовский. С. 136.

565

К. А. Бух. Воспоминания, л. 1306.

566

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 257.

567

Ibid. S. 250.

568

Ibid.

569

Ibid. S. 251.

570

Ibid. S. 250–252. В источнике, на который опирался Евсевицкий (Kronika Rodzinna. Warszawa, 1885, S. 143) допущена ошибка в дате смерти Виткевича.

571

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 240.

572

АВПРИ. СПб, Главный архив 1–6,1836, оп. 5, д. 2, л. 122.

573

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. юо.

574

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 260.

575

Ассигнациями.

576

Графа.

577

Н. А. Халфин. Драма в номерах «Париж». С. 218–219.

578

К. А. Бух. Воспоминания, л. 1306.

579

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 254.

580

АВПРИ. СПб, Главный архив IV-12, 1839, оп. 131, д. 12 (с пометой «отсутствует по описи).

581

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 254.

582

Ibid.

583

G. Rawlinson. A Memoir of Major-General Sir Henry Creswicke Rawlinson. P. 68.

584

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 264.

585

Ibid.

586

Ibid. S. 256.

587

М. Гус. Дуэль в Кабуле. С. 325.

588

АВПРИ. IV-27, оп. 172,1840 г., д. 24, л. 7-12.

589

Там же.

590

Там же, л. 12.

591

Там же, л. 1-юб.

592

Архалук – кавказский кафтан со стоячим воротником.

593

АВПРИ. IV-27, оп. 172,1840 г., д. 24, л. 12.

594

Там же, л. 42.

595

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 273.

596

Ibid.

597

Ibid. S. 273–274.

598

Ibid. S. 276.

599

Ibid.

600

См. например: Т. Micinsky. Nietota. Księga tajemna Tatr. Warszawa, 1910.

601

Главный персонаж чрезвычайно популярного в Польше в 1960-1970-е годы сериала «Ставка больше, чем жизнь».

602

Из записок сенатора К. Н. Лебедева // Русский архив. 1910, выпуск 7. С. 396.

603

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. 240.

604

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 112.

605

И. Ф. Браламберг. Воспоминания. С. юо.

606

Автобиография А. О. Дюгамеля. С. 112.

607

Я. Я. Полфёров. Предатель. С. 502.

608

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 256.

609

Ibid. S. 273.

610

М. А. Терентьев. История завоевания Средней Азии. Т. I. С. но.

611

W. Jewsiewicki. „Batyr”. S. 250.

612

См. Например: Н. Mościcki. Polacy w Afghanistanie. Kurier Warszawski, 1928. Nr. 118. S. 10; W. Massalski. Pierwszy Polak w Afghanistanie. Warszawa, 1928. S. 7–9.

613

Из бумаг графа М. Н. Муравьева. Записка о русской политике в Средней Азии. С. 281, 292–293.

614

Путешествие русского посольства по Афганистану и Бухарскому ханству в 1878 и 1879 гг. Из дневников члена посольства доктора И. Л. Яворского. Т. I. СПб, 1888. С. 305.

Content

Артем Рудницкий
Виткевич. Бунтарь. Солдат империи

Историографическая увертюра

Крожский инцидент

Милосердие подполковника Яновского

Степной волк

Возможны варианты

«Полоса пограничная идет»

Поляк, татарин, москаль

Польский заговор

Бухара

Афганец

Перовский принимает решение

В Петербург

Политические подробности

«Для чего я здесь?»

Петербург – Тегеран

Тегеран – Герат

Переговоры с сардарами

Растормошитель Афганистана

Снова в путь

Тегеранские беседы

«Не будет ли лучше поставить точку пули в своем конце…»

Эпилог

Примечания