Элла Матонина

Бунин, Дзержинский и Я

Старые предания, обрастая мифами, становятся еще реальнее

Часть первая

Этот русский зимний полдень[1]

I

Глава 1

На улице – легкая метель, совсем не обычная для Парижа.

Все, кто звонил в дверь, а потом появлялся в прихожей, несмотря на возраст, были молодо оживлены, смеялись, отряхивая шляпы, шарфы, и восклицали изумленно и весело: «La neige» («Снег!»). Гостиная ярко освещена, но углы тонули в полумраке. Гостей встречала хозяйка, о таких женщинах принято говорить «роскошная». Красивое лицо с серыми глазами, копна светлых волос. Но взгляды гостей сразу же обращались к шумной компании в правом углу гостиной. В центре сидел, вставал, жестикулировал, вскакивал крепкий, коренастый хозяин дома – толстяк в оригинальной курточке с бантом. Ступал он грузно и косолапо, иногда останавливался на полуслове, пытаясь разглядеть среди гостей, заполнивших гостиную, жену. Она же, чувствуя его взгляд, отвлекалась от гостей и отвечала ему легкой поощряющей улыбкой.

– Как хорошо, что вы покинули Аргентину, Александр Акимович, – шумели вокруг. – Чтобы пересечь океан, сколько нужно сил!

– Переход был тяжелым: июль, жара… Качка меня доконала, не вылезал из постели, есть не мог… Да еще и волновался: нужно ли там русское искусство, нужен ли я? Но у аргентинцев, как и у испанцев, какое-то особое чутье к русскому языку. Какое-то чудо, ни черта ведь не знают о нашем духе, традициях, быте, верованиях… И вдруг старая Испания с ее Дон Кихотом мечтательному славянству подает руку!

– Писали, что муниципалитет Барселоны вам выразил благодарность!

– Это за благотворительный спектакль, – подтвердил Санин, снова отыскивая взглядом женщину с копной пепельных волос.

– Замечательно, что вы показали русскую жизнь! Даже в тех странах, в которых раньше никакого представления о ней не имели.

– Париж, пожалуй, избалован нами, – отвечал Санин. – Какие были дягилевские сезоны! Вот «Садко», например: я поставил не оперу, а оперу-балет. Певцы за кулисами, а сцена отдана балету. Но дело, в общем-то, не в воспоминаниях, а в Брониславе Нижинской. Гениальный балетмейстер, скажу я вам, вполне достойна своего великого брата. А самое главное, у нее просто неимоверная тяга к русской теме – ее «Царевна-лебедь», «Снегурочка», «Картинки с выставки», «Древняя Русь», не говоря уж об оригинальной версии «Петрушки», – действительно прославили русское искусство за границей. На родине, надеюсь, когда-нибудь оценят ее как хореографа и балерину. Конечно же, уговорив госпожу Нижинскую поработать вместе, я, сами понимаете, обязан был наступить на горло собственной песне. И нисколько не жалею об этом – ее хореографию в «Садко» вполне можно поставить в один ряд с ее оригинальными балетными постановками. Сегодня Бронислава Фоминична собиралась тоже прийти, но в последний момент появилась возможность навестить больного брата и она не захотела ее терять.

– И все же правильно говорят, Александр Акимович, вы не режиссер, вы дьявол! Да, да, так все французы говорят. Чертовский темперамент, у Рейнгарда такого нет. Бешеный темперамент! Да еще методичность и дисциплина, как у немца. И это у русского человека. Французы, итальянцы поют в один голос: нам бы такого. Александр Бенуа прав – Божьей милостью вы награждены.

Санин окинул гостей лучистым взглядом и остановил хор восторженных голосов:

– Мы пойдем сейчас за стол, но, чтобы не испортить вам гастрономическое верхнее «ля», речь я произнесу здесь:

– Ставлю и ставил, друзья мои, оперы. И все новые и новые размышления одолевают меня. Что-то мне кажется, что постоянные искания от постоянной неудовлетворенности собой – это чисто русское явление. Нельзя народу стоять, вязнуть, топтаться на месте. Для души народной нужны выходы, новые касания, нужны ширь и смелость исканий, общность со всем человечеством. Но вместе с тем истинная русская душа была и остается навеки сама с собой. Верной себе, своей правде, своей истории, своим укладу, быту, семье, религии, своей культуре. Живу я на чужбине, тоскую, работаю, творю, безгранично жалею и люблю родину нашу, горжусь ею. Вот так, друзья. Пойдем выпьем за наши успехи для России.

Все двинулись в распахнутые двери, откуда виднелся покрытый накрахмаленной скатертью стол с одноцветьем блюд. Это была особенность дома Саниных – накрывать торжественный стол под знаком того или иного цвета. Препровождая гостей, Санин отыскал глазами сероглазую женщину, волнуясь, что упустил ее на секунду из поля зрения. И вдруг длинный, вызывающе громкий звонок колокольчика раздался в прихожей.

– Полин, посмотрите, пожалуйста, кто там так запоздал.

Девушка вышла и долго не появлялась. Сероглазая женщина в необъяснимой тревоге направилась в прихожую. Но там никого не было, только Полин, стоя у зеркала, воровато и смешно примеряла чужую шляпку.

– Кто был?

– Не знаю, мадам. Спросили какую-то Лику Мизинову, если я верно произношу. Я сказала, что не знаю такой.

Санин, оставивший рассаживающихся гостей, вполголоса произнес с порога:

– Но это ведь тебя, Лидуся. Кто-то из той жизни…

Глава 2

Гости разошлись довольно рано – то ли неожиданная зима напугала, то ли непривычной оказалась какая-то грустная задумчивость, не свойственная на людях хозяйке дома. Санин, проводивший последнюю пару на улицу и вернувшийся с мороза в теплую прихожую, слышал, как жена в зале расспрашивала Полин о незнакомце: как выглядел, сколько лет. Та ответила, что особенно не присматривалась. Обе не слышали, как Санин вошел и разделся, стряхнув со шляпы сухой снег.

Их парижская квартира количеством и расположением комнат немного напоминала последнюю московскую, на углу Арбата и Староконюшенного переулка, на четвертом этаже шестиэтажного дома, построенного в 1909 году. Их дом в Париже был лишь на четыре года старше. Открыв зеленую массивную дверь с позолоченными ручками, попадаешь в небольшой вестибюль, из которого наверх ведет нарядная деревянная лестница, покрытая тяжелым красным ковром. Здесь и без буржуек в любую погоду тепло и уютно – Париж недостатка в угле не испытывал.

Квартира эта была похожа на московскую еще и тем, что до театра – там до Малого, а тут до «Opera Russe a Paris» на Елисейских полях – рукой подать. Пешком можно добраться за полчаса, максимум за сорок минут, не тратясь понапрасну там – на извозчика, а здесь – на такси. Санин в большинстве случаев так и делал, совмещая дорогу на работу с быстрой, почти спортивной ходьбой. Улица была тихая, но рядом, в трех минутах ходьбы, – оживленная торговля Пасси с фешенебельными магазинами и уютными кафе, в которых днем кормили довольно вкусными обедами. Лида и Катя, сестра мужа, любили пройтись по магазинам, а то и просто не спеша прогуляться.

Хороша квартира была еще и тем, что Санин мог ее содержать на контракты за постановку оперных спектаклей. Занявшись оперой, он в свое время как бы вытянул счастливый билет. Большинство русских, сбежавших в Париж от советской власти, бедствовали. Жили в комнатушках третьеразрядных гостиниц, зарабатывали чем могли – мелкой торговлей, уборкой квартир, стрижкой собак, уроками рисования, музыки, танца. Княгиня Юсупова заделалась модельершей и удивляла парижских модниц.

А он, русский оперный режиссер, уже уезжая из России, знал, что не пропадет за границей, еще научит этих иностранцев, как сделать оперу притягательной не только для снобов. У него есть свой секрет, свой подход к воплощению музыки на сцене. И он сработал! Он, Санин, востребован и здесь, в

Париже, и в других странах. И платят ему вполне приличные деньги. Сейчас его талант оценен в постановках русских опер, но, чем черт не шутит, будет возможность, и он с удовольствием возьмется и за Вагнера, и за Верди. А соответствующие предложения поступят, – он не сомневался, – не здесь, в Париже, так хоть с другого полушария. Он легок на подъем, его не страшит ни тряска в поезде, ни качка на корабле! Была бы только возможность поработать, показать себя. И какое счастье, что с ним Лидуша. Где бы он ни был без нее, он знает, что ее молитвами и заботой он жив и успешен. Да, Катя права, – эта женщина послана ему мамой, которая и на небесах не покидает его.

Хорошо все же, что есть Париж, где его знают и ценят, эта уютная квартира, которую ему посоветовал снять Александр Бенуа. Здесь можно отдохнуть, сосредоточиться в кругу близких людей. Все же постоянный гостиничный водоворот уже не для него – шестьдесят два года, от них никуда не денешься.

Александр Акимович подошел к зеркалу и не понравился себе. Нет, на мэтра не похож: нет блеска в глазах, тяжелое, хмурое, как у чернорабочего, лицо, сутуловатые плечи. Впрочем, увидело бы это зеркало его на репетиции, когда он весь поглощен одной идеей, готов ею заворожить и завораживает не только певцов и музыкантов, но и целую толпу статистов, многие из которых и сцену-то видят в первый раз. Что бы тогда сказало это чертово зеркало?

Он переоделся в халат, прошел в свой кабинет, – Лидуши здесь не было, зашла к Кате. Включил недавно приобретенный приемник, попытался настроить на московскую волну. Шум, треск, свист и тяжело пробивающийся голос русского диктора. После трудного дня и вечернего приема напрягаться уже не хотелось. Раскрыл на случайной странице книгу стихов, лежащую на столе, – видимо, Лидуша принесла из русского магазина.

Но один есть в мире запах,

И одна есть в мире нега:

Это русский зимний полдень,

Это русский запах снега.

Лишь его не может вспомнить

Сердце, помнящее много.

И уже толпятся тени

У последнего порога.

Это правда. Он взглянул на титульную страницу – Дон-Аминадо, Аминад Петрович Шполянский. Вот только, в отличие от поэта, Александр Акимович всегда и везде помнил запах русского зимнего полдня. Нахлынули детские воспоминания, читать дальше не хотелось. Как же хочется иногда домой!

И тут Александр Акимович вернулся к мысли, к загадке, которая, как он понял, так и не покидала его весь этот вечер. А в самом деле, кто был этот загадочный гость? Разве что досужий репортер какой-нибудь русской эмигрантской газетки в преддверии очередной годовщины со дня смерти Антона Павловича Чехова решился на очередную отчаянную и явно безуспешную попытку получить интервью у Лидуши? Но, придя в дом Саниных с такой целью, глупо ведь называть ее девичью фамилию? А коли уж позвонил, зачем потом растворился? Может быть, просто не рассчитывал некстати заявиться на прием?

Он был уверен – о чем бы ни говорила жена в этот субботний вечер с его сестрой Катей, загадка эта ей тоже не дает покоя. Опять всю ночь спать не будет, а утром станет привычно улыбаться, скрывая усталость и плохое настроение. Взьерошив в задумчивости по-прежнему густые волосы, Санин отправился к жене с твердым намерением отвлечь ее от раздумий на больную тему. Он прошел через зал, где Полин заканчивала уборку праздничного стола, постучался к Кате, но жены там уже не было. Увидев свет в ванной, постучался. Лида стояла перед зеркалом. Много раз ей советовали сделать стрижку, дескать, не девочка уже – слишком много времени уходило на уход за волосами и прическу, – ни в какую не соглашалась.

– Спасибо, милая, вечер сегодня удался благодаря тебе. Ты прекрасно пела сегодня, и многие позавидовали, что у меня такая красивая и талантливая жена!

– Была красивой. А ты не скромничай – вечер, как ему и положено, сложился благодаря тебе и твоей Нижинской, хотя она сегодня и не появилась. А что, кстати, с ее братом, давно ты ничего о нем не рассказывал?

– Если ты не устала, приглашаю тебя в малую гостиную. Похоже, ты замечательную книжку принесла. Вспомнил, Дон-Аминадо мне очень хвалил Шаляпин, по его мнению, это настоящий фонтан остроумия. Федор Иванович присутствовал даже на благотворительном вечере в пользу Дон-Аминадо. Фонтан остроумия, а стихи грустные пишет…

– А кто в эмиграции пишет веселые? Надеюсь, ты знаешь, что русским поэтам и писателям, в отличие, к счастью, от музыкантов и оперных режиссеров, – Лидуша сделала легкий поклон в сторону Санина, – здесь очень тяжело живется.

– Но я же не эмигрант. Я, можно сказать, нахожусь в международной творческой командировке с целью пропаганды русского искусства!

– Ладно, не эмигрант, – улыбнулась Лидия Стахиевна, – с удовольствием посижу с тобой, так как уверена: долго не усну, если пойду сейчас в постель. А вот Катюша выразила желание сегодня пораньше лечь и выспаться.

Глава 3

На этот вопрос, любит ли его Лидуша, Санин боялся отвечать даже себе. Но что понимает и ценит – никогда не сомневался. Однако, странное дело, в их разговорах на любую тему, о любом человеке его как-то тянуло так или иначе вывести беседу на себя, сравнить другого с собой, рассказать жене, как бы он сам поступил в тех или иных обстоятельствах. И происходило это неосознанно. Из этих сравнений следовало, что у него вышло бы во всяком случае не хуже, а коли жена вдумается, как он подспудно надеялся, то и лучше.

Вот сейчас о Брониславе Нижинской он рассказывал с таким упоением, будто говорил о себе. Да и в самом деле, несмотря на то, что он почти на двадцать лет старше, несмотря на то, что она была женщиной, ему казалось, что они очень схожи с Брониславой. И прежде всего стремлением к независимости, страстной увлеченностью русской темой, даже стилем поведения на репетициях. Уже в двадцать лет она была личностью: демонстративно ушла из Мариинки, где пользовалась успехом. Ушла в никуда. Только потому, что из театра по прихоти вдовствующей императрицы выгнали ее гениального брата!

Он, Санин, тоже однажды в молодости совершил неординарный и рискованный поступок: разорвал все связи с тем, что было дорого, дабы найти свой собственный путь.

– А ты бы видела ее на репетициях! – говорил он жене. – Характер – не дай Бог перечить ей! Не смей! А почему? Потому что знает, чего хочет. Приходит в брюках и длинной мужской рубашке, на руках – белые холщовые перчатки, чтобы не соприкасаться с потными телами исполнителей. Никакой косметики, никакой прически – волосы с прямым пробором, зачесаны за уши. Постоянно с папиросой во рту, глуховата и, как ни странно, говорит шепотом. То ли громкость не может рассчитать, то ли хочет, чтобы ей внимали. Если кто-то танцует спустя рукава, злится и становится совсем ведьмой. Ногтей, правда, как я, не грызет. Кстати, может, потому и ходит в перчатках?

– Сашуня, – сказала Лидия Стахиевна с мягкой улыбкой, – ты ведь обещал рассказать о Вацлаве, а не о ней и о себе!

Лидуша не была бы его Лидушей, если бы не отличала, что он говорил и что на самом деле хотел этим сказать. Но на этот раз он почему-то почувствовал легкое раздражение и довольно успешно попытался его скрыть.

– Понимаешь, он уступил настойчивости влюбленной в него богатой венгерки Ромолы де Пульски и, что кажется невероятным, в конце концов женился на ней!

– Что в этом плохого?

Он приготовился было сказать Лидуше, что брак повлиял на творческий потенциал Вацлава. Но осекся: Чехов, как утверждали, именно по этой причине долгое время избегал женитьбы. Аналогия в обстоятельствах, навеянных появлением русского незнакомца, как ему показалось, была бы слишком прозрачной и обидной. И ухватился за свое воспоминание:

– Кстати, судьба меня странным образом столкнула с Нижинским. Это было в Петербурге в период моей службы в Александринке. Помню, ставился балетный спектакль, не требующий расходов на декорации. Ставил его блестящий балетмейстер Михаил Фокин. Необычные костюмы, нарушение симметрии – одних артистов Фокин поднимал на возвышение – сооружал холмы, деревья, – других укладывал на траву, он избегал горизонтальных группировок. Интересным был танец фавнов. Танцоры не делали балетных па, а кувыркались, что противоречило классической школе, но соответствовало «звериному» танцу. И это был не трюк, а выражение характера. Помню, Фокин выделил одного мальчика и спросил, как его фамилия. Тот ответил: «Нижинский». Меня так увлекли работы Фокина и этот Нижинский, что я попросил балетмейстера сочинить для трагедии Алексея Толстого «Смерть Иоанна Грозного» танец скоморохов. Фокин обрадовался и предложил показать эти пляски под «древнерусский» оркестр из гудков, гуслей, сопелок, домр, балалаек. Но начальство императорского театра заявило, что со мной будет работать официальный балетмейстер. Я же уперся рогом и сказал, что хочу Фокина и Нижинского. Если нет, ухожу из театра. Написал в газету «Русь» – ты помнишь? – и объяснил причину ухода из императорского театра.

– Где твоя память, Саша? – расхохоталась Лидия Стахиевна. – Я тебе отправила это письмо и просила убрать из него описания мелочей. И восклицательные знаки. Их было по десять штук на каждой странице.

– Да? Возможно. Да только я ушел по вине управляющего петербургской конторой императорских театров, а Нижинский вскоре – по прихоти вдовствующей императрицы – ей балетный костюм танцора показался слишком вызывающим.

– Что с ним?

– Тяжело болен. Потерял рассудок. Танцевал последний раз в каком-то благотворительном спектакле в 1919 году, когда и мы с тобой были еще в России.

– Быть может, следует его навестить? Подумай.

Глава 4

Санин, оставшись один, злился на себя. Отчего это он все время старается так или иначе предстать перед женой в лучшем свете и всегда оказывается смешон? Отчего так происходит вот уже десятки лет? Может быть, оттого, что ему всегда хотелось доказать жене, как правильно она поступила, выйдя за него, низкорослого, не всегда опрятно одетого, с массой дурных привычек, которых Лидуша, дама светская, должна была стесняться? А может, этот комплекс неполноценности идет с его ранней юности, от его первых и постоянных неудач с девушками, о которых Лидуша, как ему представлялось, либо знала, либо догадывалась. А успеха у представительниц слабого пола он всегда жаждал, ему всегда казалось, что ни награды, ни деньги, а любовь женщины и ее готовность на все – высочайшая оценка, которой удостаивается мужчина в своей жизни. Но по линии чувств его с юности преследовали неудачи. Первая тайная его влюбленность в Любовь Сергеевну, сестру Станиславского, осталась без ответа – она вышла замуж за его друга Георгия Струве. Потом он пал на колени и просил руки Марии Павловны Чеховой, но и здесь получил отказ. А потом был театр, множество очаровательных актрис.

И, наконец, будто бы сбылось: на него, как говорят, положила глаз красавица Алла Назимова, студийка Немировича-Данченко, занятая в спектаклях студии МХТ как статистка. О ней рассказывали, что, живя в «меблирашках» у Никитских ворот, отрабатывала плату за жилье уборкой, что подрабатывала и телом, пока богатый любовник, горький пьяница, не снял для нее приличную квартиру. Но для двадцативосьмилетнего Санина ее прежней жизни не существовало: Алла одарила его любовью, удостоила признанием. Что после этого для него похвала самого Станиславского за постановку массовых сцен в «Смерти Иоанна Грозного»! Несмотря на отчаянные, письменные и устные, уговоры сестры Екатерины Акимовны, что эта чувственная и вульгарная девица недостойна его, дело шло к свадьбе. Но и тут все рухнуло, причем самым неожиданным и предательским образом. Алла, по совету Немировича, решила попробовать свои силы в провинции и, не предупредив Санина, уехала в Бобруйск, играть в местном театре. Санин вне себя от отчаяния послал ей вдогонку письмо, полное упреков, будто она бросила его из-за бедности, и призывов вернуться. Все тщетно. Назимова вернулась год спустя, не сыскав в Бобруйске ни успеха, ни денег, но побывав замужем. Оба сразу осознали, что навсегда потеряны друг для друга, чему была очень рада Екатерина. «Бог и мама там, на небе, избавили тебя от этого брака», – сказала сестра.

Он боготворил Лидию Стахиевну, свою Лидушу, умницу, образованную, талантливую – она раз и навсегда прервала роковую цепь его любовных неудач, все понимала и прощала его желание покрасоваться. Но сегодня Санин уловил другие, не совсем приятные для себя нотки. «Надо это индюшество прекращать», – подумал он, засыпая. Такого рода обещания он давал себе уже не раз.

Глава 5

Они возвращались домой поздним вечером. Весеннее небо светилось луной и звездами. Запахи остывающего жаркого дня – жасмина, сирени.

– Какой запах! Словно в Дегтярном переулке, чувствуешь? Знаешь, меня расстраивает Жюльен, Жюльен Ножен. Понимаю, молод, многого не видел. Но зачем эти гримасы, конвульсии, спекулятивные замашки современных фокусников в искусстве? Вспоминаю наши российские драматические школы. Тогда их расплодилось безмерно много, и велика была прыть желающих служить искусству. Просто эпидемия, эпидемическое движение какое-то…

– И я была застигнута этой эпидемией, как все потерявшие тогда нить жизни, отбившиеся от дела и мечтающие о сценических лаврах.

– Да, это была беда, имеющая общественный корень. Но ты-то при чем? С твоим музыкальным образованием, с твоим голосом, с твоей красотой, наконец? Ты, моя бесценная, при чем здесь? Да и кто сейчас мог бы мне помочь? Ты и только ты. Ну еще Мария Николаевна.

Лидия Стахиевна остановилась, внимательно посмотрела на мужа:

– Сашуня, Ермолова умерла. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно. А ты собралась опять в Вогезы меня отправить, лечить от депрессион нервюз? Неужто я выдержу без тебя, искусства, самой жизни еще раз? Я здоров, Лидуша, как бык! И вспомнил Марию Николаевну, потому что не принимаю ее смерти. Знаешь, с тех пор как мою мать схоронили, Мария Николаевна стала моей второй матерью. Я служу вечному ермоловскому искусству. Она вдохнула в меня чистый идеализм, проповедь добра, нравственности. Я ее вечный рыцарь! Лидуша, я самый молодой режиссер в мире, поверь мне. И знаешь, почему? Вот прошли годы, из юноши я стал мужем, теперь мне за шестьдесят. И я все еще молод, потому что во мне живы, юны и трепетны ермоловские идеалы. Я человек верующий и все думаю, что она умирала там, в Москве в самую тяжелую пору моей болезни. Как это странно. Об этой странности я даже дочери Ермоловой написал. Ты печальна, дружочек… Из памяти не идет этот незнакомец? Ах, Полин, Полин…

Лидия Стахиевна молчала.

В комнатах было не холодно, но сыровато. Лето еще не согрело парижские дома. После ужина Александр Акимович позвал жену посидеть в их любимой малой гостиной.

– Давай поговорим, – предложил он ей. – Все мы на людях…

«Малой гостиной» они называли комнату с камином, двумя удобными диванами, двумя круглыми столиками для чаепитий, большим секретером между окнами. На стенах только русские картины – Левитан, Коровин, Малявин.

– Пусть висит, – сказал тогда Александр Акимович, водружая подарок Малявина на стену. – Меня однажды назвали Малявиным сценических постановок. За то, что я, как этот художник, грубую, ничем не прикрытую черноземную силу и вольные движения показываю горящими красками.

Здесь бывали только они и, очень редко, сестра Санина Екатерина Акимовна. Санин пришел в гостиную раньше, долго возился у секретера, отпирая ящики. Падали папки, письма, газетные вырезки. Наконец появился на свет вишневый альбом с желтыми металлическими застежками.

Он проворчал что-то себе под нос, грузно устроился на диване, открыл альбом на первой странице, глянул и быстро закрыл. Стал ждать. Лидия Стахиевна пришла в мягком сером платье с перламутровой брошью на плече.

– Что это у тебя? – спросила негромко.

– Альбом с фотографиями.

– Ты взял его в большой гостиной со стола?

– Нет, я сам его составлял.

– И прятал?

– Прятал. Иногда смотрел в одиночку. Здесь все о тебе и немного о нас. То есть немного и обо мне.

С первой страницы на нее глянула фотография молодой барышни с высокой пышной прической.

– Что за странная была мода: пуговицы у меня на платье – каждая величиной с тарелку…

– Намек на то, что ты всегда любила поесть, Хаосенька. Как и я… Нет, не так. Ты – элегантно и со вкусом, я же не соображаю, что ем и сколько.

– Ты помнишь, какой это год? – спросил он неожиданно серьезно.

– Конец восьмидесятых, наверное. А может, и немного позже…

– А ты помнишь, что именно в этом году состоялось в Москве в доме Гинзбурга на Тверской открытие Общества литературы и искусства? И мы все там были. Совсем молодые-молодые…

– Все?

– Все. И ты, и я. И… Чехов. Мы не знали друг друга, но я тебя помню – красавица.

– А я думала, что ты запомнил только интеллигенцию, которая, как говорил Станиславский, «в тот вечер была налицо».

– Не смейся. Тогда налицо были Коровин, Левитан, оформлявшие зал. И великий Ленский, читавший рассказ Чехова «Предложение». Значит, и Чехов. А потом состоялся столетний юбилей Щепкина, и на нем была сама Ермолова и вся труппа Малого театра. А какие балы, маскарады в залах Благородного собрания! Станиславский – в костюме Дон Жуана, Лилина – Снегурочка. Вера Комиссаржевская – в хоре любителей цыганского пения. Были спектакли, выставки, художники показывали себя.

– Ты так все помнишь?

– Хаосенька, я же был десять лет бессменным секретарем этого общества. Станиславскому помогал. На сценических подмостках вместе появлялись. Я был его правой рукой. Иногда и двумя руками: и играл, и режиссировал.

Лидия Стахиевна отложила альбом, не тронув следующей страницы. Встала и несколько раз прошлась по гостиной, опустив голову.

– Ты фантазер, идеалист. Душу, дружбу и верность даришь самозабвенно. А тебя Станиславский – правую руку свою, на свадьбу не пригласил… Не его, элитарного, поля ты ягода! Да и расстался потом так легко с тобой, словно пушинку смахнул с рукава.

– Надеюсь, ты не хочешь меня обидеть, наступая на больную мозоль?

– Совсем нет, мой милый. Просто хочу сказать, что ты постоянно завышал свои ожидания, а потом мучился, когда они не оправдывались. А вот Чехов – как будто с малых лет знал – люди и жизнь разочаровывают. Чехов умел защищаться. Смотри, как он едет на собрание этого общества: облекается даже во фрачную пару, ждет, что будет бал. А говорит об этом небрежно. Какие цели и средства у этого общества – не знает. Что не избрали его членом, а пригласили гостем– его будто не трогает. Вносить 25 рублей членских за право скучать ему не хочется. Он заранее готов Суворину не только об интересном писать, но и о смешном. Но пишет не о смешном и не смешно, а как будто зло. У некоего немца, мол, была система, когда он кормил из одной тарелки кошку, мышь, кобчика и воробья. А у этого общества, на которое сам Чехов-то приехал, системы, мол, никакой: скучища смертная, все слоняются по комнатам, едят плохой ужин, обсчитаны лакеями. «Хорошо, должно быть, общество, если лучшая часть его так бедна вкусом, красивыми женщинами и инициативой», – смеется он. Он заметил то, что только женщина должна замечать: в передней – японское чучело, в углу – зонт в вазе, на перилах лестницы для украшения – ковер. Он обругал художников «священнодействующими обезьянами». А между прочим, Левитан, Коровин и Сологуб прекрасно все оформили!

Санин неожиданно повеселел, но все же не без подозрения посмотрел на жену:

– Ты все-таки сердишься. Наблюдательность, а в ней соль и перец – непременное условие характера Чехова. Он во всем и всегда такой. Да и поверь: красивых женщин он узрел. Ты никогда не могла помешать тому, чтобы на тебя не оборачивались и не засматривались. Просто Антон Павлович не сумел увидеть в состоявшемся зерно будущего Художественного театра, возможно, был не в духе. К тому же случился конфуз с чтением его рассказа. Кто-то робко сказал, что рассказ слабый, а тут появился он. А ведущий, не сообразив, ляпнул: «А вот и автор». А возможно, был обижен, что его избрали только гостем. Вот и написал об этом Суворину то ли с юмором, то ли всерьез. И просит Суворина записать его в литературное общество, обещая его посещать. Говорил, между прочим, и о драматическом обществе, и говорил серьезно. Считал, что оно должно быть коммерческим и помогать побольше зарабатывать своим членам. И председательствовать в нем должны не «иконы», а работники. Так что мог он все же обидеться, что не был избран в члены Общества литературы и искусства. Действительно, мне было девятнадцать лет, и я был избран, а он, известный, талантливый, «Степь» уже написал, старше меня, а его не избрали!

Даже сейчас, когда его уже нет и мы далеко от российских мест, мне плохо от этих мыслей.

Лидия Стахиевна посмотрела долго и нежно на мужа, поцеловала.

– Милый, добрый и смешной ты в своих благомысленных и бессмысленных мечтаниях.

– Мне хотелось отвлечь тебя от мыслей о незнакомце из той жизни. И вспомнить о ней вдвоем. Поискать бодрости, сил, одушевления в наших с тобой воспоминаниях, – сказал Санин. – А ты спать идешь…

– В следующий раз будет продолжение, согласен? Спрячь пока альбом.

Санин встал в позу, поднял бровь, глянул трагически:

– «Перенесу удар я этот, знаю, чего снести не может человек. Все побеждает время»…

– Действительно, все побеждает время, когда в сон клонит, – засмеялась Лидия Стахиевна.

Глава 6

Она открыла окно в своей комнате, зажгла лампу под абажуром золотистого цвета, подошла к зеркалу и замерла. Что хотел сказать или рассказать этот незнакомец из России? Конечно, он был из России. Он назвал имя «Лика», а оно незнакомо чужим городам. Когда-то в Париже, лет сорок назад, оно звучало и, как казалось ей, было окутано любовью и счастьем. Обманным или случайным, она и сейчас не могла это сказать. А в главном в той жизни никто, пожалуй, никогда не разберется. Она легла, заложив руки за голову, и увидела себя в тесноватой прихожей. Стены ее окрашены масляной краской, вместо столика для сумок и зонтов – широкий подоконник, слева – деревянная вешалка с множеством пальто. Она смотрела на нарядную лестницу с яркой дорожкой, прикрепленной к ступенькам начищенными медными прутьями, с перилами, обтянутыми красным Манчестером с бахромой.

«Как странно, меня звали царевной-лебедь – золотой, перламутровой, божественной, златокудрой, очаровательной, изумительной, хвалили брови, роскошные вьющиеся волосы, мою стать, а я видела себя в зеркале другой. Слишком крупные черты лица, рядом с подругой Машей Чеховой, миниатюрной, миловидной, я и вовсе казалась себе громоздкой. Да еще бабушка, Софья Михайловна, двоюродная сестра мамы, заинтересованно опекавшая меня, говорила: «Лидуша, не увлекайся сладким: худеть – одно мучение». Словно мне в девятнадцать лет так уж необходимо было худеть. Все удивлялись, что такая молоденькая, а уже преподает в гимназии Ржевской русский язык. Застенчивость всегда была для меня бедой. Я уставала от борьбы с собой, не могла понять природу этой застенчивости. Домашние обстоятельства? Одиночества я не чувствовала – родственников полна Москва, да и пол-Петербурга. Баловали, любили. Так что уход из семьи отца, красавца, любителя женщин Стахия Давыдовича, человека всегда свободного и вольного в своих поступках, вряд ли мог сказаться на моем характере. Правда, матери была свойственна нервность, экзальтация, без этого не бывает творческих художественных натур, а мама, Лидия Александровна, урожденная Юргенева, была талантливой пианисткой. Но всегда, сколько помню, она искала дешевое жилье и работу, была мною недовольна. Между нами часто вспыхивали ссоры, в них вмешивалась Софья Михайловна Иогансон, которая безумно любила обеих – и двоюродную сестру, и свою внучатую племянницу, для которой всегда была “бабушкой Соней”, бескорыстной, хлопотливой, заботливой. Бабушка была строгой и не всегда скрывала недовольство Лидушей. И не только с глазу на глаз, но и поверяла его дневнику.

Мне долго казалось, что эти вслух проговоренные строгости породили во мне комплекс неполноценности, рождали неуверенность в себе, неровное поведение, боязнь совершить что-то предосудительное, болезненную застенчивость. Обо мне говорили “умная, насмешливая, способная на вызов, оригинальная”, а бабушка все видела по-иному. И часто твердила: “Сердце-то у тебя доброе, но при твоей распущенности – и откуда ты ее только набралась – твое доброе сердце может принести тебе много горя. Все тебе не так, гадко, старо, ничем ты не дорожишь, ничего фамильного не бережешь! Да и с ленью тебе бороться надо, моя дорогая – все бы тебе читать романы, а не работать. Где-то тебя носит допоздна, ты не любишь свой дом, домашнюю жизнь?”»

Лида болезненно реагировала на эти упреки и, когда бабушка начинала свои проповеди, нарочно уходила из дома, чтобы их не слышать. Приходила к Чеховым и засиживалась допоздна. Иногда Чеховы за ней специально присылали, чтобы пойти вместе с Машей и с кем-то из ее братьев в театр или на концерт. После театра – ужин. Мать встречала ее со слезами на глазах, а бабушка все пыталась выпытать, что это за друзья у нее такие, что держат молодую девушку до двух-трех часов ночи.

Бабушка как-то быстро раскусила ее увлечение Антоном Павловичем, но никак не могла понять взятого им с ней тона. Как-то Лида принесла домой две книжки, подаренные молодым писателем, рассказы которого бабушке нравились. Она взяла книгу, с уважением раскрыла ее, прочитала дарственную надпись и огорчилась за Лидушу:

– Умный человек, много интересного, умного пишет. Но как ты себя с ним ведешь, что он ерничает, словно издевается над тобой? Что это значит, например, «Лидии Стахиевне Тер-Мизиновой от ошеломленного автора»? Чего он дразнит тебя армянской породой? Так ты ему скажи, между прочим, что среди твоих дальних предков сам Пушкин был! А это что за надпись такая, что он себе позволяет, в конце концов? «Лидии Стахиевне Тер-Мизиновой, живущей в доме Джанулова от автора Тер-Чехианца на память об именинном пироге, который он не ел!» Это очень несерьезно и обидно! Как ты этого сама не понимаешь!

Бабушка ворчала, но внимательно и долго рассматривала подаренные Чеховым книги, потом смягчалась. Быть может, чувствовала, что душа ее любимой Лидуши ищет пристанища доброжелательного, понимающего. Ищет самостоятельности.

Глава 7

В доме на Садовой-Кудринской со смешным названием «Комод» Чеховы устроились после смены двенадцати квартир с 1876 по 1879 год. «Лика, ах, Ликуся, хоть Корнеев – собака, домовладелец, заставил занимать деньги, не хватало их (дал Лейкин), но я счастлив, что ваша подруга Ма-па – моя сестрица и старики здесь обосновались. Жили ведь на Якиманке, в помещении над буфетчиком, который сдавал зал под поминки или свадьбы. В обед – поминки, ночью – свадьбы. Жениху такая музыка была приятна, мне же, немощному, мешала спать». Наедине Чехов говорил с ней серьезно, как-то особенно глядя в ее глаза. Он не считал ее растяпой, растерехой, лентяйкой. Он и все в доме-«комоде» восхищались ею. Чехову было 26 лет, и дом был полон тогда молодежи. Даша Мусина-Пушкина, Варя Эберле, Дуня Эфрос, музыканты, литераторы. Все пели, играли, читали стихи.

Михаил Чехов, студент-второкурсник, отжаривал попурри из разных опереток с таким ожесточением, на которое был способен студент сангвинического темперамента. А она пела. Все говорили, что у Лики сочное красивое сопрано и надо идти на сцену.

А Чехов бросал работу внизу в своем простом кабинете с двумя окнами во двор, с кафельной печью, оливковыми обоями, столом и книжными полками, поднимался в гостиную, где главным было пианино, лиловые ламбрекены на окнах с тюлью и фикусы. И начинал дурачиться, со всеми шутить. Он говорил, что положительно не может жить без гостей; когда он один, ему становится страшно, точно он среди великого океана солистом плывет на утлой ладье.

Это было время взлета его славы. В марте его заметил Григорович, в феврале Алексей Суворин, редактор праволевой невозможно популярной газеты «Новое время» предложил регулярный субботник. Чехов не без удовольствия шутил, будто в Петербурге он самый модный писатель, – это видно из газет и журналов, где вовсю треплют его имя и превозносят его паче заслуг. И действительно, рассказы его раскупались, читались публично. Свет этой молодой славы падал на весь дом и на всех, кому посчастливилось в нем бывать. А Антон шутил: «Мне, Ликуся, теперь будут платить не по семь копеек, а по двенадцать, и я дам Ма-па десять целковых, и она поскачет в театр за билетами». «А у меня зато есть имение в Тверской губернии», – говорила она ему в ответ. Ей было так хорошо в этой «Малой Чехии», как называл дом в Кудрине поэт Плещеев. Неожиданно легко вспомнились плещеевские стихи, которые не вспоминались почти сорок лет:

Отрадно будет мне мечтою

перенестись сюда порою,

перенестись к семье радушной,

где теплый дружеский привет

нежданно встретил я, где нет

и светской чопорности скучной,

и карт, и пошлой болтовни,

с пустою жизнью неразлучной,

но где в трудах проходят дни…

Ах, как ей хотелось иногда рассказать все бабушке, чтобы она поняла, чем ее держит этот дом. Но когда появлялась дома, всякая охота вдруг отчего-то пропадала.

Лика иногда спускалась в кабинет Антона Павловича. Сколько раз стояла у его письменного стола, простого, крашенного масляной краской, смотрела на бронзовую лошадку, которая украшала чернильный прибор, на лампу с жестяным козырьком, передвигала по столу подсвечники – Чехов любил писать при свечах – и слышала от него, что он привинчивает себя к столу, чтобы писать. Что в привычку у него вошло работать и иметь вид рабочего человека в промежутке от девяти утра до обеда и после вечернего чая до самого сна. И что он – настоящий чиновник, а она совсем не чиновница. И наверное, бабушка права, что она ленива. Но Лида была весело ленива от его смеющегося взгляда. Кто-то заглядывал в кабинет. «Мешаете творчеству, Лика, – говорилось ей. – Вот Шиллер, работая, любил класть в стол гнилые яблоки, а вашему Чехову непременно надо, чтобы пели и шумели, а за спиной мазал Мишель изразцы печки в Кудринском стиле и чтобы не менее воняли гнилые яблоки. Все спасаете вы своим благоуханием, Лика».

Мишель, Михаил Павлович становился в позу и читал:

Лишь только к нам зазвонит Лика,

мы все от мала до велика,

ее заслышав робкий звон,

стремимся к ней со всех сторон.

Один из нас на низ сбегает,

ее насильно раздевает,

другой о дружбе говорит,

у третьего – лицо горит.

Она наверх к сестре заходит,

о дирижере речь заводит.

У ней всегда он на уме.

А кто-то шепчет ей: «Жаме».

…На светлом небе висела капля светлой звезды. Лидия Стахиевна закашлялась, выше взбила подушку, закрыла глаза. Неприятно сжалось сердце – ну вот, недоставало. Но глаза не открыла, а вспомнила вдруг запись бабушки Софьи Михайловны в ее ежедневнике: «Худо мне, быть разрыву сердца, плохо, едва дышу. Господь милостивый, прими меня, грешную. Простите все меня, дорогие мои, Серафима, Лида, а Лидушу так и не увижу. Пятьдесят рублей, которые у меня лежат в комоде, в корзинке отдайте Лидуше на дорогу. Когда умру, не желаю затруднений…

Нет, еще час не настал. Оказывается, осталась жива. Начали картофель сажать».

Лидия Стахиевна, засыпая, улыбнулась. Ей показалось, что у светлеющего окна стоят две фигуры – Чехов и она. Но за окном не Париж, а запорошенный снегом двор, палисадник, кустики, булыжная мостовая на Садовой-Кудринской. Выпал первый снег, и на душе такое чувство, которое описано Пушкиным в «Евгении Онегине».

Глава 8

«Ничего не вышло, не отвел я ее от больных воспоминаний. И затея с альбомом не получилась. Я думал, смогу удивить, развлечь, рассмешить, тронуть сердце. А она – вся в противоречии и даже как будто в агрессии». Санин бегал по своему кабинету, глотал воздух из открытого окна, застывал на месте, начинал остервенело грызть ногти, что было с ним всегда, когда на душе был непокой. Потом с испугом – весь домашний муравейник десятилетиями отучает его от дурной привычки – прятал руку в карман куртки, которую сшила для него жена.

«Понимаю, я не такой красавец, как он. У него и рост под метр девяносто, и румянец, а глаза с этой искрой смеха, лукавства… Он умел быть пленительным. Недаром В., женщина исключительной красоты, встречавшаяся с ним, была безоговорочна: “Он был очень красив”. Ах, это “очень”… И только бы женщины, но и мужчины – Короленко, беллетрист Лазарь Грузинский живописуют… А я был всегда… Это он был! А я – есть! Но смешон и нелеп, как и тогда, в восьмидесятые годы. “Полный, весельчак” – вот так вспоминает меня Станиславский, чью семью я веселил своими выходками. Одно это уже гарантировало удачную семейную вечеринку в доме Алексеева-Станиславского и сулило мне популярность среди публики и актеров. Говорили, что я словно в трансе, словно все вижу через увеличительное стекло. А я видел через это увеличительное стекло лишь театр. В последнем классе гимназии переступил порог дома Алексеева-Станиславского как участник любительского кружка актеров. В 19 лет вместе со Станиславским дебютировал на сцене театра “Парадиз” в пьесе “Баловень”. Был замечен и был счастлив. Правда, ни отец, очень любивший театр, ни мать, увлекавшаяся пением и имевшая чудное сопрано, не приехали посмотреть на мой дебют. Оба считали, что мой путь – университет. Я же смотрел Сару Бернар и Элеонору Дузе в “Даме с камелиями” и был покорен Дузе. Правда, на сцену не прыгал и на колени перед ней не бросался, что за мною водилось в те времена, когда с такими же театральными завсегдатаями и безумцами кричал неистовое “браво” с галерки Большого театра. Где они, каким ангелам поют божественными голосами?

И Мазини, и Катонди, и Таманьо, и Джузеппе Кошма, Фелия Литвин… Я слушал пение восторженно, душа моя, охваченная чарами, рвалась неведомо куда. Таманьо дарил мне свои автографы, я, счастливый, несся домой по весенней Москве и с восторгом демонстрировал их отцу с матерью, Екатерине и брату Дмитрию…»

Санин подошел к окну – там сиял весенний Париж. Это славно. Но когда-то в девяносто первом или в девяносто четвертом – кажется, в апреле, но точно в Москве – для него весна звучала иначе. Первое ее дуновение, оживающая природа, первые лучи теплого солнца после зимней стужи мрака, вешние воды, тающие сосульки по краям крыш… Идешь по тротуару, жмуришься от удовольствия, как кот. Давно не видел, не встречал солнца, а капли с крыш нежно и ласково бьют по твоему лицу, голове, а более нахальные из них капают прямо за ворот, и ты живо чувствуешь их щекочущее присутствие – так он вспоминал русскую весну.

Александр Акимович улыбнулся. Он стар, а чувствует и помнит все, что так преломилось, запечатлелось в его сердце. Хотя ручаться за верность не может: перепутанность, непонятность, полузабытость, искаженность – извинительная особенность разговора с ушедшим в Лету.

Глава 9

Дивной отравой была опера. Но болел он драматическим театром. Вдыхая и обоняя живительный и бодрящий запах снежной Москвы, поглядывая на «бразды пушистые» на ее улицах, на дивное зимнее серебро, на ледяные узоры, дрожал от свежего холода и мороза, стоя у закрытой двери кассы Малого театра с такими же театроманами с надеждой на билетик где-нибудь на галерке. Главное было попасть на Ермолову. Лидуша сегодня вечером сказала, что Мария Николаевна умерла. «Значит, умер я, – громко фыркнул Санин. – А как же, как же…» Он подошел к сейфу в книжном шкафу, добыл из него синюю тетрадь, из нее лист бумаги и прочел: «Дорогой Александр Акимович, я очень тронута вашим подарком и горжусь им. Только верному рыцарю чистого искусства могла прийти в голову эта идея. Мне, современной жрице, не под силу этот меч великих героев, но идею с восторгом принимаю. Да, защищала как умела чистое искусство и до конца дней останусь ему верна. От всего сердца благодарю вас. Крепко жму вашу руку и желаю всего лучшего. Ермолова».

Давным давно на спектакле «Орлеанская дева» он преподнес великой актрисе настоящий средневековый меч как символ ее героического искусства. Вспомнил, как просил полковника Переяславцева организовать вручение меча актрисе, подать его из оркестровой ямы на сцену рукояткой кверху после первого акта трагедии. А еще раньше, тайно сговорившись, пятеро молодых людей, и среди них он, Санин, и его брат Дмитрий, поднесли Ермоловой в Большом театре в вечер ее бенефиса в роли Орлеанской девы приветственное обращение. Она ответила молодым людям: «Куда бы вас ни бросила жизнь, в какие бы тиски она вас ни сжала, как бы ни были впоследствии разрознены ваши души и стремления, не покидайте веры в идеал. Веруйте в прекрасное и будете верить в добро и правду. Если пламень, который горит теперь в ваших молодых душах, погаснет совсем, то погибнете, помните об этом. Вы засушите себя и будете несчастны».

Тогда Ермолова подарила каждому из них по портрету. Санину вспомнилось, что он видел все лучшие роли Марии Николаевны. «О, чудная привычка существовать и действовать» – эти слова она произнесла в «Эгмонте» Гете, и он, старый, их повторяет до сих пор, они созвучны его душе, натуре, его делу и жизни. «Идеалист, – говорили и говорят о нем. – Экспансивный, чрезмерный в душевных проявлениях, отравленный дурманом театра!» Если бы Лидуша знала, что он, приличный сын приличных родителей тайно уносил из дома книги на продажу, ибо его театральным потребностям не было конца. Увлечение театром переходило все границы, денег не хватало, и он нашел букиниста по фамилии Живарев, на Никольской улице. В магазин этого Живарева перекочевали латинские и греческие грамматики, арифметические задачники, русские хрестоматии, география, тригонометрия, история знаменитого Иловайского, сочинения Вергилия, Тита Ливия, Горация, Гомера, Ксенофонта, «Физика» Краевича – все это перелетело из дома через Лубянскую площадь к букинисту.

Санин ночью в Париже при этом воспоминании расхохотался. Но безумству молодого шалопая все-таки прощения не было. Он все это проделывал, несмотря на то, что отец, сам страстный любитель театра, дарил сыну билеты на спектакли известных гастролеров. А Савва Иванович Мамонтов, основатель Частной оперы, заметив необоримую страсть юного театромана к искусству, позволил ему приходить в любой день, на любой спектакль бесплатно. Первой почувствовала беду мать. Да и умница сестра Катерина, называя его Райским и романтиком, слишком язвительно рекомендовала ему увлекаться и убаюкивать себя сладкими мечтами. Но убаюкивать себя ни дома, ни в университете, где он забыл бывать, не пришлось. «Когда отец умер, – вспоминал он, – я нашел в его кармане три билета в театр, коими он уже воспользоваться не мог. Надо заметить, что в то время уход на сцену молодежи считался бедой. Нет, еще сильнее, считался настоящей погибелью: свихнется, сопьется, пропадет нипочем. Так на это смотрели в буржуазных семьях. Сначала в нашей семье такого взгляда на мое посещение театров не было, этому особого значения не придавали. Сам отец приносил мне порой билеты, не понимая, что он потворствует зародившейся во мне страсти и разжигает этими подарками огонь в существе моем… Я все теснее и глубже стал уходить в театр. Именно мама это видела и с опасением, с тревогой, с настоящим ужасом стала считаться с этим фактом. Но это не было с ее стороны пустым и неразумным страхом. Нет. Ее мысли и чувства шли моей дорогой. Помню отлично, что она мне говорила: “Если этот путь тебе по душе, если художественная работа в театре есть твое истинное призвание, что же – иди, пробуй силы. Но прежде чем ты уйдешь на сцену, ты должен непременно окончить университет. Ставлю тебе это непременным условием. Если бы ты затерялся среди актерщины, для меня это было бы бесконечно больно. Если бы ты оказался одним из бритых лицедеев, знающих лишь водку, грязные, циничные анекдоты и грубое, лишь порнографическое ухаживание за женщинами, – это было бы для меня горем выше моих сил. Нет, я хочу, чтобы ты остался в памяти людей как высокий художник, образованный, культурный человек, отдавший свои силы на служение обществу и своему народу. С такой твоей деятельностью в сфере театра я готова примириться. Итак, прежде всего и непременно кончай университет, ведь ты, захваченный совершенно когтями театра, совсем отбился от стен университета.

И мать моя говорила сущую правду. Были острословы, которые говорили, что я забыл даже адрес университета, на какой улице он находится. Мне надо в этих строках с полной искренностью принести мою исповедь, и я это делаю”».

Он дал матери еще один обет: сходить пешком к преподобному Сергию в Троице-Сергиеву лавру. И если бы Лидуша не спала сейчас, он вновь рассказал бы ей, что по специальности он – филолог-словесник, что за работу о Шиллере профессор Николай Ильич Стороженко, великий профессор, наградил его «весьма» и сейчас он, старик Санин, гордится этим «весьма». И что его ответы по философии и санскриту были прекрасны, и что его с защитой диплома поздравил сам Станиславский. И что он, Санин, долго носил в кармане записку, в которой Станиславский просил его, яркого актера, уведомить, будет ли он играть роли в «означенных спектаклях»: «Гувернер», «Самоуправцы», «Последняя жертва». И что он, Санин, отказался, ибо сапоги были отданы матери, а в тапочках, далеко – и даже в театр – не уйдешь. Но диплом был получен. Актерский псевдоним «Александр Санин» выбран Александром Шенбергом в память о тургеневских «Вешних водах», которые любил «бесконечно». Этот псевдоним стал фамилией любимой Лидуши и сестры Екатерины. И осталась жива в нем любовь к жизни, природе, к солнцу, жене, к детям, красоте, поэзии. Но спать сейчас пойдет все тот же грешащий многословием Санин, преступно грызущий свои несчастные ногти, не умеющий обуздать свой темперамент, восторженность, идеализм, романтизм, тяжело переживающий любую обиду. И он вспомнил, как дождался в Петербурге после провала «Пиковой дамы» у подъезда театра, когда погасли уже фонари, грустного Чайковского, упал в снег перед ним на колени и поцеловал его руку, чем напугал великого композитора.

«А Чехов упал бы в снег на колени? – вдруг пришло Санину в голову. – Сумасшедший я… в благомысленных и бессмысленных своих поступках», – вспомнились ему слова жены.

Вздохнул, задернул штору, оставив за ней весенний Париж.

Глава 10

– Он не упал бы! – Она посмотрела на мужа. – Не упал бы! – повторила еще раз, и очень выразительно.

Они сидели в саду. Париж был как мокрая акварель. Нежный, текучий, деревья в зеленом пуху мотались под теплым ветром, открывая небесную синеву над головой и разбрасывая солнечные пятна. Санин прочитал ей все, что написал накануне.

– Возможно, пригодится для воспоминаний о жизни, о нас с тобой, – сказал несколько сконфуженно. – Ты помнишь эту фотографию?

– Из твоего альбома, милый? – Она не помнила, у нее такой не сохранилось.

– Да.

Совсем молодая она сидит на подоконнике распахнутого окна старого дома. Лето, жара. Она в легком платье, плечи открыты, лицо запрокинуто к небу, брошена недочитанная книга…

Лидия Стахиевна перевернула фотографию – надписи на обороте не было… Она вздохнула и вернулась к разговору.

– Да, Саша, он бы не упал… Это ведь только жест, движение. И движение не всегда глубинное. Я бы сказала: внешняя эмоция. Ни сердись, я не о тебе. Ты страстный и искренний. Хотя, – Лидия Стахиевна лукаво улыбнулась, – и актер, конечно. Вот ты матушке в плен сапоги сдал – разве не актерский жест? А он был обычен и прост во всем. Ну как упадешь на колени, дожидаясь поцелуя в голову хоть бы и от Чайковского, если на тебе «пиджак повседневности». Помню, он вернулся с Сахалина, мы встречали его во дворе дома Фирганга – декабрь, сверкающий колкий снежок, и он так будничен, словно в Подольске побывал. А ведь это был стремительный, полный успех, даже не писателя, а личности. Он словно в другую категорию перешел. И это все понимали. Только Буренин гадость сочинил:

Талантливый писатель Чехов

на остров Сахалин уехал,

бродя меж скал,

там вдохновение искал.

Но не найдя там вдохновения,

свое ускорил возвращение.

Простая басни сей мораль:

для вдохновения не нужно ехать вдаль.

– Говорят, его сопровождала дама, когда он плыл по Волге.

– Кундасова. Красавица и умница, занималась математикой, астрономией. Ей нравился Антон Павлович. Он радовался попутчице, но, как всегда, подсмеивался. Говорил, что она ест так, словно овес жует и локтями стол долбит…

– А на пароходе он флиртовал с институтками. И кто-то пообещал ему не только увидать цепи сахалинских каторжан, но и надеть на себя цепи Гименея. Он сказал, что у него есть в Москве невеста. Но она очень красивая, потому он ни в чем не уверен…

Лидия Стахиевна, прикрыв длинными ресницами глаза, сказала со скрытым упреком:

– Ты все, я смотрю, знаешь. Детали всякие. Ну, полагаю, знаешь о его путешествии сразу после Сахалина в Италию, перед которой, как говорили в Москве и Петербурге, он не застыл в восторге, не онемел, не упал на колени перед ее культурой и красотой. Наверное, и ты принимал участие в этих разговорах?

– Нет-нет-нет. Не возводи напраслину. Сама знаешь, я, как слепец, одним глазом вижу только театр, я эдакая ходячая карикатура: «серый пиджак застегнут нижней петлей на среднюю пуговицу, топорщится на плечах, налезает на затылок, не по моде брюки, вряд ли когда-нибудь глаженные, бесформенно свисают на коротких ногах, штиблеты запылены; кусаю ноготь, “здрасьте” говорю всем одновременно». Так меня «гравируют»… Мне ли кого-то осуждать… Значит, не поклонился… Помню Катя, сестра, в пятом году впервые в Италии была и написала, что красота родилась в Средиземном море и жила в Италии, рассыпая щедро повсюду свои дары. Жаль, что мы в тот год не посетили Италию. Но ты заболела, я торопился освободиться от Александринки и от Драматической школы, чтобы ехать нам в Карлсбад.

– В Мариенбад. В Карлсбад ехала Савина.

– Ах, да. Помню ее письмо: Сара Бернар в шестьдесят с лишним лет играет в «Даме с камелиями» Маргариту Готье, а ей, Савиной, и старух в родном театре не дают играть. Помню ее упрек в адрес русской публики: заграничная пломба, мол, для наших зрителей большой авторитет, то есть если это Бернар, то ей можно и в восемьдесят лет играть двадцатилетнюю Готье. Да, хвалила она Берлин, говоря, что он интереснее Вены, куда ты, Лидуша, стремилась. Отчего, скажи теперь, стремилась? Он там бывал?

– В ту поездку, о которой столько сплетен ходило, он бывал и в Вене – ты угадал, – и в Монте-Карло, и в Риме, и в Венеции, и в Неаполе… Он поехал с Сувориным, а в Венеции они встретились с Мережковскими, которых он знал по Петербургу и чей декаденствующий салон Чехов заставлял содрогаться заявлениями, что в провинции лучше и проще: свежий хлеб, молоко ковшами, грудастые бабы. Над провинциалом смеялись, когда он уходил. И вот провинциал за границей. Мережковский к тому времени статью о нем написал. Там было много красивых слов: «неопределенная, но увлекающая прелесть», автора назвал поэтом, рассказы – новеллами, прозу – музыкой. Наверное, он и судьбу «Вишневого сада», сам того не ведая, на годы определил: трагедия красоты, музыкальная элегия, элегическая поэма – как угодно!

– Ну, это спорно! Я согласен со Станиславским: дайте Лопахину размах Шаляпина, молодой Ане – темперамент Ермоловой, другой мы бы увидели «Вишневый сад». Чехов умен, и всякий век по-своему вдохновится той или другой гранью его ума.

– Ты говоришь, умен, а из Италии Мережковскими и Сувориным привезена легенда о его невежественности, малообразованности, неподготовленности к встрече с великой культурой. Где-то в десятом году Мережковский вспоминал, что сам он восторженно говорил с Чеховым об Италии, Чехов же тихонько усмехнулся, хотя первый раз был на этой дивной земле. Даже Венеция, которая была для Чехова первым итальянским городом, восторга у него не вызвала. Все он будто интересовался какими-то мелочами современного быта. Да и Суворин вторил, что писателя мало интересовало искусство, статуи, картины, храмы. И в Помпеях он скучал. Григорович, который очень любил Чехова, взялся защитить его перед лицом неприятной болтовни, но сделал это не очень удачно: «Италия, впрочем, вряд ли могла ему понравиться, там положительно не знаешь, куда преклонить голову без специальной подготовки. Венеция, Флоренция – ничего больше, как скучные города для человека умного, но который не интересовался их историей и особенно не интересовался искусством настолько, чтобы произведения величайших мастеров и даже имена их не встречались полнейшим равнодушием. Чехов ближе присматривался к своему. Так, может быть, и следует». Ты представляешь, все эти пересуды в редакциях и домах Петербурга?! Как ему было больно…

– Что ж, Лидуша, на чужой роток не накинешь платок. Хоть были рядом с ним люди умные, но они чего-то не поняли. Он по натуре сдержан, скрытен, самолюбив и насмешлив, умеет прежде всего во всем найти сторону негативно-смешную, но никогда не лишит ее человечности. Наверное, не в его натуре бухнуться на колени посреди самой большой итальянской площади и объясниться в любви всему Средиземноморью. Я бы это мог, но я, как ты сказала, артист, для публики себя не пожалею, эмоции не сдержу. А он… Помнишь, у него есть повесть «Три года». Там герой говорит… помню приблизительно… дома тебе покажу: «У меня то мрачное настроение, то безразличное. Я робок, неуверен в себе, у меня трусливая совесть, я никак не могу приспособиться к жизни, стать ее господином. Я боюсь за каждый свой шаг, а за границей я хожу как затравленный, виноватый, потому что я родился от затравленной матери, с детства был забит и замучен». Тебе не кажется, что это он о себе и «это почти о себе» при мнительности и гордости обострилось в том путешествии в присутствии петербургского аристократа Мережковского, сына действительного статского советника, служившего в дворцовом ведомстве. Я слышал, что в представлении петербуржцев, таганрогское происхождение Чехова долго окрашивало его облик, хотя он был заменит и уже давно жил в Москве…

– Десять лет. Да что там! Письма ему даже с Сахалина слали в Таганрог, а оттуда уже в Москву. Он сердился и никак не мог взять этого в толк. Но, Саша! Саша! Не знаю, чего в тебе больше – чутья или фантазии? Ты все угадал. Когда-нибудь это станет всем известно, а тебе скажу сейчас. Он был очарован Италией, потрясен. В душе стоял перед ней на коленях, перед ее красотой и культурой. Совсем как ты перед Чайковским.

Только скрытно. Он писал об этом родным. Писал, что замечательнее Венеции городов он не видел. Это сплошное очарование, блеск, радость жизни. Его трогало, что великих художников хоронят, как великих королей, в церквах, что церкви дают приют статуям и картинам, что здесь не презирают искусство, как у нас. Он называл Венецию голубоглазой, архитектуру грациозной и легкой, гондолы птицеподобными. «Самое лучшее время в Венеции – это вечер, – писал он. – Во-первых, звезды, во-вторых, длинные каналы, в которых отражаются огни и звезды, в-третьих – гондолы, гондолы и гондолы; когда темно, они кажутся живыми. В-четвертых, хочется плакать, потому что со всех концов слышится музыка и превосходное пение. Вот плывет гондола, увешанная разноцветными фонариками; света достаточно, чтобы разглядеть контрабас, гитару, мандолину, скрипку… совсем опера».

«Италия, – писал он Маше, – не говоря уже о природе ее и тепле, когда все от неба до земли залито солнцем, единственная страна, где убеждаешься, что искусство в самом деле есть царь всего, а такое убеждение дает бодрость».

– Лида, это верно и серьезно. Я не мог сформулировать, но таким убеждением только и жив в своей работе адской.

– Возможно, Суворин и указал ему на собор Святого Марка, на домик Дездемоны, Дворец дожей, на усыпальницы Кановы и Тициана, но дух Италии, где с непривычки можно умереть, он почувствовал не меньше, чем эрудит Мережковский, а может, и больше, потому что Мережковский и Гиппиус всегда страдали пониженным чувством жизни. Они медлительностью и тяжестью были сродни застывшим формам прошлого. И восторгались лишь ими. А Чехову слышался еще звон «живущего» дня: голуби, звонки, мелодичные голоса итальянок; его смутило, что домик Дездемоны сдают в наем, ему не нравилась рулеточная роскошь, она опошляла природу, шум моря, луну. Он чувствовал и видел отчетливо и резко пульсирующую жизнь, а не только замершую в своей красоте.

Вот так, Саша, все было на самом деле. И только раз он приоткрыл свою обиду. Суворин ехал опять в Италию, и он сказал ему: «Поклонитесь Италии. Я ее горячо люблю, хотя вы и говорили Григоровичу, будто я лег на площади Святого Марка и сказал: «Хорошо бы у нас в Московской губернии на травке полежать». А меня Ломбардия поразила так, что мне кажется, что я помню каждое дерево, а Венецию вижу, закрывши глаза». Он и перед смертью хотел увидеть Италию…

Наверное, он видел и ту картину из Дворца дожей, на которой изображено 10 тысяч человеческих фигур. И тот портрет, который замазан черной краской в виде креста, как любят говорить искусствоведы, своеобразное «momento mori», портрет Марино Фальери. Черная дыра на живописной стене «была чревата сюжетом».

И он захотел написать пьесу. Осенью, после Италии, Мережковский спросил его: «Написали пьесу из венецианской жизни Марино Фальери?»

– Марино Фальери? Кто он? Чехов на венецианскую тему хотел написать пьесу? Это после русской провинции? Все пять его пьес о ней.

– Я расскажу тебе о Фальери.

Санин поцеловал жену на пороге ее комнаты. И вдруг она спросила:

– Саша, почему ты не поставил ни одной пьесы Чехова? Ведь он тебя просил не однажды?

– А почему ты не написала о нем ни строчки воспоминаний? Пожалуй, единственная из знавших его?

Они посмотрели друг на друга печально и отчужденно…

Глава 11

Сразу лечь спать она не могла. Воспоминания о поездке Чехова в Италию, о времени до и после нее были мучительны. Санину она многое недосказала, подозревая, что все-таки слухи московско-петербургские его не минули. Тогда издевались не только над тем, что писатель таганрогского происхождения не интересовался великим искусством, обсуждали его походы в дома терпимости, в то время как спутники бежали смотреть Колизей или другое чудо итальянской культуры. Во время прогулок он не пропускал ни одной проститутки, чтобы не спросить, сколько она стоит. А спутникам своим объяснял, что хочет знать, до чего дойдет дешевизна. Москва и Петербург терялись в догадках, повторяли друг другу: «Все в Колизей, а он… расспросил прислугу, какой здесь более всего славится дом терпимости, и поехал туда. И во всяком новом городе, в какой бы ни приезжал, он раньше всего ехал в такой дом!!!» Смеялись, осуждали и не осуждали, объясняли, что он сознательно эпатировал аристократов Мережковских, которые все о смысле бытия, а он им о селянке у Тестова с большой водкой; кто-то говорил, что он набирает материал для рассказов на кладбищах, в цирках, в публичных домах. Но во всем этом было какое-то недоброжелательство, особенно в Петербурге, где лучший друг Суворин распространял беззлобно слухи об импотенции известного писателя: мол, он сам мне об этом писал, вот и искал искусниц древней профессии в борделях.

Слухи, перья ощипанной курицы. Легко перемещаются по воздуху и падают в любую грязь. Перемешались и с московской. Слыша их, она нашла, как ей казалось, всему свое объяснение. После Сахалина, до поездки в Италию он все время хотел ее видеть. И они виделись. Их тянуло друг к другу. И она готова была поверить той фразе в его письме из Иркутска: «Я, должно быть, влюблен в Жамэ, так как она мне снилась».

Готова была поверить до конца, принадлежать ему, с венчанием или без – все равно. Этого ей хотелось больше всего. Но встречи не принесли счастья, он становился все более холодным и приличным. Она не могла найти этому объяснений. Она не знала о письмах Суворину, написанных в эго время: «У меня начинается импотенция». «Импотенция in statu quo. Жениться не желаю и на свадьбу прошу покорнейшие не приезжать».

Она плакала, обижалась, злилась. И тогда в своих письмах она начинает многозначительно упоминать имя Левитана, что он провожал ее домой, что она готова его пригласить на ужин. В ответных письмах из Москвы особого волнения по этому поводу не было – лишь шутки и спокойные частые упоминания «соперника». Даже похвала в его адрес: «Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина производит фурор… Успех у Левитана не из обыкновенных». А ей отеческие советы: не есть мучного и избегать Левитана. «Лучшего поклонника, как я, не найти ни в Думе, ни в высшем свете». Даже в письме из Венеции он спокойно ставит в одну строчку «златокудрую Лику» и «красивого Левитана».

Он был уверен в ее чувстве. Сейчас его больше волновал диагноз, который, как доктор, он ставил себе – мужчине, и обременил им себя не без страха в заграничном путешествии.

…Как просто и по-человечески объясняются его «измены Колизею», думала, улыбаясь, пожившая уже немало на свете Лидия Стахиевна. И как мертвы иронические легенды по сравнению с живой, трепещущей жизнью. Его ведь никогда не манил разврат. Однажды он писал Суворину: «Вы пишите, что в последнее время “девочки стали столь откровенно развратные”… Если они развращены, то время тут положительно ни при чем. Прежде развратнее даже были: ибо сей разврат как бы узаконивался. Вспомните Екатерину, которая хотела женить Мамонова на 13-летней девочке… И не столько у вас случаев, чтобы делать обобщения».

Он после Италии сразу уехал на дачу под Алексин, которую нашел брат Иван. Дурацкая была дача: жалкая, у железнодорожного моста. При ней не было даже забора, стояла она на опушке в пустоте. Но, будучи флегматичным и тяжелым на подъем, он поселился здесь с семьей и стал сразу звать ее. И в его письмах была та живость, игра, нежность, короче, тот приподнятый жизненный тонус, который дает любовь. И не смущало его, что он, пишущий, на своей даче «был подобен раку, сидящему в решете с другими раками: тесно».

Она приехала на пароходе через Серпухов и привезла, как считала, сразу два подарка – Левитана и Богимово. Хозяином Богимова был некий помещик Былим-Колосовский, с которым она познакомилась в пути, рассказала ему о Чехове, и тот через два дня прислал за всеми две тройки и предложение поселиться у него. И Чеховы очутились в великолепной барской усадьбе с каменным домом, липовыми аллеями, рекой, прудами. «Комнаты велики и с колоннами, парк дивный, церковь для моих стариков», – радовался он ее подарку. Но Левитан… Это было некстати. Некстати она приехала с влюбленным в нее Левитаном. И трудно было доказать, что она не влюблена: уж слишком красивым и благородным было лицо художника, выразительные глаза, гармония черт. Он был талантлив, известен, позировал Поленову для картины «Христос и грешница». Для женщин был неотразим, ибо влюбчив. Все романы его протекали громко, бурно, на виду. Левитан ухаживал откровенно, не стесняясь – в парке, на концерте, в поезде. Но как Чехов не понял, что она, Лика, не влюблена в Левитана? Разве влюбленный позволит двусмысленные, глупые, пошлые письма, в которые рукой красавца художника вписывались комплименты, ее рукой провокации – «мой адрес и Левитана тот же». Разве позволила бы Левитану влюбленная женщина писать о ней, от ее имени другому мужчине сомнительные вещи, типа «она любит не тебя, белобрысого, а меня, вулканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать…» Или: «Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь. Вот где настоящая добродетель». Есть правило, что о любимой и любящей женщине нельзя сообщать третьему. Если женщину и себя уважаешь – не бери конфидента. Ангел и тот этого не поймет. Он не понял, что они вдвоем дразнили его, дурачились, развлекались. Зачем это нужно Левитану, если бы он знал, что Чехов равнодушен к ней? Зачем это было нужно ей, если бы она не любила?! Это был сговор, в который они с Левитаном втянули человека, одиноко сидящего в Богимово в огромной пустой комнате, у подоконника, где он работал. И заставили его стать на стезю буффонады. Не очень веселой и удачной по остроумию.

«Дорогая Лика! Посылаю свою рожу. Завтра увидимся. Не забывай своего Петьку. Целую 1000 раз». Или «Дорогая Лидия Стахиевна. Я люблю Вас страстно, как тигр, и предлагаю Вам руку. Предводитель дворняжек Головин-Ртищев».

В этой безудержной «шуточной» игре все выглядели плохо. И все же слышалось из Богимово и то, от чего и сейчас у нее сжимается сердце: «У нас великолепный сад, темные аллеи, укромные уголки, речка, мельница, лодка, лунные ночи, соловьи, индюки. В реке и в пруде очень умные лягушки. Мы часто ходим гулять, причем я обыкновенно закрываю глаза и делаю правую руку кренделем, воображая, что вы идете со мной под руку». Во все века мечтали девушки о такой мужской нежности… А дальше подчеркнутые сухость и задетое самолюбие: «Кланяйтесь Левитану. Попросите его, чтобы он не писал в каждом письме о Вас. Во-первых, это не великодушно, а во-вторых, мне нет никакого дела до его счастья».

И в конце: «Приезжайте же, а то плохо будет». Он, кажется, готов был к обоюдному счастью. Отправил ей одно за другим семь писем, и это были письма влюбленного мужчины, который звал ее к себе. Она стала источником его волнений, тревог, тайных переживаний.

Но она – «золотое сердце», как все говорили о ней, – потеряла чутье, заигралась. Она не приехала в Богимово, где все могло случиться. Ей захотелось побыть в компании свободных от условностей людей, уйти от диктата и опеки Чехова, позлить его и заставить ревновать. Левитан объяснялся ей в любви, его спутница, дилетантка-художница Софья Петровна Кувшинникова, удивляла и интриговала своей самостоятельностью, безразличием к условностям. Ее считали незаурядной, яркой, талантливой. Она прекрасно одевалась. Все шила себе сама, казалось бы, из того, из чего и сшить ничего невозможно. Умела уютно обставить свой дом. Ее квартира казалась богатой и изящной, хотя турецкие диваны были сконструированы из ящиков из-под мыла, накрытых матрацами и коврами. У нее была семья: муж – полицейский врач, дети, но она свободно выезжала с Левитаном на этюды, не боясь быть скомпрометированной. Создала свой салон, где бывали знаменитости, а чтобы удержать при себе красавца Левитана, окружала его молодыми лицами. Пусть порезвится, но останется с нею. Лику приблизили на роль «с ней можно порезвиться». Для этой цели удобным и уютным оказалось имение Ликиных тетушек Покровское, рядом с которым поселились в деревне Затишье Левитан с Кувшинниковой, а потом и совсем переместились в Покровское.

Осень стояла красивая. Левитан писал портрет дядюшки Панафидина, который был на крестинах Лидуши, этюды, свой знаменитый «Омут».

Все много гуляли вечерами, пили чай на «цветочном балконе», тетушка Софья Михайловна перед сном писала свой ежедневник. Левитан шумел, громко говорил, спорил с Кувшинниковой, когда она уставала от его напористости, произносила вдруг тихо и жестко: «Я знаю, что на 13 лет старше тебя и не красавица». Левитан смущенно замолкал и переходил к влюбленным вздохам, обращенным к Лике. Но азарт игры сходил, по всем признакам, на нет. Все чаще ей вспоминались «умные лягушки», живущие в Богимово, так и не дождавшиеся ее.

Позже она найдет свой след в «Попрыгунье», «Рассказе неизвестного человека», в «Жене», где будет фраза: «Все современные, так называемые интеллигентные женщины, выпущенные из-под надзора семьи, представляют собой стадо, которое наполовину состоит из любителей драматического искусства, а наполовину из кокоток».

Чем не о ней: захотела в актрисы – пошла на сцену в частный Драматический Пушкинский театр и провалилась с дебютом. В истории с Левитаном – Кувшинниковой – почти кокотка в Мясницкой части под каланчой… Пройдет несколько лет, он это припомнит ей: «У Немир. и Ст. очень интересный театр. Прекрасные актрисочки. Еще немного, и я потерял бы голову… Но не бойтесь. Я не осмелюсь на то, на что они осмеливались так успешно». Итак, она тоже изменила своему Колизею. Но у нее не было на то столь серьезных, как у него, причин.

Лидия Стахиевна достала из секретера миниатюрную книжечку с замочком и записала:

«“Чайка” – не есть история моих отношений с Потапенко. Подобных историй не счесть со времен “Бедной Лизы” Карамзина. Важны не житейская канва и прототипы, а побуждения пишущего. А они толкали его написать о чем-то для него важном, но бессмысленно загубленном. В богимовское лето бессмысленной, бездарной, грубой и безвкусной мистификацией была погублена любовь двух человек – наша любовь. Литературное обрамление – как ни смешно, подсказал все тот же Левитан. Экзальтированный Левитан. Он завел однажды сложный роман и решил застрелиться. Вызвали Антона Павловича его спасать. По счастью, рана была неопасной. После бурного объяснения с дамой Левитан сорвал повязку, бросил ее на пол, схватил ружье и исчез из дома. На “заколдованном озере” Островно он зачем-то убил летавшую чайку и, вернувшись, бросил ее к ногам любимой женщины… Богимовское лето было печальным, неловким и некрасивым. Но оно не было законченным эпизодом… Не потому ли и вся пьеса “Чайка” есть недосказанность с незавершенностью судеб?»

«Но как странно, – подумала Лидия Стахиевна. – Левитан со своей чайкой и я со своей судьбой – его буффонада и моя рухнувшая жизнь – оказались в одном сюжете. Не отомстил ли Чехов им за богимовское лето своей комедией под названием “Чайка”?»

Глава 12

«Я могу ей ответить, почему не ставил чеховских пьес… – Санин расхаживал по комнате и говорил сам с собой. – Зато я играл в его пьесах. Пытался играть Соленого в “Трех сестрах” – не получилось. Смахивало то на калабрийского разбойника, то на героев Лермонтова. Но играл в “Иванове”, в “Вишневом саде”».

Он представил, как все перечислит, а она отведет глаза. Конечно, ответ уклончивый. Очень уклончивый. Тогда он скажет, что Чехова в Александрийском театре ставил режиссер Озаровский Юрий Эрастович. Но это будет полуправда. Ставить – ставил. Но передавал ему пьесы Санин. Чехов слал письма с просьбой, чтобы Санин взял на себя хотя бы одну из постановок его пьес, но он все время находил повод для отказа…

Он может все объяснить тем, что он – режиссер толпы, народной массы, бунта, силы, когда гул голосов, единый взгляд, брошенный десятками глаз, пластическое движение рук воспринимается как единое существо, а чеховские пьесы – это акварель, это тончайшая психология отношений. Это – не его амплуа…

Но и это будет неправда. Не совсем правда. Ведь он поставил «Месяц в деревне» Тургенева. «Пьеса смотрится как нежная акварель, на краски которой легло, слегка прикоснувшись своими крыльями, время», – утверждали критики, подводя его под монастырь и лишая последнего оправдания перед Чеховым. Да, он действительно тогда вдохновился картинами прошлого, дворянской стариной, руинами 40–50 годов XIX века. Он писал своей любимой теще, матери Лидуши: «Дорогая моя художница – ты такая мастерица, так знаешь всю вашу помещичью округу, всех дворян… Если бы ты перебрала с тетей Серафимой в памяти всех знакомых, может быть, вы нашли бы мне материал для постановки, какие-нибудь фотографии, – я бы… заехал в Покровское и отдал бы пару дней Тургеневу».

Он пользовался экземпляром пьесы, подаренным Савиной Тургеневым.

И сам он был «Санин» – псевдоним взят у тургеневского героя из «Вешних вод». «Что может сравниться с чистотой и прелестью дивного тургеневского языка, с мягкостью и прелестью его лиризма, с чарующе поэтическим настроением его сценических писаний», – писал он. Утверждал, что Чехова на сцене родил именно Тургенев, что в поэзии «Дворянского гнезда» и «Месяца в деревне» есть предчувствие «Вишневого сада».

«Мы с Лидушей даже поздравили А.П. с премьерой “Вишневого сада”! Желали ему, что бы его нежный талант и глубокая поэзия долгие годы цвели, дышали, как удавшийся премьерный спектакль “Вишневого сада”»!

Однако он и эту пьесу не ставил, а успех «Месяца в деревне» объяснял не своими заслугами, а игрой великой Марии Савиной. Но все это доводы не для Лиды. Она-то знает, что ту «привлекательную жизнь, которую хочется изучать и которой хочется служить» показал на сцене именно режиссер Санин.

Так что же остается? Нет, что ли, объяснений? Но если покопаться в душе… Ему пьесы Чехова казались и поэтичными, и лиричными, и сентиментальными. Да. Но почему-то виделись ему искусственными, смоделированными, выдуманными; рассказами о жизненных мелочах, расписанными на диалоги и монологи. Капля, рассматриваемая в увеличительную линзу, и женщины – интеллигентки, декадентки, неврастенички. Он чувствовал, что все это не из арсенала широкой, сильной жизни, а из жизни задавленной, когда печи дымят, в форточки дует, супом пахнет и ступени под ногами дребезжат. Быть может, поэтому «Вишневый сад» сводился к Мелехову, «Дядя Ваня» – к тесной квартире в доме Фирганга, «Чайка» – к неудавшемуся любовному роману и к ненаписанному роману, «Иванов» – к утомлению от жизни, страху перед одиночеством, чувству вины и к роману с Дуней Эфрос.

Театрам легко играть штрихи, пунктиры, нюансы – тепло, уютно, со слезой. Это – не драмы и страсти! На сцене они трудны, ибо не театральными должны быть гром и бездны. А такими, в которые можно поверить.

«Где драма? – вопил, посмотрев “Дядю Ваню”, Лев Толстой. – В чем она? Сверчок, гитара, ужин – все это так хорошо, что зачем искать от этого чего-то другого?» А он, тридцатилетний Санин, в свою очередь вопил в ответ: «Да Астровым, Ваням жить, жить хочется! В деревне глохнут силы, мечты, талант, любовь, молодость!» Хотел все это крикнуть так громко, чтобы в квартире Толстого это было слышно. Он забыл тогда в 1900 году, что Толстой сам прожил безвыездно в деревне 18 лет и отнюдь не стариком туда приехал. И не заглохли его силы, талант, любовь!..

Тогда же Толстой вдруг обронил простую фразу: «Пьеса топчется на одном месте». То есть топчутся герои, их мысли, дела, отношения. И Санин вздрогнул и написал Чехову: «За этот синтез благодарю Толстого!.. Он говорит как раз о том, что мне в “Дяде Ване” дороже всего, что я считаю эпически важным, глубоким, драматическим, что говорит о болезни нашего характера, жизни, истории, культуры, чего хотите, о “славянском топтании на месте…”»

Санина упрекали, что он сообщил Чехову о недовольстве Толстого по-лисьи: с одной стороны «“Дядя Ваня” – любимейшая пьеса», с другой – «постарался передать с удовольствием неприятие ее Толстым».

«Несправедливое обвинение, – проворчал вслух Санин. – За две-три недели до появления Толстого в театре я написал Чехову письмо и прямо сказал в нем, что брежу этой пьесой с ее истинной трагедией славянского духа, но вижу, как при многих достоинствах постановки пострадал общественный элемент пьесы, что того “Дяди Вани”, который мне мерещился, нет! Нет и Астрова, который мне мерещился печальником, радетелем земли русской. Но это мечты мои…»

Санин стоял посреди комнаты и грыз ногти. И вдруг закричал:

– Ну не хотел я, не хотел их ставить!

И заплакал. Потом вытер лицо рукавом, посопел:

– Но как бы он все-таки написал пьесу о Фальери? Акварелист о гремучих страстях. И где? В городе дивной красоты и погибельности, который он сам видел. Гремучие страсти… я бы не устоял. Чистое совращение даже в мыслях, хотя пьесы нет и автора тоже.

Господи, как все давно было… Санин перекрестился.

Глава 13

Лидия кашляла всю ночь. Немного поспала под утро. Проснувшись от приступа кашля, позвонила горничной.

– Полин, принесите жженый сахар, – попросила она стародавнее средство бабушки.

Закуталась в огромный оренбургский платок, села в кресло и начала сосать коричневую горку сахара на узкой серебряной лопатке. «Грехи мои меня собрались навещать», – подумала, глядя в окно.

На стекло прилипли снежинки, и стучал ветер со снегом. Она закрыла глаза и явственно почувствовала запахи зимы, не этой, парижской, а той, которая в России, московской, нет, даже деревенской в Старицком уезде: много белого света, пространства, все весело поскрипывает, сверкает на солнце.

– «Мороз и солнце; день чудесный!» – сказала она с удовольствием. – Где Саша? – хотела его позвать в каком-то радостном возбуждении, но вспомнила, что он занимается, как говорил, «затеей на целый год» – поездкой «Русской оперы» в Северную и Южную Америку и в Лондон. Приглашали его заведовать художественной частью, и он предвкушал интересную работу. – Буду вспоминать одна, – решила Лидия Стахиевна и улыбнулась:

Друг милый, предадимся бегу

Нетерпеливого коня

И навестим поля пустые,

Леса, недавно столь густые,

И берег, милый для меня.

И для меня тоже. Тверь, Старица, Торжок, Малинники, Покровское, Берново, Подсосенье, Грузины, Прутня, Павловское. Какие слова! Как сладко произносятся! Когда-то можно было их произносить каждый день. И бабушка Софья Михайловна так просто посылала мальчика Егора с поздравительным письмом к Марье Николаевне Панафидиной, ибо близился день ее Ангела, да и о здоровье бедного Ивана Павловича, часто хворавшего, надо было узнать. Письмо шло в Курово-Покровское, где часто бывал Пушкин и в комнате, называемой «Цветной», что-то писал в 7-ю главу «Евгения Онегина».

Одна из Панафидиных, родственница Лидии Стахиевны, оставила об этом воспоминания. В этих родных для нее местах, где реки Тьма, Тверда и Волга, вспоминать, рассказывать, иногда фантазировать любили все состоятельные и мелкопоместные, старые и молодые, ученые и неученые соседи.

В Твери показывали дом, где находилась гостиница Гальяни, сгоревшая, правда, когда Лиде Мизиновой было девять лет. Но то, что там Пушкин ел «с пармазаном макарони да яичницу», знали все. Спорили, какие пояса золотошвей из Торжка послал поэт княгине Вяземской. Гадали, бывал ли Пушкин в Райке, усадьбе архитектора Николая Львова, блестящего по дарованиям человека. Бывал ли в Чукавино, поместье гвардейского офицера, поэта и страстного игрока в карты Великопольского: во-первых, в 29-м году Пушкин написал на него дружеский шарж:

Проигрывал ты кучки ассигнаций,

И серебро, наследие отцов,

И лошадей, и даже кучеров —

И с радостью на карту б, на злодейку,

Поставил бы тетрадь своих стихов,

Когда б твой стих ходил хотя в копейку,

а во-вторых, здесь, в Чукавино, нашли миниатюрный портрет поэта в возрасте двух-трех лет. И кое-кто поговаривал, что поэт проиграл миниатюру Великопольскому. Спорили, с какого кабинета в усадебных домах списан кабинет Онегина, который посещает Татьяна в VII главе. Чье поместье представлено в сцене прощания Татьяны с милыми ее сердцу местами – Покровское, Малинники, Берново, Подсосенье… Спорили. Вспоминали то, чего и вспомнить нельзя уже было… «Все Тверские наши представлены, – говорила Лиде бабушка. – Он любил деревенскую жизнь, и твердил, что звание помещика есть та же служба. Что заниматься управлением трех тысяч душ, коих все благосостояние зависит от хозяина, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши». Лидия Стахиевна помнила картину какой-то художницы под названием «Дом помещиков Юргеневых в Подсосенье». Это был дом ее деда Александра Юргенева. Дед считался самым близким соседом друзей Пушкина Вульфов – жил всего-то в полутора километрах от Бернова. А рядом Малинники: мрачноватый одноэтажный дом в старинном парке с липовыми аллеями и зарослями сирени. Крыльцо подпирали колонны из могучих сосновых бревен.

Лидия Стахиевна помнила, как в 1891 году художник Бартенев рисовал этот дом. На его крыльцо поднимались Прасковья Александровна Осипова, ее молодые дочери – приятельницы Пушкина, и сам Пушкин, и ее, Лиды Мизиновой, дед. Лидия Стахиевна, отложив лопатку со жженым сахаром, улыбнулась: спустя сто лет она была довольна дедом и даже им гордилась. Возможно, и она, Лидия Юргенева (по матери), родись раньше, со своей красотой, о которой столько говорили и по сей час говорят, «заняла бы воображение» Пушкина…. Представился ей вечер в деревне: поэт в уголке за шашками, скучно, и вдруг скрип, шум возка или кибитки, нежданные гостьи – старушка, две девицы…

А если бы она осталась жить в деревне, в уездной Старице? Хватило бы у нее ума и деловитости, как у Прасковьи Александровны Осиповой, которая гоняла на корде лошадей и читала «Римскую историю», хотя жила – в «печальных селениях», по слову Пушкина. Не досталось ей силы и жизнелюбия бабушкиного: то она «киснет», как говорит Катя, то она «ревет», как писал Антон Павлович, и никак не станет «деятельной особой», по гневному, но и горькому возмущению бабушки. Бабушке Софье Михайловне тогда было много лет. Но она просто, мужественно и красиво смотрела на жизнь. Лидия Стахиевна вспомнила школьные тетрадки, исписанные карандашом – ежедневники, – которые бабушка вела. И свой детский вопрос:

– Как сделать так, чтоб долго жить? Тогда бы я и Пушкина увидела – или он бы дожил до меня, или я бы его подождала.

– Ты не совсем правильно, Лидуша, считаешь. А чтобы жить долго, живи достойно. Приканчивают человека глупость и безделье. Добродетель – сама себе награда. Порок – сам себе кара.

Бабушка говорила мудрено, но Лида поняла, что у Пушкина что-то было не так…

– А что в этих тетрадях? – спросила она о ежедневниках.

– Мой отчет перед Богом.

Глава 14

Настало, кажется, время и Лидии отчитаться перед Богом.

Считать ли грехом ее уход из дома?

И да, и нет, ответила бы она. Да, грех – потому что горе и боль испытали родные, вышивавшие ее жизнь по своей канве: пансион благородных девиц, заготовленный жених, имение Подсосенье с размеренной, приличной жизнью. И родительское удовлетворение от счастья, которое выпало бы дочери. С другой стороны, нет, не грех – она ведь искала свою жизнь, боялась повторов и даже имя любимой матери звучало угрозой этого повтора. Мать тоже Лидия. И несчастлива. Брошена мужем, давнее одиночество, заботы о дочери – осталась с трехлетней на руках. Обещалась в ней великая пианистка, была даровита, училась у знаменитого Гензельта, а всю жизнь провела ради заработка в Московском сиротском приюте и Елизаветинской гимназии, где преподавала музыку. Быть может, потому и заплакала, узнав, что дочь тоже начала свою жизнь учительницей: «Медам, теш! Медам, теш!» – будет устало она утихомиривать расшумевшихся девиц в младших классах. Но дочь иначе смотрела на свою работу. Время донесло весть об умных, самостоятельных женщинах, которые ломали заведенный для них обществом порядок и шли учиться, создавали швейные мастерские, производственные и потребительские ассоциации. А лучшие, сочувствующие женскому движению мужчины всячески подчеркивали недостойное положение женщины в обществе: «В семье мужчина обязан ставить жену выше себя – этот временный перевес необходим для будущего равенства».

– Впрочем, почему «донесло весть»? – Лидия Стахиевна вспомнила, как брат Антона Павловича Михаил Чехов рассказывал, что у них в гимназии нашли роман Чернышевского «Что делать?» – читали тайком гимназисты. «Какой кавардак со стихиями устроило начальство!» – смеялся Михаил.

Было бы как-то объяснимо, если бы равноправие женщины пропагандировал только арестант Петропавловки господин Чернышевский. Нет, лучшие умы российского общества ставили этот вопрос – Сеченов, Боткин, великий князь Константин Константинович Романов, профессор Герье. Химики, физики, физиологи, медики создавали женские курсы, читали на них лекции. «Женский вопрос» как часть русского общественного движения приобрел особенную остроту, широко дебатировался в печати.

Уже оканчивая университет, Чехов задумывал «специализировать себя на решении таких вопросов» и собирался в качестве магистерской диссертации взять тему «История полового авторитета». Он даже брату Александру писал, что разрабатывает «один маленький вопрос: женский» и думает критически подойти к писаниям «наших женских эмансипаторов и измерителей черепов». В Москве профессор всеобщей истории Московского университета Владимир Иванович Герье открыл Высшие женские курсы. На них поступила Маша Чехова. Она слушала таких профессоров, как Ключевский, Карелин, Стороженко, самого Герье. «Интересно, что от пребывания сестры на курсах, – писал тот же Михаил, – изменилась сама жизнь чеховской семьи. Дом посещали развитые, умные, интеллигентные девушки, подруги Маши».

«Я помню их. Живы ли они?» – Лидия Стахиевна, прикрыв глаза, увидела гостиную на втором этаже в доме Корнеева, который снимали Чеховы на Садовой-Кудринской. Читали вслух, – всегда читала Маша, тихим голосом, но ее слушали, потом споры до громкого крика и смех. И музыка с пением.

И она, Лида Мизинова, всегда пела. И ею восторгались – красотой, голосом, остроумием, легкой светскостью, говорили даже о неординарном мышлении. Советовали учиться дальше, учиться серьезно.

Но время наступало другое. Одно за другим восемь покушений на царя. 1866 год, в Александра стрелял Д. Каракозов, 2 апреля 1875 года – А. Соловьев, осенью 1879 года произошел взрыв царского поезда, в 1880 году – взрыв в Зимнем дворце, устроенный Халтуриным, и т. д. Убит Александр II был 1 марта 1881 года бомбой, брошенной И. Гриневецким. Ей, Лиде Мизиновой, было одиннадцать лет. А когда ей исполнилось шестнадцать, женскому движению был нанесен оглушительный удар. Высшие женские курсы в Петербурге были закрыты, курсы в Москве, Киеве и Казани признаны правительством «не удовлетворяющими по организации своей строгим научным и воспитательным целям».

Вскоре был издан циркуляр министра народного просвещения графа Делянова, которым ограничивался прием детей недворянского происхождения в гимназии, а в средние учебные заведения предписывалось не принимать детей кучеров, прачек, мелких лавочников.

«Женская волна», натолкнувшись на стену, возмущенно вздохнула, отпрянула и растеклась в других направлениях. Одним из них стало театральное направление. «Вырваться из глуши, из тусклых будней, найти дело, которому можно было бы отдать себя целиком, пламенно и нежно… Пока женские права были у нас грубо ограничены, – подчеркивал Немирович-Данченко, создатель МХТ, – театральные школы были полны таких девушек…» Они не воспринимали театр только как приятное зрелищное развлечение. Для них театр был еще и делом общественным, когда сцена «проступает рупором великих идей». Было еще одно магическое словосочетание: «театр Станиславского», Алексеева-Станиславского, где работали за копейки, но готовы были жизнь отдать театру, где актеры – как семья, где все озарены энтузиазмом, где нет места зависти и ревности, где личность театральная, статист ты или премьер, возведена на большую нравственную, культурную, эстетическую высоту.

Глава 15

Лиду Мизинову захватила эта новая театральная волна. Она давно втайне мечтала о сцене. И обстоятельства способствовали. Мать – пианистка, знаток искусства, учила дочь пению, музыке, а красотой, живостью, пластикой одарила ее природа. Но вот позади «Общество искусства и литературы», драматический класс режиссера и драматурга Александра Филипповича Федотова, полный провал на сцене частного Пушкинского театра, где она выступала с дебютом в пьесе Гнедича «Горящие письма», преподавание в гимназии, частные уроки французского языка… «Вы, девицы, способны только на то, чтобы давать грошовые уроки и учиться у Федотова глупостям. Я написал Вам длинное, ругательное письмо, но раздумал посылать его. Зачем? Вас не проймешь, а только расстроишь Вам нервы», – писал ей Антон Павлович. Она идет служить в Московскую городскую думу – Антон Павлович зовет ее «думским писцом», когда она берется за переводы с немецкого, неусыпное око Чехова снова замечает ее лень и беспорядочность: «У Вас совсем нет потребности к правильному труду. Потому-то вы больны, кисните, ревете… В другой раз не злите меня Вашею ленью, и, пожалуйста, не вздумайте оправдываться! Где речь идет о срочной работе и о данном слове, там я не принимаю никаких оправданий. Не принимаю и не понимаю их!»

Она злится и обижается – он строг не по праву влюбленного мужчины. А он влюблен – и она это знает. Потому интригует его тайной какого-то нового, главного для нее дела. «Да нет у вас никакого дела!» – заявляет он. И резко, ничего не угадывая в женщине, хотя писал о них так много – о курсистках, вдовах, дамах, женах, барышнях, институтках, загадочных натурах, синих чулках, – заключает: «Было бы, незачем было бы держать его в тайне».

Тайна была и дело было, и касалось оно их отношений с Антоном Павловичем. Она им серьезно занималась. Она предложила Чехову уехать в путешествие по Крыму и Кавказу. Маршрут разработала: Москва – Севастополь – Батум – Тифлис – Военно-Грузинская дорога – Владикавказ – Минеральные Воды – Москва. Домашним сказала о «даме», с которой едет, о здоровье и усталости. Антон Павлович предупрежден: места их будут в разных вагонах.

Билеты достает отец, начальник движения на железной дороге.

Но поездка не состоялась: «Уехать я никуда не могу, так как уже назначен холерным врачом от уездного земства (без жалованья)… Холеру я презираю, но почему-то обязан бояться ее вместе с другими…»

«Он писал о серьезных вещах», – со стыдом подумала Лидия Стахиевна, словно он жив и завтра-послезавтра она его увидит.

Холера была уже под Харьковом. Он разъезжал по деревням и фабрикам с разъяснениями, как бороться с болезнью. Заседал на санитарном съезде. Был болен, утомлен и раздражен. О литературе думать было некогда, значит, и денег ждать неоткуда. Она все это знала и все же написала грубо, словно злая жена надоевшему мужу: «Вечно отговорки!» Получалось, что вместо Крыма и Кавказа с ней, красавицей, он предпочел холерные бараки, утомительные разъезды по непроезжим дорогам…

Она тогда явила ему свою вздорность. И как бы в отместку – так ей теперь хотелось думать – окунулась с головой в веселую, пьяную жизнь, в водоворот призрачного существования. Ее привлекали знаменитости, сплетни, ссоры, карьеры, она вращалась в кругах околотеатрального и окололитературного мира. В свою очередь, знаменитости интересовались ее красотой. Левитан дарил ей картины (они ушли в комиссионные магазины после их с Сашей отъезда из России), Шаляпин дарил ей свои портреты, Чехов – книги, Потапенко, знаменитый беллетрист… Впрочем, последнее имя – отдельный сюжет.

Когда ты «при» или «около» талантов, тебе кажется, что ты полноправен, уважаем не меньше – только за стол не присел, ручку не взял или не сделал шаг на сцену. Но случайно услышанное «околотеатральная дама» все ставит на место. В такие минуты она жалела, что не осталась в Старице, или Твери, или Торжке и не занялась легендами и мифами о Пушкине, не собрала все в единый архив или музей. Возможно, этот музей носил бы ее имя, хранительницы, собирательницы распыленного во времени, куда крупицей входило и ее родословие Юргеневых.

Но упрямцы в делах хуже, чем в речах, настолько, насколько действие опаснее слов. Она бросалась в веселье родственного круга. Родственники, их знакомые, приятели были и в Покровском, и в Подсосенье, и в Старице, и в Торжке. Она блистала, была приятна в беседе, приноравливаясь к характеру и уму собеседников. Не строила из себя цензора чужих слов, не придиралась к мыслям и суждениям провинциалов, зная, что благоразумие в беседе важнее, чем красноречие. Ею были очарованы, чего не понимала любившая ее, но строгая бабушка Софья Михайловна. О своем успехе писала в Москву и Мелехово, чем задевала Антона Павловича: «Благородная, порядочная Лика! Как только Вы написали мне, что мои письма ни к чему меня не обязывают, я легко вздохнул, и вот пишу Вам теперь длинное письмо без страха, что какая-нибудь тетушка, увидев эти строки, женит меня на таком чудовище, как Вы.

Со своей стороны тоже спешу успокоить Вас, что письма Ваши в глазах моих имеют значение лишь душистых цветов, но не документов; передайте барону Штакельбергу, кузнецу и драгунским офицерам, что я не буду служить для них помехой. Мы, Чеховы, в противоположность им, Балласам, не мешаем молодым девушкам жить».

Фамилию Евгения Балласа, поклонника и жениха ее, он уже однажды переделывал в «Барцала» – фамилию московского театрального деятеля, и в «Буцефала» – имя мифологического коня. (А бабушка Софья Михайловна вздохнула: «Ах, бедная моя Лидуша! Не исполняет мое желание соединения с Балласом. Была бы славная парочка! Что делать?».)

– Нет! – сказала она Балласу в высокой комнате, затемненной огромными кустами цветущей сирени.

– Но почему? – Он возмутился и очень побледнел. Но ответа не выслушал. Старый паркет заскрипел под его шагами и захлопнулась дверь.

Лидия Стахиевна иногда пугалась себя, своих страстей и своеволия, далекого от здравомыслия. Домашние часто повторяли: благоразумный знает, куда ставит ногу. Ее же нога не однажды нащупывала пустоту.

Таня Куперник заметила как-то, что в себе и своих подругах она видела девушек, которые в 60-е годы пошли бы на медицинские факультеты, а в новых условиях потянулись в искусство. Эти женщины были непривычны для мужчин. «Мы умели, – пишет Куперник, – веселиться, выпить глоток шампанского, спеть цыганский романс, пококетничать; но мы умели поговорить о Ницше, и о Достоевском, и о богоискательстве; мы умели прочесть реферат… и со свободой нравов соединяли… порядочность, благовоспитанность, чистоту. Знали, что нас нельзя купить, что мы требуем такого же уважения, как “жены, матери и сестры”, а вместе с тем с нами можно говорить как с товарищами, но при этом чувствовать тот “аромат женственности”, без которого скучно».

Все так. Но Лика словно лелеяла и холила свои не лучшие страстишки. Поддавалась им, не умела справиться. Впадала в оригинальничье, эдакое наваждение, самообман, вначале приятный, соблазняющий новизной, но затем, когда прозревала, весьма прискорбный.

«Я прожигаю жизнь, – взывала она к Антону Павловичу, – приезжайте помогать поскорее прожечь ее, потому что чем скорее, тем лучше… Ах, спасите меня и приезжайте… Ах, как все грязно и скверно».

«Я так закружилась, что остановиться не могу сама…» Она курила, пила, меняла компании, наряды, была груба, развязна, неприятен был стиль ее писем, разговоров с набором «милых выражений» – сволочь, обожралась, проклятая Машка, пакость.

Но вдруг наступало прозрение, тишина. Ее обижали напоминания о Левитане («Снится ли вам Левитан с черными глазами, полными африканской страсти?» – спрашивал иронически Чехов), о ее дружбе с Кувшинниковой, в которой она когда-то видела образец эмансипированной женщины («Продолжаете ли вы получать письма от Вашей семидесятилетней соперницы и лицемерно отвечать ей?» – старался уколоть ее Антон Павлович).

И до слез довели строчки из его же письма, что он уедет после холерных страхов все же в Крым, а она будет киснуть со своими родственниками в Торжке, а «прокиснув», вернется в Москву, чтобы ездить к Кувшинниковой, курить, ругаться с родственниками, посещать спектакли у Федотова. Все здесь было обидно: и упоминание о Крыме, и издевка над ее родственниками, и над спектаклями Федотова, в которых она так мечтала играть, но не получилось, и… несчастная Кувшинникова с ее коробками из-под мыла для турецкого дивана…

В такие минуты ей было больно за себя: она знала, что всегда готова броситься навстречу доброте… С бесконечным доверием броситься. Она даже с именем своим рассталась. Чеховы сказали:

– Вы будете не Лида, а Лика.

– Но почему?

– Так зовут Лидию Николаевну, жену артиста Малого театра Александра Ленского. Они у нас бывают. Вам тоже идет это имя. Лучезарный лик.

С ней были добры – и она согласилась стать Ликой.

Она не читала, что писали о ней и Антоне Павловиче. Но если бы ей сказали, что она пыталась достигнуть уровня умных дам, окружавших писателя (так теперь пишут), Лидия Стахиевна пожала бы плечами:

– Я подпишусь под другими словами: «Для меня личные мои дела имеют более значения, нежели все мировые вопросы. Не от мировых вопросов люди топятся, стреляются, делаются пьяницами – поэзия сердца имеет такие права, как и поэзия мысли».

У парижского букиниста, выходца из русских, она однажды купила нью-йоркское издание 1883 года знаменитого романа Чернышевского, из-за которого, как рассказывал Миша Чехов, выгнали из гимназии его приятелей. Она никогда не читала этой скандальной книги и долго разглядывала ее, пытаясь разобраться в приложениях к «Что делать?».

– Купите, мадам, – сказал букинист. – Роман нигилистический, но шедевр. В нем проявление силы и смелого опыта. Для дам особенно увлекателен. Кстати, в Америке стоит 30 долларов. А у меня дешево.

Лидия купила книгу. Там и были, то ли в предисловии, то ли в приложениях эти слова. Быть может, цитировала она и не совсем точно, но суть запомнила хорошо.

Глава 16

И вот случилось то, от чего – как там? – стреляются… топятся… Она не застрелилась, не утопилась, что считается само по себе грехом. Она стала, как сама думала, еще большей грешницей. Не отмолить ей этот грех. Быть может, после смерти заступлением и молитвами кого-то ее душа будет помилована. Быть может, Саша помолится за нее. Он все знает. Однажды, устав, измучившись от «игры в любовь», она написала Антону Павловичу:

«За что так сознательно мучить человека? Неужели доставляет это удовольствие? Или это делается опять-таки потому, что Вы не хотите даже подумать, что другие могут думать и чувствовать!.. Вы отлично знаете, как я отношусь к Вам, а потому я нисколько не стыжусь и писать об этом. Знаю я также и Ваше отношение: или снисходительная жалость – или полное игнорирование. Самое горячее желание мое – вылечиться от этого ужасного состояния, в котором нахожусь, но это так трудно самой – умоляю Вас, помогите мне – не зовите меня к себе, – не видайтесь со мной! – для Вас это не так важно, а мне, может быть, поможет это Вас забыть».

Антон Павлович все обратил в шутку. И снова звал ее в Мелехово. И обещал гостя, но «бога скуки». «Бог скуки», который еще был «одесской вороной», в Мелехове превратился в «орла». Звали его Игнатий Потапенко. Он был известный и популярный, почти соперник Антона Павловича, литератор, а еще красавец, charmeur, певец и музыкант-скрипач – закончил консерваторию. Она поехала в Мелехово. По бесхарактерности, по привычке, по бессознательной надежде, в конце концов, par depit (с досады). Потом все скажут и напишут, что она влюбилась в очередной раз.

Она влюбилась не в очередной раз! А впервые. И страстно, и безумно. «Вероятно, потому что меня никогда никто не любил так, как он, без размышлений, без рассудочности», – так она сказала всем, кто воображал, что любит ее, но почему-то ставил в известность об этом главного ее «надзирателя и владельца» – Антона Павловича. То ли спрашивали разрешения, то ли обсуждали ее персону?

Впрочем, Потапенко тоже доложил: «Влюблен в Лидию почти по уши». И еще раз: «Влюблен в Лиду, и толку никакого».

Антон Павлович безмолвствует. Потапенко едет в Париж. Она следом. Домашним сказала: «Учиться пению». Антон Павлович занервничал. Он пишет Суворину, что, будь у него тысяча или полторы, он бы в Париж поехал, и это было бы хорошо по многим причинам. Все лето он мечется – Нижний, Лука, Мелехово, Таганрог, Феодосия… Видится с Потапенко, который вернулся из Парижа и ничего не рассказал, но просил достать денег для Лики, ставшей его любовницей, и жены, которая с двумя детьми тоже была в Париже. Чехов деньги достал, но и сам отправился за границу. Из Вены пишет Лике, что, несмотря на то, что она упорно не отвечает ему, но он все же надоедает своими письмами, и, узнав, что она будет в Швейцарии, хотел бы с ней повидаться.

В ее ответном письме из Швейцарии она не кокетничала, не рыдала, она просила дружеского участия. Ее прямодушие было больше, чем самая большая откровенность. «От прежней Лики не осталось и следа… Я одна, около меня нет ни одной души, которой я могла бы поведать все то, что я переживаю… Я хочу видеть только Вас – потому что Вы снисходительны и равнодушны к людям, а потому не осудите, как другие!»

Никто не приехал: ни раздобывший деньги Потапенко, ни обещавший повидаться с ней Антон Павлович: «Туда же мне не рука. Да и надоело ездить».

В следующем, 1895 году ей надо было возвращаться в Россию. Она знала, что ее снова обвинят в своеволии с ненадежной и ложной основой, мол, потому так все и случилось. (Саша сказал бы, что сплетни – это обман, который всегда на поверхности, на него и наталкиваются люди поверхностные. А вот суть замыкается в себе, чтобы ее ценили знающие и разумеющие. И обязательно рассказал бы историю из собственной жизни. Поучительную и смешную.)

Но она не преувеличивала, когда говорила, что все будут интересоваться ее ситуацией. О ней всегда говорили много. Ей на роду было написано: не быть фигурой умолчания. Многие пытались судить о ее достоинствах и недостатках, последних, конечно, находили больше. И говорили о них снисходительно, как само собой разумеющихся, ведь девушка она покладистая, уступчивая, бесхарактерная, богемная: то везет тяпки и лопаты в Мелехове, то подсчитывает пучки щавеля, собранного Чеховыми, то развлекает Антона Павловича, который не может терпеть одиночества и тишины – «я всегда первая делаю все, что могу. Вы же хотите, чтобы Вам было спокойно и хорошо и чтобы около Вас сидели и приезжали бы к Вам, а сами не сделаете ни шагу ни для кого». Короче, как сказали бы не в гостиной (где посмеялись бы), а в народе: «Глупая доброта и девка беззащитная». А таких все с удовольствием, без ревности хвалят, поучают, но особо в расчет не принимают.

Не потому ли Антон Павлович совсем не взволновался, когда в московских кругах отметили, что судьба героини его новой пьесы совпадает с судьбой близкой ему девушки, переживавшей тогда тяжелый роман. И она сама тогда его грустно спросила: «Говорят, вы снова позаимствовали сюжет из моей жизни?» Отмолчался. Но очень взволновался, готов был отказаться от постановки пьесы, услыхав, что в Тригорине узнали Потапенко.

С ней, как всегда, мало считались или, в крайнем случае, придумывали смешную роль – считать щавель, собранный другими…

И вот он, 1895 год. Антон Павлович жил небезынтересно. Ходил в театры. Смотрел у Корша новую пьесу, поставленную роскошно и идущую недурно. В главной роли Лилия Борисовна Яворская – «очень милая женщина». И снова он «простирал руки к двум белым чайкам», то есть к Яворской и Шепкиной-Куперник, которую мог терпеть три дня в неделю, потому что хитрила, как черт, но больше была похожа на крысу. Жил в Мелехово, с наездами в Москву, где ел устрицы. Скромно констатировал, что во Франции его переводят чаще, чем Толстого, который длинно пишет. Старого друга Левитана критиковал: «Пишет не молодо, а бравурно», но радовался, что помирился с ним после «Попрыгуньи». Подвел итоги: «Литературе я обязан счастливейшими днями моей жизни и лучшими симпатиями». И все-таки постарел. Ни денег, ни орденов, ни чинов. Одни долги. Потом пришла весна, но какая-то жалкая и несмелая: снег долго лежал в полях, езды не было ни на санях, ни на колесах, а скотина скучала по траве и воле. Оставалось ждать неукоснительного лета. Пришло. Запели жаворонки в поле, в лесу закричали дрозды. Тепло и весело. В деревне мужики и бабы встречали добром и ласкою. Все радовались дождику, который выпадал по вечерам, оттого и сенокос начался благополучно.

Розы в то лето цвели необыкновенно… в память о чем-то или предвещая что-то… В августе он встретился с Львом Толстым, был потрясен им и очарован его дочерьми – в них не углядел фальши. Потом работал над московской повестью «Три года». Но главное – писал пьесу, в которой «пять пудов любви».

Начал в октябре, закончил в ноябре.

Лика, брошенная Потапенко, к тому времени приехала в Россию. Необходимо было все рассказать родным, успокоить их, помириться с ними. Впрочем, любовь их и была прощением.

Глава 17

Лидия Стахиевна помнила эту осень 95-го года. Искала квартиру, искала работу, надеялась на мать, бабушку, тетю Серафиму. И пока бабушка отмечала в своем ежедневнике впечатления об очерке писателя Игнатия Потапенко: «Вот так писатель! Так типично, верно описано, так и видишь всех перед собой!» – внучка писала свою исповедь о Потапенко и о себе.

«Что же сказать теперь? Веселого нет ничего… Вот уже почти год, как я забыла, что значит покой, радость и тому подобные приятные вещи. С первого дня в Париже начались муки, ложь, скрыванье и т. д. Затем в самое трудное для меня время оказалось, что ни на что надеяться нельзя, и я была в таком состоянии, что не шутя думала покончить с собой. В Швейцарии все последнее время я думала, что сойду с ума. Представь себе: сидеть одной, не иметь возможности сказать слова, ни написать, бояться, что мама узнает все и это ее убьет, и при этом стараться писать ей веселые, беспечные письма!

Затем поездка в Париж, опять дрожание и скрывание, наконец, болезнь и рождение моей девочки при самых ужасных условиях. На девятый день я встала и начала делать все, этим вконец расстроила себе здоровье и теперь представляю из себя собрание всевозможных болезней. Затем отъезд Игнатия и в душе сознание, что прощание это навсегда.

Вот так я и живу. Для чего и для кого – неизвестно…

Но несмотря ни на что, я ничего не жалею, рада, что у меня есть существо, которое начинает уже меня радовать. Девчонка моя славная! Я хотела бы тебе ею похвастаться! За нее мне можно дать медаль, что, несмотря на мое ужасное состояние все время до ее рождения – она у меня вышла такой. Ей будет 8-го три месяца, а ей все дают пять! Надеюсь, что будет умная, потому что теперь уже много соображает, разговаривает сама с собою и со мной. Кормилица уверяет, что она вылитый портрет Игнатия, но я проживу здесь еще года полтора для того, чтобы окончить пение. Теперь я опять много занимаюсь, и дело идет успешно. На этом я строю все свое будущее, и теперь мне это необходимо более, чем когда-нибудь. После поездки в Россию изучу массаж и, надеюсь, не пропаду.

Тебя, верно, удивляет, что я говорю о будущем в таком виде? Но, друг мой, в другое будущее я не верю. Я верю, что Игнатий меня любит больше всего на свете, но это несчастнейший человек. У него нет воли, нет характера, и при этом он имеет счастье обладать супругой, которая не останавливается ни перед какими средствами, чтобы не отказаться от положения m-me Потапенко! Она играет на струнке детей и его порядочности… Когда он написал ей все и сказал, что совместная жизнь невозможна, она жила здесь в Париже и целые дни покупала тряпки… А ему писала, что убьет себя и детей. Конечно, она никогда этого не сделает, но все-таки будет всегда стращать этим. А у него не хватает смелости рискнуть. Вот почему я говорю, что никогда ничего не выйдет. Поэтому можешь себе представить, что я чувствую и какова моя жизнь. Из твоей Лики сделался мертвец. Я надеюсь только, что недолго протяну…

Если бы ты знала, как я жажду съездить домой, как невыносим мне Париж! Если бы я не строила всю мою жизнь на пении, то давно бы бежала из него. До людского мнения мне нет дела. Я думаю, что немногие люди, которых я люблю, останутся ко мне по-прежнему и не отвернутся от меня. Мне так хочется тебя видеть и поговорить с тобой обо всем. Ведь даже Игнатию я не пишу всего того, что чувствую, чтобы не мучить его еще больше. Я страдаю за него столько же, как и за себя. Знаю его обстановку, знаю, что способности его гибнут, написать ничего хорошего не может из-за вечной погони за деньгами для тряпок и шляпок!

Бывают дни, когда я боюсь войти в детскую, потому что один вид моей девочки вызывает слезы и отчаяние. И тут опять должна скрываться, чтобы кормилица не видела всего и не вывела своих заключений. Тем более что она сейчас же начинает разговоры о monsieur, о его приезде, о том, что он будет доволен девочкой и т. д. Все это переворачивает душу! Я мечтаю только поскорее рассказать все маме и быть покойной, что если со мной что-нибудь случится, то ребенок будет в ее руках.

Да, представь! Супруга выражала желание отнять у меня ребенка и взять его к себе, чтобы он не мог привязать Игнатия ко мне еще сильнее. Как тебе это нравится?! Ах, все отвратительно, и когда я тебе расскажу все, ты удивишься, как Игнатий до сих пор еще не застрелился. Мне так его жаль, так мучительно я его люблю! Почему это случилось – не знаю. Вероятно, потому, что меня никогда никто не любил так, как он, без размышлений, без рассудочности. Он верит в наше будущее, строит планы, но я знаю, что ничего не будет.

У меня есть и будет одно только – это моя девочка… Она воплощение всего, что у меня в жизни было хорошего и светлого. И при этом – сознание, что все кончено, что все хорошее продолжалось три месяца…»

Но ее 80-летняя бабушка, сидя на «цветочном» балконе в своем тверском имении, в письме, написанном простым карандашом, посылала ей знак сочувствия, ободрения, поддержки и напоминала, что дни бывают и чудесно хороши, дивные дни, когда солнце так и пляшет в комнатах, гостиной, в зале, в душе… «Мороз и солнце; день чудесный!» – приходит тогда на память вечное, родное, чистое, как детство. Кстати, сочинявшееся в их тверских местах.

Глава 18

В России было голодно и холодно, а Лидия болела, и конца этому не было видно. Санин подумал: даже если не будет достаточно денег на лекарства, будет Богом данный теплый климат.

И он стал просить у Луначарского разрешения на отъезд за рубеж.

Они уехали из Советской России в 1922 году. Уезжали второпях, боясь, что решение властей может измениться. Все, что было у них, оставили в доме племянницы Санина Софьи Александровны. Она с любовью приняла и обласкала Лидию Стахиевну, ставшую украшением ее вечеров, на которые собиралось тщательно подобранное общество. Так в доме в Дегтярном переулке остались картины, среди них и подаренные Лике Левитаном. Остались документы, среди них свидетельство о рождении и крещении Лидии Стахиевны Мизиновой, награды, именные значки, подаренные Санину в дни различных юбилеев, много фотографий. Остался рояль, на котором Федор Шаляпин аккомпанировал юной певице. Тогда же Санин передал основателю и директору

Театрального музея своему другу А. Бахрушину всю свою библиотеку по искусству.

Сначала они оказались в Берлине. Город был всем хорош. Звон бесчисленных трамваев, чистота – немецкая аккуратность, множество цветов на улицах, немного скучная, но элегантная толпа берлинцев. И на всех перекрестках, в ресторанах и ресторанчиках – русская речь. Русские эмигранты и «новые русские», приехавшие из Советской России, оккупировали Берлин. То проносился слух, что приехал Маяковский, сидит в гостинице и играет в карты, то прибыли Брики – Ося и Лиля, то Радченко; ну а Цветаева, Шкловский, Белый, Оренбург, Ходасевич, Горький и прочие известные литераторы обосновались здесь не накоротке. Санин в Берлине поработал в театрах. Успех и ностальгическое внимание зрителей не могли отодвинуть навязчивое желание ставить крупные, масштабные спектакли.

Неожиданно он получил заманчивое предложение директора «Гранд Опера» Жака Руше показать Парижу «Хованщину» Мусоргского, но с французскими актерами. Александр Акимович после обсуждений и размышлений согласился.

Осенью, собрав свой нехитрый скарб, Санины переезжают во французскую столицу.

Париж представил собою круговерть жизненного праздника. Они сняли большую квартиру в неплохом квартале и, хоть немного дорого, экономить решили на чем-нибудь другом.

Той же осенью 1923 года в Париж приезжает Московский Художественный театр.

Санин сидел на неудобном гостиничном стуле, положив на рядом стоящий стул шляпу, и писал на гостиничном бланке:

«Дорогой, горячо Любимый Константин Сергеевич!

Я ошибся в расчетах, – думал, что Вы перед «Сестрами» («Три сестры») отдыхаете. Ужасно хотелось Вас несколько минут, не более, повидать. И повидать одного (он подчеркнул это слово), среди шума, грохота и дивного сумасшествия этого гениального города. А завтра – задумалось мне – начнутся официальные визиты, и их я боюсь, их я хочу избежать… Зашел я просто, чтобы сказать Вам, что Вас люблю крепко, Вас необычайно ценю, всегда, везде (он опять подчеркнул эти два слова) Вас помню. И самым глубоким, самым нежным образом благодарю Вас за все сделанное Вами для меня, за все внесенное Вами в мою жизнь! И «моей» Лилиной нежно, с любовью целую руки!!! Храни Вас обоих Господь, надолго, надолго, и благослови всю Вашу семью!!! Я полон самых лучезарных воспоминаний в эти дни, полон Вами!!! До свидания, завтра, на «Сестрах»».

Ваш сердечно А.А. Санин

Мой «муравейник» присоединяется всей душой к этим моим строкам!»

«Муравейник» – это его любимая семья, которая в это время обустраивалась в Париже навсегда. И его красавица Лида была бесконечно рада их переезду в этот «гениальный город». В эту осень она очень плохо себя чувствовала. Кашляла, не спала, очень похудела. И надеялась, что переезд что-то изменит к лучшему.

Санин огляделся. Гостиница жила обычной оживленной, весело-нервной, как бы праздничной жизнью. «Гостиница – всегда обещание перемен», – подумал Санин, остановив взгляд на стенде с афишей, сообщавшей о приезде из Москвы знаменитого «чеховского» театра со своими лучшими спектаклями – «Братья Карамазовы», «На всякого мудреца довольно простоты», «Три сестры», «Иванов», «Вишневый сад»…

В афишном списке значился и «Царь Федор Иоаннович». Ему вспомнилась другая, давнего времени афиша, оповещавшая о драме «Царь Федор». Указаны на ней были фамилии двух режиссеров – Станиславского и его, Санина. Парижский Санин 1923 года положил записку в конверт и передал портье для мсье Станиславского, а сам вышел на улицу. Солнце, тепло, воздух крепкий, сухой. «Лидуше здесь будет определенно лучше», – подумал он и растворился в парижской толпе, погруженный в воспоминания.

Тогда они со Станиславским прочитали гору книг по истории. Станиславский хвалил его за терпение, работу без устали. Потом они поехали по древнерусским городам, и там был один купец – в Ростове Великом, кажется, – он, человек без всякого образования, лишь по любви к русским древностям и художественному чутью создал свое древлехранилище. И что за чудо эти наши русские типы, что утонченный Станиславский, что простой купец из Ростова – живят они и бодрят нашу утомленную жизненной борьбой душу, поднимают на ее дне забываемые среди суеты благородные чувства.

Глава 19

Бесконечный ряд, около тридцати, репетиций. Очень трудных, потому что Станиславский главным героем драмы сделал народ – на первый план выходила постановка массовых сцен. Потом будут говорить: «Никто лучше Санина не может воспроизвести всю глубину стихийной страсти, таящейся в толпе…»

На репетиции драмы побывал и Чехов… Здесь впервые он увидел на сцене Книппер. Очень понравилась она ему. А Немирович-Данченко порекомендовал Санину, в полном смысле измучившемуся на репетициях: «Повторяйте по нескольку раз местечко, которое не ладится, чем идти по пьесе кряду…»

«Ничего особенного он не сказал, – шепнул себе Санин. Но как он, такой умный, не чувствовал, что человеку так необходимо, чтобы его похвалили, пожалели, облегчили словом его черную трудную работу…»

– Скажи, Лидуша, я обидчивый? Я люблю, чтобы меня пожалели, мне посочувствовали?

– Очень любишь.

– И тогда я бываю доволен и оживаю?

– Тебя словно живой водой окропят. Ты снова как благородный мул, если он таким бывает, покорный мул, радостно сунешь голову в ярмо – оперное или драматическое. Ты всегда очень много работал. Недаром Станиславский боялся за тебя, говорил, что ты измучаешься, потому что попадаешь во все главные пьесы как актер или режиссер. Чтобы поставить, как ты, «Антигону» Софокла, надо было знать древнегреческий, быть талантом и интеллектуалом. В древнегреческой трагедии так все обнажено, что суть не прикроют самые достоверные костюмы. Все тогда говорили, что Санин увлекся своим собственным представлением о классическом периоде Греции.

– Да нет… Я просто хотел ввести в представление трагедии элемент красоты. Греция для меня без красоты не Греция. Я даже консультировался с профессором античности Мсерианцем. Трудность была в другом – как соединить величавые Софокловы строфы с современной психологической игрой, величавую декламацию стиха с современными человеческими переживаниями.

– Помню эти рецензии. Одни тебя ругали, что ты лишил спектакль русской задушевности и сердечности. А другие наоборот – укоряли за московские слезы, вздохи, которые вроде бы слышались в трагедии древнего грека.

– Ах, какие сладкие были времена. Хочешь – не хочешь, а «Антигона» – памятник раннему МХТ. И я в ней не помощник Станиславского, а впервые самостоятельный режиссер. А «Снегурочку» помнишь? Блеск, фантазия, дерзость, и снег, и мороз, и весна, и птицы – все на сцене. Однажды говорю Константину Сергеевичу: «Глянет зритель на этот фурор и будет полчаса думать, как это мы все соорудили!» А Станиславский ворчит: «Значит, он не зритель, а машинист сцены, если будет о сооружении думать».

– Помню, Маша Чехова мне день за днем передавала: что Ольга Книппер приходит в час ночи, довольна «Снегуркой» и Саниным, тобой то есть, что ты в раже склеиваешь пьесу; потому что приехал Станиславский, смотрел три акта и целовал тебя при всех в знак благодарности за работу, и Мейерхольд был в восторге: писал Чехову, что «Снегурочка» слажена изумительно, а красок на десять пьес хватит! А уж Морозов, меценат наш, как был щедр!

– И правда, чувствовался аромат языческой Руси, и что-то глубинное, древнее в нас всех проснулось. И полюбилось до слез, до сумасшествия. Может, какую-то роль сыграла проходившая в тот год Всемирная выставка в Париже. Ведь начинался XX век – как-то все совпадало, – наша русская, извечно снежная «Снегурка» и сама Россия, входившая в этот век. Я не верю, что национальное искусство может дышать силой и свежестью, а сама страна переживать упадок. Конечно, русская мощь и без выставки известна была всему свету. Но на выставке силы России были представлены наглядно. И не только со стороны военного могущества. Мы поднимали из глубин чувствований старую Русь, а новая строила через Сену мост имени русского самодержца, как щедрый подарок бросала горсти сибирских и уральских самоцветов, создавая карту Франции, где открылась выставка. Витте провозглашал великие задачи и преобразования, для которых нужны три вещи – капиталы, знания и предприимчивость. Как показать на выставке Россию миру, обдумывали такие знающие свое дело люди, как Вильямс – профессор технологического института, Елисеев – глава торгового дома, Менделеев, Фаберже, придворный ювелир, оценщик кабинета Его Величества, Семенов Тян-Шанский… Все волновались, как будем выглядеть. Помню, что хлеб наш был признан лучшим в мире, особенно мука, и что Германия и Франция решили закупать черенки астраханского винограда. Странно, правда?

– Знаешь, а мне запомнились «жестянки» – о них все газеты писали. И потом, помимо булочек, это моя любимая еда.

– Погоди, какие «жестянки» – из памяти вон?!

– Икра, визяга, кильки, анчоусы, угри маринованные, стерлядь, белуга, осетрина, кефаль, бычки – и все в «жестянках», в банках, и все наше.

– А еще показывали воронежский чернозем в метр с лишком толщиной и почти сто сортов ржи, пшеницы, овса, ячменя, чечевицы. Тогда говорили, что изучение почв в России самое совершенное в мире. Хотя, конечно, славой были золото, платина, уголь, руда, чугун, сталь.

– Мама мне тогда говорила, что ее любимый инструмент, рояль Беккера, признали превосходным. Она так радовалась, словно она его изобрела. А Шаляпин показывал мне бриллиантовую булавку, которую ему за участие в выставке преподнесла в Париже княгиня Тенишева. А ты знал Василия Васильевича Андреева? Он привез свой оркестр в Париж. А Тенишева созвала к себе домой гостей, человек двести, сняла со стен гостиной все мягкие вещи – для акустики – и поразила Париж русской балалайкой. А потом все плясали: и Андреев, и Шаляпин, и княгиня, и Коровин, и гости. Представь, реклама так разошлась из Парижа по свету, что маме это рассказали в нашем Покровском, в Старицкой глуши.

– Говорили, что гвоздем Русского отдела был отдел окраин – Сибирь, Средняя Азия, Крайний Север. Костя Коровин ездил по этим местам, писал этюды. Он мне говорил, двадцать или тридцать панно его кисти украшали отдел. А остальное в натуре было – меха соболиные, песцовые, шкуры медвежьи и волчьи, восточные шелка, парча, ювелирные коллекции. Мне нравилось, что на этой выставке в значимый ряд были одинаково поставлены и крупные промышленники, и крестьянин, изобретший какую-то особую лопату, и университеты, и изобретатель-кустарь. Я всегда думал, что так должно быть на оперной и драматической сцене: в одном значимом ряду статист и Шаляпин. Каждый в своем деле – премьер. Кстати, наши берендеи в «Снегурочке» жили на окраине, на русском Севере. А ты знаешь, где располагался отдел окраин? В Кремле. Соорудили Московский Кремль в Париже! Уметь надо!

– Ваши сооружения в «Снегурочке» не проще. На это у нас, русских, всегда ума хватит, а уж если энтузиазм вспыхнет!.. В тот год он просто полыхал повсюду, и в театре тоже.

– Да уж и я дополыхался до того, что прогнал с репетиции Марию Федоровну Андрееву и отказался с ней заниматься до приезда Станиславского. Довела она меня своими капризами. Но Немирович требовал возвращения Андреевой. А я не мог одолеть себя, был выбит из колеи и конфликтом, и нечеловеческим напряжением в работе.

– Саша, хватит. На тебя плохо действует приезд художе-ственников. Бередит душу.

– Но что делать! Будущее ни для кого не существует в определенной форме. Это так – фигура речи, призрак мысли. А в прошлом должен быть ясный, логичный узор. МХТ приехал… Привез мой режиссерский спектакль «Царя Федора». А тайна остается тайной. Кто не хотел моего пребывания в театре? Немирович или Савва Морозов?… Или Книппер?

– Думаю, что твоим злым гением в Художественном был Немирович. Станиславский относился к тебе прекрасно, но отстоять не мог, Немировичу не нужен был еще один сильный самостоятельный режиссер. Он сам себе барин. Книппер оберегала Антона Павловича от меня. Остаешься ты – мелькаю на глазах пайщика театра Чехова и я. Но это все приблизительно. Все были молодые, горячие, честолюбивые, все хотели лучшего… Искусство – всегда дело всей личности, поэтому оно всегда трагично…

Глава 20

За четыре сезона он был в подручных Станиславского, его сорежиссером в восьми спектаклях. Самостоятельный поставил лишь один. Он устал от черновой работы. Потом театроведы напишут, что чрезмерная эксплуатация таланта при недовоплощенности творческой – опасна. Это вело к тотальному отказу от собственной личности. Ударом для самолюбивого Санина стало и то, что его не сделали пайщиком созданного в театре «Товарищества». Его, одного из создателей МХТ! Кстати, Чехов по этому поводу писал, что надо было делать пайщиком всякого желающего из тех, кто служил в театре с самого начала, что нельзя обижать одних и гладить по готовке других, когда нет поводов к тому.

Ему и сейчас, когда Чехова в этом мире нет, неловко за горькую, неприличную обнаженность своей души в письме к нему: «Кончаем второй сезон. Успех и нравственный и материальный очень большой… А я тоскую. Как режиссеру и актеру пришлось на мою долю дело небольшое. Такая была жажда деятельности живой, трепетной, мысль зажигающей – и осталась жажда эта неудовлетворенной. С другой стороны, жажда личного счастья, пустота души, потребности любви и привязанности – это другая незадача моего существования…»

– Но, Саша, прошлое всегда вариантно! Не ушел бы ты – были бы мы вместе?!

Он очнулся и посмотрел на жену. Склонилась над своим вышиванием «крестиками» и взглядывает на него – смущенно и лукаво.

Господи, как Ты справедливо меришь и горе, и радость. Не даешь упасть совсем. А он ведь почти упал. То, чем жил, что создавал, – свой любимый театр – самолюбиво, не без надрыва душевного оставил, ушел из него. Похоронил отца и мать, сестра любимая – умна, но душу ранит порой жестоко и умной иронией, и справедливым прозрением…

И вдруг этот экзамен в театре, он в комиссии, среди поступающих вполне и давно знакомая женщина, ей лет тридцать, нелепо читает… нет, было нелепо давать ей эти куски из Чехова. Немирович куражился. А она – смущенная, трогательная и немыслимо красивая. Он подумал… подумал о ней как о своей жене.

– И почему так? – спросила она, выдернув оставшуюся зеленую нитку из иголки.

– А потому что один музыкант сказал, что мне открыты тайники человеческого сердца и это редкий дар. Вот так.

А один великий певец добавил: «Саша, ты словно был в моей душе, ты как тонко понял все, что я хотел сказать. Спасибо Господу Богу, наградившему тебя такой чуткой, талантливой душой…»

– Шаляпин…

– Ага. И Гречанинов… Но при чем здесь все, когда речь о тебе? И я совсем ни-че-го не понимал. Влюбился без ума и без разума. Знаешь, я так ждал этой поездки в Петербург! С гастролями. Мне казалось, что вдали от Москвы, где все у меня рухнуло, что-то начинается новое…

– И потому ты ко мне придирался, единственной из статисток. А я была как счастлива, что меня взяли в театр, пусть маленькой статисткой, пусть незаметной… А еще попросили играть за сценой «Венские вечера» Листа. Знаешь, у меня надежда появилась на какую-нибудь, пусть маленькую, роль… Ты ведь знаешь, как мне было плохо…

Сказать, что он знал – нельзя. Он слышал об этом краем уха. Рядом текла параллельная жизнь знакомой женщины, приятельницы его сестры. Все говорили о ее романе, трагическом романе. Постоянно соединяли ее имя с именем Чехова. То ли дружество, то ли длительная связь, то ли «свой человек» в семье. Увидев ее на том экзамене в школу МХТ, где она провалилась, он потом уговаривал членов комиссии взять ее прямо в театр статисткой – мол, она музыкальна, играет, прекрасно поет. И это пригодится. Она надеялась на роль в будущем, а он уже знал, что ее на второй сезон даже статисткой не возьмут. Деньги ей не платили и в первый сезон, что уж говорить о дальнейшем, пожалуй, и квартиру приличную не снимет.

Мог бы Чехов вступиться за нее, но, как говорила сестра Катя, «Казав пан – кожух дам, слово его тепло», то есть не вступился. У Кати вообще была какая-то неприязнь к известному писателю. «Все у него маленькие и гаденькие», – ворчала она. Да и знала она что-то такое, чего не знал брат. После женитьбы Чехова на Книппер она вздыхала, причитала и говорила, что ее подруга Лида Мизинова киснет, плохо выглядит, даже отвратительно! Жизнь проходит мимо нее, и она уезжает в деревню…

– Ты помнишь, как ты бегал ко мне в «мухоловке», ну, в гостинице Мухина, на углу Мойки, и Книппер ничего не понимала и следила? Как-то мы стоим у подъезда, ты без пальто, а был март, свежий воздух, ветер, холодное солнце, я тебя отсылаю в номер, а ты не идешь. И мы смеемся, толкаемся… Я подняла голову, а в окне Книппер и Бутова. Мы ведь все в одной гостинице жили, когда приехал Художественный театр из Москвы на гастроли в Петербург.

– Ах, если бы ты знала, с каким восторгом я шел в те дни на сцену. Ты там была. Я своего «благородного старца – эстетика» играл для тебя. А ты, надо полагать, думала, что Санин старается для императорской семьи, сидящей в зале. Конечно, и для нее старался. Но ты была моим воодушевлением. Немирович в долгу перед тобой – платить обязан тебе – причине успеха его пьесы «В мечтах». Но эта элегантная лиса с коммерческим талантом только в наших мечтах может разориться на благодарственный подарок.

– Ах, пусть оставит его себе. Если серьезно, Саша, я, такая бесхарактерная и несамолюбивая, вдруг очень тяжело пережила одну историю на ужине в ресторане «Эрмитаж» после премьеры. Я тебе никогда ничего не говорила, было стыдно. Так вот. Мне хотелось раз и навсегда определить наши отношения с Ольгой Книппер. Сделать их дружескими, приязненными. Ты понимаешь почему. Я ей предложила выпить брудершафт. Она в присутствии всех актеров холодно и громко мне отказала. В ее лице было столько отчуждения и антипатии…

Я долго помнила это выражение… Она, наверное, Антону Павловичу об этом рассказала. И я жалко выглядела в его глазах…

Лидия Стахиевна разгладила руками вышивку и замерла, а потом совсем тихо сказала:

– Герцогиня Альба, которую писал Гойя, однажды заметила: когда мужчина вдруг говорит нравившейся ему женщине, что она интересная, но уже не говорит, что она очаровательная, упоительная, восхитительная, божественная, – значит, всему конец. В последнем письме Антон Павлович написал мне: «В письмах, как и в жизни, Вы очень интересная женщина». Быть может, Ольге Леонардовне нужен был этот аргумент?

Санин смотрел на жену. Дошли ли до нее слухи о более неприятном – о прогнозах Чехова по поводу их женитьбы: что Лидуше будет с ним нехорошо, что она его не полюбит, не сможет ладить с его сестрой, через полтора года станет изменять ему?

Он никогда об этом не спрашивал и никогда не спросит…

– Саша, я люблю тебя, – сказала Лидия Стахиевна, испугавшись долгого молчания мужа. – Знаешь, что я маме тогда написала? Могу повторить наизусть, ну почти наизусть: «Когда ты увидишь его, то полюбишь, как меня, за всю его безграничную, хорошую и высокую любовь ко мне – любовь, которая не только все прощает, – даже и речи нет об этом, а относится с уважением ко всему, что было, я счастлива так, что иногда не верю, что все это не сон!»

Значит, она не принимала его слова за риторику?! Он всегда боялся своего многословия, вычурности своих выражений. «Моя гордость и радость, мой разум и сердце, безумно горжусь твоей красотой и нежностью, мое сумасшествие, моя поэзия, моя жизнь, мое дыхание», – так он писал ей, так говорил. Она все поняла правильно, она поверила истинности каждого слова, потому что впервые ее увидели не только на редкость красивой, но и серьезной, умной, хозяйственной, светской, заботливой, доброй и художественно талантливой. Ее полюбили все: брат Дмитрий, умная, строгая его сестра Екатерина приняла Лидию без всяких оглядок, без всякой ревности, и свойственной ей иронии и насмешкам не было места в суждениях о «дорогих» Саниных.

Оставаясь в Москве в то время, когда Санины были уже в Петербурге, она писала Татьяне Куперник: «…я не живу у моих Саниных, хотя нежно их люблю и чувствую себя там удивительно хорошо. Танечка, когда тебе тяжело, пойди к Лиде и просто скажи ей, каково тебе. Ты знаешь ее золотое сердце. Она сумеет тебя приласкать… А как у них писать хорошо. У Саши огромный стол, светлая лампа… Это прекрасное существо – мой Пуш, моя Лиля, которую ты так удачно сравнила с царевной из русской сказки». Екатерина скучала по брату и по Лидиной «свирепой ласковости». Кстати, Лика Мизинова снова стала Лидой, Лидочкой, Лидушей, как ее звали с детства в родном доме и стали звать в новой ее семье.

Глава 21

Началась новая жизнь в блестящем Петербурге. Санину казалось все вокруг холодным и пустынным. Но Лидия Стахиевна избавила его от этого ощущения. Появились знакомые, старые и новые друзья. Жили Санины открыто и гостеприимно, и потянулись к ним люди. Конечно, не рвалась дружба с Михаилом Павловичем Чеховым. Жил он в большой квартире на Каменноостровском проспекте. Был очень трудолюбивым и предприимчивым, с большой фантазией. У Чеховых любили встречать Новый год и обыкновенно собирались на именины Михаила Павловича. Детям разрешалось побыть с гостями, помогать накрывать стол. Появлялась кругленькая, как шарик, Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, подносила все время к прищуренным глазам лорнет, читала шуточные поздравления.

Он засмеялся:

– Лучше скажи, почему у нас так много людей собиралось в доме? Всех помню – и Кугеля, и Волынского, этих жадных до потравы критиков. Но справедливых. И Крандиевских, и особенно Ходотова. Он часто у вас бывал на Екатерининской улице и, по-моему, вам с Катей нравился. Прекрасный актер, а как играл на гитаре, как пел! И надо же, соединял в себе амплуа «героя-неврастеника» и «простака-любовника». Вижу как сейчас – и Немировича, и Антона Павловича, и блистательную Марию Гавриловну Савину – все у нас бывали. Но яснее всего вижу Пасху в первую нашу петербургскую весну. Это был самый светлый праздник в нашем с тобой доме.

Лидия Стахиевна улыбнулась благодарно. Она знала, как она старалась создать петербургский дом, достойный положения и репутации мужа.

Глава 22

Репутация добывалась трудно. В Императорском театре все было устоявшимся, отмеренным и казенным. О нарушениях и изменениях думать было опасно. Но необходимо. Это чувствовала даже Дирекция Императорских театров. И понимала, что обновление Александринки в руках режиссера с новым

пониманием современной театральной жизни. Но как одолеть все эти культы, сложившиеся в казенном театре, – премьерство, шаблонные устаревшие, «накатанные» методы исполнения, репертуар, диктуемый коммерческими выгодами? Как найти понимание главной силы любого театра – актера? А в Александрийском театре работали великие актеры. Поймут ли они пришлого «станиславщика»? Он, владея теперь не малой властью ученика, а властью Мастера, хотел самостоятельно поставить пьесу, создав в спектакле актерский ансамбль, что было ново для Петербургского театра, где великий актер властвовал на сцене, как царь, остальные актеры были в прислужниках. Режиссерским дебютом Санина стала трудная в постановочном отношении пьеса Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский». Так приказало начальство. По свидетельству участника события, выдающегося русско-советского актера Юрия Юрьева, «пьеса дала ему возможность во всю ширь развернуть свою режиссерскую индивидуальность – яркую, сильную, особенно по тому времени, когда мы еще не были избалованы режиссурой».

Пьеса имела шумный успех.

Вскоре состоялась премьера спектакля «Победа». Она и решила судьбу странного в стенах Александринки режиссера. Самые великие актеры этого знаменитого театра приняли и оценили его талант и жертвенность во имя искусства.

Художественный театр чутко и ревниво прислушивался к тому, что происходило в столице. И нашел в его работе многое из того, чему Санин обучался в его недрах.

Петербург сознался в своих грехах и в том, что Санин «сделал смелый для александрийской рутины шаг вперед». Станиславский из Москвы поздравил режиссера.

С тех пор всю свою жизнь Александр Акимович старался не держать обиду на МХТ. Стало тесно, душно, а «силушки по жилочкам так и переливались» – ушел сам в 1902 году. «Это год и женитьбы моей – очень счастливой и светлой». Говорил так, потому что знал: ничто новое не бывает полноценным на душевных развалинах старого. Потому и письмо оставил Станиславскому в парижской гостинице.

Продолжением побед в Петербурге стало приглашение в Париж. Санин не отказался. А Лидия Стахиевна была счастлива видеть успехи мужа.

Глава 23

Зная драматические работы Санина, Сергей Дягилев понял, что аппетит этого могучего режиссера удовлетворит лишь мощное оперное искусство, где в гармонии должны слиться вокал, музыка, лицедейство, хоровая стихия. Дягилев, красавец, талант, потрясающий организатор, двинулся на Запад пропагандировать русское искусство. Знаменитые «Русские сезоны» в Париже и Лондоне он начал в 1908 году. Сохранилась фотография: у открытого низкого окна европейского поезда Берлин – Париж стоят Санины. Им под сорок лет. Лидия Стахиевна в большой шляпе (какие порицали Чехов и Книппер), кажется, с перьями. Очень красива. Александр Акимович с круглым полным лицом, шляпа съехала, а может, так надел, набок. Он встревожен и напряжен. «Станиславщик», «мхатовец» боялся предстоящей работы в Европе, в Гранд-опера.

Они задержались в Берлине, потом в Кельне, где «ходили среди готики как зачарованные». Но Париж надвигался – странный, волшебный город, который, не видав, уже знаешь. Его улицы, площади, знаменитые кварталы, знаменитые театры, знаменитые имена. «Оглушен, ошеломлен, – голову потерял», – напишет он Савиной из Парижа. Самоуверенно сказанное в России: «Я верю в успех – слишком гениальна опера “Борис Годунов”», – вдруг смутило его в Париже. Перед ним была стена, оплетенная инерцией, привычкой, отсутствием энтузиазма, инициативы, душевного всплеска (это оставалось премьерам), спесью и уверенностью в непогрешимость известного театра Европы.

Желания и надежды Лидии Стахиевны показать мужу Париж не оправдались. Времени на прогулки у него не было. Он ушел с головой в подготовительные работы, ждал Шаляпина, который ехал в Париж с Капри, чтобы исполнить партию Бориса Годунова. Лидия Стахиевна же окунулась в боль и щемящие воспоминания. По прихоти неведомых сил, этот город стал частью ее судьбы, все смешав в ней. Сейчас был май, он ослеплял солнцем, сбрызгивал мелким дождичком, и все ворошил в душе и памяти. Она навещала «свои» улицы, дома, подъезды. Поднималась по крутым лестницам, чтобы постоять у двери, за которой когда-то билось ее сердце в ожидании знакомых шагов. Но шаги Игнатия Потапенко звучали в те дни все реже и реже. «Не герой, он не герой», – повторяла уныло Лика Мизинова название самого популярного романа Потапенко. Все серьезные и полезные занятия стали ей неинтересны. Правда, брала уроки пения, чтобы стать великой певицей, но опять же ради него. Он бросил ее. Родившуюся девочку Лика отвезла в Россию.

Она вспомнила растерянные лица матери – Лидии Александровны, бабушки – Софьи Михайловны и тети – Серафимы Александровны, когда она предстала перед ними с «незаконнорожденной» дочерью. «Лидуша похоронила мать», – записала бабушка в своем ежедневнике. А Лидуше нужно было искать квартиру, работу, чтобы выплачивать деньги на содержание дочери, которую она отправила в тверское имение родственников – Покровское.

Как это и бывает, если речь идет о ребенке, – все сплетни, условности, разговоры были забыты, и в малышке все души не чаяли. И все же не сберегли: Христина умерла от воспаления легких.

Лидия Стахиевна остановилась на крутой ступени, пытаясь успокоить сердце. «У меня есть эта фотография: Христина не в гробу, а на кроватке, будто спит – длинные волнистые волосы, в меня пошла, и личико… его черты… Но есть и другая фотография…» Она тихо, погрузившись в себя, улыбнулась: в Покровском, на солнечной поляне, они с малышкой в густой траве, девочка делает первые шаги в длинном белом платьице-рубашке.

Тогда от тоски и мучений спас ее Савва Иванович Мамонтов. Удивительный человек, в котором была, как говорил Васнецов, какая-то электрическая струна, зажигающая энергию окружающих. Невысокий, плотный, с портфелем в руках. Одни называли Мамонтова замечательным, пленительным, загадочным, другие – аферистом, чудаком, игроком. А он знай делал свое дело, и все для России: провел железную дорогу на Север, в Архангельск и в Мурман для выхода к океану холодных широт, соединил железной дорогой донецкие угольные копи с центром. Он строил железные дороги, а мечтал стать певцом, прошел в Италии солидную музыкальную подготовку. Однако миллионное дело Мамонтовых потребовало хозяина.

В Савве Ивановиче было много талантов – скульптор, режиссер, драматург. А главное, это был человек хорошего, тонкого вкуса. Меценатствуя в области оперы, он создал первый в России частный оперный театр. В его доме на Садовой у Красных ворот находили приют художники, скульпторы, артисты, меценаты, певцы. Там бывала и Лика Мизинова. И всем он мог дать совет – по вопросу грима, жеста, костюма, пения, создания сценического образа, колорита, мазка на холсте.

– Не останавливайтесь, Феденька, у этих картин, – говорил он Шаляпину. – Это все плохие.

И показывал «Принцессу Грезу» Врубеля:

– Вещь замечательная. Чувство в картине большое!

Он собрал вокруг своего театра исключительно талантливых художников. Декорации писали Серов, Левитан, братья Васнецовы, Коровин, Поленов, Остроухое, Врубель. Савва Иванович поддержал яркого, сильного Малявина, поставил в своем театре с огромным успехом «Садко» Римского-Корсакова, побудил композитора к написанию «Царской невесты», «Царя Салтана», помог раскрыться могучему дару Шаляпина, популяризовал забракованного «знатоками» великого Мусоргского (которого сейчас Санин приехал показать Парижу).

Все, что бы ни делал Мамонтов, тайно руководствовалось жаждой искусства и красоты. Даже из его важного толстого портфеля сыпались гравюры, живописные эскизы, наброски костюмов, ноты…

Он всегда искал и находил. Нашел и Лидию Мизинову, красавицу с превосходным голосом. И как свою стипендиантку вместе с известными в будущем певцами В. Эберле, П. Мельниковым, В. Шкафером отправил учиться в Париж.

Глава 24

Прошло десять лет. До замужества, быть может, для нее самое счастливое по материальной независимости и занятию любимым делом время. В красивые октябрьские не холодные дни в душевном умиротворении она отправила Чехову свою фотографию с надписью на обороте:

«Дорогому Антону Павловичу на добрую память о воспоминании хороших отношений. Лика.

Будут ли дни мои ясны,

Скоро ли сгину я, жизнь погубя, —

Знаю одно, что до самой могилы

Помыслы, чувства, и песни, и силы —

Все для тебя!

Пусть эта надпись Вас скомпрометирует, я буду рада.

Париж; 11 октября 1898 года.

Я могла написать это восемь лет тому назад, а пишу сейчас и напишу через 10 лет».

И хотя по-женски кокетливо и избалованно звучит приписка «пусть надпись Вас скомпрометирует», в долгом ее обмене письмами с Чеховым это самое емкое письмо. Лики, которая существовала до романа с Потапенко и смерти дочери, больше нет. Нет Лики, которая была поглощена собственной молодостью и, конечно, видела в ней источник драматических, лирических переживаний, предавалась безделью, скуке и слезам. Теперь ее жизнь не просто смена отдельных ощущений, волнения от выражения глаз, ласковых слов, жестов, гуляний, прозвучавшего романса. Появилась спокойная привязанность, нежность, душевная потребность в любовной дружбе. Как это ни странно звучит, она видела в Чехове и отца, и любимого мужчину. «Чуждый возрасту, родился сорокалетним и умер сорокалетним, как бы в собственном зените», – отметят современники.

Но все это в прошлом, и она писала в Россию: «Я наслаждаюсь Парижем, моим Парижем. Веселый, безумный Париж на меня действует совсем особенно. Во мне он пробуждает массу лиризма, я становлюсь даже сентиментальна. Хожу по своим старым местам и радуюсь, когда вижу прежнюю вывеску… Но… я многого не нахожу, и мне это больно, точно нет кусочка меня самой».

И все же это была не тоска о прошлом. Скорее медленное «перетекание» прошлого в счастливое настоящее.

Время Саниных проходило в разночтении: возможные для Лидии Стахиевны прогулки и невозможные для Александра Акимовича. Вернее, урезанные, соединенные с посещением театров. «Для поучения», говаривал этот признанный в России режиссер. Был он, конечно, в знаменитом театре Comedie Francaise. «Увы! Это уже явление историческое, и усмешка ядовитого Вольтера в фойе, и бюсты всех корифеев литературы». Он считал, что Франция после революции правомерно родила актера-романтика, который умел свободно ходить, драпироваться красиво в плащ, носить шпагу, быть «чертом», говорить с улыбкой правду царям. Но наступили иные времена, считал Санин и бежал на «Молодежное ревю» в Олимпии. Но чаще поздние явления домой были связаны с затянувшимися репетициями. «Увы, этот негодяй сумел сделать так, что репетиции продолжаются сколько ему угодно – французские машинисты и рабочие сидят до конца, хлопают Сашу по плечу и делают все, что он хочет. А я-то тайно надеялась, что этого не будет и что дальше определенного часа не позволят оставаться в театре», – восхищенно ворчала Лидия Стахиевна в письмах в Москву.

Да, даже железный французский регламент не сработал. Санин всех обаял и загипнотизировал. Он приходил домой очень усталым. Она заглядывала ему в глаза.

– Ну что там?

– Да как обычно. Беспросветно. Знаешь, когда Сережа Дягилев кричал мне в Москве, что ничто не помешает проведению «Русских сезонов», что он увлечен этой идеей, потому что она блестяща, мне казалось: мы всех шапками закидаем.

– И закидаете. Есть ты, есть Федя Шаляпин, есть Собинов, есть, и это главное, Мусоргский. Мы, поющие и играющие, еще не поняли, какой это гений. Мне Федя говорил, что он как горе, настоящее, жизненное, переживал, что не застал Мусоргского в живых, когда появился в Петербурге. И он всегда хвалил Римского-Корсакова за его почти религиозную, святую работу над «Борисом Годуновым». Все ценное сохранив, Римский-Корсаков сократил оперу, иначе бы вы ее играли с четырех часов дня до трех часов ночи. Мусоргский писал всегда и всюду, на салфетках, счетах, на засаленных бумажках. Знаешь, Саша, я сейчас заплачу, но он ведь и представить себе не мог своего «Бориса», поставленным в Гранд-опера…

– Гранд-опера?! Дягилев мне рассказал, что, раздумывая над постановкой «Бориса», пошел в деревянный театр «Олимпия». Там давали «Бориса Годунова». Кое-как соединили множество музыкальных картин. Дали семь антрактов. И каждый раз, опуская занавес, рекламировали часы «Омега» и слабительные пилюли «Пинк». Соседи выводили своих толстых супруг на воздух отдохнуть, наступая на ноги, громко говоря, мешая сцене. И знаешь, все равно прорывались прекрасные музыкальные моменты этой музыки…

– Опера большая, «густая». Вам нужно думать об ее архитектуре.

– Умница ты моя и помощница. Знаешь, даже холодный, непробиваемый Рихард Вагнер, когда ставил здесь свою оперу «Тангейзер», специально для парижан в первое действие ввел балет и написал новое окончание увертюры.

Так каждый вечер они допоздна обсуждали то, к чему с утра приступал Санин. Объявления, афиши, рекламы, интервью сопровождали эту работу и напоминали о сроках. Один из дирижеров Гранд-опера сообщал французской публике: «Каждый год мы даем или русский сезон, или итальянский, или немецкий – иностранный, одним словом. Мы начнем с русских произведений. Опера “Борис Годунов” будет дана в мае силами труппы, которая в настоящее время играет в Москве, с Шаляпиным во главе, с хором, декорациями… Спектакли состоятся по вторникам, четвергам. Они находятся под высоким покровительством великого князя Владимира».

Глава 26

Все понимали, что постановка в Гранд-опера первой и бесконечно русской оперы – дело огромной важности, что русская музыка должна стать откровением для Запада. И потому стремились представить парижанам подлинную Русь конца XVI – начала XVII века. Дягилев изъездил Россию, собирая настоящие русские сарафаны, подлинный старинный русский бисер и старинные русские вышивки. Костюмы, декорации, бутафорию делали заново, так как декорации в театре всегда были театрально-условны, в них не было ни стиля, ни эпохи, ни этнографии.

Над эскизами работал талантливый живописец Алексей Яковлевич Головин, декорации по его эскизам писали К. Юон, Е. Лансере, Б. Анисфельд. Над костюмами мудрствовал знаток старины И. Билибин (впоследствии вся постановка «Бориса Годунова» была передана парижской Опере). В это же время Римский-Корсаков воодушевился мыслью дать сцену «Коронования Бориса» как можно эффектнее и добавил к ней сорок музыкальных тактов. Дискуссии и споры о том, на каких сценах сосредоточиться, не утихали: нужна ли уборная Марины Мнишек, стоит ли ослаблять впечатление этим чужеземным элементом, если в опере столько гениальных страниц? Как быть со сценой мятежа под Кромами? Она в России никогда не ставилась – считалось, что прерывает интерес к действию. А между тем эта сцена бесподобна, в ней столько гениального подъема, что после нее сцена смерти Бориса может показаться короткой и малоэмоциональной. Это тоже был вопрос, над которым мучились артисты и постановщики. Дягилев убеждал тихого, скромного и великого Римского-Корсакова, что сцену венчания Бориса на царство надо поставить так, чтобы французы рехнулись от ее величия, а значит, кроме декораций следует установить на сцене не меньше трехсот человек. Показать безумное по блеску величание, колокола, выход центральной фигуры – царя, народ падает ниц, Борис идет погруженный в молитву. И вдруг перемена – тесная келья с лампадами, образами, монахи туманным утром идут к заутрене, и Григорий тихо читает летописи Пимена. И следом, моментально, пьяная, буйная корчма.

«Вот тут-то, – говорил Дягилев, – зрителю и можно дать отдохнуть. Сделаем антракт и посмотрим на французские рожи».

Из всех этих споров, разговоров, отдельных дел, пожеланий Санину предстояло создать оперу. Как режиссеру – впервые в своей жизни. И цель была не костюмированный концерт, а оперный спектакль. Рука режиссера должна была направить музыкальное зрелище по глубоко продуманному руслу.

Репетиции с хором Санин начал проводить до отъезда из России в Петербурге. Это, правда, не уменьшило его занятости в Париже. Он вертелся волчком по сцене, а все кружилось вокруг него: «Мое credo на сцене быть и царем и последним работником в ряду прочих. Мое credo, которое я пламенно ношу в груди, которому служу от всей души, наглядно даже для людей, не знающих русского языка, поставило меня в их глазах высоко и на почве демократизма сблизило меня со всеми “рабочими блузами”, стариками, всей рабочей массой. Вся эта громада тает, когда видит, что сам Шаляпин слушается их товарища travailleur’a». И это сущая правда. Обычно режиссеры только кричали, командовали «серой массой», хористами, статистами. Санин бежал первым за нужным табуретом, шарфом, ширмой, двигал, тащил, лез на стену, а уж как следил за монтировкой декораций! Малейшее отступление от монтировки, малейшая небрежность замечалась, и все переделывалось. Он был не просто талантлив, он был еще великий труженик. Это не могли не уважать окружающие его люди: он творил чудо у них на глазах.

– Саша, я совсем тебя не вижу! – Лидия Стахиевна в знак протеста отодвинула тарелку с супом.

– Как не видишь? Я же перед тобой, сижу напротив…

– Саша, перестань ерничать. Я тебя вижу меньше, чем в России. Я понимаю, у тебя в театре огромный успех, артисты бегают смотреть твои репетиции. Но я тоже хочу успеха…

– Как это? Где? У кого? – Он нахмурился.

– У тебя, дорогой!

Она еще не договорила, он мягко прокатился от своего места к ее креслу. Обнял и шепнул:

– Лидочка, сегодня на первой репетиции французский оркестр встретил меня смычками! Понимаешь?

Она понимала: перед ним склонили голову, принимая его победу, а значит, победу и всей «орды русских варваров».

Глава 27

В случае с «Борисом Годуновым» французскому зрителю пришлось поработать головой. Спектакль был историко-философский. Народ и царь – по замыслу Санина – центральная проблема спектакля, в котором эти две силы взаимосвязаны и противоборствуют. И обе несчастны.

Здесь Шаляпин и Санин и… Мусоргский были едины. Модест Мусоргский боготворил предшественника Шаляпина «дедушку русской оперы» Осипа Афанасьевича Петрова. Когда умер Петров, он неутешно, судорожно и громко рыдал у его гроба: «С кончиной дедушки я все потерял. Я утратил опору моей горькой жизни. Знайте: в этом гробе лежит судьба всей едва расцветшей русской оперы». Петров имел положение первого артиста русской оперы. Красавец, высокого роста, словно, природа поняла, что этому великолепному басу требуется красивое и просторное вместилище. Талант Петрова был полным, законченным. В его голосе, как и в его игре не было ничего ложного, фальшивого, натянутого и заученного.

Певец-титан, «вынесший на своих гомерических плечах, – так считал Мусоргский, – все, что создано в драматической музыке с 30-х годов XIX века». Для Шаляпина это был еще талант, проявившийся в слиянии вокального искусства и актерского драматического мастерства. Петров пришел в оперу из степи, где охранял гурты овец. Скакал на коне и пел. В Петербурге избавлялся от украинского произношения, работал над дикцией. А в мимике и пластике от примитивного жеста дошел до великолепного репинского рисунка роли Варлаама. Чтобы хорошо владеть мимикой лица, он изучал рисунки из книги Дарвина «О выражении ощущений».

– Посмотрите, – бывало, восхищался Шаляпин, молодо и задорно взывая к гостям Римского-Корсакова, сидящим в тесной столовой за узким столом со скромной закуской. – Осип Афанасьевич мог мускулами правой стороны лица выразить смех, а левой – горе. Или в совершенно разное состояние мог привести верхнюю часть лица и нижнюю. Сейчас я попробую.

Отчаянные гримасы красавца Шаляпина вызывали хохот. Только Римский-Корсаков, с горделивой любовью глядя на Шаляпина, говорил: «Учеба на пользу. Раз Мусоргский боготворил Петрова, значит, он в нашем кругу».

Санин, будучи сам артистом, понимал, что Шаляпин хочет рассказать публике о царе Борисе не только голосом, но и образом. В их общей работе здесь не было разногласий. И не о каких обычных «капризах» Шаляпина никто не слыхал. Друзья молодости доверяли друг другу, особенно когда речь шла об общем замысле спектакля. Санин предложил другу изменить кое-что в сцене смерти Бориса. Шаляпин согласился с полным доверием (для его характера – это редкость). С другой стороны – Шаляпин решил «пожаловать» Борису черную бороду, хотя на монете с его портретом у Годунова нет ни бороды, ни усов. Но Санин принял довод Шаляпина – эта деталь важна для силы и красоты образа.

Но Шаляпин сам по себе велик. Ему нужны только легкие и чуткие коррективы. «Народу» же, то есть статистам, хору нужна дипломатичная стратегическая, тактическая помощь и… железная рука. У Санина в массовых сценах каждый человек – Актер со своим лицом, жестом, взглядом. «Санин – другой российский богатырь сцены – создал незабываемые ансамбли в сцене моления, коронации, в польском действии, в Кромах и в сцене смерти Бориса», – вспоминал спустя годы Александр Бенуа.

А в те майские дни, казалось, кроме волнений, больше в жизни ничего нет. Лидия Стахиевна собиралась в Гранд-опера посмотреть генеральную репетицию. Александр Акимович должен был ее встретить или поручить кому-то проводить в ложу. Событие широко не оглашалось – все же хоть и последний, но рабочий момент. Но столпотворение у театра означало, что парижское общество заинтересовано. В зале – все известные люди французской столицы, вся пресса.

Представление шло блестяще. И вдруг в «Сцене в тереме» Шаляпин обнаруживает, что не поставлены декорации, нет положенного для царя «домашнего» костюма. Шаляпин рассвирепел. Но делать нечего, вышел на сцену и запел. Когда он устремил взгляд в угол и сказал: «Что это?.. Там!.. В углу… Колышется!..» – услышал вдруг в зале шум. Публика поднялась с мест, иные стали на стулья и смотрели в угол. Все подумали, что артист что-то увидел страшное и испугался. Пел-то он на русском языке…

Об этой репетиции вспоминали долго. И Санин на вопрос, так ли все было, всегда отвечал бурно и возмущенно, словно это было вчера:

– Да, представьте себе, персонал сцены отказался приготовить подвеску декораций, мол, для репетиции это необязательно. Варвары! А таковыми считали нас!

Александр Бенуа о том дне писал так: «Федор Иванович ужасно нервничал и, совсем разочарованный, не пожелал даже наклеивать бороды и переменить свой коронационный костюм, в котором он только что венчался на царство, на более простой комнатный наряд. Так без бороды и в шапке Мономаха, в золотом с жемчугом облачении он и беседовал с детьми, душил Шуйского и пугался… “кровавых мальчиков”. Не только у меня пошли мурашки по телу, когда в полумраке, при лунном свете, падавшем на серебряные часы, Шаляпин стал говорить свой монолог, но по лицам моих соседей я видел, что всех пробирает дрожь, что всем становится невыносимо страшно…»

Итак, генеральная репетиция прошла блестяще. О непоставленных декорациях и бороде не вспоминали. Париж ломился на премьеру. Жена Эдвардса, редактора влиятельной газеты «Ле Матэн» («Утро»), сняла для себя одной целый ярус лож и в дальнейшем не пропускала ни одного спектакля.

И вдруг Санин узнает, что вечером накануне премьеры у Шаляпина что-то случилось с голосом – «не звучит», – что он сидит в отеле у Дягилева и его трясет лихорадка, тело и душа ослабли, сил нет. Дягилев весь вечер его успокаивает. К ночи Шаляпин взбодрился, собрался домой и… снова большой, сильный, красивый человек вдруг задрожал как осиновый лист. Дягилев оставил его у себя. Шаляпин уснул на каком-то диванчике, едва помещаясь на нем.

Дягилев сидел рядом.

Санин в ужасе метался по номеру.

Глава 28

Так прошла ночь. Премьера началась минута в минуту. В первой картине – у Новодевичьего монастыря, горькой, страдальческой, где народ подневольно избирает царя, изумительно зазвучал хор, проявился высокий драматизм музыки Мусоргского и «санинских» хоров.

И вдруг Лидия Стахиевна увидала на сцене в нарядившемся в красно-бурый кафтан, поразительно загримированном приставе, обходившем народ и не на шутку стегавшем его плеткой, своего мужа, режиссера Санина.

– А как же, – скажет он ей потом, – «народ»-то состоял не только из наших отличных хористов, но и из всякого недисциплинированного сброда, который служит фигурацией в Опера.

Этот же «сброд» Санин в следующем действии превратит в важных, чинных бояр.

Хору публика устроила овацию. И это в театре, где хор едва ли замечали! Народная сцена мятежа под Кромами всех оглушила. Мятежи и бунты Санину всегда удавались – сам-то Александр Акимович тоже был из мятежных натур…

В конце спектакля произошло очередное чрезвычайное происшествие. Новоявленный узурпатор Самозванец должен был въехать на сцену верхом. Но дирекция театра категорически запретила появление лошади на сцене.

У Санина нашлось время для другого образного варианта. Более заостренного и удачного. В сани с Самозванцем запряжены были люди. Они волокут их как грядущую народную беду… И плач, вещий плач Юродивого их сопровождает.

Париж потрясен. Холодная, чопорная Гранд-опера раскалилась. Зрители хлопали, кричали, махали платками, взбирались на кресла, бежали к сцене, бросали цветы.

Санин не удивлялся, он считал, что и Россия не слышала и не видела такой постановки оперы Мусоргского.

Отныне во всем мире будут петь, играть и ставить иначе.

Критики и музыковеды долго будут разбираться, как и почему именно русский композитор Мусоргский вошел в плоть и кровь современной французской музыки. Будут разбираться, в чем секрет силы и продолжительности этого влияния.

Лидия Стахиевна занялась более скромным делом. Она разбирала газеты, делала вырезки. «Главное действующее лицо в этом спектакле – толпа, и держится она изумительно. Русские хористы поражают мощью, верностью, гибкостью и выразительностью, и восхищают они игрой своей еще больше, чем пением. Каждый из них играет как актер – с удивительной непринужденностью и непосредственностью. В движении толпы столько силы, жизни, волнения, что французский зритель потрясен и поневоле начинает завидовать. Режиссер, правящий движением этих масс и с жаром воодушевляющий их своим присутствием, – А. Санин – превосходный артист, которому мы воздаем особое почтение», – так писал авторитетный критик Пьер Лало в «Le Temps» («Время»).

«Несравненного Санина, режиссировавшего оперу, следовало бы любой ценой (“приковать золотыми цепями”) удержать в нашей “Гранд-опера”. Мы не имели ни малейшего представления о самой возможности такой постановки», – это из респектабельной «Figaro».

– Ты хочешь, чтоб тебя «удержали»? – спрашивала мужа, смеясь, гордясь и тревожась, Лидия Стахиевна.

– Уже удерживают. Получил сразу два предложения – выбирай!

Они выбрали возвращение в Петербург. Но Александра Санина теперь знала вся Европа. Его имя стало синонимом блестящих оперных постановок.

Глава 29

Лидия Стахиевна и Екатерина Акимовна составляют меню на следующую неделю. Приглашен повар. До его прихода дамы всласть поговорили о снобизме французов, который проявляется, например, в том, каких они собак держат, какую моду предпочитают, в выборе района, где намерены поселиться, «в фасоне» обеда. Вечно они вносят свои неписаные правила в этикет, моду, этику, дипломатию, искусство, литературу.

– Даже в юриспруденцию, – сказала Екатерина Акимовна.

– Ну да, – поддержала ее жена брата, – они же свято верят в закон и право, полагая, что все должно делаться по правилам, в нужное время и в нужном месте.

Екатерина Акимовна улыбнулась: кому-кому, но Лидуше это никак не могло понравиться, ведь она никогда не оказывалась в нужное или обещанное время в нужном месте. Или забывала, или путала адреса и часы, а всякие намерения зачастую так и оставались на долгое время намерениями. Вот так было и с домашней кухней. Повар был француз, и отсюда шли все неудовольствия столом. Конечно, до лягушачьих окорочков, огромного количества чеснока, свиных ножек с копытцами дело не доходило, но постоянное Blanquette de veau (рагу из телятины под белым соусом) с постоянным переходом к семи сортам сыра утомляло.

Санины потому давно решили найти русскую повариху и стол сделать близким к отечественным вкусам, с небольшими изменениями в сторону местной кухни при приеме гостей. Решили давно, но не сделали. Лидия Стахиевна чувствовала себя виноватой, ибо Хаосенькой, пусть «милой», но была именно она. А Екатерина Акимовна никогда не посягала на права хозяйки дома, которую любила за массу других убедительных достоинств.

– О Господи! – раздался голос Санина. Сильно косолапя, он вкатился в комнату. – Господи милостивый, благослови раба Своего Александра на подвиг! – обратился он к висевшей в углу комнаты иконе Спасителя, вывезенной из Москвы как память о матери. Три раза осенил себя крестным знамением и повернулся к жене и сестре, которые об упомянутом «подвиге» спрашивать не торопились, так как знали за Сашенькой манеру преувеличивать, фантазировать, мистифицировать, впадать в экзальтацию. И при этом он жил не одной ролью, а целым сонмом образов. – Я приглашен в Ла Скала, в Милан. Впервые! Удостоен!

– Милан? Город без физиономии, без своего характера. После Парижа, Барселоны, даже Петербурга, – небрежно бросила Екатерина Акимовна, любившая иронизировать над любимым братом, возвращая его к действительности.

Санин мгновенно приутих, посмотрел на жену:

– Но это Ла Скала! Обо мне прознал дирижер Артуро Тосканини.

– От кого?

– От итальянцев, певших в моих постановках в Испании.

– Сашенька, родной, видишь, как слава о тебе по земле расходится, – Лидия Стахиевна обняла его и стала развязывать бант на рубашке, сшитый ему собственноручно вместо галстука, вечно сползавшего набок.

– Лидуня, дело не в славе. Ты его не балуй, он и так гарцует не хуже сицилийских скакунов.

– Вот именно… Потому и возникла симпатия… – Лидия Стахиевна помолчала и без всякой иронии продолжила: – Между великими мужами. Да, да, Саша, – остановила она сделавшего движение мужа, – существует сродство сердец и характеров. Это – одно из чудес природы. Тосканини, как и ты, стремится к художественной целостности спектакля. Он, конечно, ценит примадонн, но не помешан на них. Думаю, вы будете работать вместе. Но взаимная симпатия великих бывает двух залогов, действительного и страдательного. Тебе предстоит распознать ее и завоевать.

– Я очень волнуюсь и боюсь. Тосканини – велик! Он спас главную сцену Италии после Первой мировой войны.

– А ты вспомни Барселону. Ла Скала – великий театр и жестокий. Но покорить, например, Барселону было не легче. Ты вез десять русских опер, пели русские солисты с испанским хором. Одни не знали русского языка, другие – испанского. А оперы какие! Великие и мало знакомые даже русскому зрителю. Сам говорил, что совершил «художественный поход»… И он был русский, ведь до тех пор в Испании немцы и итальянцы царствовали…

Лидия Стахиевна закашлялась. Муж и Екатерина Акимовна замерли.

– Ты, Лидуша, опять не спала сегодня ночью, кашель мучил? – подошла к ней Екатерина Акимовна. – И правда, Саша, ну что ты волнуешь Лиду! Ей ведь вредно много говорить. Справишься ты. Не с такими делами справлялся. Мы с Лидой всю жизнь будем помнить, как ты на первой репетиции в Барселоне взобрался на стул, собрал всех хористов и читал им по бумажке испанские слова, а когда что-нибудь не выходило, сам показывал испанцам русские ухватки, походку, жесты: кого согнешь, кого толкнешь, кого обнимешь, а в ответ испанцы зачарованно смотрели на тебя. «El grand Sanin» называли. Великий Санин!

Санин улыбался:

– А потом бисировали! Молодая девчонка-испанка, балерина, игравшая шмеля, она поняла нашего классика, который был полон бесконечной стихийной русской жизни, все летело на пол – табуретки, столы, лавки, посуда, люди носились среди этого погрома, зрители перепутались. Я слушал все оперные премьеры Римского-Корсакова еще при его жизни. И знаете, они успеха не имели. Были отдельные блистательные моменты, но общая душа в них отсутствовала. Римский-Корсаков был моряком, знал хорошо математику и все его предпослания к исполнению опер какие-то математические. Их нельзя исполнять, к ним можно только прислушиваться, как к далекому колоколу сельской церкви. Гениальный композитор. Его и Мусоргского я особенно понял здесь, на чужбине.

– Значит, ты будешь ставить в Ла Скала «Хованщину» Мусоргского? Я угадала? – тихо спросила Лидия Стахиевна.

«Хованщина» шла в Ла Скала с успехом. Для оформления народной драмы Мусоргского Санин пригласил молодого безвестного художника, сына давнего своего друга – Николая Бенуа, который не только оформит все спектакли Санина в Милане, но и до 1970 года будет главным художником Л а Скала. После «Хованщины» Санин поставил «Бориса Годунова» и «Сказку о царе Салтане».

Но главное, его появление в великом итальянском театре вскроет серьезную проблему: режиссеры в Ла Скала тонут «в наивнейшей рутине и ужасающей условности». Театр богат дирижерами оркестра и хора. Но «формацию режиссеров» предстоит создать.

Лидия Стахиевна сидела в ложе. Публика оглядывалась на красавицу в темно-зеленом шелке и русских мехах. Когда в первом действии хор а капелла был повторен, и Санин выходил на поклоны, зал как бы делил свои овации между сценой и ложей – между талантом и красотой.

Только один человек, сидевший в партере, не аплодировал. Он время от времени поднимал странный для театра морской бинокль и бесцеремонно рассматривал даму в зеленом.

II

Глава 1

Директор Нью-Йоркской оперы Джулио Гатти-Казацца позвонил Санину в театр еще две недели назад, но Александр Акимович из суеверия никому ничего не сказал. А сегодня наконец пришел контракт. Он его подписал и отправил в Нью-Йорк. И, отложив все дела, поспешил домой, поделиться новостью с близкими. Придется оставить уже налаженный парижский быт, уютную квартиру, врача и отправиться через океан в совершенно чужую страну. А ведь он, эгоист, даже не посоветовался с женой. Суеверие – никчемная отговорка для взрослого человека. Как Лидуша воспримет это известие? О Кате он почему-то даже не думал: Катя, как и мама, после его женитьбы одобряла все его начинания, не думая о том, что сулят они ей самой.

Когда его дамы явились наконец домой после очередного похода в Лувр, от торжествующего Санина уже ничего не осталось, сплошная озабоченность. В их ожидании он нервничал, поминутно ерошил свои седые, но еще густые волосы, не находил себе места и занятия. Очень ему хотелось, чтобы они скорее оказались дома и так или иначе сняли, с него эту тяжесть. Услышав поворот ключа в замке, он поспешил открыть им дверь, помог раздеться, а потом увлек жену в малую гостиную.

– Лидуша, я должен покаяться. Я принял важное решение, не посоветовавшись с тобой. Боюсь, ты его не одобришь…

– Не томи, я сразу увидела, что с тобой что-то не так! Что случилось?

– Сегодня я подписал контракт с Метрополитен-опера сроком на два сезона!

– Так вот сразу и контракт, ни с того ни с сего?

– Кое-что я утаил от тебя. Две недели назад мне телефонировал директор оперы и предложил работу. Я согласился, но ждал контракта. Никому ни слова не сказал, чтобы не сглазить! Прости, пожалуйста!

– Ты две недели молчал о таком событии? Ну, Санин, на тебя это не похоже!

«Как же ему хотелось получить это место, если из суеверия он смог целых две недели таиться, – подумала она. – Каждый вечер приходил домой, ужинал, разговаривал о разных пустяках за столом, что-то писал у себя в кабинете, как ни в чем не бывало уходил спать! А самого ведь небось распирало от желания поделиться!»

Она ласково обняла его, поцеловала:

– Поздравляю, Саша! Это же прекрасно! Если бы кто-то сказал тебе, двадцатилетнему помощнику Станиславского, что ты подпишешь контракт с Метрополитен-опера, что бы ты ответил этому провидцу?

Санин задумался, а потом сказал:

– Тогда я бы ему не поверил, но поблагодарил бы за комплимент. А вот позже, когда ты согласилась выйти за меня и я как на крыльях летел в Александрийский театр, я бы не исключил такой возможности. Но, придя домой, подумал, как это все сложно: бросать все и мчаться за океан на целых два года.

– Во-первых, мы уже с тобой мчались через океан, и ничего: домчались и примчались обратно. А во-вторых, я могу остаться здесь, с Катей, мы уже взрослые девушки, не правда ли? А в-третьих…

– Нет! Без тебя я никуда не поеду!

Лидия Стахиевна улыбнулась: в этом он весь.

Санин побежал за Катей, схватил ее за руку и, недоумевающую, притащил в малую гостиную.

– Что стряслось, затворники?

– Скажи ей, Лидуша!

– Нет уж, пожалуйста, скажи сам! Ты заслужил это право, – не согласилась Лидия Стахиевна.

Екатерина Акимовна настороженно переводила взор с брата на невестку, пытаясь понять, в чем дело, хотя душа уже подсказывала, что за Александра в очередной раз можно порадоваться.

– Имею честь вам сообщить, что я, Александр Акимович Санин, твой брат, приглашен главным режиссером в Метрополитен-опера! Контракт уже подписан!

Катя бросилась ему на шею:

– Как я рада за тебя, Сашенька, ты не представляешь! Ведь американцы внимательно следят за всем, что происходит в искусстве, и стараются перевезти за океан лучшие картины, скульптуры, приглашают выдающихся музыкантов, певцов и дирижеров. Раз выбрали тебя, это означает, Сашенька, что ты самый лучший оперный режиссер в мире. Эх, была бы жива мама, как бы обрадовалась она этому известию!

Когда все успокоились, Катя обратилась к обоим:

– А теперь обещайте, что пригласите меня в Нью-Йорк на премьеру! В награду же я, так и быть, помогу вам упаковать чемоданы, а через два года, так и быть, пущу вас в квартиру!

Катя ушла, Лидия Стахиевна подошла к Санину:

– Саша, у меня тоже новость: мне кажется, я его видела.

– Кого? – в недоумении спросил Санин.

– Русского незнакомца… Саша, я боюсь и хочу скорее уехать в Нью-Йорк. Он шел за нами от дома, потом по Пасси… Высокий, бледный, в черном плаще. Один раз я попросила Катю подождать, а сама вернулась, будто потеряв перчатку. Увидев, что я иду назад, он тоже стал удаляться. Я пошла к Кате, он – за мной. Он, видимо, просто нас преследовал, чтобы мы испугались. И своего добился.

Санин обнял жену, она вся дрожала. Как мог попытался успокоить ее.

– Все дело в том, что ты чего-то боишься. Тебе нечего бояться, вся наша жизнь как на ладони.

Но сам он теперь точно знал, что это тот самый «русский незнакомец», как они его между собой прозвали.

Несмотря на воодушевление, с которым «женский собор» воспринял его предстоящую работу в Метрополитен-опера, оставшись наедине с собой, Санин почувствовал неуверенность, какпередчистымлистомбумаги. Метрополитенопера – один из известнейших и крупнейших театров мира: огромная сцена, в зале – более трех тысяч мест. Прекрасные условия контракта. Но это театр звезд – солистов и дирижеров. Режиссер там на второстепенном месте, так было всегда и вряд ли Санину удастся изменить эту традицию. А кроме того, ставить там придется не любимые русские оперы, а западноевропейских композиторов. Правда, опыт у него уже был, но одно дело театр «Колон» в Буэнос-Айресе, другое – Метрополитен-опера. Но он знал – чистый лист бумаги остается таковым, пока перо не оставит на нем первых слов, а затем – первых предложений. И хотя наверняка они будут перечеркнуты, новая мысль родит другие нужные, уместные слова.

Да, надо взять перо и написать первое слово, начать. Читая с актерами пьесу, Санин всегда знал, чего хочет от труппы. А вот понимание того, как этого добиться, всегда появлялось на репетициях, приходило как озарение во время работы с каждым статистом и актером.

Глава 2

О новом контракте известного оперного режиссера и скором отъезде в Нью-Йорк написала одна из многих русских газет. Отбоя от звонков и поздравлений не было. Однажды, это было за три дня до отъезда, консьержка вручила ему пакет с написанным по-французски их парижским адресом, а по-русски добавлено: Лике Мизиновой.

– Габриэль, откуда этот пакет? – спросил Санин необъятную даму с тяжелой одышкой.

– Да вот минут десять назад его оставил высокий, худой господин, довольно симпатичный.

– Он ничего не просил передать на словах?

– Нет, оставил и быстро ушел.

Было совершенно очевидным, что пакет, адресованный жене, на самом деле предназначался ему. Санин вышел на улицу и огляделся. Никого, кто бы его ждал, не было. Он подошел к фонарю, тускло освещающему угол сада, и развернул пакет. В нем тонкая мужская сорочка с бурым пятном, сшитая, по крайней мере, в конце прошлого века, если не раньше. Санин и предположить не мог, что бы это значило. После некоторых раздумий он выбросил загадочную посылку в урну. Если она попадет в руки к Лидуше – беды не миновать. Дома он ничего не сказал, но сам уже знал, что встреча с таинственным незнакомцем неминуема.

Утром следующего дня его позвали к телефону.

– Господин Санин? – спросил по-русски простуженный баритон.

– Да, это я. Что вам угодно?

– Надеюсь, вы уже понимаете, что нам пора встретиться?

– Где, когда? – только и спросил Санин. – Как я вас узнаю?

– На ступеньках у входа во Дворец инвалидов сегодня ровно в шесть вечера. Предупреждаю: если вы дорожите женой, приходите один и обойдитесь без всяких сообщений в полицию. Я подойду к вам сам. До свидания.

Скрытая угроза в словах незнакомца совершенно обескуражила Санина. Странная история перерастала в опасную. С подобными угрозами он еще ни разу не сталкивался. Даже в детстве у него не было ни одной серьезной драки, из всех конфликтов он всегда выходил, как говорится, не теряя лица. С агрессивными людьми, с подонками, которым и руку-то совестно подать, судьба его до сих пор не сталкивала. К тому же он всерьез испугался за Лидию Стахиевну, потому что почувствовал, что дело тут отнюдь не в простом любопытстве к ее жизни. Весь день ему хотелось приблизить эту встречу, которая наконец-то прояснит эту загадочную историю. Надо ли говорить, что Санин был предельно точен?

Ему пришлось подождать минут пять прежде чем к нему обратился долговязый, аскетически сложенный человек лет пятидесяти с бледным лицом и грустными, усталыми глазами под высоким, с залысиной лбом, одетый в черное шевиотовое пальто без шарфа. В правой руке незнакомец держал небольшой саквояж коричневой кожи.

– Господин Санин, прошу меня простить за этот неуместный детектив. Рад, что вы пришли. Эта встреча, уверен, снимет ряд наших общих проблем. Впрочем, познакомимся: меня зовут Николай Арсентьевич, я родом из Старицкого уезда. И этого пока достаточно, – произнес незнакомец тусклым голосом.

Санин, восприняв это за желание скрыть волнение и неуверенность в себе, счел извинение достаточно искренним.

– Поговорим здесь или пройдем в кафе? – спросил Санин.

– Вечер на удивление дивный для поздней осени, можем просто посидеть в скверике на скамейке, мы не такие уж добрые знакомцы, чтобы засиживаться в кафе. Как-нибудь в другой раз.

«Либо он чего-то опасается, либо стесняется», – подумал Санин и почувствовал себя немного увереннее. Когда они устроились на скамейке в тихом уголке скверика возле Дома инвалидов, Николай Арсентьевич открыл саквояж и, недолго в нем порывшись, извлек лист пожелтевшей бумаги.

«Лидочка, моя любимая», – прочел Санин обращение, выведенное твердой мужской рукой. Листок задрожал в его руке. Письмо, несомненно, было адресовано Лидуше. «Я совсем не уверен, что тебе передадут это короткое письмо, но очень хочу, чтобы ты рано или поздно прочла его. Ты уехала в Париж, и это твой окончательный ответ на мою давнюю любовь. Жизнь моя без тебя бессмысленна.

Не вини себя ни в чем. Во всем виноват я сам: то, что принял за любовь, было обыкновенной жалостью к безнадежно влюбленному, обремененному семьей и долгами человеку. От этого, однако, не легче. Прощай. Арсений».

– Ну и что? – обреченно спросил Санин. – Что я должен с этим делать?

– Вернуть мне, – странно улыбнулся незнакомец. – Мой отец, Арсений Петрович, покончил жизнь самоубийством, когда мне было десять лет. Я должен выполнить его последнюю волю – передать это письмо вашей жене Лике Мизиновой, Лидии Стахиевне Саниной. Она, не сомневаюсь, была информирована, что поклонник покончил с собой из-за долгов и предстоящего разорения. Вот его предсмертная записка жене.

Санин прочитал и записку, написанную тем же почерком и, судя по всему, на другой половинке того же листка. Об этой истории он не знал. Да и откуда? Лидуша ее пережила задолго до их знакомства, да и в самом деле могла быть уверена, что Арсений таким способом бежал от разорения.

– Что же я должен, по-вашему, со всем этим делать? – повторил он свой вопрос.

– Видите ли, впервые увидев записку, адресованную вашей жене, – а было это еще в восемнадцатом году, когда мы захватили полицеискии архив в моем родном уезде, – я всеми силами возненавидел ее. Потому что безумно любил отца, потому, наконец, что похожая история вышла и со мной. И уже был готов приставить к виску отцовский пистолет, но вспомнил о том, что должен выполнить последнюю волю человека, любимого мной со всей беззаветностью детского чувства… Отец спас мне жизнь, хотя его уже давно нет на свете.

– Я знаю о вас и вашей жене все. Знаю, что она больна, страдает депрессиями. Но мне ее не жалко. Нисколько. Однако сам я нахожусь в положении, которое дает вам отсрочку, если, конечно, вы ее купите. Признаюсь, что я – чекист, вам не надо рассказывать, что это значит. В Париже я в командировке. Сейчас до крайности нуждаюсь в деньгах, которые помогли бы мне продолжить порученную работу. Иначе, поверьте, у меня хватило бы решимости поступить по-другому.

– Это шантаж, – не то утвердительно, не то вопросительно вымолвил Санин

– Можно и так сказать.

– Но я могу заявить в полицию, и ваша миссия сразу же завершится.

– Вы разумный человек, Александр Акимович, и никогда этого не сделаете. Я покажу, что вы с супругой советские агенты, и, будьте покойны, моим аргументам поверят. А потом, если вы поможете моему делу деньгами, вам это зачтется при возвращении в Россию. Между тем это будет только справедливо: вы ведь зарабатываете здесь неплохие деньги, надо делиться со страной, которая вас сюда направила.

– Где гарантия, что вы меня не обманете? Где гарантия, что вы тот, за кого себя выдаете?

– Гарантий – никаких. Вам просто придется мне поверить и сотрудничать с нами.

– Да ведь я совсем не богат, у меня на руках две женщины, – сказал Санин и понял, что таким образом уже согласился на все.

– Мне нужны пятьсот франков наличными завтра и ежемесячные переводы из Нью-Йорка по этому адресу. По возвращении продолжите посылать аналогичную сумму в франках до тех пор, пока перевод не вернется не востребованным. И я оставлю вас в покое.

Санин посмотрел на визитку: Сильви Моно и адрес дома на одной из улиц соседнего 16-го округа.

– Дав деньги, я, по крайней мере, могу получить письмо к моей жене?

– Нет, конечно.

Они холодно распрощались, договорившись о встрече завтра. Санин еще долго гулял по осенним улицам, пытаясь обрести равновесие.

Домой явился поздно, выглядел довольным и оживленным..

– Лидуша, с русским незнакомцем покончено, – сказал он жене. – Как я и думал, оказался журналистом из «Русских новостей», охотником за твоей прежней жизнью. Извини, но пришлось дать отступного.

– Зря. Что ему помешает прийти еще раз и еще? Лучше бы ты свел меня с ним, у него бы не осталось никаких иллюзий.

«Их не осталось у меня, – подумал Санин. – Как ни крути, от прошлого никуда не денешься».

Глава 3

Хлопоты с багажом решились как нельзя лучше: решили взять лишь самое необходимое на первых порах, да еще кое-какие дорогие для каждого вещи. Правда, их набралось довольно много – на упаковку чемоданов и саквояжей ушло несколько дней. А потом прибыли представители Трансатлантической компании и забрали чемоданы. Так что поездом в Гавр супруги Санины катили налегке.

В порту, пришвартованный к громадным металлическим столбам-кнехтам, стоял белый корабль-гигант. Казалось, в Гавре и домов-то таких не было. Уже на пирсе пассажиров встречали галантные стюарды и провожали всех в соответствии с классом билета. Санины путешествовали первым, у них была отдельная двухместная каюта сразу над туристским классом – в компании объяснили, что в ней меньше укачивает даже в шторм. Супруги шли за стюардом и недоумевали, как можно так легко ориентироваться в этом хаосе палуб, необычно широких для корабля лестниц и коридоров, помещений и дверей! Везде невероятная белизна, блеск и чистота.

Уже потом они узнали, что членов команды здесь едва ли не больше пассажиров.

В каюте «327» уже стояли их чемоданы и саквояж, украшенные разноцветными наклейками. Каюта показалась им премиленькой комнатой с довольно широкими деревянными кроватями сбоку от иллюминаторов и мягким ковром между ними. На столе, застланном белой скатертью, помещались ваза с цветочками и брошюра с описанием лайнера и услуг для пассажиров и телефонами. В углу – небольшое трюмо. Вся мебель, за исключением четырех стульев, была привинчена к полу. Стюард провел небольшую экскурсию по «апартаменту», показал, где должны стоять распакованные чемоданы, продемонстрировал все оборудование в работе.

Через какое-то время стюард оставил их вдвоем, предупредив, что лайнер отойдет от причала только в полночь. Они могут отдохнуть и поужинать в ресторане на этой же палубе, могут прогуляться по городу, но вернуться на корабль должны за час до отправления. Их заранее предупредят по радио, чтобы они смогли понаблюдать за выходом в море с застекленной прогулочной палубы.

Лидия Стахиевна вдруг почувствовала себя настолько спокойно в этой плавучей гостинице, что ей захотелось позвонить в парикмахерский салон и записаться на укладку волос. Перед отплытием, когда корабль заполнится пассажирами, сделать это будет куда сложнее, вспомнила она свое «аргентинское» путешествие. Взглянула на часы:

– Сашуня, отплытие ровно через восемь часов, в город мне не хочется. Распакуем чемоданы, отдохнем, вечером поужинаем в ресторане, а потом пойдем на палубу и увидим ночной город с высоты птичьего полета. В душ, чур, я первая.

Глава 4

Когда жена пошла в душ, Санину захотелось пройтись по кораблю. Были здесь магазины, лазарет, библиотека и много всяких салонов. И каждый оформлен ярко, броско. Особенно поразил громадный ресторан со стеклянными стенами – оказалось, самый большой такого рода в мире.

Вахтенный офицер похвастался еще одним новшеством: «Иль де Франс» оборудован катапультой для запуска гидросамолетов, которые доставляли на берег почту и наиболее нетерпеливых пассажиров, имеющих возможность позволить себе такое удовольствие.

Уже возвращаясь, Санин увидел, как в одну из соседних кают стюард проводил двух дам, одна из которых показалось ему знакомой. Услужливая память тут же подсказала имя той, с которой он не виделся по крайней мере лет тридцать пять. Она промелькнула в его юности, оставив довольно болезненный след, который сумела заживить только Лидуша. Санин был уверен – их попутчицей в Америку стала Алла Назимова. Несмотря на то что сейчас ей должно быть уже за пятьдесят, не узнать ее было невозможно. «Зачем судьба посылает эту запоздалую встречу? – подумал он. – Только ли для того, чтобы получить ответ на вопрос, который когда-то его очень мучил, а сейчас спокойно обитает на одной из дальних полочек подсознания?»

Александр Акимович поспешил в свою каюту. Лидия Стахиевна после ванны безмятежно спала. Раскрыв список пассажиров, он убедился: так и есть, она, Алла Назимова, и Глеска Маршалл. Санин лег на кровать поверх покрывала. Кровать оказалась в меру мягкой и удобной и он запросто мог уснуть, если бы Лидия не проснулась от кашля.

– А, ты уже здесь… Ну и что же ты там увидел?

– О, это куда грандиозней посудины, на которой мы мчались в Аргентину – потом убедишься сама. У меня для тебя есть новость. С нами плывет Алла Назимова. Представляешь, я ее сразу узнал. Интересно, узнает ли она меня?

Санин вдруг решил не звонить и не договариваться о встрече заранее, а столкнуться с Назимовой где-нибудь на корабле. Узнает его – разговор состоится, пройдет мимо – пусть так и будет.

Лидия Стахиевна, конечно же, знала о давнем романе мужа с начинающей актрисой Художественного театра. Во-первых, слышала – тогда многие жалели покинутого Санина, а во-вторых, перед женитьбой он сам ей все рассказал: «Хочу, чтобы от тебя не было никаких тайн в моем прошлом, чтобы ты знала: теперь, когда у меня есть ты – никакого прошлого до тебя не существует».

– Да кто тебя-то не узнает? Слава богу, годы тебя задели рикошетом, оставив осенний след лишь на твоих упрямых волосах. – Лидия Стахиевна не сомневалась: такой комплимент понравится мужу, тщательно сберегающему свою осанку и здоровье, называющему здоровье своим рабочим инструментом. – Она путешествует одна?

– Нет, с молодой дамой, может быть, с дочерью. – Санин протянул жене список пассажиров и прочитал сам: – «Каюта номер 440, Алла Назимова, Глеска Маршалл».

– Тебе бы хотелось с ней поговорить?

– Отчего бы и нет? Она уже давно в Америке. Можем услышать много полезного. Да и времени у нас будет – хоть отбавляй.

Санин намеренно включил в предстоящую беседу и жену, но уже знал, что обязательно встретится с Аллой тет-а-тет.

За ужином Аллы Назимовой не было. Санины сидели в полупустом зале. Они столкнулись во время прогулки по верхней палубе в ожидании отплытия. Алла шла под руку с молодой женщиной. Обе выглядели одинаково молодо. Назимова, сперва улыбнувшись по-американски дежурно, вдруг озарилась искренней радостью:

– Неужто Саша? – потом, остановив свой взгляд на Лидии Стахиевне, продолжила: – Да, конечно же, это вы, господин Санин! Вы почти не изменились. А вы, разумеется, Лика Мизинова? Но мы с вами, к сожалению, незнакомы, хотя я много о вас наслышана!

Вот и опять Лика Мизинова не дает ей покоя, возвращает в прошлое, которое, впрочем, и так никогда от нее не уходило. Санин воспользовался паузой, чтобы познакомить дам и почти официальным тоном произнес:

– Моя супруга Лидия Стахиевна Санина – Алла Назимова.

– Санин, милый, не дуйтесь, если я что-то брякнула невпопад. То ли еще будет – мы столько лет не виделись!

– Все говорят о ваших достижениях в Америке, – сказала Лидия Стахиевна. – Рада с вами познакомиться!

– О, пресса многое преувеличивает, но Америка, признаться, любит людей успешных. И мне, действительно, кой-чего удалось добиться, хотя миллионершей я не стала.

Ее спутница все это время держала Аллу под руку и с удивлением наблюдала за происходящим. Санину стало понятно, что Глеска Маршалл не понимает по-русски. Вспомнила об этом и Алла, обратившись к девушке по-английски.

Оказалось, Алла Назимова с подругой отдыхала в Ницце после серьезной и длительной работы над спектаклем «Траур по Электре», премьера которого с успехом прошла в Нью-Йорке. Узнав, что супруги едут не просто познакомиться с Америкой, а Санин приглашен в Метрополитен-опера, Назимова пожала ему руку:

– О, это признание! Честно, Санин, я рада вас видеть. Рада, что мы встретились на пароходе, рада, что вы плывете навстречу новому успеху, рада, откровенно говоря, что я когда-то в вас немножечко, ну самую малость, ошиблась. Правда, этому есть оправдание. Впрочем, – обратилась она к Лидии Стахиевне, – вы ведь не станете возражать, дорогая, если во время нашего путешествия я, улучив момент, украду у вас мужа на часок?

– Не стану, – просто сказала Санина. – Уверена, и ему будет о чем расспросить вас. В Америку мы плывем впервые.

Дамы удалились, а Санин был благодарен Назимовой за то, что она так легко и непринужденно договорилась о встрече с ним. Что она ему скажет? Столько всего было, чтобы помнить о каком-то помощнике Станиславского, беззаветно в нее влюбленном.

Вдруг корабль дрогнул, и все увидели, как несколько маленьких, но сильных буксиров поначалу натужно и медленно стали уводить его от пирса. Санин и Лидия Стахиевна стояли обнявшись, но мысленно порознь – каждый в своем прошлом.

Глава 5

Санин вспоминал свою последнюю, так много обещавшую ночь с Аллой. На этот раз не в дешевой меблирашке на Никитской, а в ее уютно обставленной квартирке на Маросейке, снятой богатым поклонником. Алла уже не боялась быть застигнутой врасплох, так как решила расстаться с надоевшим стариком навсегда. Санин многое услышал в эту ночь о ней. Открывалась она ему искренне, со слезами на глазах. О том, как в десять лет ее изнасиловал умственно отсталый ублюдок, как избивал отец, вымещая на ней зло, причиненное неверной женой, ее матерью. А потом горько каялся и задабривал ее подарками. О том, как научилась играть на скрипке и с детства пела и играла перед публикой, участвовала в любительских спектаклях. О том, как переехала в Москву, чтобы стать актрисой, и жила в меблирашке. Это была какая-то надрывная, мистическая ночь, после которой Санин решил окончательно связать свою судьбу с Назимовой.

Он знал, что ни сестра, ни мать, которые называли Аллу распущенной и вульгарной, не одобряли его решения. Но сам Санин видел в Назимовой другое: сильного человека, который, несмотря ни на что, хочет, как и он сам, посвятить свою жизнь искусству. И на следующий же день он твердо заявил сестре, что полон решимости жениться на Назимовой. В каком-то истерическом потрясении он работал не покладая рук, пока Вл. Немирович-Данченко случайно не обмолвился, что его ученица Алла Назимова уехала в Бобруйский театр по его рекомендации. Как? Не сказав ему ни слова? Как она могла так поступить с ним после той ночи, которая так сроднила обоих, думал Санин бегая из угла в угол. Он написал ей письмо, но оно так и осталось без ответа. Катя торжествовала: сама судьба уберегла брата от этой ужасной особы. А Санина долго не оставлял вопрос: почему? Потом, как ему казалось, он нашел ответ, Назимовой в ее тогдашнем положении нужен был надежный человек, при деньгах, а не помощник режиссера, который даже сносную роль в спектакле не может ей протежировать.

Спустя тридцать пять с лишним лет он другого, более лицеприятного для себя ответа на тот вопрос придумать не мог. Сейчас у него появилась возможность утвердиться в своей правоте. А зачем, собственно?

Глава 6

Лидии Стахиевне Назимова понравилась какой-то подкупающей простотой и непринужденностью в поведении, манерой вести разговор. В свои пятьдесят она выглядела моложавой и очень милой. И все это от уверенности в себе, в своем таланте. «Я растеряла себя, – размышляла Санина, а Назимова укрепилась и выстояла в своем желании стать актрисой». Подумать только, статистка, которую, как и ее саму, практически выгнали из Художественного театра, стала знаменитой американской актрисой! А Санин-то, Санин! Как воодушевился неожиданным свиданием! Действительно, он еще молод, если может так волноваться, встретив бывшую любовь. Ей этого не дано. Давно ушли из жизни почти все ее поклонники. Первым Исаак Левитан, потом Антон Павлович, а совсем недавно, в 1929-м, Игнатий Потапенко. Сама же она засиделась на белом свете лишь благодаря Санину, его любви, признательности и заботе.

Нет, Санина она никогда не ревновала. Ни к его прошлому, ни к настоящему. Хотя он как-то и бахвалился – стоило, дескать, жениться, как его тут же стали замечать женщины. До нее доходили слухи, что еще там, в Москве, в него неоднократно влюблялись молоденькие актрисы, случалось такое и здесь, за границей. Но она знала мужа: теперь для него существовала лишь одна женщина, женщина-друг, женщина-бог. И как нелегко порой нести эту ношу, соответствовать его любви, подумала она и покрепче прижалась к мужу.

Корабль набирал ход, рассекая волны и темноту…

Глава 7

Могучий корабль немилосердно качало в Атлантике. На палубу уже никому не хотелось. Сотни пассажиров, и среди них Лидия Стахиевна, обреченно лежали в постелях, с отвращением думая о любой еде. Санину же было совестно: он чувствовал себя вполне сносно.

Два дня, пока ветер не сник, он ходил в ресторан один. Нельзя сказать, чтобы зал пустовал, сидели американцы, а их можно было легко отличить от французов и других европейцев по развязной манере держаться и по тому количеству спиртного, которое они вливали в себя.

– В Америке сухой закон, месье, – объяснил официант Санину. – Вот люди и расслабляются на корабле. Иные богачи только ради доброй выпивки и отправляются в путешествие.

Санин приносил из ресторана разные вкусности для Лидуши, но даже к сладостям, к которым по-прежнему питала слабость, жена не притрагивалась. Его советы преодолеть себя и подняться с постели, чтобы выйти, глотнуть свежего океанского воздуха и прогуляться, она не воспринимала. Преодолевать себя она не умела и не желала, Санину это было известно лучше, чем кому-либо другому на свете.

Нет худа без добра: Лидуша ночью стала меньше кашлять. Когда утром третьего дня Санин проснулся после безмятежного сна и увидел, что жена в ванной, у него возникло легкое подозрение, что океан наконец-то успокоился.

Она собиралась в парикмахерский салон, одевалась тщательно, как будто в гости: расчесала и подобрала густые волосы, уложив их на затылке, забраковала, отложив в сторону, платье, вместо него надела серую юбку, заранее отглаженную, с маленьким стоячим воротничком блузку и трикотажный жакет. Санин в халате лежал на кровати поверх покрывала, прикрыв им голые ноги.

– Саша, – обратилась она к мужу, – чтобы не скучать одному, созвонись со своей Назимовой.

Никакой подковырки в ее словах Санин не почувствовал. Да и интерес к разговору с американкой у Санина почему-то не то чтобы совсем угас, но значительно поослаб. Теперь движим он был скорее любопытством, а не внутренней потребностью.

Глава 8

Встретились они в небольшом уютном кафе, расписанном «под Пикассо». «Иль де Франс» шел ровно, не звенели даже бокалы, как это случается в поезде. Казалось, что они не на океанском лайнере, а в новом баре на людной улице Пасси в Париже, по соседству с домом. И может, оттого Санин не испытывал никакого волнения. К новому костюму он повязал бант, поцеловал Алле руку, отчего она неожиданно зарделась, заметив, что в Америке так не принято; сказал, что она чудесно выглядит, что было правдой; сам сел напротив и предложил выпить шампанского за встречу.

– Я столько натерпелась от пьянства других, что не пью, – сказала Алла. – Но по такому поводу – так и быть.

Они чокнулись хрустальными бокалами, по европейскому обычаю, глядя друг другу в глаза. Санину это показалось знаком искренности.

– Саша, я много думала о тебе. И знаешь, почему? Ты был единственным мужчиной, который меня не предал. Теперь я благодарна судьбе за возможность объясниться. Ты написал мне тогда, будто я оставила тебя из-за твоей бедности. Ты и сейчас так думаешь?

– Нет. Впрочем, не совсем так. Думаю, ты посчитала меня не очень надежным, в том числе и из-за бедности.

– Хочешь правду? Все дело в том, что я не любила тебя. Правда, я поняла это много позже, когда встретила Орленева. Да и ты, как мне казалось, не любил меня. Я многое пережила тогда за свои девятнадцать, а ты в свои тридцать был наивен и чист, как мальчишка. По сути, я была старше тебя и понимала, что ты внушил себе эту любовь. Как внушил себе любовь к святому и чистому искусству и ходил, опьяненный ею. Если честно, многих в театре раздражала и смешила твоя восторженность. Но ты был хорошим артистом, да еще и режиссером, хотя и на вторых ролях, пытавшимся стать наравне с мэтрами. А они не подпускали к себе никого… Я же была никем, актрисой, которой ничего не светило в Москве. Имела ли я право повиснуть на тебе, мешать твоей цели, зная, за кого почитают меня твои близкие?

Санин был потрясен. Ему, который так тонко различает все оттенки чувств на сцене, и в голову не приходила такая простая вещь: она его не любила. Ему казалось, что раз отдалась, проплакав у него на плече, то полюбила. Как он был тогда взволнован этим чудесным открытием! И решил, что должен быть на высоте ее чувств, не предать их ни перед мамой, ни перед Катюшей, ни перед Дмитрием. Хотя брат, кажется, понимал его лучше других.

– Продолжай, – сказал он.

– Я тебя расстроила? Брось – все сложилось как нельзя лучше. Ты – известный оперный режиссер, я – не последняя актриса в Америке. Мы плывем на шикарном лайнере. Ты женат на замечательной женщине и счастлив. А представь, если бы мы поженились?

– Продолжай, – повторил Санин.

– А еще тогда я начала понимать: никто – ни Немирович-Данченко, ни ты не дадут мне ни роли, ни счастья, если я сама не буду достойна этого. И начинать нужно на периферии. Встретиться с тобой перед отъездом, еще раз поддаться твоей восторженности – значило снова обмануть тебя и себя. Потому и уехала без объяснений.

Алла рассказала о своей трудной любви к знаменитому актеру и режиссеру Павлу Орленеву, приехавшему на гастроли в Кострому, где Алла, как московская актриса, блистала в местном театре. Она стала его гражданской женой и исполнительницей главных ролей в труппе, которую тот основал.

– Он стал как бы моим личным режиссером, многому научил: виртуозному владению своим телом и голосом, пониманию пьесы, вхождению в роль. Мало кто знает, что труппа Павла во многом держалась на мне: я выхаживала его после запоев, кроила и шила костюмы, заведовала бутафорией и музыкальной частью. А он по пьяной лавочке бил меня, грязно обзывал. Но я все терпела, не только потому, что была благодарна Павлу, но и любила его, готова была с ним на край света. И оказалась с ним в Америке… Он меня в конце концов бросил, уехав в Россию. Вообще же меня все мужчины предавали. Кроме тебя, да и то…

– Хочешь сказать, что не успел?

– Нет, Саша, увидев вас с Ликой Мизиновой, я так не думаю. Господи, какой она была красавицей! Мне она представлялась олицетворением настоящей русской дворянки, интеллигентки, не зря ее любил Чехов. И зачем ей были нужны театральные подмостки?

И тут Назимова увидела, как Санин изменился в лице, помрачнел:

– Ну вот, я снова испортила тебе настроение. Да, Санин, ты надежный и совсем не предатель. Помню, я была очень рада, когда узнала, что ты ушел из Художественного. Я сомневалась, что ты способен на такой поступок. Так что, Саша, что ни делается – все к лучшему. Сейчас ты – известный режиссер, я – не последняя актриса в Америке! Еще неясно, что было бы с каждым из нас, если бы мы тогда поженились… Впрочем, я это тебе уже говорила.

В конце концов они стали рассказывать друг другу о своих успехах, и Санин сказал, что видел ее в кино в «Невестах войны» и еще в ряде фильмов, что она выглядела ничуть не хуже, чем Мэри Пикфорд. И говорил об этом как специалист, дав понять, что и сам снимал кино. Назимова показала фото, подаренное ей немецким драматургом Герхартом Гауптманом с надписью: «Русской Дузе». И в свою очередь хвалила Санина, повторив, что контракт с Метрополитен-опера – поистине звездный успех.

Глава 9

В каюту он шел в приподнятом настроении: похвала всегда действовала на него возбуждающе. Он даже попытался скрыть свое воодушевление, чтобы оно не покоробило жену.

– Должен сказать, что тебе сделали замечательную прическу, выглядишь ты просто великолепно! А что касается Назимовой, видишь ли, она напрочь разочаровалась в мужчинах.

– Ну, сам знаешь, сейчас этим никого не удивишь. А еще что нового она тебе сообщила?

– Она жалеет, что у меня не будет возможности показать себя в русских операх. По ее мнению, Америка переполнена российскими евреями, они любят русское искусство, русский язык и сделали бы меня знаменитым. И еще: оказывается, в 1904 году они с Орленевым гастролировали в Ялте и Чехов пригласил их на ужин. Орленев даже отдал Антону Павловичу старый долг. Чехова это растрогало, позабавили рассказы о бродячей театральной труппе, и он пообещал Орленеву написать специально для него комедию на эту тему…

– Вы говорили о Чехове и обо мне? – насторожилась Лидия Акимовна.

– Поверь, Лидуша, нет. У нее небольшое поместье под Нью-Йорком под названием «Хуторок», и она пригласила нас побывать там, когда мало-мальски обустроимся.

– А у меня новое знакомство. Услышав русскую речь, ко мне подошла молодая и очень симпатичная особа. Плывет в Нью-Йорк к возлюбленному. Сегодня она с нами будет ужинать. Зовут Юлия.

– А я познакомился с советским дипломатом. Решили пиво местное попробовать. Ты не против?

– Надеюсь, вы подружитесь…

Глава 10

Санин любил пиво и пил его не только в жару, чтобы утолить жажду. Любил за «коммуникабельность», «демократичность», за неспешность разговоров под бокальчик доброго пивка. Ни Париж, с его культом сухого вина, ни жена, с ее неприятием этого «мужицкого» напитка не сумели погасить в нем это пристрастие. А потому предложение дипломата встретиться в баре он воспринял как добрый знак. Бар поражал простотой оформления: мрамор и дерево стоек, простые столы и стулья, стекло бокалов и иллюминаторов. Такой вполне можно было встретить, например, в Мюнхене, Берлине, в Праге и в Милане. И тут показалось Санину, что он вполне проник в замысел декораторов, оформлявших все на этом огромном лайнере: пассажир должен чувствовать себя уверенно, как на земле. И только огромный ресторан со стеклянными стенами должен поразить воображение океанским раздольем и величием!

Александр Акимович пришел немного раньше назначенного срока. Посетителей в баре было немного. Выбрав себе удобный столик в дальнем углу зала, Санин договорился с официантом о том, чтобы счет был подан ему. Павел Денисович появился точно в обусловленное время.

– Пивом сегодня угощаю я, – предложил Санин. – Какое пьете – темное, светлое?

– Что ж, спасибо, – просто согласился дипломат. – Конечно же, светлое. Темное тяжеловато, не понимаю, почему ему отдают предпочтение дамы.

И тут их вкусы совпали. Санин заказал по бокалу светлого баварского и рыбное ассорти. Когда оба сделали по глотку, он, глядя прямо в глаза своего визави, произнес:

– Откроюсь вам полностью, ничего не тая и не скрывая. Сказать, что я соскучился по Москве, взрастившей меня, давшей мне все – профессию, жену, возможность заниматься любимым делом, – ничего не сказать! Сказать, как я соскучился по русским людям, – ничего не сказать! Почти десять лет я в отрыве от моей благословенной и великой Родины, работаю на Западе, прославляю ее великое искусство, которое бесконечно люблю, которому поклоняюсь. Всякое бывало – болезни, депрессии, но когда сотни людей аплодировали русскому искусству, душа моя ликовала, силушки прибавлялось. Вот сейчас еду в Нью-Йорк, первый русский, который будет там главным режиссером, ставить оперы!

Прохорова буквально захватил горячий поток слов. Он видел перед собой уже далеко не молодого, седеющего человека, напору, темпераменту и горячности которого мог позавидовать и иной тридцатилетний. Если говорить честно, его немало смущали прямой взгляд, стесняла речь и сам Санин со всем этим неожиданным и страстным самовосхвалением, которое и слушать-то было неловко. Хорошо, что в такие моменты на помощь приходил бокал с пивом. О своем Санин, казалось, забыл.

– Но я всем этим счастлив и несчастлив! И сейчас вы поймете почему, дорогой Павел Денисович. Мне очень хочется принять участие в новой жизни моей Родины, очень хочется вслушаться в ее пульс и вновь, как в мои золотые годы в Москве, творить новое в сфере театрального искусства! Я раздираем между жизнью на Западе и моей любовью к Родине. Где бы я ни был, я всегда остаюсь русским, в этом моя гордость и мое счастье! Вы, думаю, знаете, что я не бежал от новой жизни за границу, а уехал законно, с разрешения правительства, чтобы спасти мою больную жену. При той медицинской разрухе, которая царила тогда в Москве, уверяю вас, ее уже не было бы со мной. Сейчас она все еще тяжело больна, но по крайней мере жива, плывет со мной в Америку. Ее жизнь, ее здоровье держат меня, глубоко русского человека, на чужбине, поверьте, дорогой Павел Денисович. Я регулярно визируюсь со всеми документами в российских посольствах. Но если бы была хоть какая-то возможность приезжать в Советский Союз, в мою Москву, поработать там ради ее замечательных людей, чтобы не отрываться от их жизни, был бы счастлив!

«Что ему на это сказать?» – пронеслось в голове у Прохорова. В глубине души он был уверен: приехать Санин в Москву сможет, а вот снова выехать поработать за границей – вряд ли, тут уж и болезнь жены не поможет. Сам бы он на его месте уж точно бы не рискнул.

– Если откровенно, не знаю, что вам и ответить, Александр Акимович. Вы ведь когда-то работали вместе с Мейерхольдом, не правда ли? У него сейчас в Москве свой театр, так и называется: Драматический театр имени Мейерхольда. Ставит он современные пьесы, ставит интересно, новаторски.

Он поднял бокал и чокнулся с Саниным, который явно не понимал, к чему клонит собеседник. А Прохоров, сделав несколько глотков и, закусив бутербродом с осетриной, который тут же соорудил, продолжал:

– Незадолго перед отъездом видел я там один спектакль драматурга Юрия Олеши – «Список благодеяний». Сюжет ее каким-то образом перекликается с вашей историей. Молодая, но уже известная актриса мечтает о Европе, о Париже, мечтает увидеть свою тень на камнях старой Европы. У нее есть дневник, в котором два списка: один – список преступлений советской власти против личности, другой – список ее благодеяний для народа. Дело, однако, не в дневнике, а в ее двойственном отношении к жизни в советской стране, которая дала ей славу, но не дала возможности пожать ее плоды. Актриса, игравшая Шекспира «новому человечеству», живет рядом с нищенкой, в грязном доме. Вот это она считает главнейшим преступлением советской власти против нее лично. И вот этой актрисе дают командировку в Европу… Она собирается, размышляет, брать ли с собой дневник. И тут появляется представитель рабочих, благодарит за спектакль и вручает на дорогу букет жасмина, ее любимых цветов. Она растрогалась и просит передать рабочим благодарность и заверить, что скоро вернется и очень гордится тем, что она артистка Страны Советов. Хотя сама себе при этом, кажется, не слишком верит. Париж, однако, не оправдал ее ожиданий, более того, пребывание там складывается драматически в результате провокаций русских белоэмигрантов. Актриса решает вернуться в Россию чуть ли не пешком через всю Европу, хотя и чувствует себя предательницей. Но попадает на демонстрацию французских рабочих, которые перечисляют свои требования к правительству. А это не что иное, как уже осуществленное советской властью, практически список благодеяний из ее дневника. Потрясенная, она заслоняет собой французского коммуниста от выстрела белогвардейского провокатора. Смертельно раненная, она просит накрыть ее тело красным флагом.

– Что же, довольно своеобразное возвращение домой, – сказал в задумчивости Санин. – Но должен заверить вас, что я, хотя и жил среди отвратительной пропаганды против моей

Родины, никогда, нигде ни единой мыслью, ни единым взглядом, ни единым побуждением, ни единым словом, а тем более действием, вольно или невольно не позволял выступить против советской власти. И хотел бы когда-нибудь вернуться в Россию живым, с красным, а не под красным флагом.

– Боюсь, утомил вас этим сюжетом. Но позвольте еще несколько слов о реакции общественности на этот спектакль. Среди откликов и рецензий было много таких, что обвиняли и автора пьесы, и режиссера, и исполнительницу главной роли Зинаиду Райх, между прочим жену Мейерхольда, а заодно и всю «гнилую» интеллигенцию чуть ли не в предательстве интересов рабочего класса. Актрису Гончарову, героиню Райх, сделали прямо-таки записной предательницей…

– Но когда Дягилев представлял свои «сезоны» в Париже, никто не считал нас предателями… Наоборот, Россия гордилась своим почетным местом в сокровищнице мирового искусства.

– Другое время, другая страна, другое окружение и другие песни… Вот победит мировая революция – и все опять станет на свои места. Поверьте, дорогой Александр Акимович, мне лично жалко, что вы не в Москве. Помню, возвратившись на короткое время с Южного фронта, я видел вашего «Посадника» в Малом. Что знал автор пьесы Толстой о революции? Ничего. Что он знал о нашем времени? Ничего. А мы сидели в зале в потертых шинелях, только что вернувшись с фронтов, смотрели ваш спектакль и чувствовали, что молодая революционная республика победит! Мне искренне жаль, что так сложились ваши обстоятельства.

– Что же, спасибо за добрые слова, но откровенно скажу вам: и тогда, и сейчас я меньше всего думал о политике. Я страстно хотел одного – чтобы великая правда жизни возобладала на сцене. Зрительские же ассоциации, поверьте, в мои задачи если и входили, то опосредованно, в последнюю очередь. Хулить или хвалить за них художника несправедливо.

И вдруг Прохоров переменил тему:

– Как вам корабль? Вы слышали, что во Франции строится новый, похлеще этого? Что-то вроде «Титаника». И проектирует его вроде русский инженер из эмигрантов, некто Юркевич.

Санин этим был совсем обескуражен. Ясно, что дипломат не склонен продолжать беседу, не склонен давать ни советов, ни тем паче обещаний. Да и легкомысленно было на это надеяться: хорошо, что вообще заговорил, при его статусе и это риск.

– Нет, знаете ли, не слышал. Я, признаюсь, вообще далек от техники и, честно говоря, с трудом представляю что-либо грандиознее этого колосса. – Тут Александр Акимович вспомнил про свой бокал и поднял его. – Что же, Павел Денисович, благодарю вас за беседу. Буду рад свидеться, если выберете времечко и приедете в Нью-Йорк на мой спектакль в Метрополитен-опера.

Глава 11

На четвертые сутки пути на «Иль де Франс» сложилась небольшая русская компания, к которой присоединился и француз Виктор. Он с грехом пополам говорил по-русски и был влюблен в русскую оперу, ходил на представления Санина и много слышал о нем. В довершение всего похвастался: у него – неплохой бас, а в репертуаре «Эй, ухнем!», песня, которую он спел для Санина и Лидии Стахиевны по-русски, подражая Шаляпину. Как оказалось, Виктор отвечал за традиционный самодеятельный концерт, представляемый обыкновенно вечером накануне прибытия в Нью-Йорк. Его предложение было неожиданным:

– Месье Санин, от имени капитана прошу вас быть режиссером и ведущим концерта, который мы обыкновенно устраиваем накануне прибытия в Нью-Йорк. Я вам дам список артистов из команды, мы вместе привлечем таланты из пассажиров…

Санин вопросительно посмотрел на жену, а потом деланно отказался:

– Благодарю за оказанную честь. Разве что Лидия Стахиевна согласится принять участие в концерте в качестве аккомпаниатора и исполнительницы.

На репетиции оставался только день. Но Санина это лишь подстегнуло. Виктор пригласил артистов на сцену театра. Санин сумел просмотреть и прослушать почти всех. «Профессионалов» из команды из-за нехватки времени счел возможным останавливать. Артисты из пассажиров, а таких набралось почти на полконцерта, стеснялись, но Санин заводил их с полоборота:

– Вы решительны и талантливы, а это уже успех! – говорил он мужчинам. – Итак, пробуем! Лидуша, аккомпанемент! Замечательно, но свободнее, увереннее! – Женщин убеждал иначе: – Вы красивы и обаятельны, одно ваше появление на сцене уже вызовет аплодисменты, смелее!

И действительно, появление каждого артиста встречалось громкими аплодисментами: Санин рассадил по определенному плану свободную от работы часть команды и дал каждому строгое указание на этот счет. Но клакеры понадобились лишь в начале, а потом концерт пошел как по маслу.

Очень отличились русские. Лидия Стахиевна не только аккомпанировала, но и с успехом спела романс «Я ехала домой…».

Выступила и Алла Назимова, исполнив несколько русских романсов на слова великого князя Константина Романова – поэта К.Р. Один из советских инженеров, оказавшийся родом из Украины, сплясал гопака, и, когда вприсядку прошелся по сцене, зал бисировал.

На концерте случился и небольшой инцидент. Готовясь к выходу на сцену, эквилибрист с огнем нечаянно уронил факел. Вспыхнул небольшой пожар. Кто-то бросился тушить, другие застыли словно в оцепенении. Нельзя было допустить паники в зале. Как раз заканчивался последний номер первого отделения, когда со сцены пахнуло дымком. Санин вышел к зрителям и, широко улыбаясь, объявил:

– Пока наш жонглер с факелами готовит реквизит, я, так и быть, сам тряхну стариной и прочту небольшой монолог Фокерата-отца из «Одиноких» Герхарта Гауптмана. Последний раз я играл эту роль в Ялте в 1901 году.

Закончил он под аплодисменты зала, поклонился, зашел за кулисы и, увидев, что огонь потушен, вышел и объявил антракт:

– А после антракта – эквилибрист с огнем Жак Маджи!

Но наибольшим успехом пользовался все же Виктор. Когда он пел «Эй, ухнем, еще разик, еще раз!», Санин заставил подпевать ему весь зал. Вызывали их с Лидией Стахиевной три раза.

– Надо же, никогда не думала, что меня это так увлечет и взволнует, – молодая и совсем здоровая Лида смотрела на него. – Спасибо, что подбил меня на это мероприятие.

За кулисы пришел капитан и признался, что столь успешного концерта не было на корабле за всю историю плавания. Вся русская компания была приглашена в капитанские апартаменты отметить успех бокалом бургундского.

Глава 12

В таможенном зале Нью-Йорка артистов узнавали, подходили, пожимали руки. Вся русская компания на прощанье перецеловалась, обменялась телефонами. Назимова взяла с Саниных обещание посетить ее «Хуторок».

В большом зале по выходе из таможни прибывших ожидали толпы встречающих. Некоторые стояли с небольшими плакатами, на которых крупно были написаны фамилии. На одном, который держал в руках довольно полный негр лет сорока, Санин с удивлением увидел и свою.

– Джошуа Робертсон, – назвал себя встречающий, – помощник мистера Джулио. Он просил извиниться, что из-за срочного дела сам не встретил вас, Мистер Санин. Где ваш багаж?

Подошли заблаговременно нанятые носильщики, забрали чемоданы. Новенький «форд» также с черным водителем отвез их в гостиницу в Манхэттене. Оказалось, что первые три дня проживания уже оплачены театром. Прощаясь, Джошуа Робертсон сказал, что Санину даны два дня на отдых после путешествия.

– Да, с американцами можно работать, – удовлетворенно сказал Александр Акимович жене.

Нью-Йорк поразил их воображение. Они и раньше слышали о небоскребах, об огромном количестве машин на широких улицах, но, оказавшись в водовороте снующих туда-сюда автомобилей и, казалось, безучастных ко всему людей, стремящихся куда-то лишь по одному, им известному плану, трудно было не поддаться легкой панике. В ровный, монотонный гул улицы то и дело врывались крики всезнающих мальчишек и солидных продавцов газет, и казалось, что именно они здесь истинные хозяева, именно их указаниями движим этот грандиозный беспорядок. Но стоило зайти, например, в кафетерий, как ощущения менялись. Громадный зал, сотни людей, а все – и оборудование, и персонал, действуют четко и слаженно. Посетителей сделали здесь частью этого кухонного конвейера: они сами берут понравившиеся им блюда, ставят на поднос и постепенно движутся к кассе. Позже Санин имел возможность убедиться, что на любом производстве здесь, как в театре у хорошего режиссера, каждый имеет и четко выполняет свою функцию, а все вместе являют собой образец слаженности. А взглянув на город с высоты Эмпайр-стейт-билдинг, он понял, что броуновское движение машин и людей внизу напоминает муравейник, где беспорядок лишь кажущийся.

Глава 13

В кабинете директора Санин увидел невысокого полного человека в костюме с жилетом, залысинами и зализанными вверх редкими волосами. Он с неожиданной для своего возраста энергией и широкой улыбкой подхватился из-за стола и вышел навстречу Санину:

– Рад видеть вас в Нью-Йорке, господин Санин. Садитесь, пожалуйста. Разрешите вас называть Александр? Итальянцу так проще, да и мы ведь, кажется, ровесники? Как вы добрались через океан? Здорово качало?

– Океан обнаружил свой нрав лишь в первые дни. Представьте, Джулио, на корабле я встретил свою давнюю приятельницу по Московскому художественному театру, с которой не виделся более тридцати лет, – американскую актрису Аллу Назимову…

– Аллу Назимову? У нас она слывет кинозвездой и, кстати, одно время была высоко оплачиваемой… Надеюсь, вы хорошо устроились и отдохнули? Как чувствует себя ваша супруга после трансатлантического путешествия?

Тут Александр Акимович осознал, что интерес Гатти-Казацца к нему – простая формальность, что времени мало и ему не терпится быстрее приступить к делу. И уже не удастся вести разговор так, как он собирался вначале.

– Спасибо, все замечательно. Огромное спасибо за встречу, за гостиницу. Признаться, не ожидал.

– Через месяц, когда уже немного освоитесь в Нью-Йорке, вам понадобится небольшая квартира в Манхэттене. Уверен, наше сотрудничество принесет новую славу Метрополитенопера.

Санин чуть не расплакался от неожиданного комплимента и от нахлынувших чувств. Встав, он произнес с неожиданной патетикой:

– Джулио, вы многое сделали для русской музыки, открыв миру Шаляпина. Надеюсь, что не пожалеете и о том, что пригласили русского режиссера.

– В Метрополитен-опера свои традиции, но, думается, театру нужны и новации. А вы, Александр, как раз режиссер, способный внести новый дух, сохранив лучшее из традиционных ценностей. Вашим партнером будет Тулио Серафино и другие дирижеры, сделавшие себе имя в Америке… Что предпочитаете: чай, кофе? К сожалению, ничего более крепкого предложить не могу. Вы, наверное, уже осведомлены о взаимоотношениях Америки со спиртным. А вот оперы, над которыми вам придется работать в эти два сезона. – Гатти-Казацца подал Санину лист бумаги: «Симон Бокканегра» Верди, «Лоэнгрин» Вагнера, «Лакме» Делиба, «Сомнамбула» Беллини, «Ночь Цораймы» Монтемецци, «Электра» Штрауса, «Император Джонс» Грюнберга. Все имена, все оперы были в той или иной степени знакомы Санину, кроме «Императора Джонса». Гатти-Казацца, словно читая и обдумывая репертуар вместе с ним, заметил:

– «Император Джонс» – опера американского композитора Луи Грюнберга. Вы возьметесь за нее впервые, но рядом с вами всегда будет сам Луи. Уверен, вам понравится и музыка, и он. Однако мне кажется, что вашим коньком в этом сезоне будет Вагнер.

Конечно же, Санин не мог не спросить, почему в репертуаре нет ни одной русской оперы.

– Я знаю, что в русских постановках у вас соперников нет… Но «Садко» и «Сорочинская ярмарка» были в репертуаре совсем недавно. К сожалению, кассовые сборы оставляли желать лучшего.

Санин не мог не вспомнить о триумфе своего «Садко» в Париже, но, естественно, промолчал, пожалев, что его не пригласили в «Метрополитен» два года назад.

Потом было знакомство с театром. Увидев громадный зал, огромную сцену, Санин священного трепета почему-то не испытал. Он сразу же подумал о том, что с «Лоэнгрином» здесь есть где развернуться, а вот над тем, как решить в этих условиях мелодраматическую «Сомнамбулу», как добиться гармонии пространства и действия, чтобы не потерять лиричности произведения великого Беллини, конечно же, придется поломать голову.

– Хочу вас сразу предупредить, Александр, – услышал он голос Гатти-Казацца. – У нас здесь не Европа и не благотворительное заведение. Все стоит денег, за которые платят акционеры театра. А потому количество репетиций надо ограничить, причем режиссерские и музыкальные репетиции желательно совмещать. Но вы – профессионал, а потому такой порядок вас не особенно должен беспокоить.

Позже, рассказывая о первом посещении театра, Санин сказал Лидии Стахиевне:

– Как я понял, главный критерий здесь не мнение критики и реакция зала, а уровень дохода, который приносит спектакль и срок его пребывания в репертуаре. Словом, деньги. В связи с этим довольно жестко регламентируются расходы на постановку. А режиссер здесь – что-то вроде подручного дирижера. Во всяком случае, фамилий режиссеров история театра не сохранила.

Та с присущим ей оптимизмом, когда дело касалось мужа, предположила:

– Что ж, ты будешь первым, с кого начнется новая история Метрополитен-опера.

Глава 14

Лидия Стахиевна проснулась довольно поздно и даже не слышала, как муж собирался в театр, не видела, что надел, так как ушел он необычно рано. Заглянув в шкаф, поняла, что наступили будни: как и в Париже, отправился в изрядно помятых «репетиционных» брюках и толстой вязаной кофте. Все эти дни они много говорили о новом театре. По его мнению, найти общий язык с главным дирижером итальянской труппы Тулио Серафино, да и со всей труппой вполне удастся.

– Понимаешь, Лидуша, несмотря на то, что «Метрополитен», по мнению американцев, лучший из лучших, авторитет Ла Скала среди итальянцев непререкаем. Тулио и его земляки наслышаны о нашем сотрудничестве с Артуро Тосканини и об огромном успехе «Хованщины» и других русских опер, поставленных в Италии. Им нравится, что я вполне сносно объясняюсь на их родном языке, нравится даже, когда я в сердцах ругаю их, не подбирая выражений. Мол, он как итальянец – ни за словом, ни за чувством в карман не лезет.

Санин был просто влюблен в Беньямино Джильи, одного из старожилов «Метрополитен», работавшего здесь с 1920 года. Тут он был согласен с американцами, в силу своего менталитета стремящимися все и вся присвоить – Джильи, артист «их» театра, несомненно, лучший тенор в мире, по красоте и силе голоса не уступающий великому Карузо.

Как-то Санин рассмешил Лидию Стахиевну, с удовольствием рассказав ей о своей пикировке с Беньямино Джильи. Режиссеру показалось, что Джильи не доигрывает в сцене, в которой его герой страдает, узнав об измене девушки, с которой был помолвлен. Санин решил показать певцу, как сыграть эту сцену. Добродушный и спокойный Беньямино с искренним восторгом наблюдал за тем, как Санин сидел в трагической задумчивости, как в отчаянии обхватывал голову руками. Еще миг, и из его глаз польются слезы.

– Ну, видишь, как просто. Постарайся, Беньямино, и тебя назовут самым великим оперным актером…

Джильи был потрясен до глубины души. Он с искренним восхищением смотрел на Санина, а потом патетически произнес:

– Гениально, Алессандро! – И, сделав небольшую паузу, добавил: – Но знаешь, что я предлагаю?

– Что же? – спросил заинтригованный режиссер.

– А ты, Алессандро, еще спой, и я с легким сердцем уступлю тебе роль!

Санина восхищали в знаменитом певце неожиданные скромность и трудолюбие. Розыгрыш, который оба еще долго вспоминали со смехом, сдружил их. Александр Акимович потом признал: недостатки актерского мастерства Джильи в «Сомнамбуле» с успехом компенсировал недюжинным певческим талантом.

Как-то Санин позвонил и попросил жену включить радио в 5 часов пополудни: передавали одну из первых оперных радиотрансляций – «Тоску». Пел Беньямино Джильи, и его голос по радио действительно трудно было отличить от грамзаписи Карузо. Как потом сказал Санин, именно Джильи стоял у истоков оперных радиотрансляций, способствовавших популяризации этого аристократического жанра.

Глава 15

Однажды в середине дня, когда Санина не было дома, позвонили снизу, из администрации гостиницы:

– Меня зовут Катя, я переводчица. Лидия Стахиевна, вы говорите по-английски?

– К сожалению, нет, – сказала донельзя удивленная Санина. – А что вам угодно?

– С вами хочет встретиться один джентльмен…

– Простите, а с какой целью?

По тишине в трубке Лидия Стахиевна поняла, что Катя, прикрыв микрофон ладонью, что-то обсуждает с негаданным посетителем.

– Лидия Стахиевна, это содиректор издательства… он просит принять его и обещает все объяснить при встрече. Мы можем поговорить в конференц-зале, здесь сейчас свободно, или подняться к вам. Как вам удобнее?

Саниной вообще не хотелось ни с кем встречаться. Но что-то помешало ей решительно отказаться от встречи – то ли нежелание прослыть невежливой, то ли любопытство. Кто и ради чего разыскал ее в этой самодостаточной Америке, столь далекой, как ей казалось, не только от всего русского, но и европейского? Немного подумав, она попросила гостей подняться в номер через пятнадцать минут – дома, как говорится, и стены помогают. Здесь только что побывала горничная, и царил полный порядок. Впрочем, широкий диван с пестрой обивкой и пианино в углу довольно просторной гостиной иногда позволяли забыть о казенном уюте.

Лидия Стахиевна подошла к трюмо. Как ни странно, уже через сутки морского путешествия она заметила, что спать стала лучше. В Нью-Йорке чудо продолжилось – видимо, сказывалась близость океана. Вот и сегодня она прекрасно выспалась, потом в одиночестве прогулялась по парку и сразу почувствовала себя бодро. Но пудра все же не помешает, подумала она и легко припудрила еле заметную синеву под глазами, поправила волосы, подернутые предательской сединой. Потом переоделась в строгое серое платье, в котором часто появлялась на репетициях у Санина. «Ну что ж, милости просим, господа американцы». Едва она успела об этом подумать, как раздался осторожный стук в дверь.

– Проходите, пожалуйста, – сказала она, уступая дорогу.

– Дорогая мадам Санина, спасибо, что не отказали мне в визите, – прямо с порога затараторил по-французски, широко улыбаясь, долговязый человек в прекрасно сшитом сером костюме и в галстуке-бабочке. – Я вдруг вспомнил, что вы из Парижа, и мы наверняка найдем общий язык! И нашу очаровательную Катю можем даже не затруднять… Я угадал?

Лидия Стахиевна так и не поняла, на что надеется этот господин – на ее французский или на взаимопонимание по той проблеме, с которой пришел.

– Конечно же, вы угадали мистер…

– О, мадам, простите великодушно, я не представился – Брюс Гудмен, управляющий издательства «Саймон энд Шустер» – одного из крупнейших в Нью-Йорке, да и во всей Америке.

– Лидия Санина….

– Вы – Лика Мизинова, сердечный друг и муза Чехова. О, я много о вас знаю: без вас он бы не стал великим русским писателем. Нельзя не писать о любви и стать великим. Он вас любил, и благодаря вам слово «любовь» появилось на его страницах. Уверен, госпожа Санина, вы не пожалеете о нашем знакомстве. У меня есть к вам очень интересное деловое предложение. Но поначалу позвольте сделать вам комплимент. Мадам, увидев вас, я понял, что вы действительно чеховская женщина – вы красивы, умны, но глаза ваши полны скрытой печали. Их не озарило даже любопытство, которое я тщетно пытаюсь в вас разжечь.

Катя тем временем подошла к пианино, раскрыла ноты и стала листать, заинтересовавшись, видимо, музыкальными пристрастиями хозяйки номера. Гостья оказалась симпатичной русоволосой русской женщиной лет тридцати, с короткой стрижкой. Она была явно смущена тем, что осталась не у дел, и Лидия Стахиевна решила выручить ее.

– Мистер Гудмен, вы не откажетесь от чашечки кофе? – И тут же обратилась к Кате по-русски: – А вы, Катенька, не поможете мне его приготовить?

Гости с готовностью закивали головой в знак того, что идея принимается.

– Мы оставим вас на несколько минут. Я покажу Кате кухню, где у нас что лежит, и сразу же вернусь.

На кухне она показала, где сахар и кофе.

– Он ведь хочет заказать мне воспоминания?

– Да, вы угадали. Если вы согласитесь, мы будем работать вместе. Будут еще и стенографистка, и профессиональный редактор. Уверена, получится сенсационная книга. Ой, я даже не могу себе представить, что говорю с Ликой Мизиновой. Соглашайтесь, пожалуйста, Лидия Стахиевна!

– Хорошо. Вы здесь колдуйте, а я продолжу беседу с вашим шефом.

Мистер Гудмен уже успел разложить на столе какие-то бумаги, его поза была сама решительность и натиск. И никакого сомнения в успехе.

– Мистер Гудмен, я хочу, чтобы вы вспомнили, кто поселился в этом номере, – Александр Акимович Санин с женой Лидией Стахиевной Саниной, не так ли?

– Конечно же, мадам, я знаю.

– Тогда вы должны знать и другое: Лики Мизиновой давно нет!

– Я должен понять это как заведомый отказ от сотрудничества?

– Безусловно!

– Но, мадам, почему? Вы ведь даже не знаете наших условий! Почему, мадам? – Мистер Гудмен был явно расстроен и растерян.

– Повторяю, я замужем, мистер Гудмен!

– Простите, мадам, неужели господин Санин до сих пор не знает о ваших отношениях с Чеховым?

– Мне сказали, что меня хочет видеть джентльмен. Меня обманули?

– Тысячу извинений, мадам. Но я бы не хотел, чтобы наша беседа протекала в этом русле. Понимаю, вы щадите чувства господина Санина. Но в издательстве я отвечаю и за перспективные проекты. Я готов вам предложить нечто такое, на что вы попросту не сможете не согласиться. Вы работаете с нами…

Перебить его было невозможно, видимо, таков стиль ведения деловой беседы этого джентльмена, и он его никогда, похоже, не подводил. Лидии Стахиевне ничего не оставалось, как только слушать.

– Диктуете, вернее, максимально откровенно отвечаете на вопросы одного из наших разработчиков, потом читаете стенограмму, подписываете, и она уходит в самый надежный банковский сейф. В контракте вы оговариваете сроки, когда ваши воспоминания можно публиковать. Все мы смертны, мадам, вы можете оговорить любой срок. Предположим… тридцать, пятьдесят лет после нашей с вами смерти. Америка, мадам, страна законопослушных, и никто оговоренных условий нарушить не сможет, а наше издательство – самое надежное в стране, мы верим в свое будущее.

Катя принесла поднос с кофе и тостами:

– Ваш кофе, мистер Гудмен…

Тут только он заметил ее и что-то коротко бросил ей по-английски. Это могло вполне означать: «Да не лезьте вы сейчас со своим кофе, черт побери!» Интересно, куда девается пресловутое американское джентльменство, когда в недобрую минуту рядом оказывается зависимый от тебя человек? Катя будто бы и не слышала его реплики и преспокойно расставила чашки по местам. Мистер Гудмен почти механически отхлебнул из своей и продолжал:

– Мы подготовили проект договора, его, конечно, нужно подкорректировать с учетом новых обстоятельств, но сумма, которую мы намерены вам предложить, остается прежней – сто тысяч долларов!

Это был аргумент, который, по его опыту и разумению, уж точно должен был сразить эту непреклонную русскую даму наповал. Мистер Гудмен взял свою чашку и на этот раз с явным удовольствием отхлебнул из нее.

– Так что, мадам, сейчас мы, надеюсь, поладим?

Теперь самым решительным могло быть одно слово:

– Нет!

– Нет?! Вы так богаты, мадам? Подумайте, от чего отказываетесь: вы получаете 100 тысяч долларов за то, что неделю, не больше, предадитесь воспоминаниям о своей юности!

– Извините, мистер Гудмен, эту ситуацию я раз и навсегда обдумала более двадцати лет назад. Деньги, правда, тогда не фигурировали. Нет и еще раз нет!

Мистер Гудмен наконец поверил. И тут же преобразился – перед нею был другой человек: рыцарь, покоренный красотой и умом прекрасной дамы.

– Нет, так нет, мадам Санина! Американцы умеют признавать свое поражение. Вы замечательная женщина, и скажу прямо: завидую мужчинам, которых вы любили. Завидую мистеру Санину. Тем не менее я не буду скрывать своего сожаления о том, что мы не договорились. Поверьте, через пятьдесят лет о вашем романе с Чеховым, да и обо всех ваших увлечениях будут писать все кому не лень. И перемывать вам косточки, как говорят русские, придумывая Бог знает что! И только потому, что вы постеснялись или по другой причине не захотели рассказать правду. Красивую правду, мадам, как бы она вас ни смущала и ни печалила! Извините, пожалуйста, за вторжение, за неуместную настойчивость. И спасибо за прекрасный урок, мадам! Мы покидаем вас с мадам Давыдовой, но я не был бы американцем, если бы у меня не осталась доля надежды. Вот моя визитная карточка. Передумаете – позвоните!

Уже в дверях он еще раз поцеловал Саниной руку, а Катя смущенно и растерянно попросила разрешения поцеловать ее на прощаньи. И коротким трогательным поцелуем прикоснулась к ее щеке:

– Лидия Стахиевна, я так рада, что встретилась с вами и увидела, какая вы! Мне кажется, Чехов для вас и сейчас жив? Правда?

Санина не ответила. Закрыв дверь, она села на диван. Не сиделось. Подошла к роялю, открыла крышку, стала наигрывать что-то печальное, эклектичное из Моцарта, Чайковского, Кюи, вместе взятых. А может, это было что-то свое?

Глава 16

Все в ней всполошили эти нежданные гости. А ведь действительно может случиться именно так, как предрекает этот мистер Гудмен. Чего только не понапишут. Ну и пусть, она к этому не причастна. Да и в самом деле, она уже давно похоронила в себе Лику Мизинову, эту юную, мятущуюся и беззащитную, в сущности, девушку. Беззащитную перед своей увлеченностью, добротой и состраданием к мужчине, умеющему излить перед ней свою душу. Пусть пишут, что захотят! Она не подогреет интереса к их роману ни одной своей строчкой! Но коли напишут, что Чехов благодаря ей стал великим писателем, это полная чепуха. Стоит прочесть его ранние письма. Все в нем было уже тогда – уверенность в своем предназначении, неуемное любопытство к окружающим, сострадание к ближнему… А главное, упоение работой, способность подчинять ей все, в том числе и любовь. Нужны были лишь время и жизнь во всех ее проявлениях, чтобы раскрылся его талант. А что она? Она лишь частичка его жизни.

О том, что она будет молчать, решено было давно. И обговорено с Саниным раз и навсегда.

– Сашуня, ни о чем не думай. Лики Мизиновой больше нет и не будет. Ни в каких ипостасях, ни для кого. Для меня смена фамилии – акт, не только связанный с замужеством, но и символический: я – Санина, твоя жена, была и останусь только ею.

Он не настаивал и не перечил, предоставив решение ей. А когда она его высказала, безуспешно пытался скрыть свое удовлетворение, а потом махнул рукой и прослезился:

– Я очень любил свою маму, люблю сестру. И почему-то уверен, что женщины меня легче и лучше понимают. Я очень нуждался в друге-женщине, которая бы ценила и понимала меня, я хотел раствориться в ней, чтобы, как птица Феникс, возникнуть вновь уже другим! С новыми неиссякаемыми силами, с новой верой в себя, в будущее! Но до тебя ни в одну из женщин я не мог поверить до конца!..

Санин пришел с репетиции поздно, она уже легла. Дождалась, когда он довольно шумно принял ванну и вышел к ней в халате. Потом сел на краешек постели и с большим удивлением слушал ее рассказ о сегодняшнем госте.

– Молодцы американцы! Все-то они знают, везде норовят успеть, все купить! Положить впрок! Что ж, ты решила по-другому, и я никогда не сомневался в твоей интуиции и в том, что все твои поступки во благо! Спасибо тебе, моя родная! А деньги… Что деньги? Пока я жив и востребован – заработаю, ты ни в чем нуждаться не будешь! А я еще молод и могуч, – сказал он, шутливо распрямляя плечи и втягивая живот, – посмотри на меня! Так что никаких причин для беспокойства нет! Спи спокойно, завтра я скажу внизу, чтобы никакими звонкам и предложениями тебя больше не беспокоили!

Глава 17

Камышников оказался невысоким, седовласым господином с улыбчивыми карими глазами. Весь его облик излучал неподдельный интерес к собеседнику и уверенность в себе человека, изрядно пожившего в Америке. Он сразу дал понять, что знает о Санине все: и его настоящую фамилию – Шенберг, и о сотрудничестве со Станиславским, и о гастролях в Буэнос-Айресе в антрепризе князя Церетели. Как оказалось, родился и вырос Лев Маркович в Одессе, закончил в юности художественное училище, потом стал известным одесским журналистом, одно время редактировал газету «Южная мысль». В Америке с двадцатых годов, сотрудничал в разных русских газетах и журналах и даже сам издавал журнал. Он признался Санину, что в средине ноября исполнится ровно тридцать лет с того времени, как он опубликовал свою первую театральную рецензию.

– Прямо вам скажу, я не эмигрант, намерен в будущем вернуться и жить в России, мне не хотелось бы, скажем так, светиться в антисоветском издании. Только ваше доброе имя подвигло меня на интервью «Новому русскому слову», но предупреждаю: в статье не должно быть никакой политики.

– Вполне понимаю вас, Александр Акимович. У меня в газете особый статус – никакой политики от меня и не ждут. А потому мне дают интервью даже советские артисты, писатели и художники, приезжающие сюда. И ваши бывшие коллеги из МХТ в 1923 году общались со мной и не пожалели об этом. А вообще, Александр Акимович, меня по-настоящему восхищает ваша творческая и человеческая судьба! Уйти от Станиславского и достичь совершенства на абсолютно другой стезе, в «другой опере», как говорится! Но – все время на колесах, как вам такая жизнь?

На этот вопрос Санин и себе самому боялся ответить: действительно, уже за шестьдесят, давно пора где-то остановиться, получать стабильный доход, спокойно жить да радоваться. А приходится крутиться от контракта до контракта, считать каждую копейку и ждать нового договора. Действительно, сколько так еще можно жить?

– Признаюсь, господин Камышников, но не для печати. Тяжеловато физически, возраст уже не тот. Но иногда куда тяжелее морально: хочется пожить на одном месте, в своей квартире – в Париже сейчас у нас замечательный дом, с любовью обихоженный супругой и сестрой. Ох, как часто хочется вернуть прошлое, возвратиться в Москву, на Арбат. Что поделаешь? Однако есть в такой жизни моменты, не только компенсирующие эти неудобства, но делающие жизнь прекрасной. Я – русский художник, патриот, влюбленный в русские традиции, русское искусство. И представьте себе ощущение режиссера, когда где-нибудь на краю света – в той же Аргентине, в которой я и не чаял в молодые годы побывать, – тысяча людей встают со своих мест и аплодирует Римскому-Корсакову или Даргомыжскому и русским певцам в твоей постановке! В такие моменты, поверьте, забываешь обо всех тяготах и невзгодах своей цыганской жизни. Нет, служить России на международной сцене – это радость, восторг, которого не передать. Это великая нравственная миссия.

Санин сказал, как выдохнул. И увидел, что растрогал Камышникова, который записал эту его патетическую речь в своем блокноте какими-то закорючками. Стенография, какая-то своеобразная скоропись? Но следующий вопрос журналиста в буквальном смысле спустил его на землю.

– Как вы устроились в Нью-Йорке, как вам город?

– Город невероятный. С одной стороны – каменные джунгли, но уж очень хорошо обустроенные. Ритм здесь такой, что некогда остановиться, оглянуться. Вперед и вперед… И еще, смотрю я на этот град небоскребов и думаю, что, в сущности, в суждениях об Америке очень много пристрастного и неверного. Не может быть, чтобы та мелкая долларовая психология, которую приписывают американцам, могла бы создать эту феноменальную страну. Полагаю, то, что двигает Америку, лежит за пределами сухого расчета и говорит о силе полета и об инициативе незаурядной. Кроме деловой удали, кроме шири натуры, не умещающейся в схему голой наживы, нужен взлет духа над материей.

– Вы не только художник, вы еще и философ, умеющий подметить детали и сделать обобщения, – польстил Санину Камышников. – Я тоже отношусь к той категории русских, которые приемлют Америку, ее характер и взгляд в будущее!

– А какая замечательная здесь театральная массовка – белые, черные, цветные, какое потрясающее многоязычие на улицах – настоящая вавилонская башня, опрокинутая на землю. И каждому есть дело, и никому нет дела до каждого. Иногда задумываешься: что их всех сюда тянет?

– А вот это самое и тянет: каждому есть дело и никому нет дела до каждого. Никто ни у кого не спрашивает, еврей ты или русский, мусульманин или адвентист седьмого дня, коммунист или социалист. Живи как можешь, работай где устроишься, только не нарушай законов…

– Странно, газеты полны сообщениями о мафии, убийствах и ограблениях, а на улицах спокойно…

– Знаете, у меня создалось впечатление, что обычному законопослушному человеку мафия не страшна, есть, правда, опасность случайной пули, но и под машину можно попасть случайно. Квартиру-то вы уже сняли?

– Да, спасибо. Нам, можно сказать, повезло – довольно просторная, с двумя спальнями, неподалеку от театра, на 37-й улице. И с роялем – квартира досталась нам от одного музыканта, переехавшего в Европу. Признаюсь, в Нью-Йорке меня радует множество российских продуктов – к американской еде, честно говоря, мы привыкаем с трудом…

– Да, русская икорка для одних – средство от ностальгии, для других – наоборот. Но действительно, русских продуктов здесь много – «Амторг» старается. А взамен вывозит в Россию фордзоны и другую технику. Со временем выкроите денек-другой, дорогой Александр Акимович, и поездите по Америке – очень живописная страна, я вам доложу.

– Могу похвастать: при всей моей занятости неделю назад мы совершили трехдневное автомобильное путешествие в Бостон с одним русским американцем и его невестой. Он ехал в Бостон в командировку и предложил нам с супругой составить им компанию. Конечно, мы с благодарностью его приняли. Видели удивительные по красоте места по пути – горы, горные леса с невероятным разноцветьем осенних красок, такое в Европе редко увидишь. А в Бостоне, я встретился с Сергеем Кусевицким, в двадцать третьем году мы с ним ставили «Хованщину» с французами в Гранд-опера. Сейчас он руководит Бостонским симфоническим оркестром…

– О, Сергей Александрович Кусевицкий и его оркестр очень популярны. Так с чем вы прибыли в Метрополитен-опера, маэстро?

– За много лет работы у меня выработалось свое отношение к постановке оперных спектаклей. Когда бы опера ни была написана, ставим мы ее для современников. В этом – ключ проблемы. Представьте, я бы скопировал миланскую «Сомнамбулу» столетней давности, которую видел и одобрил сам гениальный Винченцо Беллини, на которой, по воспоминаниям Глинки, в зале лили слезы слушатели, растроганные этой мелодрамой влюбленных из швейцарской деревни. Скажите, пожалуйста, взволновала ли бы эта история американцев? Нет и еще раз нет. За это время люди пережили величайшие потрясения, революции, мировую войну, которые изменили не только мир, но и людей. Отсюда следует, что гениальная музыка сегодня должна быть сыграна и услышана по-другому, а главное, оперный спектакль сегодня должен отличаться от костюмированного, от того музыкального представления, которое устраивало современников Беллини. Как? Вот над этим мы сейчас и думаем. Одно ясно: опера должна быть не только пропета и исполнена оркестром, а еще и сыграна. Вот здесь основная сложность для оперных певцов. Кроме того, встает вопрос: как обращаться с авторскими указаниями в процессе новой постановки?

Камышников слушал и думал о том, что ему на этот раз крупно повезло. Как часто бывало, что знаменитый художник или музыкант, когда дело коснется его творчества, становится настолько косноязычным, что плутает в двух-трех мыслях, как в трех соснах. И тогда приходится додумывать и писать за него самому. А тут – только записывай.

Через несколько дней Камышников разыскал его в театре и показал свою статью «Новый режиссер “Метрополитен-опера” Александр Акимович Санин». Свое слово он сдержал, сообщив, что Санин доволен плодотворными отношениями с труппой и администрацией театра. «…Санин не эмигрант в пореволюционном смысле, – читал режиссер о себе. – Он избег печальной участи вынужденного изгнания из родной страны. А.А. Санин, оставляя Россию, имел за собой родину, воспитавшую его, вселившую в него веру в силу русского гения и, что важнее, признание этой родины. И в Европу Санин пришел как почетный и прославленный гость. Есть огромное различие в истории санинского “исхода” из России, от того исхода, который породил эмиграционный дух, со всеми его печальными для русских явлениями. Таких неэмигрантов, как Санин, было немного. Одним из самых замечательных русских деятелей за рубежом был покойный Сергей Дягилев. И неспроста он первый привлек Ал. Ак. Санина к работе за границей. Санин относится к числу русских художников, несущих миру богатство своей родины и отдающих человечеству то, что посеяно и взрощено на родной почве, но что не утратило аромата прошлого и творческой силы для будущего, и он ждет новой встречи с Родиной».

Особенно польстило Санину сравнение с покойным Дягилевым, которого он очень уважал и ценил. Перед тем как дать статью для прочтения жене, он обратил ее внимание на один абзац:

– Знаешь, что меня порадовало? Вот этот отрывок: «Я смотрю на Александра Акимовича и вижу перед собой все того же молодого, бодрого, полного энергии и сил человека, которого знавал когда-то в России. Голубые глаза его сосредоточенно смотрят на собеседника, и в них нет того характерного беспокойства, с которым вот уже много лет смотрят русские глаза на чужбине. У него нет сомнения, в правильности намеченных им путей, нет колебаний в выборе средств для их осуществления. Он служит русской культуре и верен заветам Гоголя, видевшего в творчестве единственную задачу – выявление высшей правды в человеке, а в театре – очищающий и поучающий душу алтарь». Видишь, Лидушенька, посторонний человек говорит: молод Санин и полон творческих сил!

После выхода газеты Санину стали звонить русские. Одним из первых был Прохоров из «Амторга»:

– Прочитал замечательную статью о вас в «Новом русском слове», Александр Акимович. Неплохая рекомендация для Америки. Мне кажется, было бы полезно опубликовать ее в одной из советских газет. Вы не возражаете, если я возьму на себя посредничество в этом деле?

Санину возражать было неловко. Пришлось согласиться в надежде, что вряд ли какая-нибудь советская газета согласится на перепечатку из эмигрантской. Так оно и вышло: месяца через три Прохоров сообщил о провале своей издательской миссии.

Глава 18

Июнь в Нью-Йорке выдался таким же жарким, как тот медовый месяц в Ялте, когда они уговорились, что день своей свадьбы всегда будут отмечать 17 июня. Правда, тогда Лидии Стахиевне не надо было останавливаться чуть ли не каждые пять – десять минут, чтобы отдышаться, как сейчас на беспощадной американской жаре. Все для юбилейного торжества в их доме было готово. Лидия Стахиевна решила сходить в ближайшую аптеку за лекарством. И вдруг увидела на тротуаре большого черного кота, сидевшего, не обращая никакого внимания на прохожих. «Ну вот, наверняка случится какая-нибудь пакость», – подумала она и решила обойти кота со стороны улицы. Маневр почти удался, но тут черный предвестник беды бросился ей под ноги и стал пересекать улицу. Одна машина с визгом затормозила, но кот не повернул назад, как ожидала Лидия Стахиевна, а лениво продолжил свое гнусное шествие, остановив движение на всей 38-й улице. Оказавшись на другой стороне, кот уселся на тротуаре и, как показалось Лидии Стахиевне, стал смотреть на нее.

Нужные таблетки, как ни странно, в аптеке все же оказались. Дома Лидия Стахиевна сказала мужу, расставлявшему по всей квартире великолепные розы:

– Знаешь, у меня создалось впечатление, что этот противный кот специально сидел и ждал, чтобы перебежать дорогу именно мне. Если бы в аптеке лекарства не оказалось, я бы успокоилась. Как долго, по-твоему, действует эта примета?

Санин только посмеялся в ответ. Он знал, что «плохой» сон и перешедший дорогу кот могут испортить Лидуше настроение не на одни сутки.

– Похоже, ты теперь собираешься ждать неприятностей всю жизнь. Забудь, раз сразу примета не сработала, значит – все. Но на всякий случай скажи или подумай: «Чур меня и моих близких!»

– Правда? «Чур меня и моих близких, чур меня и моих близких!» – как молитву произнесла она и виновато обратилась к Санину: – Не смейся, пожалуйста, но этот противный кот напомнил мне о человеке, преследовавшем меня в Париже.

– Лидуша, перестань. С этим покончено раз и навсегда. Да и вообще, у нас сегодня праздник! Не станем омрачать его никакой мистикой…

Лидия Стахиевна обняла мужа и, глядя ему в глаза, сказала:

– Сашуня, тридцать лет! Подумать только – тридцать лет! Это все благодаря тебе! Ты единственный на земле человек, с которым мне можно было прожить тридцать лет! Я не заблуждаюсь насчет себя: далеко не идеальная жена. Но ты всегда был так исключительно бережен со мной, словно боишься задеть, словно моя боль отзывается и в тебе! Спасибо тебе, мой дорогой и самый любимый человек!

Санин растрогался. Он встал перед ней на колени, нежно прижался к ее ногам и молчал, пока не справился с волнением. А потом поднялся и обнял жену:

– Ты – единственная на земле женщина, способная целых тридцать лет терпеть меня, неуправляемого и неряшливого мужлана! Ты – единственная на земле женщина, умеющая одним словом, одним мановением ресниц превратить его и в исполина, способного перевернуть мир, и в кроткого агнца, и в трепетную лань! Поверь, Лидуша, я до сих пор жив тем чувством, тем счастьем, которое испытал, когда ты согласилась стать моей женой! И до сих пор я самый счастливый малый на свете! А это – мой подарок! – продолжил он, поцеловав жену. И извлек из кармана коробочку, в которой лежал золотой кулон на изящной золотой цепочке.

Лидия Стахиевна надела его и подошла к зеркалу.

– Мне очень нравится! Похожий был когда-то у мамы, и она очень гордилась им. Ты купил его еще в Париже? Это знаменитая парижская фирма! Санин, я потрясена и пристыжена одновременно – я не подумала о подарке для тебя!

– Ну и слава Богу, – сказал Александр Акимович. – Ты же знаешь, с детства я всем подаркам предпочитал билет в театр! А теперь я могу ходить в театр без билета!

Александр Акимович приготовил еще один сюрприз для супруги (но молчал о нем) – тот самый вишневый альбом, который он, не удержавшись, показал ей в Париже. Теперь он был закончен – на последней странице – их совместный снимок, сделанный уличным фотографом в Бостоне, во время поездки к Кусевицкому. А начинался альбом с раздела «Александр Санин (Шенберг)». Затем следовали «Лидия Мизинова» и «Лидия и Александр Санины». Внимательный созерцатель, перелистывая альбом, обязательно должен был обратить внимание на то, что Александр Акимович и Лидия Стахиевна длительное время до брака вращались в одной и той же среде, среди одних и тех же людей. И как бы сама судьба готовила их встречу. В альбоме помещались не только фотографии, но и отрывки из писем, переписанные размашистым, неэкономным санинским почерком.

На юбилейное тридцатилетие было решено пригласить новых друзей – Юлию и Владимира Гринберг и Михаила Михайловича Фивейского с женой Лидией. Владимир, получив приглашение, робко поинтересовался, как с шампанским. В Америке царил сухой закон, и Санин был вынужден признаться, что пока – никак. Гринберг попросил не беспокоиться и вскоре завез к Саниным пару бутылок шампанского и несколько бутылок красного и белого вина.

С Фивейским Александр Акимович сблизился неожиданно легко. Дирижер и блестящий пианист оказался в Нью-Йорке еще в двадцатые годы, прибыв сюда с оперной труппой Федорова после гастролей в Японии. Певцы и музыканты зарабатывали себе на хлеб кто как мог, пока опять не объединились для постановки оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова». Спектакли «Русской оперы» в зале «Мекка Темпл» Санину так и не удалось посетить из-за занятости в «Метрополитен». Фивейский позвонил сам, прочитав статью Камышникова в «Новом русском слове».

Обе пары пришли с цветами: Фивейские с довольно скромным, но изящным букетом, непривычно сочетавшим в себе полевые цветы и яркие розы. Владимир Гринберг вручил Лидии Стахиевне охапку белых роз. А в подарок Санины получили часы: Александр Акимович – карманные, Лидия Стахиевна – наручные.

Все направились в гостиную, где был накрыт стол для праздничного ужина. Санин достал из ведерка со льдом бутылку шампанского и наполнил бокалы.

– Итак, еще за одно счастливое тридцатилетие! – провозгласил Михаил Михайлович, самовольно присвоивший себе роль тамады.

Санин поднял бокал:

– Друзья мои! Бытует представление, что поэт, вступивший в брак, неминуемо становится прозаиком! Мой личный опыт категорически опровергает, а моя душа энергично протестует против такого рода домыслов и вымыслов. Все наоборот: Лидия Стахиевна, став моей женой, раскрепостила меня, открыта во мне такие духовные и нравственные силы, такое стремление служить русскому искусству, русской музыке, которых я, драматический артист и режиссер, даже не мог предполагать в себе! Она стала не только женой, но и моим лучшим, всепонимающим другом и благодаря своему разностороннему таланту – самым компетентным советчиком и помощником. И с удовольствием сегодня открываю для вас профессиональный секрет: соавтором в большинстве моих лучших постановок. Посредственные же – целиком на моей совести. Хочу пожелать себе: долгих лет тебе, Лидуша. А вам, друзья мои, такого же счастливого семейного долголетия!

Лидия Стахиевна не раз поражалась мужу. Сколько сказано, переговорено за эти годы! А он всякий раз умеет найти слова, которые трогали бы до слез. Санин – награда ей от Бога, только за что?

Глава 19

Служба Санина в Метрополитен-опера складывалась, как ему казалось, довольно удачно. Постановки шли одна за другой, зал аплодировал, рецензенты были благожелательны, называя его режиссуру действенной и творческой. На премьере «Лоэнгрина» он не пожалел, что так долго бился над сценой в первом акте: зрители встретили окончание спектакля бурными и продолжительными аплодисментами. А ключевую сцену критик газеты «The Morning Telegraf» описал так: «…как будто пламя зажигает языческий дух толпы, и она начинает кидаться в разные стороны в состоянии истерики с какими-то бессвязными возгласами. Вагнеровская дикая партитура, его грохочущие духовые инструменты, взвизгивающие струнные, преувеличенно доведенные до наивысшего звукового эффекта, делают эту сцену самой выдающейся во всей опере». А весь спектакль, по мнению газеты, «явился новой концепцией или, вернее, истинной концепцией вагнеровской первой лейтмотивной оперы – так, как она представляется глазами Санина, поставившего ее…».

По такому случаю Санины собрали небольшое «party», как говорят американцы, у себя на 37-й улице. Были Джильи, Серафии, баритон Лоуренс Тиббет, с которым Санин начал репетировать «Императора Джонса» американского композитора Луиса Грюнберга и еще трое актеров из «Метрополитен». И конечно же, Фивейские. Кухня была русская, водка тоже.

Конечно же, газетные похвалы льстили самолюбию Санина, но куда больше радовала стабильная и неплохая, аккуратно выплачиваемая зарплата. Хватало и на довольно безбедную нью-йоркскую жизнь, на содержание парижской квартиры и Екатерины Акимовны. Скрепя сердце Санин ежемесячно шел на почту и отправлял сто долларов известному ему адресату, оплачивая, как он надеялся, и будущий покой Лидуши. Дело шло к окончанию контракта, и Санин начал уже подумывать о том, что было бы неплохо продлить спокойную и благоприятствующую здоровью Лидуши американскую жизнь еще на год-другой. Была еще одна причина, и заключалась она в грандиозном музыкальном проекте Михаила Михайловича.

Фивейский был влюблен в Скрябина настолько, что его супруга не раз говорила Александру Акимовичу, что муж ради Скрябина готов забыть и ее. Михаил Михайлович часто играл Скрябина в концертах, но и этого ему казалось мало. Чтобы пропагандировать идеи великого русского композитора и музыканта, опередившего свою эпоху, он мечтал организовать в Нью-Йорке Скрябинское общество. Ему помогали, но с этой затеей ничего не вышло. Как и с другой, которой Михаилу Михайловичу удалось зажечь не только Санина, но и балетмейстера Михаила Фокина: осуществить грандиозную постановку симфонической поэмы Скрябина «Прометей», соединив в ней все жанры и виды искусства. Александр Акимович даже обсуждал проект с Гатти-Казацца, но все опять уперлось в деньги и осторожность акционеров Метрополитен-опера.

Репетиции «Императора Джонса» шли довольно тяжело и нервно. Санину нужно было вживаться не только в новую для него музыку с ее современными фантастическими ритмами и переходами, передающими и характеры героев, и их галлюцинации, и даже тени и запах джунглей, но и осваивать новые для него пейзажи и антураж. Действие оперы проходит в джунглях на Карибских островах, куда бежал из тюрьмы негр-убийца Брутус Джонс, объявивший себя императором острова, населенного исключительно аборигенами. Все роли, кроме главной, исполнялись черными актерами Метрополитен-опера. Императора исполнял Лоуренс Тиббет. Конечно же, требовались дополнительные репетиции, их давали, но Александр Акимович чувствовал, что администрацию театра его претензии раздражают все сильнее. Однако Санин был уверен, что успех первой американской оперы, – а в нем он не сомневался, – покроет все «грехи»: победителей, дескать, не судят.

Премьера состоялась 7 января 1933 года. Зал был переполнен, присутствовало свыше пятнадцати тысяч зрителей. Все они были потрясены, долгими аплодисментами вызывали участников спектакля на сцену. На следующий день «New York Times» и другие американские газеты вышли с восторженными рецензиями. Отмечалось и то, что американскую оперу поставил русский режиссер. А одна из газет опубликовала восторженный панигирик Санину: «…публика, настоящая публика, а не надоевшая нам пошлая “клака”, на этот раз восторженно и и горячо аплодировала всем участникам этого замечательного спектакля, который явился новым живым уроком и для сцены, и для дирекции “Метрополитен”».

Опера выдержала десять постановок в театре. Ее показывали на гастролях в Сан-Франциско в ноябре 1933 года, но уже без Санина. Похоже, дирекция газет не читала. За месяц до окончания срока контракта ему было сообщено, что продлевать его администрация не собирается.

Александр Акимович бросился к Гатти-Казацца, напомнил ему об успехах у публики, у американской критики. Директор молча выслушал, но был непреклонен. Тогда Санин сказал о том, что в Нью-Йорке его больная жена как бы обрела второе дыхание и что ей, по мнению лечащего врача, нужен еще год, чтобы закрепить успех. Гатти-Казацца сказал «нет».

– Вы у себя в Европе оцениваете успех спектакля по аплодисментам публики и газетным статьям. Имеете право. Но здесь при хороших голосах и дирижере и при сносной постановке я приглашу «клакеров» и зал будет неистовствовать. При желании смогу обеспечить и нужные отзывы в печати.

Вы замечательный режиссер, господин Санин. Приглашая вас, я и сам надеялся, что вы, выдающийся мастер, поможете изменить сложившийся менталитет американской публики, заставите ее понять, чем отличается хорошая постановка со звездами, от плохой с ними же. К сожалению, не получилось…

Мы платим вам хорошие деньги, куда больше, чем любому другому режиссеру, кассовая же выручка от ваших спектаклей и от прежних остается практически на одном и том же уровне. А мои акционеры умеют хорошо считать. В том числе и деньги, которые платят мне.

В тот вечер он вошел к Фивейским эдаким наигранным бодрячком. Но, увидев Лидию Яковлевну и Михаила Михайловича, который, как всегда, вышел ему навстречу, еле сдержался, чтобы не разрыдаться:

– Друзья мои, самые близкие мои друзья, посочувствуйте! Сегодня прогнали меня из «Метрополитен». Не поверите, я, по сути, на коленях стоял перед Гатти-Казацца, умоляя его оставить меня еще на один сезон! Плакал перед ним. Не помогло – прогнали…

Он вкратце передал разговор с Гатти-Казацца. На что Михаил Михайлович сказал:

– Вас не прогнали. Вы просто отработали свой срок. Все дело в том, что опера в Америке по-прежнему остается роскошью. И публика в театре – одна и та же, за исключением приезжих, погоду не делающих. А потому, что им ни показывай, аншлага не будет. Вы не обратили внимание, что в истории Метрополитен-опера ни одному режиссеру как не было, так и нет места?

Это было хотя и слабое, но утешение. Лидии Стахиевне Санин решил не говорить о том, что упрашивал Гатти-Казацца продлить контракт. Тем более что с ней он никогда не обсуждал своих намерений остаться в Нью-Йорке еще на сезон. Жена была хорошо осведомлена, что его приглашает театр «Колон» в Буэнос-Айресе, ждут в Риме. Что он нарасхват.

Так и вышло. На пристани «Френч Лайн» Саниных провожали Гринберги с годовалой Лидочкой на руках и букетом роз, а также Фивейские. Немного опоздав, приехал и Камышников.

– Жаль-жаль, что вы уезжаете, – сказал он, обнимая Санина. – Еще немного, и вы приучили бы американских снобов к хорошим оперным постановкам. Завидую аргентинцам и итальянцам, которые вас ждут. Надеюсь, хоть на гастроли к нам будете заглядывать.

Лидия Стахиевна плакала, прощаясь с Юлией, обцеловывала маленькую Лидочку, она стала ее крестной матерью. Санину было ясно, кого она потеряла и через многие годы обрела вновь.

– Не забывайте же нас, Лидия Стахиевна, а мы с доченькой будем помнить нашу крестную и бабушку. А там, глядишь, и в Париже ей покажемся. Правда, мое солнышко?

Фивейский, обнимая Санина, проговорил:

– Дай бог нам свидеться на Родине, дорогой Александр Акимович!

– Ох, дай-то Бог, Михаил Михайлович!

Глава 20

Осень в Париже стояла желтая, теплая, с легкими, как кисея, туманами по утрам.

Катя однажды и скрылась в этом тумане, чтобы осмотреть близлежащие магазины и лавочки и узнать о возможности заказов на дом.

Лидия Стахиевна разбирала вещи. По правилу, которому ее учила бабушка Софья Михайловна, решила прежде всего определить место документам, важным бумагам, фотографиям и книгам, а во вторую очередь – постельному и столовому белью. Баул с бумагами подтащила к дивану. Тяжесть неимоверная! Говорят, великий князь Кирилл Владимирович, покидая Россию, взял с собой всего лишь небольшой саквояж с царскими и великокняжескими документами, а они легли в основу огромного русского архива в Сен-Бриаке, в нормандском городе, климатом, воздухом и светом похожем на Петербург.

А у них бумаг – на трех великих князей…

Пачки писем и фотографий никто не удосужился перевязать тесьмой. Прислуге не поручишь, да и в Советской России иметь ее было и неприлично, и подозрительно. Саше всегда некогда. А она, Лида, – Хаосенька! И этим все сказано. Сядет на диван с длинной папироской и как бы исчезнет для всяких дел.

Лидия Стахиевна строго нахмурилась. Придвинула к себе пачку конвертов. На верхнем стояло: «Лион». Боже, как давно Санин писал ей эти письма!

«…Я слежу за собой, берегу себя, но что же делать – в эти годы сердца, натуры не переделаешь, не переделаешь и своего отношения к моему делу… С голодухи, пережив томление неуверенности, мучимый терзаниями, страшно самолюбивый (первый ученик), увлекаемый громадным успехом, я, как боевой конь, почувствовавший запах дыма, понесся и загарцевал… Безумного внутреннего потрясения стоило это мне… <…> Все с ума сходят от моей молодости, но это призрачно: мне почти сорок четыре года – я это чувствую, и чувствую порой жестоко, до обидности жестоко. Каждому человеку суждено что-то в жизни сделать и чего-то не сделать. “Необъятного не обнимешь”… Но тут-то и является та обидная мысль, тот внутренний ропот, в котором исповедуюсь перед Вами. Господи! Довольно бурь, взлетов, перелетов (уж им отдал я дань: была в этом и сила, и прелесть) – хочу тихой, обеспеченной работы, труда правильного, размеренного. Сил нет, слабею, сердце опять останавливается. А сейчас, когда все уже поставлено, сердце опять забилось, и жизнь опять возвращается. Конечно, это болезнь, психоз, то, над чем Патик* “мефистофельски” хохочет. Но с этим приходится жить, с этим приходится работать. Довольно экзаменов, испытаний. Ведь ужас!!! Проезжаю Париж. Всюду встречают как генерала, туза, как “maitr’a”, а в душе ад, поджилки трясутся – и никто не видит: говорят лишь о дивной молодости Санина. Я знаю, что те две женщины (да мой братик…), которым я сегодня пишу, единственные меня в мире любят… Пусть они, в меня искренне верящие, за меня порадуются. Им я могу все искренне рассказать. Я их опять не обманул. Да, мои дорогие (оставим мое нытье, оставим нервы, сердце!!), я – режиссер “Божьей милостью”, я имею то “нечто”, чего не купишь ничем… Изучи сто книг, сделай ширмы, выпусти людей из оркестра, сделай лестницу в первый ряд… Все это отлично… А представьте себе иную картину… В большой французский театр, большую солидную рутину, со своеобразным строем, распорядком труда, обязанностей, строем “Синдикатов” (оркестр, хоры, монтировочные части), в совершенно оригинальный мир вдруг с неба, как снег, сваливается какой-то некрасивый, приземистый человек. Приходит в черном, обращается без всякой подготовки ко всем. Говорит без запинок… часами. Память… сумасшедшая. Говорит живо, интересно, смешно, увлекательно, сильно. В один день забирает весь театр в свои руки и делает на другой же день все, что хочет. Всем мне дорогим клянусь – что это так! Увлек, заинтересовал, потащил и тащу. Бегают за мной, глядят в лицо. Интерес, успех – громадны. В труппе есть и громадные известности, голоса первого сорта, и молодежь, живая, талантливая, ищущая (только провинция может дать такие силы), и все работают, comme des negres. Женщины стелятся, кокетство, сумасшествие, авансы.

“Мое” личное, “мои” слова, “моя” манера, “мой” огонь действуют неотразимо. Может быть, здесь, в опере, среди французских корсетов и французских туфель… моя вера, мои слова, моя работа еще важнее, еще интереснее, еще новее… Повторяю – успех громаден, даже больше, чем в Париже. Рутина бесконечна, а силы – свежи, непочаты, отсюда такой взрыв интереса, увлечения, безумия…

Катя – сестра.

…В Ницце серьезно говорят о “Садко”… Но посмотрим прежде всего, что будет с “Борисом” (“Борис Годунов” – опера)… Надо все это соединить. И пуститься тогда с Мизиночкой в tournee…

Надо мне рассказать еще о внешней стороне “Бориса”. Приезжаю: декорации уже сделаны. Я говорю, как так?.. Едем к художнику… Мне просто дурно сделалось. Что-то невероятное, оскорбительное, истинно варварское. Заговорило во мне совершенно примитивное чувство русского достоинства, гордости, самоуважения. Вспомнилось гимназичество, Карамзин, любовь к Отечеству. Да что же это такое?! Пушкин чувствовал и Коран, и Шиллера, и Шенье, и Байрона… да, но то ведь – “гений”. Но почему же мы, простые смертные, чувствуем и Шекспира, и Шиллера, и Гюго, и Мольера, а господа просвещенные французы, искренне нами и нашей поэзией и музыкой увлекающиеся, до сих пор от нас, нашей жизни и культуры отгорожены “какой-то стеной”. Ведь существуют же реликвии, святыни поэтические. Что бы сказал Париж, если бы, ставя “Орлеанскую деву”, я не знал Реймского собора!.. Но вместо Грановитой палаты соорудить какую-то залу Вартбургскую в духе “Тангейзера” (хор для бояр – вроде мест в нашей Государственной Думе) – это уже невозможно, неприлично)…»

Лидия Стахиевна улыбалась и улыбалась. Любила и чувствовала, как любила и любит своего Сашу.

Ну кто, кто бы еще мог написать ей такое письмо?! Она открыла другое, десятилетней давности и тоже из Лиона:

«Сейчас я затих. Я люблю этот период, – когда я вправе себе сказать: “Кажись, все сделано”. Совесть моя чиста. А сделано много… В этом – мое призвание. Еще раз резко, ослепительно, [неразб.], трогательно, глубоко, явственно до боли показал мне это Лион, и я опять не боюсь жизни, будущего, бедствий. Не может быть, чтобы этот дар, который мне Бог дал, не эксплуатировался, не нашел себе сбыта. Но “это” есть, “это” – неоспоримо, “это” – действительно акции, Лидичка. Не хочу никаких всемирных завоеваний и почетов а 1а Марджанов – не хочу, не могу, не мое это дело. Пусть фантазирует, азиатствует, получает миллионы. Меня заботит моя семья. Надо тихо, ровно жить, лечиться, баловать “все свое” – вот что надо. А летать по воздуху и опасно, и поздно. Но…Второе условие – все-таки присутствие многих талантливых людей, настоящих, сумасшедших, как я, рвущихся, влюбленных в меня… Со всеми я работал. Все – молодцы, все – выше себя, своих возможностей. Все – просты, в жесте, манере, в мизансценах, все – психологически верны. Рядом: текущий репертуар – это что-то далекое, совсем из иного мира. Счастье, что у меня оказался громадный авторитет, музыкальный, что оркестр дивен, а Ридер[2] служит передо мной, как Джемка. Пою, свищу, толкую оркестру мои виды, планы и задачи…»

Он был тогда в Лионе, ставил «Бориса Годунова» Мусоргского на французском языке. Время тянулось долго, и он скучал по жене и сестре. Писал часто и все заглядывал вперед – гнала его вперед в каком-то святом безумии любимая работа и любовь к милым женщинам его семьи. Так было в детстве, в его родном доме, где женщин боготворили, ждали от них духовного света и умной помощи и охраняли от жизненных напастей.

Как она была благодарна ему с первых дней их совместной жизни за это доверие. В Петербурге, в Императорском театре, ему было трудно и одиноко. Он видел театральную «ретроградную болотную муть». Но как справиться с ней, как справиться с «мохерами, ремесленниками, которые в сфере искусства – чистой, незапятнанной, – научились на всех подворотнях делать карьеру, создавать себе имя, устраивать делишки». Предстояло бороться, но осторожно, мягко… И он обратился к ней за помощью и советом. Сказал: «Здесь верховная цензура моей жены» – потому что обладает она умным, но добрым сердцем.

Сидела она над его рукописью о драматической школе. Выискивала суть среди эмоций и восклицательных знаков.

– Лида была жестока и безжалостна с рукописью, – говорил он, не стесняясь «каблука жены», оказаться под которым боятся большинство мужей.

Ей вспомнилось его живое лицо, когда они русской большой компанией сидели в каком-то маленьком недорогом ресторанчике в Мариенбаде и он рассказывал своим хрипловатым голосом, вполне сохраняя серьезность на круглом лице, в круглых глазах, смешные истории. И все хохотали, а Станиславский почти до слез. И какая-то странная незнакомая дама шепнула ей: «Я думаю, вы счастливы, живя не с занудой».

Он был многоречив, изобретателен в словах, шутках, затейлив, темпераментен, несдержан, порою грубоват и нетактичен, любил возвеличить себя, – тем дороже была для нее его щепетильность и сдержанность.

Вскоре после их женитьбы Императорская Александринка поручила ему поставить пьесу Игнатия Потапенко «Высшая школа». Это была комедия, написанная с талантом и блеском, свойственным популярному беллетристу. Ее бабушка тоже восхищалась произведениями Потапенко: «Вот так писатель! Так типично, верно описывает. Так и видишь всех перед собою». Санин поставил пьесу, и она имела успех. Но он работал раздраженно, мрачно, не словоохотливо – все ему было не так. И хотя он всегда был щедр на комплименты себе – в этот раз нигде и ни с кем он не промолвил слова об этой весьма удавшейся постановке. Быть может, думал о своей Лиде… Она совершенно была в этом уверена.

Глава 21

Шнурком от ботинка она перевязала пачку писем, адресованных ей, и увидела на другой пачке: «Мизиновой». Крупно, размашисто, с наклоном вправо. Однажды мать отдала ей письма Санина: «Сохрани. Он большой человек и войдет в историю искусства. Я видела многих знаменитостей на своем веку. У меня есть нюх». Потом они – дочь и мать – Лидуша и Лидия долго говорили об этом в Покровском, имении Мизиновых. Был август с темно-синим небом в крупных звездах, пахло первым прелым листом, белели, качаясь на длинных стеблях, астры. Они сидели на «цветочном» балконе и радовались счастью, выпавшему Лидуше.

– Лидочка, ну что же ты, только в дом – и сразу из дома. Саша тебя балует. Ни один муж не потерпел бы такого от жены.

Она разворачивала и пробегала глазами письма своего мужа, адресованные ее матери. Действительно, он включил Лидию Александровну в круг своего почитания и обожания. Он любил жену и любил ее мать, что более закономерно, чем принято считать в расхожих анекдотах о тещах.

Лидия Стахиевна вдруг горько заплакала. Катя, вернувшаяся с увязанными лентой коробочками, застала ее на диване среди конвертов и фотографий в слезах. Слова и слезы перемешались. Но Катя все поняла и, целуя Лиду в мокрое лицо, сказала:

– Какой же Саша умный, что женился на тебе.

Глава 22

Она сказала, что плачет о маме, бабушке, о себе; что слезы хлынули от любви и милосердия Саши «ко всем нам». Она не решилась упомянуть Машу Чехову, но о ней она тоже плакала.

Судьба когда-то их сблизила не просто в угоду веселой молодой дружбе, а как бы в назидание кому-то, в нравоучение, как урок. Подруги не были похожи ни в чем. Одна – ослепительная, пышная, яркая. Другая – тонкая, сероглазая, в ней все в приглушенных тонах. Одной были суждены романы страстные, мучительные, громкие, эпатажные. Другой – тихие, почтительные, смущенные. Ими увлекались часто одни и те же мужчины, чему можно было, несмотря на разность натур, найти причину: в каждой было много своего, особенного, природой не растиражированного.

Лидой Мизиновой Левитан увлекался громко, бурно и театрально, а перед Машей где-то в поле или саду упал на колени и просто сказал: «Милая Мара (картавил), каждая точка на твоем лице дорога мне». Александр Санин назвал Машу Чехову «славянкой с серыми глазами» и позвал замуж. Пережив отказ, влюбился в Лиду Мизинову, подругу Маши, и женился на ней.

Шло время. Выходили замуж и женились Машины друзья и подруги. Даже мелеховские крестьянские девушки, водившие хороводы вблизи дома Чеховых и любившие Машу, отпев свою последнюю песню в хороводе, одна за другой выходили замуж. А она, стройная, элегантная, с безупречным вкусом, изящно одетая в серые, лиловые, коричные тона, оставалась на службе у любви к брату Антону.

Она вела его дом, создавала ему комфорт, обеспечивала светскую жизнь, знакомила с красивыми и умными подругами, создавая фон для писания – это когда играют, поют, веселятся – так он любил, ведь в доме не было ни молодоженов, ни детей. Была странная семья, как говорят о таких, «инвалидная»: взрослый сын без жены, взрослая дочь без мужа и нет голосов детворы. Не потому ли он так чудно – уютно – писал о Сереже Киселеве – маленьком гимназистике, жившем у Чеховых однажды зимой: «Каждое утро, лежа в постели, я слышу, как что-то громоздкое кубарем катится вниз по лестнице и чей-то крик ужаса: это Сережа идет в гимназию, а Ольга провожает его. Каждый полдень я вижу в окно, как он, в длинном пальто и с товарным вагоном на спине, улыбающийся и розовый, идет из гимназии. Вижу, как он обедает, как шалит…»

И Книппер он однажды сказал-написал: «А мы с тобой оба недоконченные какие-то».

Маша старалась всех заменить брату, обо всем заботиться. Строила Мелехово, «разводила» огороды, возила из Москвы лопаты и тяпки для хозяйства, пекла капустный пирог для МХТ, посещала спектакли, собирала общество, строила опять же ялтинскую дачу – все дела ее никогда ни в одних мемуарах не будут сочтены.

Пока брат писал знаменитые слова о том, что «русская возбудимость имеет специфическое свойство: ее быстро сменяет утомляемость», Маша доказывала обратное: нет никакой особой русской возбудимости и совсем не обязательна утомляемость. Сама она говорила тихим голосом, ходила легко, но спокойно, терпела без обид сухость писем Антона, не спрашивала лишнее о романах, особенно с Ликой Мизиновой, была не гневлива, не раздражительна, ее энергии хватило на девяносто с лишним лет. Странно, как брат, чувствующий в своих рассказах тончайшие движения человеческой души, не понимал сестру в очень важных жизненных моментах? Или не хотел понимать?

Она, такая хрупкая, держалась в истории с переездом в Ялту как стойкий оловянный солдатик. Даже брат Михаил объяснил ее слезы, когда Антон Павлович повез сестру на Верхнюю Аутку, тем, что участок некрасив. Сам Антон Павлович писал знакомым, что для сестры и матери Мелехово утеряло всякую прелесть – так ему казалось. Он «не спросил Машу, так ли это, а просто поставил перед фактом, сказав, что участок куплен и надо его посмотреть.

На склоне лет она проронила правду: «Я поняла, что вопрос о переселении в Ялту уже решен. И сердце мое тоскливо сжалось; мне стало жаль наше поэтическое Мелехово, на благоустройство которого мы, и я в особенности, отдали столько своих трудов».

Он же считал, что сестра не желает и собственного личного счастья, не хочет любви земной и грешной, не хочет мужа, детей. Она выбрала, похоже (иногда сомневался, но молчал), другую судьбу.

Слава брата, болезнь брата, комфорт знаменитости и таланта требовали жертвы от нее.

И не хотелось замечать, что она носит не снимая на безымянном пальце левой руки кольцо с круглыми зелеными камнями, подарок Константина Коровина.

Что в день своего рождения надевает необычный бриллиантовый кулон. Его преподнес ей Иван Алексеевич Бунин. Он был в нее влюблен и предложил ей руку и сердце – по календарю это было 13-е число. Оно же – это число – стало поводом для отказа, мол, число несчастливое и жизнь будет такой. Через 13 лет Бунин присылает Маше бриллиантовый кулон в виде цифры 13. Но так как однажды эта цифра ей не принесла счастья, она просит ювелира поменять местами цифры, чтобы вместо 13 получилось 31– ее день рождения по старому стилю. Брат Миша так комментировал эту грустную историю: «Эта трансформация не смогла ей вернуть прошлого. И этот кулон стал походить на красивый надгробный памятник, под которым лежит навеки скончавшаяся любовь… Сколько вокруг нас трагедий, которых мы не замечаем…»

Глава 23

Имел ли Михаил Павлович в виду запланированную незамечаемость – трудно сказать. Но слова «чтобы не бросить Антона и найти благовидный предлог для отказа» произнесены.

Бунин посвятил Маше Чеховой рассказ «Свидание». «Хочется плакать от одиночества… Близких людей у меня на всем свете не более десяти. Вы одна из них, и вчера я даже хотел снова приехать к Вам, так как было страшно одиноко», – писал он ей.

Но наступает день, когда ее обет, данный брату, и всем окружающим ясный, подвергнется опасности. Она влюбилась в того, кто тоже полюбил ее. Это был помещик Александр Смагин. Познакомилась она с ним, когда Чеховы снимали дачу в усадьбе Линтваревых, где и вокруг которой были запущенные сады, пели соловьи, стояли грустные старые усадьбы – «там жили души красивых женщин», в вечерней тишине слышалась музыка и густо пахло свежим сеном, а над головой светилось теплое вечернее небо с томным и грустным закатом, отражавшимся в речках и лужицах. Так или почти так описывал в своих письмах брат Антон эти места. В этих местах стояло и имение родственников Линтваревых – братьев Смагиных: Сергея и Александра. Имение было велико и обильно, поэтично, грустно и красиво, но, как заметил Чехов, запущено, с гнездами соловьев в комнатах. Но знакомство и встречи были сердечными радостными. Братья Смагины положительно очаровали Чехова.

Маша влюбилась в Александра.

Когда-то Лика Мизинова, влюбившись страстно и не безответно, отстранила все на пути этой любви: приличие, ужас матери, сплетни родственников и знакомых, ненависть жены Игнатия Потапенко и даже долгую, терпеливую, изматывающую надежду на «блаженство» с Антоном Павловичем! Маша Чехова, полюбив красивого и достойного человека, просившего ее руки, пошла спрашивать разрешения: «Знаешь, Антоша, я решила выйти замуж». Он знал, за кого, ничего не ответил, новость была неприятна. «Растерянной, беспомощной я вышла из кабинета и долго плакала в своей комнате… Прошло несколько дней, Антон Павлович ничего мне не говорил, был сдержан при обращении ко мне» – так она вспоминала причину своего отказа, свое горе тех дней и свою, как считала, вину перед братом.

А брат, между тем, писал Суворину так: «Сестра замуж не вышла, но роман, кажется, продолжается в письмах. Ничего не понимаю. Существуют догадки, что она отказала и на сей раз. Это единственная девица, которой искренно не хочется замуж!»

Она со странным чувством прочитала эти строки через двадцать лет, когда издавала эпистолярное наследие А.П. Чехова…

Прошло еще тридцать лет. Ей прислала письмо женщина, хорошо знавшая Чехова. «…Я жила летом и осенью на даче под Полтавой. Познакомилась с Александром Ивановичем Смагиным. И вот он признался, что любил Вас всю жизнь. “Не только любил, а люблю”. И если бы Вы видели его лицо при этом признании. Теперь он умер».

Закрыто и сурово было в иных случаях сердце брата Антона. Быть может, оно не чувствовало реальности, потому что мучительно двоилось сознание между реальностью и ее литературным отражением, которое всегда не реальность.

Его любимая Лика, подруга Маши, была на грани самоубийства. Надеялась, что Антон спасет ее, ведь поучал он «прекрасную Лику», с таким умным верховенством! Надеялась, что женатый, значит, свободный от нее, пайщик Художественного театра Чехов попросит пайщика и друга Немировича оставить ее в театре хотя бы статисткой. Не сделают ее безработной в тридцать лет.

Не спас и не помог.

Две подруги. Одна все же обрела свою личную жизнь и даже имя вернула – стала Лидией, как нарекли при крещении. Другая же потеряла личную жизнь навсегда.

Как всякий одинокий человек, Маша Чехова искала дружества, теплой привязанности. С Ольгой Книппер она познакомилась на спектакле знаменитой «Чайки». Дружба складывалась сама собой, легко; непринужденно. Весной пригласила в Мелехово, конечно, с позволения брата, которому Книппер очень понравилась в спектакле «Царь Федор». Запомнился ее звонкий голос и смех в тихой усадьбе. После этой весны брат Антон начал переписываться с Ольгой. Она была предприимчива и энергична, как знаменитое течение у немцев в искусстве.

Предложила Антону Павловичу встретиться в Новороссийске, когда он из Таганрога, куда ездил по делам, отправится к себе в Ялту. Так оно и случилось. Они были только вдвоем. Море. Сильно, но тихо идущий пароход, луна, сбросившая свою золотую лестницу с высоты в воду. Россыпь звезд, ее белое платье… В Ялте они встречались каждый день и много гуляли.

Знала это Маша или нет, но только в Москве Ольга стала ее самой близкой и лучшей подругой. Это дружество глубоко поселилось в Машином сердце. Они бывали в театрах, клубах, ночевали то у Чеховых, то у Ольги. В редком письме к брату сестра не упоминала имени подруги, это была ее личная жизнь, овеянная человеческой привязанностью, любовью, каким-то собственническим радостным чувством.

И вдруг странное письмо, то ли юмор очередной, то ли намек. «Врач посылает меня на кумыс. Но “ехать одному” скучно, жить на кумысе скучно, а везти с собой кого-нибудь было бы эгоистично и потому неприятно. Женился бы, да нет при мне документа, все в Ялте в столе».

Через день телеграмма:

«Милая мама, благословите, женюсь. Все останется по-старому. Уезжаю на кумыс. Адрес: Аксенове, Самаро-Златоустовской. Здоровье лучше. Антон».

Она написала брату: «Хожу я все и думаю, думаю без конца. Мысли у меня толкают одна другую. Так мне жутко, что ты вдруг женат! Конечно, я знала, что Оля рано или поздно сделается для тебя близким человеком, но факт, что ты повенчан, как-то сразу взбудоражил все мое существо, заставил думать и о тебе, и о себе, и о наших будущих отношениях с Олей. И вдруг они изменятся к худшему, как я этого боюсь… Я чувствую себя одинокой более, чем когда-либо. Ты не думай, тут нет никакой с моей стороны злобы или чего-нибудь подобного, нет, я люблю тебя еще больше, чем прежде, и желаю тебе от всей души хорошего, и Олю тоже, хотя и не знаю, как у нас с ней будет, и теперь пока не могу отдать себе отчета в своем чувстве к ней. Я немного сердита на нее, почему она мне ровно ничего не сказала, что будет свадьба, не могло же это случиться экспромтом. Знаешь, Антоша, я очень грущу, и настроение плохое… Видеть хочу только вас, и никого больше, а между тем все у всех на глазах, уйти некуда…»

После смерти брата она посвятит себя сохранению памяти о нем. «Строитель Сольнес», как в шутку звали ее дома, снова проявит свою страсть к созиданию. Получив от Ялтинского военно-революционного комитета Охранную грамоту, документ, положивший начало организации Дома-музея А.П. Чехова, Маша будет счастлива, а когда в 1926 году музей передадут Государственной библиотеке СССР им. В.И. Ленина, будет повторять: «Теперь я спокойна». Но одиночество, совершенное одиночество подступало все ближе – схоронила мать, умер брат Иван, застрелился его сын Володя. Остались только она и брат Михаил, писавший ей: «Моя милая одинокая сирота… Мы оба уже стары, но нас крепко связует наше общее детство и равенство характеров». Он просил ее собрать силы для «новой жизни». Собственно, она уже ею жила, и труды ее были частью этой жизни.

В Ялте в 1927 году – землетрясение. Мария Павловна вела экскурсию. Начали прогибаться потолки, дом затрещал, запрыгал, лампы описывали круги, посыпалась штукатурка. Все посетители упали на пол. Бледная как полотно Маша упрямо стояла в дверях дома брата Антона. И было ясно, что если дом разрушится, она этого не переживет. Дом был для нее всем. Одинокая, бездетная, она относилась к нему как к живому существу. Так думал Михаил Павлович, сидя с ней в доме той страшной ночью.

«Две старые совы – я и Миша».

Уцелело тогда лишь то, что было выстроено, как и дом Чехова, из цельных глыб камня.

Куприн писал, любя ее, что думает о ней часто-часто. Рад, что она позволяет ему это. И еще: «Вы помните, Бодлер как-то сказал, что каждый раз, когда он встречает чистую, изящную женщину с нежной душой, ему хочется носить ее на руках и плакать от умиления. Нечто подобное я всегда испытывал к Вам».

В жизни, кроме матери, ее никто не носил на руках. В смерти ее гроб несла огромная толпа, чествуя ее справедливо, но коллективно.

Ее подруга Лика Мизинова не узнает – умрет раньше, – что в день похорон Маши одна хорошая певица в Москве в Брюсовском переулке будет стоять у рояля и петь два часа в память об ушедшей. И споет романс, который пела Лика Мизинова в доме у Маши для ее брата Антона Чехова:

Листья шумели уныло в дубраве ночной порой.

Гроб опустили в могилу, гроб, озаренный луной.

Тихо, без плача зарыли и удалились прочь.

Только, склонясь над могилой, листья шумели всю ночь.

Стихи были положены на музыку Мусоргского, любимого композитора Санина…

Глава 24

Летом тридцать четвертого года, после трудного сезона в Риме – Санин поставил здесь десять спектаклей – Лидия Стахиевна и Александр Акимович прибыли в Верону. Жара, небо чистейшей синевы без облаков, в дневные часы город, сраженный зноем, засыпает, но вечером в огнях и звуках музыки веселится. На открытой сцене в огромном, на двадцать тысяч мест, театре «Арена» Санин ставил знаменитейшую оперу Джордано «Андре Шенье». Она обошла все сцены мира, и в ее постановке сложились свои традиционные приемы и трактовки.

– Я покажу «Андре Шенье» иначе, – говорил Санин жене в душный и жаркий полдень, когда веронцы сладко спали, завесившись кисеей от мух.

– Ты хочешь нарушить традицию?

– Господи, ну что такое традиция? Это трафарет, над которым работали в большинстве случаев талантливые люди и в котором много прекрасных для своего времени зерен. Оживить их можно, только перебрав всходы и отсеяв плевелы. На Андре Шенье смотрели всегда как на молодого романтического героя, воспевшего начало Великой французской революции, а потом во имя истины отступившего от нее. И в опере Джордано превалирует романтический взгляд на героя.

Судьба лелеяла мою златую младость;

Беспечного, рукой меня венчала радость,

И муза чистая делила мой досуг,

На шумных вечерах друзей, любимый друг,

Я сладко оглашал и смехом, и стихами

Сень, охраненную домашними богами.

Это Пушкин об Андре Шенье. Разве не романтично?

– Романтично. Только у Пушкина, Лидок, Шенье говорит и другое:

Оковы падали. Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство.

И мы воскликнули: блаженство!

О горе! О безумный сон!

Где вольность и закон?

Над нами Единый властвует топор.

Я скажу в своей постановке о горе и жестокости, которые обрушивают на людей общественные катаклизмы и идеологические дрязги.

– Тебе напомнят, что ты из России, где произошла революция. И взгляд твой субъективен.

– Я ее видел и ощутил на себе…

Он хорошо помнил толпы народа на улицах, выстрелы, аресты, пустые дома, очереди за хлебом, беспризорных детей, все и все сдвинулось с места, куда-то ехало, перебиралось, пряталось. Красный цвет – основной. Санин с ужасом смотрит на квитанцию с цифрой подоходного налога, с тем же ужасом – на цену вязанки дров, на самого себя, скалывающего лед на Арбате вместе с другими жильцами по разнарядке домового комитета. Кое-кто из театралов его узнавал и спрашивал: «Как поживаете, Александр Акимович?» Не скажешь «голодаю», как-то стыдно – все недоедали. Правда, после постановки «Посадника» в Малом театре, имевшей огромный успех, паек ему увеличили. И все равно приходилось продавать вещи или Лидины драгоценности, но только те, которые дарил ей он, а не семейные, доставшиеся от бабушки. Что и говорить, жизнь была сложной, унылой и непредсказуемой. Спасали работа, театр. И признание. Призвание и признание. Вспомнилось, как он стоит перед актерами – бледными, замерзшими, полуголодными – и гипнотизирует их своим напором, страстью: «Да, на дворе революция, и жизнь тяжела, в стране голод, разруха, холод и театр не должен жалеть себя для своих тоже голодных и плохо одетых зрителей. Не должен жалеть для них ярких красок, цветов, песен. И особенно обязаны быть прекрасны и изящны актрисы». На каждой репетиции он провозглашал: «Забыть голод, забыть, что кишки трещат, забыть, что не во что одеться!»

И актеры забывали. И великие, как Остужев, и скромные, с ролью в одну фразу, – играли поэтичный, праздничный, великолепный спектакль Лопе де Веги. Горели, словно пронизанные солнцем, декорации К. Юона. Звучали неаполитанские песни струнного оркестра, и зал влюблялся в красавицу актрису Веру Шухмину, игравшую капризную, гордую графиню Диану.

А молодые актеры, мечтающие о карьере режиссера, в который раз станут говорить, что если быть режиссером, то только таким, как Санин.

А режиссер, «кричащий, хохочущий, плачущий, не стесняющийся воспитанных умников, не боящийся прослыть дикарем, наделенный богатой фантазией и темпераментом, нарушавший академическую тишину во имя трепета, молодости и жизни», придет вечером в свою холодную и полутемную квартиру, где все сильнее кашляет жена и рецепты врача лежат на столе, потому что нет лекарств, и грустно станет думать о судьбе людей в зале и на сцене.

Как же они талантливы душой и сердцем! И те, кто отдает себя людям, и те, кто воспринимает с благодарным счастьем этот труд и талант. Но низвергнуты те и другие в хаос, разруху, нищету…

Об этом Санин и сказал на огромной открытой сцене театра в Вероне, в опере Джордано «Андре Шенье». Прозвучала его мысль горестно и неистово. Рецензенты писали, что великое знание Саниным революции, пережитой на родине, стряхнуло пыль с романтичных постановок великого Джордано. Сам Джордано был потрясен суровым реализмом русского художника.

Верона наградила режиссера золотой медалью «Санину – творцу спектакля». Но хотя в Вероне, под ее «божественным южным небом», как нигде почувствовалось, что Бог подарил людям искусство и театр на радость и счастье» (так или почти так Санин писал своему учителю Станиславскому, лечившемуся на юге Франции) – подоспела пора проститься с Вероной и отправляться на лечение и отдых в Мариенбад.

Глава 25

Красиво угасал сезон в Мариенбаде. Там Санины встретили Леонида Собинова с женой Ниной Ивановной и четырнадцатилетней дочерью Светлашей. Собинов приехал тоже на лечение. Но он приехал из России, новой России, которую Санин теперь знал лишь понаслышке – двенадцать лет в ней не был. Для Саниных эта встреча стала счастьем, везением, удачей: родные русские люди, родная речь и общие воспоминания как лучшее богатство. Москва, университет, где они оба учились, Общество искусства и литературы, где всегда встречались – Собинов тогда учился петь, Санин – ставить спектакли и играть в них. Дом Станиславского, где вечера с музыкой, пением, представлениям, в которых участвовал Санин. Дача в Любимовке, сад, река, гостиная с керосиновой лампой под абажуром, фортепьяно и «очаровательно, молодо и свежо» поет молодой Собинов романс «В тени задумчивого сада…». Собинова всегда будут любить все, знавшие его – такое счастье подарит ему судьба. Он был красив, талантлив и щедр. Санин помнил, что в одном только 1902 году Собинов дал около пятидесяти концертов в пользу нуждающихся студентов. О Собинове писали, что он не был бы великим артистом, дававшим столько счастья, если бы не свойственное ему благожелательство к людям. Стиль его искусства был так благороден, потому что был благороден он сам. Никакими ухищрениями артистической техники не мог бы он выработать в себе такого обаятельнозадушевного голоса, если бы этой задушевности не было у него самого. В созданного им Ленского верили, потому что он и сам был такой: беспечный, любящий, простодушный, доверчивый. Оттого-то, стоило ему появиться на сцене и произнести первую музыкальную фразу, зрители тотчас же влюблялись в его игру, в его голос, но главным образом – в него самого.

Собинов, как и Санин, был неимоверным тружеником. Мог работать по двенадцать часов в сутки, доводя себя до крайней усталости. Его как-то пригласили петь в Киевской опере на украинском языке. Он, коренной ярославец, стал учиться читать и говорить по-украински. Часами сидел над спряжениями глаголов. «Я бачу, ты бачиш, вiн бачить» (видит), – аккуратно записывал он в школьную тетрадку…

– Вы, Сашенька и Леонид Витальевич, не умеете сбрасывать лишнее в трудах и проблемах – вот и говорите теперь о болезнях… – вздыхала Лидия Стахиевна, глядя на совсем еще юную дочку Собинова.

– Лидия Ефстафиевна (так Собинов звал Лидию Стахиевну, вернув ее, как говорил, к русским корням), скажите, дружочек, когда еще, как говорит Саша, «силушка по жилушкам разливается», как не в молодости? Стоит ли ее экономить, ведь сама по себе исчезнет.

– Вот ты, не жалея себя, мотался по гастролям в восемнадцатом и в двадцатом годах, когда я в Большом театре работал и мечтал о твоем голосе.

На Мариенбадской фотографии Санин и Собинов идут по бульвару, где фланируют курортники. Деревья в полной зелени, но осень, видимо, подступает – Санин в демисезонном пальто, оба в шляпах по моде. У Собинова – грудь колесом, он подчеркнуто элегантен, Санин небрежно элегантен. У него в руках кружка с лечебной водой. Лица улыбающиеся, счастливые. Кто знает, о чем они говорили до и после щелчка фотоаппарата, но «птичка вылетела» и оставила нам мгновение жизни.

По вечерам они сидели в недорогих кафе. Санин веселил компанию, рассказывая анекдоты, истории. Они были не первой свежести. Но мимика, голос, жесты! Предстал перед всеми друг Санина Федя Шаляпин в своей первой серьезной роли на оперной сцене. Поет, делает барственный жест польского магната, потом опускается в кресло и… на сцене при публике садится мимо. Хохот, и все же 5 рублей прибавки к жалованью Федя за эту именно роль получает от антрепренера. Не за хохот, а за прекрасное пение. Потом Санин вспоминает старого актера, носившего табакерку из папье-маше с портретом Наполеона на крышке. Ее увидел император Николай I, любивший бывать за кулисами.

– У тебя есть свой император. Отчего чужого носишь? – спрашивает царь актера.

– Не годится здесь быть своему.

– Почему же?..

Санин как актер из анекдота, достает кошелек, держит его, как табакерку, и, перед тем как бы понюхать, стучит двумя пальцами по носу Наполеона. Потом кошелек-табакерку раскрывает, нюхает, чихает и говорит: «Здравия желаю Ваше Императорское Величество!» На внутренней крышке – портрет русского царя.

– Изобразите Каратыгина! – просят дамы.

– Ну сколько можно! – ворчит Александр Акимович.

– Пожалуйста!

Голосом сказителя Санин начинает:

– Во время антракта Николай I подошел к великому Каратыгину. – Голосом царя:

«Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь притворяться кем угодно. Это мне нравится».

«Могу играть и нищих, и царей, Ваше Величество», – в голосе лукавство, в осанке достоинство, в лице – любезность.

«А вот меня, пожалуй, не сыграешь», – вроде бы шутит император.

«Если позволите, сию минуту изображу!» – это с закрытыми глазами, как прыжок в ледяную воду.

«Ну попробуй», – добродушно, но с тайной угрозой и недоверием позволяет царь.

Каратыгин-Санин становится в позу, характерную для Николая I. Обязательно полупрофиль. И царственно говорит Собинову (он – вроде бы Гедеонов, директор императорских театров):

«Послушай, Гедеонов. Распорядись завтра в двенадцать часов выдать Каратыгину двойной оклад».

«Гм-гм… Недурно играешь», – озадаченно поднял брови царь.

На следующий день Каратыгин, отбиваясь от изумленных товарищей по сцене, пересчитывал пачку двойного оклада.

– Но у меня этих денег нет, – под общий хохот заканчивает представление Санин. – А знаешь, почему в вашу Тверь Николай I никогда не ездил?

Лидия Стахиевна машет рукой:

– Ты все выдумываешь…

– Не я, а народ. И все потому, что анекдоты составляют ум для стариков и прелесть для детей. – Так изящно утверждали в старину. Так вот. Где-то в тридцатые годы Николай Павлович ждал в Твери переправы через Волгу. Была непогода. Поставщик стола государя, тверской купец-богач, подал такой счет за кушанья, что в свите царя все изумились.

«Неужели в Твери все так дорого?»

«Нет, слава Богу», – перекрестился богач. Но для государя цены особые, нельзя же ему продавать как всякому прочему.

Николай I пожелал видеть купца:

«Значит, с меня надо брать как можно дороже?»

«Точно так, ваше величество. Товар и цена всегда по покупателю».

«Пожалуй, у вас в Твери жить мне было бы не по карману», – сказал царь и никогда больше не останавливался в Твери.

– Анекдот адрес перепутал, – воспротивилась Лидия Стахиевна. – Это о купце вятском, человеке хватском…

Санин, как всегда, легко с ней согласился, откинулся на спинку стула:

– Хорошо бы Лене Собинову русский романс спеть, – вздохнул и поднес руку ко рту.

– Саша, ты не граф Петр Иванович Панин, который все ногти сгрыз, пока слушал «Устав о соли», сочиненный Екатериной II, – шепнула ему жена, и он отдернул руку.

Романсы пели уже у Собиновых. Это был настоящий русский вечер. Говорили о России, о друзьях, которые живы и которых нет. Родной язык, русская музыка, череда московских воспоминаний. Леонид Витальевич и Лидия Стахиевна пели. Она была оживлена, красива, словно за окнами сад, аллеи, русские соловьи, а за плечами нет прожитых лет и потерь.

Наутро Собиновы уезжали в Италию. Они побывали в Венеции, наслаждаясь dolce far niente[3], прочитывали от доски до доски русские газеты, приходившие из Советской России в Мариенбад и пересланные в Венецию Саниным. Потом отправились в Милан и были совсем близко от Саниных, которые, закончив лечение, «давшее блестящее результаты», тоже обосновались в «благодатной и лучезарной Италии», в Мерано, откуда Александр Акимович пишет Собинову строки, вырвавшиеся из самых глубин его тоскующей по родине души. Он пишет, что бегут дни и его друг отделяется от него и от Лиды все дальше и дальше и ему от этого все горше и горше. Он пишет, что в мире стало тяжело, нескладно, утомительно, что люди дошли до звериного недружелюбия. Все забаррикадировались, каждый живет в своей хижине в этом тревожном 34-м году. А между тем, продолжает Санин, жизнь прекрасна, пленительна: как красиво угасал сезон в Мариенбаде, как исправно светит солнце, и в окно глядит лето, почти московское лето перелома июня и июля, примерно на Петра и Павла.

«Ах, люди, людишки!! Что за приятность осложнять свое существование, портить себе жизнь?!!» – расстраивается этот русский человек, чувствуя приближение погибельной войны. И дальше: «Не хочется кончать письма, а надо!! Самое дорогое, важное, трогательное, что ты мне за эти дни сказал, – это то, что я «остался Русским!» Да, это так!! И не только со стороны внешней! Верую в спасительную, гуманизирующую, высоко культурную роль и силу искусства!! Подхожу к моей задаче и творю мое дело, как могу, но всегда по-русски – ив этом черпаю и вдохновение, и огонь, и смысл всего моего существования!.. Кланяюсь земно родине Великой, Москве моей ненаглядной, меня взрастившей!!. Не забудь передать бесценному моему Константину Сергеевичу все то, что я тебя просил! Христос с тобой, и дорогой Ниной Ивановной, и со Светлашей!!!

Твой искренне А.А. Санин.

Моя Лидуша всех Вас, всю «тройку» сердечно приветствует и нежно целует».

Еще одно письмо – 8 октября – он отправил Собиновым, ехавшим в это время в Россию через Ригу. В Риге Собинов скоропостижно скончался. Известие настигло Саниных в Париже, куда настоящая осень погнала их из Италии.

Глава 26

Это была страшная для них утрата. Связь, последняя по времени, живая, проникновенная – оборвалась, еще одна между ними и родиной.

И вдруг разные страхи, как волки, набросились на душу Лидии Стахиевны. Все ощутимей становилось одиночество на чужбине. Санин ворчал, что это озверение, разгораживание,

превращение Европы в шахматную доску результат Первой мировой войны, но не вторая ли такая же или пострашней грядет? А они так далеки от дома. Его затягивала эта жизнь: приглашения, всеобщее внимание, успех, дифирамбы, триумфы. Он еще чувствовал себя миссионером, полпредом русского искусства в чужеземном мире. Все повторял: «Я русский. Я остался русским. В этом моя гордость, мое счастье». Лидия Стахиевна не раз замечала, что в рецензиях он прежде всего ищет подтверждение того, что его художественное творчество родилось и живет на его родине. Работает он без передышки, хотя ни добра, ни сбережений нет как нет – потребности дня, и только. Но главное, не думает совершенно о здоровье. Не стало вот милого дорогого Леонида Витальевича… Казалось, здорового и жизнестойкого… А ведь Саша, думала она со страхом и горечью, очень тяжело переболел – год ушел на выздоровление. Недаром, только вернулись в Париж, раздался звонок доктора.

– Ничего особенного не замечено? Никаких рецидивов? Чего-то похожего? Пять лет прошло. Да-да, круглая дата, юбилейная и говорящая о полном выздоровлении. Но бдительности не теряем, мадам!

После всего пережитого она бы и хотела забыть о бдительности – не получается. Это сцена на многолюдной улице, когда ее муж зонтом-тростью стал сгонять в группы людей, кричать, что они срывают репетицию, что нет темперамента, воображения, дара… Что-то сам пытался представлять. И это в центре Парижа… Его забрала карета «скорой помощи». Лидия Стахиевна пыталась с ним говорить. Но наступили слабость, безразличие.

– Депрессия, – заключил толстый, мягкий и спокойный Пасси. Выспросив, что только можно, укоризненно заключил: – Того, что вы перенесли в России, вполне достаточно для нервного срыва. Смена абсолютно всех жизненных обстоятельств – тоже стресс немалый. И скажите, как можно было в таком возрасте пять раз пересечь океан, поставить в чужих условиях все эти громоздкие оперы – и остаться целым и невредимым? Нервная система у творческих людей всегда с надломом, изъяном – короче, слаба. При таких неимоверных нагрузках все рвется. Прогнозов дать не могу. Но надеюсь.

– Скажите, не повторится та же история, что с Нижинским?

– Мы будем вести себя с больным иначе.

Год продолжался этот кошмар. Санин не спал, не ел, не говорил. Все покинуло его душу – семья, жена, друзья, искусство, сама жизнь была в тягость. Все, что он любил, чему поклонялся, – исчезло. Лидия Стахиевна тоже как бы распрощалась со всем окружающим и сосредоточила все свое внимание на уходе за мужем. Мало кто узнал бы в ней Лику Мизинову, любившую щеголять в голубом шелке в театрах и в Филармоническом обществе. Да и красивая парижская дама мало угадывалась в утомленной, кашляющей, бледной женщине, почти не выходившей из больницы. Даже когда приходила Екатерина Акимовна, она не покидала мужа.

– У Нижинского тоже все началось с нервного срыва, а закончилось тяжелым психическим расстройством. Почему? – Врач нарисовал в воздухе вопросительный знак. – А потому что Нижинский был лишен стимула к выздоровлению. Было все, кроме главного: зачем надо выздоравливать! Он сидел в золотой клетке и чахнул. Жена пыталась его удержать только для себя. А он был артист. Когда что-то поняла, позволила Дягилеву привезти Нижинского в театр, в «Русскую оперу» на балет «Петрушка», в котором Нижинский блистал у вас в России… Было поздно. Лицо больного было серым, взгляд бессмысленным. Он снова вернулся в клинику Сен-Мориса.

– Грустная история… Но кто может упрекнуть жену Нижинского за способ, который она избрала сохранить его для себя?.. – возмутилась Лидия Стахиевна.

– Мы не должны повторить ошибку Нижинских. И я думаю, у нас несколько другой случай. Когда лечили Нижинского, прояснились некоторые детали, важные для медицины. Он был робким, апатичным, малоразвитым. В эмоциях не адекватен. Улыбался, когда ему говорили, например, о смерти отца. Не по его психическим силам оказались слава, непростая женитьба, требования Дягилева. Нет, мы имеем другой случай. Здоровый, сильный человек устал. Ему кажется, что он ни на что не способен. Неврастения, но глубокая.

И она поняла, что клин надо вышибать клином. Никогда она ему не говорила – забудь об опере, отдохни. Наоборот, сообщала обо всем интересном, тормошила его: выздоравливай, тебя ждут в Барселоне, Милане, Риме. Подумай: в Риме! Ты там еще не был, ты всех удивишь. А я хочу у фонтанов постоять… В Милане ты снова будешь сидеть в своем любимом угловом кафе около аптеки, если стать лицом к театру Ла Скала, а спиной к Леонардо да Винчи – оно будет слева. Ты всегда говорил: «Это моя любимая “дыра”, сколько я тут просидел, ставя в “Скале” “Хованщину”, “Бориса Годунова”, сколько пролил пота и сколько взамен вместил жидкости!» Ты выздоровеешь, и мы пойдем в эту твою «дыру» в Милане.

Он улыбнулся, и это было началом медленного выздоровления. И тогда она ему сказала, что его приглашают в родную Москву, чтобы поставить фильм «Война и мир». Советское правительство перевело на его имя 500 долларов специально на лечение. Она говорила о «Войне и мире» и боялась, что он убежит из клиники. Санин этого не сделал только потому, что у него еще не было сил.

Позже на семейном совете решено было отправить его долечиваться в санаторий в Вогезах. Он хорохорился, говорил, что приехал лечиться «от здоровья».

Но если совсем серьезно, то считал, что, «во-первых, случилось Божье чудо – от болезни и следа не осталось», и, во-вторых, «Лидуша моя бесценная, ангел и спаситель мой, буквально заклавшая себя из-за меня, все время от меня не отходила и таки отстояла свой “Верден”».

Он сравнил вахту жены у своей постели с победными боями французов у крепости Верден.

Глава 27

Вспомнив эти строки из письма Санина дочери Ермоловой, Лидия Стахиевна улыбнулась усталой, но какой-то победительной улыбкой. И тотчас таившаяся где-то на периферии, в тайниках, в «задних мыслях» та единственная, время от времени выплывавшая мысль опять овладела сознанием: «Я бы выходила и Чехова. В крайнем случае, продлила бы ему жизнь». Мысль появилась не вдруг и не оттого, что дата памяти – тридцать лет, как его нет, а потому, что мучилась все эти годы несвершенностью дела, которое могло быть осуществлено.

В Москве Чехову нельзя было жить: «Пока ехал на Сахалин и обратно, чувствовал себя вполне здоровым, теперь же дома происходит во мне черт знает что. Голова побаливает, лень во всем теле, скорая утомляемость, равнодушие, перебои сердца». В Мелехово донимали гости, разрушали режим, «помогали» забыть, что болен. Она, словно Антон Павлович еще жив, записывала в книжечку: «Можжевеловая роща в Форосе, дышать по 2 часа в день. Утром на лодке далеко в море – дышать. Гимнастика для груди. Нутряной жир с медом. Никаких частых переездов: из Москвы в Петербург, в Богимово, на Луку, в Мелехово, в Венецию (вода, сырость не показаны грудным больным), Австрию, Берлин, Ялту. Одно-два места. Постоянных. С комфортом для сосудов, без инфекций, сквозняков, простуд». Жутким был календарь его переездов: декабрь – из Ялты в Москву; январь – премьера и чествование, стресс и усталость; февраль – из Москвы в Ялту; апрель – болезнь, кашель – климат Ялты, считает он, этому способствует. Май – из Ялты в Москву. Простудился. Тяжелый плеврит. Июнь – из Москвы в Берлин, Баденвейлер. Жара неимоверная. Июль – умер в Баденвейлере.

И при всем этом: прошла премьера «Вишневого сада» без особого успеха. Чествование утомило. Последнюю пьесу писал торопливо, театр подгонял, а сам болел, стал кашлять, ослабел. Жена жаловалась на «одиночество и никому не нужное существование», но, молодая, здоровая, в бальном платье, возбужденная, ездила с Немировичем на концерты. Его же возила на писательский ужин, вела под руку, худого, со впалой грудью, с лицом серо-зеленого цвета, ветхого, отстраненного. Доктор Шуровский советовал ехать на кумыс. И он поехал. И был результат: «Я на кумысе жил хорошо, даже прибавил в весе, а здесь, в Ялте, опять захирел, стал кашлять и… даже поплевал кровью». Книппер будет говорить, что Антону Павловичу нравилась природа в Аксенове, на кумысе. Нравились длинные тени по степи, фырканье лошадей в табуне, река и санаторий, который стоял в дубовом лесу. Но пришлось за подушками ездить, и кумыс Антону Павловичу надоел… Сбежали. На следующий год на кумыс не поехали. Не повезли дышать сухой степью и пить целебное молоко. Он не просил, понимая, что скучное дело – сопровождать в жаркое захолустье больного.

«Я бы поехала. Повезла. Заставила. Пусть оправдала бы карикатуру на себя в одном из его писем: стала бы крикливой, упрямой бабой в халате, драла бы за уши мальчишек, которые мешали бы его отдыху. Сидела бы у постели, грела ноги, вливала бы в него этот кумыс и год, и два, и три. Сколько надо… И выбивала бы из него дурацкую мысль, что, если послать больного интеллигента в степь и заставить его там жить с мыслями о болезни, письмах, газетах, развлечениях, то он ничего не будет испытывать, кроме злобы. Просто интеллигент не должен быть флегмой!»

Лидия Стахиевна медленно, как бы устав, закрыла записную книжку, а память все ловила разрозненные отголоски прошлого.

Глава 28

В конце лета 1937 года, когда парижане стали возвращаться с дач, курортов и деревень, среди русских эмигрантов прошел слух, что в Париж на гастроли едет Художественный театр. Санин взволновался, ждал, горел от нетерпения увидеть знакомые лица, услышать со сцены родную речь, готовился все принять, хотя понимал, что в полемику ввяжется обязательно. Хотелось узнать о жизни в Советской России из первых рук и уст…

Волновали его всякие мелочи: по-прежнему ли нетерпелив и требователен Станиславский на репетициях и может десять раз заставить актера повторять реплику «Дайте мне чашку чаю», чтобы чувствовались в ней барство и светскость? Так же ли сдержан и покоен Немирович в работе с самым бестолковым актером. Санина радовали слухи, что МХТ ставит много классики, но репетиции «Талантов и поклонников» Станиславский по нездоровью вел у себя дома в Леонтьевском переулке – и это огорчало. Зато «Мертвые души», говорят, покорили публику. И именно в этом спектакле была, на зависть теперь «оперному» Санину, лучшая массовая сцена в репертуаре театра. В картине губернского бала Станиславский добился непрерывного движения и единого дыхания. Говорили, что приедет Ольга Книппер, Василий Качалов, Нина Литовцева, дорогая подруга Лидочки, новая звезда Алла Тарасова. Но не будет друга гимназических лет, артиста МХТ с самых первых дней 1898 года Васеньки Лужского, не будет Володи Грибунина, мужа Пашенной, которая играла «Электру» в спектакле, поставленном Саниным в Малом театре. Их нет больше на этом свете.

– Лидочка, ты знаешь, как расширился и разбогател Художественный? – спрашивал он жену, которой каждый день приносил новости о предстоящих гастролях и гастролерах. – Представь себе, у них теперь, кроме основной сцены, есть филиал в бывшем театре Корша в Богословском переулке. А там ведь уникальная акустика, уютные уборные для актеров, совершенно особый уклад. А на Тверской, 22 организована Оперно-драматическая студия. В этом доме огромный зал с зеркалами, золотая лепнина. Помнишь, как нам пришлось мыкаться по разным адресам и арендам. Вот вам и Советская власть, ее отношение к культуре!

– Я видела афишу, Саша. Странный репертуар, по-моему. Они привезли «Врагов» Горького, какого-то Тренева. С трудом сообразила, что Любовь Яровая – это имя и фамилия героини. Не смейся. Но звучно, что-то о ярости говорит. И – ничего себе! – поставили «Анну Каренину»!

– Инсценировка романа. Но согласись, идея замечательная. Как раньше никому не пришло в голову исполнить такой сюжет?

– Но сыграть Каренину… Это огромный риск для актрисы. Хорошо бы увидеть, – как-то странно сказала Лидия Стахиевна.

Глава 29

Оставаясь одна, Лидия Стахиевна грустно думала: что же они Чехова не привезли? Но она не могла при этом с уверенностью сказать, что хотела бы увидеть на сцене и как бы снова пережить собственную давнюю жизнь, особенно «Чайку», с канувшими в Лету разговорами вокруг пьесы.

Если сознаться честно, она никого не хотела видеть, не только потому, что постарела, подурнела и была больна. У нее всегда было ощущение, что с МХТ связаны все ее несчастья. Провал «Чайки» в Петербурге был предзнаменованием будущих бед. Она помнила ту жуткую премьеру: странный гул в зале, смех, ропот, враждебное, неприятное возмущение, свист, хохот публики, тонкие усмешки и реплики: «Выскочка, таганрогский провинциал, зазнался, пора урезонить…» Конечно, смеялись над автором и пьесой. Но и ей хотелось спрятаться, исчезнуть. Так много было разговоров о ее романе с Потапенко, так искали сходство с ней в Нине Заречной и с Потапенко в Треплеве, что ей казалось, что вся она со своей жизнью выставлена на осмеяние. Знали бы, где она спряталась в театральном полумраке, показывали бы пальцем, оглядывались. Еще один сюжет для небольшого рассказа: дама, попавшая в пьесу известного беллетриста…

А ведь Немирович защитил ее однажды, сказав безапелляционно: «Назвали девушку, якобы послужившую моделью для Нины Заречной, приятельницу сестры Антона Павловича. Но и здесь черты сходства случайны. Таких девушек в те времена было так много…» Вот именно!

И сколько бы Санин ни звал ее на новые удивительные трактовки – бытовые или экзистенциальные, – она не хотела смотреть «Чайку».

Глава 30

Санин заехал за ней вечером, чтобы отправиться в театр. Лидия Стахиевна была не одета.

– Хаосенька, милый, что же ты?

– Я не поеду. Не хочу никого видеть.

Он онемел. Он не мог что-либо сказать. Бедный! Он ждал радости, воспоминаний, объятий, дружеских слов, счастливых слез – пятнадцать лет они не были в России!

На глазах Санина показались слезы. А Лидия Стахиевна вынесла из соседней комнаты небольшой, в тонком бумажном кружеве цветочный горшок с нежно-розовым гиацинтом.

– Это Тарасовой. Он ей напомнит детство, весну, Пасху. Пусть ей все видится в розовом свете. Она любит гиацинты. Видишь, и я знаю кое-что о советской Анне Карениной.

Лидия Стахиевна поцеловала мужа и проводила за дверь.

– Ну что там? Как? – спрашивала она мужа после спектаклей.

– Тарасова мне понравилась, – говорил он не без обиды на жену, оставившую его в театральном одиночестве. – Есть красота, стать и благородство. Но все немного помпезно, высокопарно. Ну, это если применительно к Художественному, где всегда стремились к мягкой естественности. Знаешь, позавидовал тому, как сделана массовая сцена в картине «Скачки». В хорошем МХАТовском духе. Трибуны, движение на них, щебет дам, все глаза направлены на бег лошадей – это как бы край амфитеатра. Вдруг падение Вронского – общий испуг, потом взгляд на Анну и затем на спину Каренина, уводящего со скачек Анну. Чудо, как хорошо. Нервно, живо, достоверно. И при очень красивых декорациях. Ты знаешь, Лидочка, мне кажется, мы видели Тарасову в фильме по пьесе Островского «Гроза». Она играла Катерину. Не помню, где это было, – в Венеции, Париже или Лондоне. Во всяком случае, итальянцы были в восторге. Они любят эмоции.

– Красивая?

– Ты лучше. Но и она хороша. Особенно глаза, взгляд, что-то трагическое. Иногда строгое. Но очень русское. Она и в горьковской пьесе на месте. Ну, там вообще прекрасный ансамбль: Качалов, Книппер, Хмелев, Болдуман.

– А «Любовь Яровая»? – Лидия Стахиевна улыбнулась.

– Мне кажется, милая Лидуша, зрители не столько пьесу смотрят, сколько спорят о политике. Каждый о своем: революция – страшная полоса препятствий… Знаешь, у этой обласканной советской властью и почитаемой Тарасовой есть сестра, здесь, в Париже. Работает официанткой, а муж – шофер… Стал им. Живут в микроскопической квартирке, а примадонна – в Глинищевском переулке – помнишь его? – в огромном актерском доме с отличными квартирами.

Жаль, ты спектакля не посмотрела. Ты у меня ведь лучший рецензент!

– Я увижусь с Ниной Литовцевой. Она придет ко мне, – тихо сказала Лидия Стахиевна.

«А Вася Качалов?» – хотел спросить Санин о муже Литовцевой и друге их семьи. Но посмотрел на свою измученную болезнью Лиду и ничего не спросил.

Нина Николаевна Литовцева пришла где-то часов в пять. В тот день она была совершенно свободна. Купила странный букет из астр и георгинов – в тон начинавшейся в Париже осени и напоминавший дачные палисадники в Подмосковье.

Лидия Стахиевна сама открыла дверь. Литовцева еле сдержала печальный возглас: перед ней стояла старая, очень больная женщина, дышавшая тяжело, со свистом и хрипом. От былой красавицы остались прекрасные огромные глаза, теперь печальные и измученные.

Они, обняв и целуя друг друга, горько плакали и никак не могли перейти из прихожей в гостиную.

Там топился камин, горели лампы, хотя лучи предвечернего солнца еще достигали стены с картиной Коровина. По-русски сервированный стол виднелся в открытую дверь в столовую.

Наконец они устроились в креслах. И конечно, не могли, ни та, ни другая, сразу заговорить о сокровенном – об уходящей жизни, о пережитом, о прошлом с его лицами, голосами, потерями и счастьем. Легче всего было говорить о гастролях.

Нина Николаевна хвалила Аллу Тарасову, ее талант, красоту, ее дивный голос – «поет не хуже тебя», – сказала своей подруге, осторожно прокладывая мостик в прошлое. Рассказала об успешной московской премьере, на которой было все правительство и сам Сталин, волнение, страх. Ночью звонок: Тарасовой и Хмелеву присвоили звание Народных артистов СССР. Ходили слухи, что Сталин, увидев Тарасову в фильме «Гроза» и в «Анне Карениной», заметил, что она может играть высший свет и деревенскую бабу одинаково убедительно.

«Как жаль, что ты не посмотрела этот спектакль», – хотела сказать Литовцева, но не решилась и перешла к Станиславскому, который обижен на театр, не ладит с Немировичем и все больше занят молодыми студийцами.

– Не понимаю, Лида, отчего здесь прохладно встретили пьесу Горького. В Москве «Враги» имели успех. Мы даже отмечали его дома у Аллы Тарасовой. И мой Василий был в ударе – сидел на полу на белой шкуре медведя и читал, читал стихи без конца. Я боялась, что он потеряет голос и не сможет вечером играть. А Немирович заворчит: «Качалов опять занимался не тем делом».

– Помнишь, такая же история случилась, когда он играл что-то Островского. Накануне мы собрались у вас на даче. И Вася читал стихи, а я пела. Потом я музицировала на фортепиано, а он опять читал. И так до утра.

– А я помню…

– У Саши в альбоме есть фотография: мы все у вас на даче…

– А я помню вашу квартиру в Петербурге, на Екатерининской. Кого только там не было! Москвин, Грибунин, Сулержицкий, Александров, Гречанинов, Кугель, Волынский и, конечно, Чеховы…

Они сидели в креслах, переходили в столовую, ели, опять возвращались в гостиную. Потом уставшая Лидия Стахиевна лежала на диване, а Нина Николаевна сидела у ее ног, поправляла подушки, если начинался приступ кашля. Говорили ворчливо о мужьях, о собственных глупостях, но и о своих талантах, хвалили друг друга, шептались о потаенном.

Нина Николаевна объясняла, где они в Москве теперь живут, сколько раз переезжали, как молодо и весело жили в Камергерском переулке, в каменном старом доме возле театра, превращенном в подобие общежития для актеров. И им, Качаловым, принадлежала бывшая дворницкая, выходящая во двор, где заливали каток или играли в волейбол.

– А потом мы переехали и отяжелели… – Нина Николаевна, задумчиво улыбаясь, гладила руки подруги. – Но все равно вы приедете к нам зимой, чистой, свежей зимой. Тебе это будет полезно…

Лидия Стахиевна прикрыла глаза, словно во сне видела московскую улицу и старинный каменный дом на ней. Мещанский, занесенный летом тополиным пухом, а зимой снегом. Такие бывают в уездных городках, возможно в Старице, или в центре Москвы: с козырьком-кепкой у парадного, с нелепой сонеткой, с крылечком в три ступени, рассохшимися дверями, с низким входом, облепленным крупным, мягким снегом.

– Зачем мы все куда-то переехали? – прошептала она.

Она все чаще оставалась дома. Обычно, чтобы утром унять свист и хрип в груди, требовалось немало времени и усилий. Но выпадали дни, когда она чувствовала себя почти здоровой. Как ни странно, она вполне довольствовалась своим времяпрепровождением. Полюбила сидеть в кресле у окна, наблюдая за парижской улицей. Много читала. Муж был ласков, веселил ее, но испуг в его глазах появлялся все чаще. Оно и понятно – она устала бороться с болезнью.

После долгого перерыва со спокойным любопытством читала написанное о ней. Перечитала «Чайку», хотя знала ее почти наизусть. И снова не пожелала себя узнать в целеустремленной Нине Заречной. Канва же событий не нова – женская судьба давно получила от Бога эту шаблонную метку: «женщина, брошенная с ребенком». Здесь Антон Павлович ее не пожалел… В рассказе «Ариадна» он многое угадал, оттого и был рассказ ей всегда неприятен. В одном из писем Чехову она дала понять, что узнает себя в несимпатичном портрете героини. Но зачем было так стараться: не будут же на нем, как на портрете Дориана Грея, уродливо и страшно отражаться ее проступки и дурной характер?

Она и сейчас готова была поспорить с милым ее душе автором. Конечно, не с дифирамбами ей: «…была она дивно красива, ласкова, разговорчива, весела, проста в обращении, и душевный склад ее отличался богатством оттенков». Но ее раздражали в герое «Ариадны» флегматичность, привязанность к тихим занятиям, удочка в руке, корзинка для грибов, гуляние по аллеям сада. Многие говорили о флегматичности, неподвижности самого Чехова. Кто-то обмолвился, что у него было много свободного времени и он скучал. Слова «скука» и «праздность» весьма частые в его обиходе: «я злился и скучал», «в случае скуки камо пойду», «жениться я не прочь, становится скучно», «хочу быть праздным». О себе в 39 лет сказал: «Я теперь подобен заштатному городу, в котором застой дел полнейший». Не раз она его звала то на Кавказ, то в Париж, то в Швейцарию, даже в Москву – всего-то из Мелехова.

И потом с обидой упрекала, что его не сдвинешь с места, что он любит, чтобы другие приложили усилия к делу. «Придите к нам, хорошая Лика, и спойте. Нет возле меня человека, который разогнал бы мою скуку». Вот так! Увеселение с доставкой на дом!

Не умел он безумствовать, делать ошибки, увлекаться, страдать. А она считала, что мужчине положено быть таким. Тогда и не придется упрекать женщину в холодности, непоэтичности, в неумении быть страстной.

Сейчас, спустя годы, ей представлялось, что их многолетний, мучительный роман оброс житейской прозой, увяз в мелочах, никуда не двигался, ничем не одушевлялся… А может, он прав? Были они ослабевшим, опустившимся поколением неврастеников, нытиков и кисляев? Ох уж это слово – «кисляй», «киснуть», «скисла»! Не слово, а эпоха! Странно, что оно не прозвучало в «Чайке». Было бы весьма уместным…

Могла его сказать и Маша в «Трех сестрах»… Но нет, в пьесе упомянуто другое: зеленый пояс на розовом платье как пример безвкусицы. Гардероб «милой Лики» стал литературной добычей. Она любила зеленые и желтые ленты. Над этим пристрастием смеялись, сплетничали. И он тоже сплетничал.

Как жаль, что у нее не хватило смелости однажды сказать ему: «Пожалуйста, не пишите обо мне. Мы дружим, привязаны друг к другу. Оставьте нашу дружбу свободной от подсматривания и наблюдений. Я – не подручный материал… Это больно. Особенно если ты не идеал».

В конце концов он признался: «Наружность ее я знал хорошо и ценил по достоинству, но ее душевный, нравственный мир, ум, миросозерцание, частые перемены в настроении, ее ненавидящие глаза, высокомерие, начитанность, которою она иногда поражала меня… все это было мне неизвестно и непонятно. Когда в своих столкновениях с нею я пытался определить, что она за человек, то моя психология не шла больше таких определений, как взбалмошная, несерьезная, несчастный характер, бабья логика – и для меня… этого было совершенно достаточно».

Но случалось так, что одних «признаний» оказывалось недостаточно. Приходилось оправдываться, объясняться. Иногда и «убивать» себя – конечно, в литературном произведении. Как бы наказывать за совершенный грех.

Так было в истории с первой невестой Антона Павловича.

Все друзья-приятели женились. Антон Павлович – шафер на трех свадьбах. Поветрие любви и жизненного устройства. «Нужно жениться. Если мне не найдут невесты – застрелюсь!» – то ли в шутку, то ли всерьез сказал он. Невестой стала подруга Маши Чеховой. Они учились вместе на женских курсах Герье. В свой день рождения – 17 января, – провожая девушку домой, Антон Павлович сделал ей предложение. «Хочу из огня да в полымя. Благословите жениться!» – просит он друга. Но не прошло и месяца, и он сообщает тому же другу: «С невестой разошелся окончательно. Вернее, она со мной разошлась. Но я револьвера не купил и дневник не стал писать». Она оставила красивого, тогда еще здорового, остроумного молодого человека. Восходящую звезду русской литературы.

Он написал в отместку рассказ «Тина». Даря напечатанное актрисе Каратыгиной, оставил автограф: «С живого списано». Списано было с красавицы с черными очами, темпераментной, эмансипированной, своевольной, своенравной Дуни Эфрос, дочери богатого адвоката, потомственного почетного гражданина Москвы. Трудно сказать, в чем заключался конфликт. Быть может, в том, что Дуня не хотела принять православие, или в том, что Чехова отталкивали устои старобуржуазной семьи невесты, или бесконечные ссоры и примирения, длившиеся полтора года, хотя решено было разойтись через месяц. Он понимал, что несхожесть характеров, мировосприятия, даже при сильном чувстве к экзотической Риве-Хаве (так называли Дуню Эфрос в кругу друзей Маши Чеховой), ни к чему хорошему не привели бы в их совместной жизни. Но отказ невесты ранил его самолюбие. «Я очень самолюбив», – не единожды говорил Чехов о себе.

Припомнилась его игра в слова о женитьбе: «не создан для обязанностей и священного долга», «оттого, что я женюсь, писать лучше не стану», «счастья, которое продолжается изо дня в день, я не выдержу», «жениться невозможно, потому что жены дарят мужьям ночные туфли».

На Дуне Эфрос он хотел жениться. Она ему отказала. Рассказ о героине с чертами Эфрос получился столь злым и ядовитым, что автора осудили близкие и знакомые. Родная сестра была возмущена и продолжала демонстративно дружить с Эфрос…

Лидия Стахиевна еще в Берлине купила книжку фельетонов некоего Жаботинского. И обнаружила, по ее мнению, верное замечание: мол, Чехов по сути своей был наблюдатель, не ведавший ни жалости, ни гнева и не любивший ничего, кроме красоты «вишневого сада», поэтому, мол, еврейские фигуры написаны им с обычным правдивым безразличием.

– Не знаешь, что выбрать, – проворчала Лидия Стахиевна, – «правдивое безразличие» или запоздалое чувство вины, извинение. Как и в истории с Потапенко, он боялся, что тот узнает себя в Тригорине, как в истории с Левитаном, смешной и милой художницей Кувшинниковой, толстым актером Ленским, так и в случае с Эфрос Антон Павлович доказывал, что его невеста не имеет отношения к героине «Тины».

Только передо мной не посчитал нужным оправдаться. Легкая добыча. И… перед Книппер. Но она, правда, не мелькнула ни в одном сюжете.

Зато он дарил ей роли. И среди них, как дивный цветок, обольстительную Машу в «Трех сестрах».

Глава 35

Женщина, подводя итоги, думает прежде всего о жизни сердца. Редко о карьере в общественном, художническом или научном служении. Есть еще «служение» детям, надежда видеть их особо одаренными. Это бесконечный труд души, с обидами, надеждами, несовпадениями. Но следует заметить, большинство знаменитых детей делятся своими лаврами только с матерью, к ее ногам кладут их. И лучшего итога быть не может.

У Лидии Стахиевны сложилась своя судьба, в которой не было цельности, но было многообразие. Она могла вспоминать лица, характеры и поступки тех, кто встретился на жизненном пути, кто любил ее, звал в жены или был нежен и терпелив в дружбе, кто щедро делился своим божественным даром: Шаляпин, Собинов, Мамонтов, Левитан, Качалов, Станиславский, Фигнер, Эберли, Шехтель… Сейчас она может позволить себе погрузиться в тот мир, в котором, за давностью его, можно перебирать, встряхивать, как жемчужные горошины, воспоминания. В них лишь одно лицо являлось ей особняком – лицо Чехова. И она вновь и вновь задавалась тем же вопросом: почему он выбрал не ее, свою долгую, ласковую привязанность?

Из всей кипы писем она особенно любила два письма Чехова. Помнила их наизусть. В одном, присланном из Ялты осенью, за три года до его женитьбы, были знаковые слова: об «актрисочках», о «просьбах, которые остаются всегда без удовлетворения», о женитьбе. Почувствовать бы ей это тогда!

«Милая Лика! Вы легки на помине. Здесь концертируют Шаляпин и С. Рожанский, мы вчера ужинали и говорили о Вас. Если бы Вы знали, как я обрадовался Вашему письму! Вы жестокосердечная, Вы толстая, Вам не понять этой моей радости. Да, я в Ялте и буду жить здесь, пока не выпадет снег. Из Москвы не хотелось уезжать, очень не хотелось, но нужно было уезжать, так как я все еще пребываю в незаконной связи с бациллами – и рассказы о том, будто я пополнел и даже потолстел, это пустая басня. И то, что я женюсь, тоже басня, пущенная в свет Вами. Вы знаете, что я никогда не женюсь без Вашего позволения. Вы в этом уверены, но все же пускаете разные слухи – вероятно, по логике старого охотника, который сам не стреляет из ружья и другим не дает, а только ворчит и кряхтит, лежа на печке. Нет, милая Лика, нет! Без Вашего позволения я не женюсь, и, прежде чем жениться, я еще покажу Вам кузькину мать, извините за выражение. Вот приезжайте-ка в Ялту!

Буду с нетерпением ожидать от Вас письма и карточки, где Вы, как пишете, похожи на старую ведьму. Пришлите, милая Лика, дайте мне возможность увидеть Вас хоть на карточке. Увы, я не принадлежу к числу «моих друзей» и все мои просьбы, обращенные к Вам, всегда оставались без удовлетворения. Своей фотографии послать Вам не могу, так как у меня ее нет и не скоро будет. Я не снимаюсь.

Несмотря на строгое запрещение, в январе, должно быть, я уеду в Москву дня на три, иначе я повешусь от тоски. Значит, увидимся? Тогда привезите мне 2–3 галстука, я заплачу Вам.

Из Москвы я поеду во Францию или Италию. У Немировича и Станиславского очень интересный театр. Прекрасные актрисочки. Если бы я остался еще немного, то потерял бы голову. Чем старше я становлюсь, тем чаще и полнее бьется во мне пульс жизни. Намотайте это себе на ус. Но не бойтесь, я не стану огорчать «моих друзей» и не осмелюсь на то, на что они осмеливались так успешно.

Еще раз повторяю: Ваше письмо меня очень, очень порадовало, и я боюсь, что Вы не поверите этому и не скоро ответите мне. Клянусь Вам, Лика, что без Вас мне скучно.

Оставайтесь счастливы, здоровы и в самом деле делайте успехи. Вчера за ужином Вас хвалили как певицу. И я был рад. Храни Вас Бог.

Ваш А. Чехов».

После славного осеннего он пишет ей весеннее письмо. И осень, и весна превосходны в Ялте. Разве не так?

«Милая Лика… Здесь в Крыму так хорошо, что уехать нет никакой возможности. Мне кажется, было бы лучше, если бы Вы, вместо того, чтобы поджидать меня в Париже, сами приехали в Ялту, здесь я показал бы Вам свою дачу, которая строится, покатал бы Вас по южному берегу и потом вместе отправились бы в Москву.

Новость!! Мы, по-видимому, опять будем жить в Москве, и Маша уже подыскивает помещение. Так и решили: зиму в Москве, а остальное время в Крыму. После смерти отца Мелехово утеряло для матери и сестры всякую прелесть и стало совсем чужим, насколько можно судить по их коротким письмам!

В самом деле, подумайте и приезжайте 10–15 апреля старого стиля. Если надумаете, то телеграфируйте мне только три слова: Jalta. Tchekhoff. Trois, то есть что третьего апреля Вы приедете. Вместо trois, поставьте 8,4… или как хотите, лишь бы я приблизительно знал день, когда Вас ждать. С парохода приезжайте прямо на Аутскую, дача Иловайской (извозчик 40 коп.), где я живу; потом вместе поищем для Вас квартиру, потом пошлем на пароход за Вашим большим багажом, потом будем гулять (но вольности Вам я никакой не позволю), потом уедем вместе в Москву на великолепном курьерском поезде. Ваш путь: Вена, Вологинск, Одесса, отсюда на пароходе – Ялта. Из Одессы пришлете телеграмму: “Ялта. Чехову. Еду". Понимаете?

Купите мне в Лувре дюжину платков с меткой А, купите галстуков – я заплачу Вам вдвое.

Как вы себя ведете? Полнеете? Худеете? Как Ваше пение? Будьте здоровы, прелесть, очаровательная, восхитительная, крепко жму руку\ жду скорейшего ответа.

Ваш А. Чехов».

В этом мартовском письме прочитывалось все потаенное, глубинное, близкое и серьезное, что было в их отношениях. А сколько нетерпения, настойчивости, почти мольбы…

Но вот уже в июле он пишет письмо другой женщине: «Да, Вы правы: писатель Чехов не забыл актрисы Книппер. Мало того, Ваше предложение поехать вместе из Батума в Ялту ему кажется очаровательным. Я поеду, но с условием, во 1-х, что Вы по получении этого письма, не медля ни одной минуты, телеграфируете мне приблизительно число, когда Вы намерены покинуть Мцхет… Во 2-х, с условием, что я поеду прямо в Батум – и встречу Вас там, и, в 3-х, что Вы не вскружите мне голову…»

Он лукавил: кружение головы началось раньше, гораздо раньше, когда он посмотрел в Художественном театре «Царя Федора Иоанновича». «Меня приятно тронула интеллигентность тона, и со сцены повеяло настоящим искусством, хотя играли и не великие таланты. Ирина, по-моему (ее играла Книппер), великолепна. Голос, благородство, задушевность – так хорошо, что даже в горле чешется. Лучше всех Ирина. Если бы я остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину», – писал он Суворину. И недели через две уже Немировичу: «Но отчего не пишут об Ирине – Книппер? Ирина казалась необыкновенной… Теперь же о Федоре говорят больше, чем об Ирине».

Потом была первая встреча. Актриса Ольга Книппер пришла в Охотничий клуб на Воздвиженке, где репетировалась «Чайка», и ее представили писателю Чехову. Он приглашал ее в Мелехово. Они договариваются вместе поехать пароходом в Ялту. Но он ставит свои условия.

Легко заметить в его письмах двум женщинам разницу в интонации. В письмах Мизиновой, особенно во втором, – расслабленность, нежность, доверчивость, открытое желание быть вместе. В письме к Книппер – наигранная сдержанность, энергичная готовность, согласие, но с «условием»…

Реакция женщин столь же различна. Лидия Стахиевна, по инертности и самоуверенности, конечно, не поехала из Парижа в Ялту, не искала вместе с ним квартиру, не посылали они на пароход за ее багажом, не смотрели его дачу, не гуляли в садах, не катались по Южному берегу Крыма и не уехали вместе в Москву в великолепном курьерском поезде… Казалось ей, что ничто от нее, очаровательной, восхитительной, никуда не уйдет…

Другая, приняв все условия, быстро и точно прибыла в Ялту и талантливо выполнила всю программу, обещанную златокудрой Лике.

Глава 36

Лидия Стахиевна стала усердно загибать пальцы.

Первое. Антон Павлович был всегда аккуратен, обязателен и любил эти качества в других. Обнаружил их в Книппер. Говорили, что она сохранила их до старости. Приезжая в гости, всегда брала с собой серебряный стаканчик, белую салфетку, угощение и никогда не опаздывала. Ему же в ту давнюю пору перед дорогой в Ялту вручала корзинку с красиво уложенной снедью под кружевным полотенцем.

Второе. В ее аккуратности, пунктуальности, хозяйственности было много немецкого. Он так и писал ей: «Немочка моя прекрасная». Впрочем, там скорее венгро-немецкая кровь (так говорили) – темные глаза, темный густой пушок над некрасивой, тонкой, – уточнила мысленно Лидия Стахиевна, – верхней губой. Некая экзотика, как когда-то у Дуни Эфрос. В этом смысле голод был утолен. Задетое самолюбие могло успокоиться. Но экзотика Эфрос вызывала легкое раздражение. Ольга Книппер – восхищенное любопытство. Оно «художнически» его возбуждало.

Третье. В ней не было того, что Шаляпин, говоря о русском человеке, называл «физической застенчивостью», когда «душа свободнее ветра, в мозгу орлы, в сердце соловьи поют, а в салоне опрокинется стул, на банкете двух слов не свяжется». «Шустрая девочка», по выражению Чехова, острая и быстрая в реакции, умная, трезвая, самостоятельная и мыслящая – она была женщиной европейского образца. Он восхищен и заинтригован.

Четвертое. Умела «подталкивать» жизнь, чуть-чуть управлять ею, быть нужной в определенной ситуации. Конечно, она, как Лика Мизинова, не везла лопаты и тяпки на телеге в Мелехово или забытые в поезде вещи после провала «Чайки» в Петербурге. Свою заинтересованность и нужность она обставляла со вкусом, интеллигентно, очаровательно. Узнав, что сестра Чехова пришла в театр познакомиться с актерами, она, тридцатилетняя, запрыгала, как девочка, от радости. Тем и запомнилась. Мария Павловна написала брату, просила поухаживать за Книппер и представляла ее как лучшую и первую подругу. Немудрено, что в Ялте во время гастролей МХТ она почти хозяйкой на Белой даче писателя помогает накрывать столы для гостей. Потом было приглашение в Мцхет, «случайная» встреча в поезде Тифлис – Батум, поздравительная телеграмма с днем именин, подписанная не только Ольгой, но и ее матерью, братом и дядей.

Пятое. Я не смогла, не сообразила, не умела его ввести в круг своей семьи, родственников, знакомых. А это были интересные и достойные люди, грустила Лидия Стахиевна, как бы чувствуя свою вину перед ушедшими уже из этой жизни. Вспомнилось, как бабушка Софья Петровна и тетя Серафима Александровна читали подаренную ей книгу рассказов Чехова, и кто-то из них сказал: «Ты бы познакомила нас, Лидуша, с известным писателем…»

Шестое. Ольга Книппер быстро стала для известного писателя зеркалом, которое его возвеличивало, поднимало его общественный статус, подчеркивало достоинства и талант. Не держала в секрете, что ее семья приближена ко двору. Что брат матери, контр-адмирал Зальца, является начальником Кронштадтского порта. Мать бывает у Великой княгини Елизаветы Федоровны, жены московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Из великокняжеской гостиной Ольга принесла Чехову новость, будто великому князю Сергею Александровичу понравилась «Чайка».

Все это его бодрило, заостряло интерес к жизни и, конечно, к Ольге Книппер.

Седьмое. Кому, как не ей, Лике Мизиновой, было известно о его одиночестве. И как часто, к сожалению, она не слышала позывных этого одиночества. Кольцо с надписью «Одинокому – мир пустыня» ей казалось кокетством, игрой. А одиночество, порожденное болезнью, снедало его не меньше самой болезни. Особенно ему было плохо в Ялте, куда она, Лика, так и не выбралась. «На горах снег. Потягивает холодом, – жаловался он сестре. – Ты пишешь про театр, кружок и всякие соблазны, точно дразнишь, точно не знаешь, какая скука, какой гнет ложиться в 9 часов вечера, ложиться злым, с сознанием, что идти некуда, поговорить не с кем и работать не для чего, т. к. все равно не видишь и не слышишь своей работы. Пианино и я – это два предмета в доме, проводящие свое существование беззвучно и недоумевающе, зачем нас здесь поставили, когда на нас некому играть». Ему было скучно, как он замечал, не в смысле Weltshmerz (мировая скорбь), не в смысле тоски существования, а скучно без людей, без музыки, без женщины, без жизни. «Со мной вы не будете одиноким», – если и не говорила, то давала понять ему взглядом, кокетством, живостью, умом – не она, Лика, а Ольга Книппер, актриса обдуманного вдохновения. И он, знаменитый писатель, но медленно погружающийся в физическое небытие человек, взывал к ее силе, жизненной яркости. «Когда приеду, пойдем опять в Петровско-Разумовское? Только так, чтоб на целый день и чтобы погода была очень хорошая, осенняя и чтобы ты не хандрила и не повторяла каждую минуту, что тебе нужно на репетицию». Он боялся этой ее хандры. Мог ей предложить свою известность, но не молодость, свежесть здорового мужчины. «Я пока ехал в Ялту, был очень нездоров… Это я скрывал от Вас, грешным делом». Скрывал, потому что хотел соответствовать ее цветущей силе. Он вспоминал дивный, жаркий до синевы крымский день, и они в мягкой коляске по дороге в Бахчисарай, и кто-то машет им руками, и они думают, что это сумасшедшие из земской больницы в Кокозах. А вот персонал, узнавший известного писателя, приветствует его. Она хохочет – «милая, необыкновенная актриса, замечательная женщина». И он тихим баском вторит ей. Сколько надежд, но забыться ему невозможно.

Глава 37

Фотография 1902 года. Ялта.

Мать Антона Павловича в спокойной, не лишенной изящества позе, в ней какая-то странная отрешенность от всех забот. Сестра, как всегда, элегантна и аккуратна до излишества. На лице озабоченность повседневности. И лучезарная Книппер – светится счастьем и победительностью.

Чехов – сама болезнь и тоска. Особенно невыносимы глаза. Один из его докторов заметил: несчастьем Антона Павловича было счастье, выпавшее на его долю к концу жизни, – женитьба и театр. Несчастье? А может, шанс? Актриса и театр помогли еще раз собраться с силами? «Без тебя я бы постарел и одичал, как репейник под забором», – писал он Ольге Книппер.

«Ему мало моей красоты, забот и умных разговоров, и даже умения быть поэтичной (чему бы я научилась для него)», – поняла, угадала, как ей казалось, Лидия Стахиевна. Ему необходимо было дело!

Им стал театр. Ольга Книппер в Москве. Он в Ялте. Но им есть о чем говорить. Оба в счастливой лихорадке. «Художественный театр – это лучшие страницы той книги, которая будет когда-нибудь написана о современном русском театре». Вот куда он залетает! И своей «необыкновенной, знаменитой актрисе», «актрисище лютой», «великолепной женщине» дает десятки советов: оставить панические мысли об успехах и неуспехах, быть готовой к ошибкам, неудачам, гнуть свою линию. Советует, как играть Елену в «Иванове», Машу в «Трех сестрах», Аркадину в «Чайке»… Он ворчит: «Успех вас избаловал, и вы уже не терпите будней». И себя не жалеет: «Говорил со Станиславским, дал ему слово окончить пьесу к сентябрю… Пьеса начата, кажется, хорошо, но я охладел к началу, оно для меня опошлилось… Все время я сидел над пьесой, но больше думал, чем писал…»

Доктора последнюю зиму в его жизни разрешили провести в Москве. Он умилялся морозу, снегу, саням, скрипевшим полозьям, розовому солнцу, мохнатым елкам. Радовался новой шубе и бобровой шапке. Счастлив посещениям репетиций.

…Говорили, что Мария Андреева и Ольга Книппер, две красавицы актрисы, разыграли между собой двух писателей – Чехова и Горького.

«Если и так, – ставила точку в своих мыслях на всей этой теме Лидия Стахиевна, – они хотели славы театру».

И все-таки сколько достоинств и ухищрений… Сколько спорного и безусловного… Сколько искреннего и смоделированного…

И все это сложилось в венчанную совместную жизнь на 41-м году жизни Чехова.

Он – Книппер: «Ты адски холодна», – и грустный комментарий: «Как и подобает актрисе».

Книппер: «Я чуяла в нем человека-одиночку».

Но смысл всего этого: он влюбился в Ольгу Книппер. Ощущал с ней то, что человек с нежным сердцем чувствует в золотую пору детства. Она же взяла в руки не новую роль, а его сердце.

У сердца два закона: любовь и смерть. С ним это и случилось…

Лидия Стахиевна почувствовала усталость: дорого обходятся выяснения отношений с прошлым!

Глава 38

…Боли вдруг ушли разом, как сговорившись. Пропала и боль душевная – от предчувствия конца и осознания неудавшейся жизни. Исчезло ощущение места – больничной палаты с ее духотой и запахами витавшей рядом смерти – и времени: Лидия Стахиевна оказалась как бы нигде и одновременно везде – и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. И знала ответы на любые вопросы относительно себя, которые так мучительно искала в жизни. Вопросов, собственно, уже никаких не было. Только твердое знание и никаких сомнений.

Был момент, когда Антон Павлович мог действительно решиться на брак с ней. Стоило лишь продемонстрировать готовность соответствовать тому образу любимой женщины и жены, сложившемуся к этому времени в его голове и сердце. Но это было выше ее душевных сил и возможностей. И желания: никакой совместной жизни с ним она и представить не могла. С кем угодно – да, с ним – нет. Теперь она удивлялась, что так долго была интересна человеку, судьбой ей не предназначенному, общаться с ним на равных и даже по-женски ставить на место. Удивлялась и тому, что так долго считала неудавшейся собственную жизнь. Как глупо!

Собственно, все ее мужчины так или иначе ожидали от нее соответствия. За исключением одного – Санина, который, как она со всей отчетливостью поняла, и был ее судьбой. Он не требовал от нее никаких метаморфоз, довольствовался лишь одним ее соответствием – самой себе. А это и есть настоящая и чистая любовь, которая случается только в детстве.

В чувство ее привел запах, который раньше она считала запахом смерти. Широко открыв глаза, увидела наклонившуюся к ней сиделку с ватным тампоном в руке и мужа с запавшими глазами. По-прежнему она не чувствовала никакой боли, лишь легкость во всем теле.

– Милая, ты меня видишь? Ты знаешь, кто с тобой говорит?

– Знаю, Саша. Ты примирил меня с жизнью и с собой. Не плачь. Я не могу долго говорить… Тот русский больше не будет донимать тебя. Он прислал письмо…

Это были ее последние слова. Она умерла 5 февраля 1939 года.

Глава 39

– Вы передавали мадам Саниной какое-то письмо? – собрав все силы, спросил Александр Акимович у сестры.

– Нет, оно пришло два часа назад, но мадам Санина его не видела, так как была без сознания… Письмо в ее тумбочке… Извините, сегодня трудный день, и я забыла вам сказать.

Санин нашел конверт. Парижский штемпель и адрес больницы с номером палаты и фамилией адресата, написанный по-французски. Вскрыв конверт, Санин обнаружил в нем лишь давнее, знакомое ему письмо самоубийцы из Старицкого уезда. Значит, сын все же выполнил волю отца и передал письмо женщине, из-за которой отец застрелился. Вот почему последний перевод вернулся к Санину невостребованным…

…Когда Санин понес в редакцию извещение о ее смерти и похоронах, то он увидел в свежем номере, в рубрике «Происшествия», сообщение о загадочном самоубийстве Николая Арсеньевича Байковского, рожденного в Старицком уезде.

Теперь Александр Акимович знал, что в Россию ему уже не вернуться, как и то, что до конца дней своих он не свыкнется с этой мыслью.

Глава 40

Земные пути главных героев нашей истории закончились на чужбине.

Писатель Антон Чехов умер в Германии, похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище. На могиле – безвкусный, провинциально-разночинный памятник. С чайкой.

Прах женщины, вошедшей в историю русской литературы как муза Антона Чехова, покоится на кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа. На могильной плите надпись; «Лидия Стахиевна Санина. Родилась в Москве 8 мая 1870 года, волею Божьей скончалась в Париже 5 февраля 1939 года».

Артист и режиссер Александр Санин нашел упокоение на кладбище Сан-Паоло в Риме. Могилу венчает православный крест. В изголовье – эпитафия из Гоголя: «Театр… это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра».

Жизнь, которой нет конца во времени и в поколениях, упрямо и с любовью соединяет их имена.

Сумка с золотыми вензелями

Евгению Лагранжу

Полковник Александр Ла Гранж состоял на службе у прославленного наполеоновского маршала Иохима Мюрата. Он был начальником его генерального штаба. В 1812 году вместе с Великой Французской армией – в ней было 650 тысяч человек – он выступил в Россию. Уверенность в победе покорителей Европы была так велика, что Наполеон уже чувствовал на своей ладони тяжесть ключей от Москвы, а дамам, сопровождавшим армию и своих мужей и отобравшим лучшие свои наряды, виделся бал в палатах Кремля, на котором, возможно, выпадет удача танцевать с молодым русским императором, известным своей любезностью и красотой. Среди дам была и жена полковника Ла Гранжа, итальянка Мария из рода Чиккини. Она решилась взять с собой в русский поход совсем маленьких детей – сына и дочь.

Прошло двести лет. Фамилия Ла Гранж красуется на стене Триумфальной арки в Париже. Потомки его живут в Москве.

Наступление и отступление

Напомним позиции двух императоров – Александра I и Наполеона Бонапарта – в отношении к военному противостоянию. Русский император говорил: «Я не обнажу шпаги первым. Я не хочу, чтобы Европа возлагала на меня ответственность за кровь, которая прольется в эту войну. В течение 18 месяцев мне угрожали французские войска на моих границах. Русский народ не из тех, кто отступает перед опасностью. Если на моих границах соберутся все штыки Европы, то они не заставят меня говорить другим языком. Если император Наполеон решится на войну, ему придется идти до самого конца, чтобы добиваться мира».

Позже, уже в Вильно, русский император запрашивал о мотивах нашествия среди полного мира, безо всякого объявления войны, и предлагал Наполеону для предотвращения войны вернуться на свои позиции за Неман.

Наполеон свои действия объяснял так: «Я пришел, чтобы раз и навсегда покончить с колоссом северных варваров. Шпага вынута из ножен. Надо отбросить их в их льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела Европы. Даже при Екатерине русские не значили ровно ничего – или очень мало – в политических делах Европы. В соприкосновение с цивилизацией их привел раздел Польши. Теперь нужно, чтобы Польша их отбросила на свое место…

Прошло то время, когда Екатерина делила Польшу, заставляла дрожать слабохарактерного Людовика XV в Версале. И в то же время устраивала так, что ее превозносили все парижские болтуны. После Эрфурта Александр сильно возгордился. Приобретение Финляндии вскружило ему голову. Если ему нужна победа, пусть бьет персов, но пусть не вмешивается в дела Европы. Цивилизация отвергает этих обитателей Севера. Европа должна устраиваться без них. Если я займу Киев – я схвачу Россию за ноги. Если я возьму Петербург – я возьму ее за голову. Заняв Москву, я поражу ее сердце».

* * *

У русских офицеров, которые видели его, осталось об этом французе приятное впечатление. Существует документальное свидетельство о событии, происшедшем недалеко от Тарутино в октябре 1812 года, участником которого был Ла Гранж. Адъютант графа Милорадовича Федор Глинка писал:

«После известного сражения при Тарутине 6 октября дано было знать, что в квартиру авангарда намерен прибыть Начальник штаба Короля Неаполитанского, который после поражения 6 октября далеко отступил. Сей французский посланный должен был приехать под видом переговоров о размене некоторых пленных; но в самом деле имел в виду взглянуть на положение российских войск. А как российские войска, особливо авангардные, были тогда в наилучшем положении, то генерал Милорадович отдал приказание не завязывать глаза парламентеру. Около 6 часов вечера 8 октября 1812 года дано знать с передовых постов о приближении ожидаемого парламентера.

В квартире генерала Милорадовича собрались начальник авангардного штаба полковник Я. А. Потемкин, флигель-адъютант Н. М. Синягин, начальник походной канцелярии Старинкевич и адъютанты Милорадовича, бывшие на то время: Кисилев и Глинка.

Парламентер вошел. Он был видный, стройный мужчина в мундире Главного штаба Неаполитанской армии и объявил, что он полковник Ла Гранж, занимающий должность дежурного генерала при Штабе Короля Неаполитанского. Полковник Потемкин, как владеющий отлично французским языком, наиболее разговаривал с приезжим. После разных объяснений французский полковник завел речь о донских казаках; жаловался, что они с некоторых пор сильно беспокоят их войска. Он сказал: «Видно, целый Дон двинули на нас, ибо мы видим в наездниках поседелых стариков с их детьми и внучатами». «Да, – отвечал полковник Потемкин, – 40 тысяч казаков порхают у вас на фланге».

Полковник Ла Гранж показал много ума и учтивости в обхождениях, распростился и уехал».

Сопровождавшим русским офицерам Ла Гранж передал мнение своего императора, которое тот высказывал не раз: «Ни потери, понесенные в сражениях, ни состояние кавалерии, и ничто вообще не беспокоит меня в такой мере, как докучливые, внезапные, надоедливые рейды казаков в тылы и на фланги французской армии».

Выслушав сентенцию о казаках с видом понимания, русские попрощались. Ла Гранж, отправившись к своему аванпосту, не слышал сказанного ему вслед:

– Пришли незвано, а развалиться хотят с комфортом. Пусть терпят казаков.

– Этот офицер хоть в одежде благопристойной, не то что их маршал Мюрат.

* * *

Так кто же он, этот парламентер?

Полковник Ла Гранж прибыл в Италию с французской армией в начале первых блистательных побед Наполеона – его знаменитой Итальянской весны.

Ла Гранж, молодой, сильный, энергичный, жаждущий действий, оказался в своем времени. Дело в том, что Наполеон в одночасье изменил тактику ведения войн. До него в течение всей истории военного искусства войны были медленными, кропотливыми, ограничивались летними месяцами, армии сопровождались гигантскими обозами и всякими сопровождающими лицами. Все заканчивалось столкновением и длительными осадами. Итальянские кампании Наполеона, в которых участвовал молодой Ла Гранж, отличались фантастической, поразительной стремительностью. Именно так же стремительно способные, честолюбивые молодые люди делали в это время карьеру.

Карьера Ла Гранжа началась на скалистых горах Сен-Бернар. Французам предстояло совершить спуск почти с отвесных скал. Скользить по снегу вниз в одиночку решался не каждый – свернешь шею или покалечишь ноги. Все может статься! Нарастало беспокойство у командиров и, что особенно тревожно, у солдат. И тогда капитан Ла Гранж, собрав вокруг себя самых отпетых, рисковых, веселых солдат, усадил их на лед друг за другом, приказал крепко обнять предыдущего и скомандовал: «Поехали!» И то, что до этого каждому в одиночку казалось страшным, превратилось в затею, похожую на детскую игру, заразительную и для других.

Внизу в расщелине шумел ледяной быстрый ручей. Его переходили вброд. Но как переправить пушки, кессоны, громадное количество армейского имущества? Ла Гранж, осмотрев местность, обнаружил небольшое селение на другой стороне ущелья. Значит, где-то должен быть мост. Перепрыгивая через расщелины с водой и валуны, он пошел вдоль ручья. Полуразвалившийся, но мост был. Появился выход из положения – через мост начали переправлять тяжелые грузы и снаряжение. Товарищи одобрительно хлопали его по плечу: «Молодец, сообразил!» На офицера, с его выдумкой «санного поезда» без санок и обнаружившего мост в хаосе и горячке перехода у Сен-Бернара, обратил внимание невысокий, тщательно и изысканно одетый в этих диких условиях человек с копной жестких волос и цепким взглядом. Это был Луи Александр Бертье, начальник штаба Наполеона. Бертье запомнил офицера на Сен-Бернаре и даже выяснил его имя.

В 1800 году сестра Наполеона, Каролина, вышла замуж за Иоахима Мюрата. Каролина была амбициозной, самолюбивой и тщеславной женщиной. Она желала видеть мужа на высших ступенях власти. В 1808 году Наполеон предложил маршалу Мюрату трон Неаполитанского короля. Наполеон принял это решение не только под сестринским давлением, но еще по двум причинам. Первая – Мюрат заслужил этой чести своей уникальной храбростью и верностью. И вторая причина – блестящая репутация Мюрата, командира ударных эскадронов на поле боя. В этом качестве он никем не был превзойден. Наполеон однажды заметил, что во главе 20 человек на поле битвы Мюрат стоит целого полка.

…Здесь надо вспомнить родословную выдающихся сподвижников Наполеона. В прошлом офицеры, старшие сержанты, рядовые, ученики ремесленников, а еще сын фермера, пивовар, поэт, контрабандист, актер, цирюльник – все они следовали за грохотом барабана Наполеона в течение 20 лет. Кто-то из них погиб на поле боя, кто-то предал человека, вписавшего его имя в историю, но все они стали богаты, получили графские титулы. К сожалению, немногие с честью прошли свой путь, не предав свою душу и честь. Но каждый из них внес в военную историю что-то свое.

И в первом ряду стоит Иоахим Мюрат.

Иоахим Мюрат – сын трактирщика из Гаскони. Говорят, что у гасконцев есть только им присущие черты. Мюрат с юных лет был дерзким, тщеславным, очень смелым, но крайне ненадежным. Родители хотели видеть его клириком, но он поломал все их планы, сбежал из дома и записался в конные егеря. Очень красивый молодой человек, но в его красоте было что-то такое, что шутить с ним никто не решался.

Мюрат был крайне странен в своем самовыражении. Иногда казалось, что этот красавец с развевающимися черными волосами вылетел со страниц какого-нибудь рыцарского романа. Но в реальной жизни, когда приходилось укрощать строптивую лошадь или бросаться в бою на вражескую пехоту, не восхищаться им было нельзя.

И все же его долго держали на вторых ролях из-за некой театральности, пока не пробил его час. Он пришел в тот день, когда Мюрат женился на младшей сестре Наполеона Каролине. Храбрый гасконец вошел в семью Бонапарта.

Честолюбие Мюрата вело к испанскому трону. Он видел себя королем Испании. Но ситуация в Испании к тому времени сложилась чрезвычайно запутанная. Мюрат оказался в центре разразившейся бури. Но он – главнокомандующий французскими силами в Испании – даже в этой критической ситуации был уверен, что именно он – самая подходящая кандидатура на испанский трон. Но этого не случилось. Корону Наполеон передал своему брату – королю Неаполитанскому Жозефу. При всем тщеславии и неуемном карьеризме Мюрата, надо признать, что именно он, а не вялый и бездеятельный старший брат императора Жозеф, был бы лучшим королем Испании. Армия мыслила так же и весьма сожалела, что Наполеон сажает на испанский трон брата.

Мюрат был разочарован случившимся, но он был удачливым, везунчиком. Наполеон предложил храбрейшему из кавалеристов всех времен, конница которого наводила страх и ужас на военные порядки врага, трон Неаполитанского короля. Многие не любили Мюрата и не спешили поздравлять новоиспеченного короля, – скорее, завидовали. Но и друзья, и враги признавали то, чем он истинно прославился – мужество и военный талант. Вот суждение известного английского историка Дональда Ф. Дерделфилда: «Когда на поле боя высылали кавалерию, Мюрат мчался вперед и рубил саблей с таким азартом, что его сотоварищи-егеря пришли к выводу, что не больше чем через год его или уже не будет в живых, или же он станет командиром полка». Он остался в живых. Стал маршалом первого Наполеоновского призыва в 1804 году и продолжал сражаться еще отважнее. «Мюрат радовался жизни как никогда ранее, и даже его недоброжелатели оказались зачарованы его рисовкой и бесстыдной театральностью. Он вел себя скорее как расшалившийся семнадцатилетний юнец, а не как великий герцог и зять императора». Но Наполеон, никогда не одобрявший чрезмерного преклонения перед личностью, признавал, что при всех недостатках Мюрат, несомненно, талантливый солдат и талантливый командир. Император высоко ставил солдатскую доблесть и отвагу. В памяти Наполеона навсегда осталась первая его встреча с молодым лейтенантом Мюратом в ночь перед знаменитым Днем картечи. С поразительной быстротой и решительностью Мюрат доставил Бонапарту так необходимые артиллеристу пушки для подавления мятежа. Впоследствии Мюрат не раз блистал своим мужеством и отвагой во многих битвах рядом с Наполеоном.

Итак, рокировка состоялась. Старший брат Жозеф оставлял Неаполитанский трон и направлялся в Мадрид садиться на испанский престол. Принц Луи, другой брат императора, получил корону Голландии. Пасынок, Евгений Богарне, стал вице-королем Италии. Наполеон настойчиво искал поддержку в собственной семье. Император хотел новую династию связать общими узами, чтобы она укрепилась в величии и твердости. И вот теперь появилось еще одно звено в этой семейной связке – Мюрат, король Неаполитанский, муж младшей сестры императора.

В круг близких Наполеону людей не должны были просачиваться чужаки, «не свои» и всякие неверные в своих чувствах и намерениях. Среди тех, кому все-таки удалось просочиться в круг близких Наполеону людей, оказался генерал-майор королевской гвардии Луи Александр Бертье. До встречи с Наполеоном он успел побывать добровольцем в Америке, оказывая помощь восставшим колонистам. После революции служил в штабах различного рода войск. Но, обладая уникальными организаторскими способностями, он обладал не лучшим для офицера качеством – нерешительностью. Своим педантичным умом Бертье сознавал, что подняться вверх и добиться успеха он сможет при одном условии: если рядом окажется крепкое плечо, на которое он сможет опереться. И оно оказалось в нужное время и в нужном месте.

В первые месяцы Первого итальянского похода Бертье был на глазах у Наполеона постоянно, и тот с пристрастием присматривался к своему начальнику штаба, который не только занимался бумажной штабной работой, но и при надобности мог отчаянно вступать в рукопашную с саблей в руках. Бертье стал ближайшим и удобным человеком для Наполеона, его другом. Тот ценил в Бертье порядочность, деликатность, щепетильность и лояльность. Когда-то Бертье, восхищаясь Наполеоном, сказал себе: «Хорошо бы стать вторым после него». И он занял это место рядом с великим полководцем, потому что сам Бертье стал выдающимся начальником штаба в военной истории.

Однажды у Бертье появился новый адъютант. Это был кавалерийский офицер Иоахим Мюрат. Слава выдающегося командира кавалерии была еще впереди. Впереди была и женитьба на младшей сестре Наполеона. Но для Бертье оказалось достаточным одного лишь стремительного захвата Мюратом артиллерии в День картечи, бесстрашия гасконца в критические моменты сражений при Арколе, Лоди, Риволи. Мюрат импонировал Бертье своей сообразительностью, быстротой выполнения распоряжений. И не смущала Бертье, в отличии от многих в армии, экстравагантность адъютанта в одежде, его импульсивность, позерство. Дерзость и храбрость украшали этого офицера. И они прекрасно сработались.

Отеческих чувств сорокалетний Бертье к своему адъютанту не испытывал, но теплое товарищество, так свойственное военнослужащим высшего и низшего ранга в наполеоновской армии, проявлялось многие годы в отношениях этих двух людей.

К тому же Мюрат был в числе тех, кто долгое время мог являться в апартаменты императора на утренние приемы. Эти визиты близкостоящих персон позже стали называться «маленьким сбором». Мюрат, который в силу своего характера всегда умел поднять настроение Наполеону, однажды предстал перед императором мрачным и злым.

– Чем вам не угодила сегодня погода? – спросил император.

– Люди не угодили. Не могу найти того, кто мог бы в моем штабе занять пост начальника. Все претенденты странные: вялые, болтливые, одеты, как петухи…

Наполеон скользнул взглядом по зеленым штанам, красным сапогам и расшитому мундиру Мюрата. Переглянулся с Бертье. Тот быстро спрятал понимающую ответную улыбку и задумался.

– Кажется, у меня есть подарок вам – один офицер с Сен-Бернара, инициативный и сообразительный.

В этой ситуации все сошлось: Мюрат, бывший в адъютантах у Бертье, видел в нем наставника, друга, товарища по оружию, который взялся ему помочь в сложной ситуации.

И он это с благодарностью принял. А Бертье понимал ответственность за свою рекомендацию: он вводил в семейный круг Наполеона малоизвестного, незнакомого человека. Но он видел Ла Гранжа на Сен-Бернаре, у Маренго, где была великая битва и где почти рядом сражались и Наполеон, и Мюрат со своей конницей, и штабная звезда Бертье, и никому не известный офицер Ла Гранж. Такое случается, быть может, раз в жизни, но в хаосе сражения его вновь увидел невысокий, щегольски одетый человек. Только Бертье с его проницательным и организованным умом, придающим значение деталям не меньше, чем крупным событиям, по достоинству оценил молодого офицера. И не ошибся.

Так Ла Гранж был взят на должность начальника штаба, но с испытательным сроком. Мюрат, несмотря на легкий нрав, был придирчив и несколько подозрителен. Ему не понадобилось много времени, чтобы заметить, что новый начальник штаба быстро и четко запоминает имена и должности, мгновенно может обрисовать нужную местность и живописно, как художник, и точно, как геометр. Ла Гранж еще мало знал людей, с которыми сталкивался по службе, и Мюрат, как бы проверяя себя или его, просил иногда угадать характер и способности того или иного подчиненного. Его удивляли совпадения.

Глядя на стол Ла Гранжа, он никогда не находил там беспорядка, словно горы документов, докладов, карт, сообщений никогда сюда не поступали. И еще одна черта нового начальника штаба понравилась Мюрату. Ла Гранж был безупречен в отношениях с людьми, будь то командир подразделения или совсем юный барабанщик. Когда речь заходила о деле, эмоции оставались в стороне. Разумные доводы принимал, внимательно выслушивал советы и предложения, но не терпел пустой говорильни и болтовни. В корпусе Мюрата это отметили и приняли к сведению.

Мюрат окончательно понял, что ему нужен Ла Гранж, что Бертье действительно сделал ему подарок и этот подарок бесценен, когда увидел, как Ла Гранж справляется с составлением текстов. Импульсивный, нетерпеливый и всегда возбужденный Мюрат не обладал способностью подчинить руки голове. То он терял мысль, то рука не успевала за мыслью, то слова улетучивались. Особенно часто это случалось, когда появлялась необходимость пространного отчета или доклада. Ла Гранж справлялся с этим блестяще. Короче, Мюрат простил кандидату на пост начальника штаба его скучный мундир, который был полным противовесом его собственным экстравагантным, вызывающим одеждам.

Утверждение состоялось.

Наступил 1812 год. Лучшему командиру кавалерии, Неаполитанскому королю Мюрату, предстоял поход в Россию. Старая гвардия, и особенно молодежь, с опаской и тревогой думали о предстоящей кампании. У всех еще были свежи в памяти короткие зимние дни, мертвенные холодные просторы, снегопады, скованные льдом реки, снег, перемешанный с грязью, и тысячи трупов на замерзшей земле. Земля эта была польской, а Россия, в которую предстояло идти, лежала рядом, с еще более суровым климатом, и была еще менее благодатной для походов страной.

Наполеон говорил, что не хочет войны с Россией и делает все, чтобы ее избежать. Секретарь императора Меневаль вспоминал: «Совещания и выяснение положения в России, которые император проводил со своими министрами и лицами, хорошо осведомленными о Русской империи, представляют достаточные доказательства его тревожного состояния… Но когда он был уверен в необходимости принятия мер, когда твердо приходил к однозначному выводу… то считал излишним вступать в полемику по данному вопросу. Он взвешивал все «за» и «против» и никогда не принимал решения, не обсудив его самым тщательным образом».

Надо полагать, так он и поступил, начиная русскую кампанию. Прекратив разразившуюся на бумаге войну с Александром, он двинул к русской границе Великую армию.

Мюрат по этому случаю облачился в польскую форму: зеленый бархатный кунтуш, украшенный мехом и брандебурами, расшитые сапоги и конфедератка с драгоценными камнями, увенчанная белым пером. Никто и представить тогда не мог, что он и его кавалерия провели ужасное время в польских болотах, что солдаты были голодны, а в нищей Польше нельзя было найти даже куска хлеба. Но память подбрасывала и красивые воспоминания: Новый год, балы, польские красавицы, надежды влюбленных во Францию поляков.

Но Польша, заметим, получила свободу только через целое столетие.

Поход в Россию таких романтических историй и патриотических идей не предполагал. Но, возможно, там будет что-то иное, не менее захватывающее. «А любой невыносимый климат смягчают люди, их гостеприимство», – втолковывал своим приближенным всегда оптимистичный Мюрат.

Что касается нарядов для нового похода, – он в этот раз был осторожнее, ибо помнил, как после побоища при Прейсиш-Эйлау, где сложили головы 30 тысяч человек, он вдруг решил переодеть свой штаб в свои герцогские цвета: пурпурный, белый и золотой, но все офицеры отказались носить эту безвкусицу, а некоторые вообще перешли на службу к другим маршалам.

Наш герой полковник Ла Гранж, на котором лежал отблеск Мюрата, этого бесстрашного кавалериста, не променял никакие чужие покрои и стили на своего любимого маршала. И сейчас, жарким летом 1812 года, он вместе с ним отправлялся в Россию.

Полковник Ла Гранж отправлялся в Россию не один. С ним ехали жена и двое маленьких детей – Розетта и Людвиг. Молодая неаполитанка из дома Чиккини вышла замуж за француза по любви. Выходить за военных французов тогда считалось модным и престижным. Это было время, которое называли «Рисорджимето», т. е. Возрождение. С конца 18 века этот термин означал борьбу итальянского народа за свое освобождение. Франция избавляла итальянские земли от владычества Австрии и создавала «независимые» государства. Конечно же, итальянцы испытывали признательность к Наполеону.

Молодая итальянка легко согласилась двинуться в путешествие. Ничего страшного и особенного в этом ей не виделось. Социальная мобильность в эти годы заметно повысилась – люди с насиженных мест переезжали в другие города, страны, меняли свое общественное положение. Жена Ла Гранжа представляла далекую северную страну с бескрайними полями в цветах – ведь это был летний поход. Возможно, они там зазимуют среди белоснежных пушистых снегов, над которыми блистают северные звезды. Ей представлялись яркие азиатские города с церковными куполами и шумными базарами, изобилием диковинных товаров. Вся Европа была наслышана о русской императрице Екатерине, о ее уме, красоте, любовных романах, о знакомстве с великими европейцами, ее смелости: она даму назначила Президентом академии наук! Это вам не платья перебирать в гардеробе! Мысли молодой женщины перебросились на собственный гардероб. Не мало ли она взяла с собой нарядов? Россия не может отставать от Европы – значит, будут балы, фейерверки в садах, гуляния в парках, катания в гондолах. Хорошо, что взяла белое муслиновое платье с коротким рукавом и в жемчугах. Возможно, ей повезет, и она увидит русского императора Александра, самого красивого государя. Он, конечно, подаст пример своему народу – быть гостеприимным со всеми, кто пришел с Великой армией Великого Наполеона. Итальянцам должна быть оказана особая честь: их художники, скульпторы, архитекторы украшали и украшают Россию и особенно ее столицу. Это знает вся Европа, не только итальянцы.

Мысли путались… Карета укачивала, дети спали.

Так будет до Данцига.

Что-то надежное было в воздухе Данцига и обещало удачный поход. Эта крупная база войскового снабжения в течение двух лет организовывалась и приготовлялась. Наполеон уделял ей особое внимание, потому что Данциг – эта надежная крепость – должен был снабжать армию всем необходимым.

Мадам Ла Гранж видела, с какой любовью и восторгом армия встречала императора. Войска, охранявшие путь, были великолепны и приветствовали Наполеона с неподдельным энтузиазмом. Войска первого корпуса особенно выделялись своей выправкой и обученностью. Взятые из хороших гарнизонов и побывавшие в руках полководца, который занимался ими, они могли соперничать с гвардией. Вся эта молодежь была полна здоровья и пыла. И хотя Ла Гранж с некоторым пафосом шепнул жене, что солдаты этого корпуса имеют продовольствия на две недели и что прикомандированные к авангарду печники построили пекарни и хлеб выпекается по мере прибытия корпусов, втайне сам он несколько иначе думал о происходящем. Карета его не укачивала, спать не хотелось, он хмурился, потому что его тревожили те настроения, которые он заметил в окружении Наполеона и у своего командующего.

Все устали. Они воевали давно и долго. И, возможно, в предстоящем русском походе они видели какую-то авантюру и не хотели рисковать. Теперь им больше улыбались хороший климат, семейный уют, хорошая еда. Интересно, что Наполеон как-то заметил: «Я ясно вижу, что у вас нет склонности к этой войне. Король Неаполя с неохотой покинул свой прекрасный климат, Бертье не желает ничего большего, чем охотиться в своем поместье… А Рапп преисполнен желания поселиться в своем доме в Париже».

И это было правдой. Все они пресытились военной службой. Но Великий полководец их позвал, и это было как зов трубы, как когда-то в молодости…

…Они прошли Россию до самой Москвы. Они увидели русский цветущий июнь, июль, плодородие августа. Но не встретили гостеприимства. Их считали врагами.

Русские бросали свои деревни, поджигали их, уходили в леса и никогда не шли на сближение с врагом. Для русского человека Наполеон являл собою нашествие. Проклятия, которыми французский император осыпал своих маршалов, русских генералов и всю дикую Россию, были бесконечны. К сожалению, в своей ярости он позабыл о поучительном опыте шведской кампании в России. И тогда началось великое жалкое отступление Наполеоновской Великой армии…

Они отступали по той же дороге, по которой пришли сухим знойным летом. Шел снег, но он не был похож на тот, который виделся в мечтах жене Ла Гранжа. Она смотрела в окно своей потрепанной, измученной кареты. Дорога была узкой, грязной, с замерзшими лужами. Двум повозкам – не разминуться. Артиллерия, обозы, кареты сбились с тысячами повозок, которые везли раненых. Те из раненых, которые не попали в повозки и не сгорели в окрестных избах, ползали тысячами у большой дороги, прося о помощи. Но санитарных служб не было в этом хаосе.

Лошади, телеги, люди падали в крутые овраги по сторонам дороги. Раненые стонали и вопили, солдаты кричали, некоторые из них разряжали ружья прямо на ходу.

Ставка Наполеона, спасаясь, продолжала двигаться на Запад, по направлению к городу Красному. Мороз усиливался, и переходы становились все тяжелее и тяжелее. Особенно тяжело они давались артиллерии и обозам. Связь между ними и главными силами без конца прерывалась налетами казаков. Корпуса, замыкавшие отступление, сильно запаздывали, поскольку им приходилось не только вступать в схватки с наступавшими русскими, но еще и собирать всех отставших и все то, что осталось позади. В расстроенных обозах не хватало порядка, об их обслуживании, снабжении продовольствием никто не заботился. В один из налетов казакам удалось разграбить ящики с документами главного штаба. В этой ситуации Наполеону пришлось составить инструкцию о тактике отступления. Он вспомнил Египетский поход, налеты турецкой конницы, во время которой раздавалась команда: «Ослов и ученых на середину!» Ослы были нужны в качестве вьючных, а ученые – оценщиков исторических трофеев. Вот и сейчас император решил воспользоваться прошлым опытом: было приказано при переходах обозы располагать в центре. Для их охраны в голове и хвосте должны следовать по полбатальона, а на флангах по батальону, чтобы при нападении можно было открыть огонь во все стороны.

Но в дезорганизованной, деморализованной армии императорские указы зачастую уже не имели силы. Да и сил, способных выполнять подобные инструкции, уже не хватало. Обозы по-прежнему жерновами висели на авангарде отступающей армии.

До Красного оставалось несколько лье, когда разведка донесла, что у деревни Мерлино находится корпус Милорадовича. Он встал в боевом порядке на левом фланге у самой дороги. Овражистая местность. Скованные льдом ухабы не давали французам шансов на тактический маневр – только вот эта узкая полоса вроде Дороги жизни. Ко всему этому добавилось новое известие: корпус Милорадовича усилен кавалерией. И о задержке не могло быть и речи.

Катастрофическое состояние армии, отсутствие всяких сообщений из Франции, сильно тревожившие Наполеона, надежда быстрее соединиться с корпусами, находящимися на Березине, заставляли французов сильно торопиться. Наполеон принимает единственно верное в этой ситуации решение: идти вперед, пробиваться во что бы то ни стало. Наполеон выдвинул против Милорадовича солдат Молодой гвардии и голландцев из Старой гвардии, сохранивших, несмотря ни на что, организованность, боевой порядок и боевой дух. И Наполеон решил поддержать этот настрой гвардии. После первых выстрелов он незамедлительно отправился на поле боя. Что-то символичное было в этом поступке главнокомандующего, так напоминавшее былые сражения при Риволи, Арколе, Ваграме. Гвардейцы отбили атаки русских, а затем и оттеснили их на прежние позиции. Наполеон перегруппировал порядки и приготовился к новой атаке, но Милорадович, к его удивлению, отступил. Наполеон, решивший поначалу, что атака Милорадовича представляет собой наступательный маневр всей армии Кутузова, после сражения у Мерлино убедился: здесь сражалась не вся армия, а один обособленный корпус, цель которого – тревожить, задерживать французов, пока Кутузов не обгонит их главными силами своей армии.

Но даже удачный исход сражения у деревни Мерлино не смог сгладить ужасного впечатления от картины, которую представляла собой обратная дорога французов: замерзшие трупы, опрокинутые повозки и фургоны, солдатские толпы в лохмотьях, мародеры, бродившие по окрестностям в поисках хоть какой-нибудь еды. Изнуренные холодом и голодом лошади не выдерживали и валились с ног. Их не хватало даже для начальствующего состава: офицеры генерального штаба, лишившись своих лошадей, с документами, секретными сумками в руках передвигались пешком по непроходимым дорогам рядом с орудийными расчетами и обозными телегами.

И если даже выносливый, закаленный в походах и сражениях наполеоновский солдат не выдерживал этих походных бедствий, то каково же было многочисленным гражданским, ехавшим в обозах в потрепанных, израненных, замызганных и промерзших до нитки каретах! Там сидели женщины и дети.

После сражения у Мерлино Наполеон собрал воедино все донесения корпусов, которые прибыли на место, корпусов, которые были еще в пути, и даже информацию отставших солдат. Первые говорили, что у русских огромные силы, вторые – что русские без конца перекрывают дороги, третьи – что русская пехота настойчиво занимает деревни по левому флангу французов. Поразмыслив надо всем этим, Наполеон принял решение оставаться весь день 16 ноября в Красном и готовиться к сражению, чтобы отбить, как он сказал главному штабу, охоту у русских тревожить его армию. Но для этого нужен был какой-то мощный маневр. И Наполеон решает произвести неожиданное ночное нападение. 16 ноября за два часа до рассвета французы напали на русскую пехоту, частично ее перебили, а затем оттеснили, некоторых взяв в плен. Но радости во всем этом было мало. Русские пленные утверждали, что французам не справиться с армией Кутузова, которая здесь расположилась. Но Наполеону надо было справиться, иначе он не сможет воссоединиться с полками Евгения Богарне, Даву и Нея.

Французы шли медленно по скользкой холмистой дороге в морозные дни. Если бы они остановились для помощи, то солдаты бы умерли с голоду. Наполеон уже слышал голодный ропот, особенно среди нефранцузских солдат, которые вдруг стали смотреть на неудачливого императора как на поработителя их стран. Наполеону все труднее было сохранять единоначалие, как это теперь делал Кутузов: «Сидя на скамейке, он один возносил свой голос, около него царствовала тишина… И горе тому, кто без вызова его предлагал свой совет». Недемократично? Но полезно.

Сейчас, под Красным, Наполеон находился среди войск. Он следил за сражением, но искал глазами русского графа Коновницына. Наполеон знал, что этот генерал все знает об устройстве войск. Он бился под Тарутиным, под Малоярославцем, под Вязьмой. Значит, должен быть и здесь. Вот он! Воодушевляет своим примером, носится со стремительной быстротой, раздавая команды, еще мгновение – и он уже впереди колонн, увлекая их в атаку. Наполеон следил за Коновницыным, а думал о своих маршалах – Даву и Нее, вице-короле Евгении Богарне.

Богарне, узнав, что французы сражаются с русскими у Мерлино, привел свой корпус в боевую готовность и ускорил движение. У него почти не было артиллерии, и потому он не мог пойти на решительный маневр. Оставалось одно – хладнокровно отражать атаки русских. Пушечные выстрелы, сообщения отставших солдат дали знать Наполеону, что Богарне ведет тяжелый бой. Он вызвал своего адъютанта, генерала Дюранеля, и приказал взять два батальона гвардейских стрелков, два орудия и помочь Богарне выйти к Красному. Дойдя до русских, Дюранель дал несколько выстрелов из своих орудий и тут же подвергся нападению многочисленной русской кавалерии и артиллерийских орудий. Дюранель не растерялся. Выяснив обстановку, он в полном порядке отступил. А Богарне удерживал свои позиции до ночи благодаря тому, что Дюранель отвлек на себя часть русских сил и помог ему выйти из боя под покровом темноты. Поздно ночью Богарне подошел к Красному, где его ждал Наполеон. Почти на рассвете император пригласил к своему столу, как он считал, победителей – вице-короля Евгения Богарне и генерала Дюранеля. Они удостоились высочайших похвал.

А в это время генерал Милорадович со своей свитой прибыл на большую дорогу, где накануне отступала французская армия со своими обозами и многочисленными экипажами. В них ехали женщины, иногда с детьми, претерпевшие все мучения и страдания авантюрного и бессмысленного похода.

Милорадович вдруг услышал женский голос. Подъехав ближе, он увидел опрокинутую коляску и лежащую на земле молодую женщину с простреленной шеей. Рядом, уткнувшись в оборки и кружева ее платья, лежали маленькие дети. Большие черные глаза женщины остановились на Милорадовиче. Она прошептала: «Генерал, я жена полковника Ла Гранжа, начальника штаба короля Неаполитанского. Я умираю. Спасите наших законных детей. Я из Неаполя, урожденная дома Чиккини».

Совсем близко раздался орудийный залп. Милорадович только и успел крикнуть гренадеру Павловского полка: «Возьми этих детей и неси как можно далее в поле, а то ненароком их тоже изрубят!»

Дети сидели на земле в голом зимнем поле. Жесткая снежная крошка вперемешку с водой сыпала с серого неприютного неба. На вид им было не больше двух лет. Гренадер вернулся еще раз и, не задерживаясь ни на минуту – сражение разгоралось все сильнее, за дорогой пылало и гремело, – бросил возле детей кожаную сумку с блестящими вензелями. Бежавшие мимо солдаты, увидев детей, приостановились. Один вскинул ружье: «На кой ляд мучиться щенятам!» Но два других дернули его одновременно. «Бог без тебя решит!» – рявкнул пожилой, и они исчезли.

Дрожащих от холода и голода детей подобрал крестьянин. Долго смотрел на мальчика, о чем-то думал, вздохнул и поднял с земли, оставив в темнеющем поле девочку. Но потом вдруг вернулся, взял ее под мышку, как сверток, и скрылся в придорожной разрушенной деревне.

Дети были одеты по-зимнему, но странно. Собравшийся посмотреть на них деревенский люд не мог прийти ни к какому заключению.

– Барыня таких привозила из другой страны, – сказала молодая соседка и сурово, по-мужицки отрезала: – Что ж, нашел, взял – сам и корми.

– Да только нечем, – сказал глухо голос у свечи.

Изба была курная, топилась по-черному. Когда затапливали печь, дым застилал всю избу. Дышать было нечем. Жена крестьянина выносила детей в сени. «Угорят!» – кричала она. Но дым постепенно уходил длинной серебряной лентой в отверстие с задвижкой, и воздух становился чище, чем в поле. Детей возвращали в тепло, стелили ряднину на пол, на ней они играли и засыпали. В углах шуршали тараканы. Но здесь, в курной избе, они, большие и черные, были безвредными и смирными, как зверьки. Злых, кусачих рыжих прусаков в избах, которые топились по-черному, никогда не было.

Однажды поздно вечером в избу кто-то стукнул. Негромко и осторожно – знал этот «кто-то», что весь деревенский народ настороже. Хозяин погасил лучину, выглянул в окно. Перед дверью стоял закутанный в полушубок, в шапке из собачьего меха и в валенках человек. Наряд был солидный – значит, свой, из русских.

– Чего огонь палишь? Твоя изба на краю стоит – за сто верст видно. Нагрянут нехристи… Или у вас тихо?

– Где теперь тихо? А ты кто такой?

– На службе у Лярского. Помещик из смоленских. Слыхал? Я его человек.

– Знаю. Проходи, грейся. Твое дело – не моего ума дело.

– А это что? – показал прибывший на детей, спавших на полу. Внимательно глянул на хозяина и хозяйку и повел глазами по избе: не сыто и не богато. Съежившись на ряднине, сопели дети. Глядя на них, приезжий сказал:

– Стары вы, прости, матушка, для такого добра.

– То-то. Да куда деть? В поле нашли. Бормочут что-то, да не понять. То ли от малости лет, то ли у них чужой разговор. Что делать дальше – ума не приложу. А она, – хозяин показал на жену и понизил голос, – уже сердцем к ним прибилась…

Человек от Лярского сидел недолго – торопился в казачий лагерь атамана Платова. Прощаясь, подошел именно к хозяйке:

– Ты, мать, здесь с детьми не управишься. Не под силу, гляжу. На обратном пути заеду и заберу детей. Не бери грех на душу. А в Смоленске найдем им место, живые ведь существа. Пристроим. И с едой там легче – французы не все сгребли…

Женщина жалко смотрела на говорившего. Потом молча заплакала.

– Сына убили, никого нам не оставил. Сироты мы старые, – вздохнул хозяин. – Заезжай, нам их не поднять.

– При них есть что-то?

– Да нет. Токма сумка с блестками – там бумажки какие-то.

…Дети долго жили в Смоленске в мещанской семье, состоявшей из одних женщин. Девочка к русскому языку имела способностей больше. Мальчик картавил и говорил немного в нос.

В один из дней судьба их снова поменялась – детей разлучили. Девочку отправили к предводителю города Белого Каленову, а мальчика – к генералу Цибульскому. О черной сумке забыли, а потом отвезли куда было ближе – сумка стала как бы приданым сына офицера штаба Неаполитанского короля полковника Ла Гранжа.

Милорадович едет к императору

Михаил Андреевич Милорадович ехал с докладом к царю Александру I.

Стояла сухая, звонкая осень – редкое явление для Петербурга. Это поднимало настроение, хотя Милорадович и без этого ощущал подъем духа. Здоровье, слава Богу, не подводило. И карьера складывалась – не пожелаешь лучшего.

Сам Михаил Андреевич чувствовал в себе разные и немалые дарования. Но вот необычность своей судьбы предугадать не смог.

Он стал одним из героев 1812 года наравне с Багратионом, Барклаем де Толли, Платовым. По словам Н. С. Лескова, «вместе с другими сподвижниками Кутузова, в том числе и Ермоловым, стал кумиром солдат и вполне народным героем. Быть может, потому декабристы и испугались его авторитета, оборвав его жизнь на глазах у солдат?»

Был он потомком выходцев из Герцеговины. Его прадед поднимал Россию вместе с Петром Великим, а отец служил Черниговским наместником. В гвардию Михаила записали в 7 лет. Он получил прекрасное образование: изучал французский и немецкий языки, геометрию, историю, архитектуру, юриспруденцию, военные науки – фортификацию, артиллерию и историю. Он четыре года учился в Кенигсбергском университете, два года в Геттингенском, и, чтобы усовершенствовать свои военные знания, отправился в Страсбург и Мец.

Милорадович участвовал в русско-шведской войне в 1788– 90 годах. А в 1798-м он уже генерал-майор и шеф мушкетерского Апшеронского полка. С этим полком он участвовал в Итальянском и Швейцарском походах. Человек храбрый и мужественный, в атаку он всегда шел впереди своего полка, обнаруживая необычайные находчивость, быстроту и храбрость. Эти отличные свойства своего военного дарования он развил в школе великого Суворова. Полководец оценил и полюбил Милорадовича и назначил его дежурным генералом, приблизив к себе.

В 1805 году продолжалось его знакомство с наполеоновским военным талантом: поход в Австрию, Аустерлиц.

Военные дороги привели его в генерал-губернаторское кресло Киева. Служба эта была краткосрочной, но одно из событий времен губернаторства принесло ему славу деятельного правителя и репутацию порядочного и доброго человека. Речь идет не только о том, что он создал максимально комфортные условия службы для своих подчиненных и атмосферу необыкновенной толерантности и доброжелательности в обществе, речь идет о трагедии, которая случилась в Киеве.

9 июля 1811 года на Киевском Подоле начался пожар, уничтоживший весь нижний город. Жертвы были неисчислимые. От деревянных строений, которыми был застроен Подол, ничего не осталось. Милорадовича видели в самых опасных местах, домой он возвращался в шляпе с обгоревшим плюмажем. Через неделю Киевское губернское правление донесло Михаилу Андреевичу, что подольские мещане и купцы остались без крыш над головой и средств к существованию. За помощью Милорадович обратился к императору, разработав план компенсационных выплат погорельцам. Однако его предложение не нашло отзыва у государя, а министры признали предложение «не соответствующим благотворительному намерению государя-императора».

А между тем киевляне штурмовали своего губернатора, требуя помощи. И тогда Милорадович самостоятельно решил выйти из положения. Он обратился за помощью к частным лицам города, киевскому дворянству. И они помогли своему губернатору, потому что Милорадович являлся примером человеколюбия, терпимости и доброты.

Такой была ответная реакция киевского общества.

Потом был 1812 год. С середины августа Милорадович начинает формировать резервы действующей армии в районе Калуги. С этой боевой единицей он присоединяется 15 августа к главной русской армии.

Во время Бородинского сражения генерал от инфантерии Милорадович возглавлял войска правого фланга и центра русской позиции. Когда был ранен Петр Багратион, он временно заменил его, командуя 2-й армией.

В конце августа – 28 числа – 1812 года М. Б. Барклай де Толли именем Отечества просит Милорадовича принять начальство над арьергардом. Милорадович сменил М. И. Платова на посту командующего арьергардом, прикрывавшим отход армии за Москву. При отступлении французов из России арьергард генерала Милорадовича превратился в авангард русской армии. Он был самым талантливым, отважным и умелым из авангардных начальников. На себе это почувствовал неприятель и его предводитель, непобедимый Наполеон, когда Милорадович гнал врага до самых границ Российской империи.

Именно Милорадовичу пришлось напрямую в трагических событиях того времени – временном перемирии при оставлении русскими войсками Москвы – взять на себя ответственность.

Приказ о сдаче Москвы ему прислали с тем, чтобы он «почтил видом сражения древние стены столицы» и тем самым дал больше времени русским войскам, всем раненым, больным, гражданским лицам и обозам на эвакуацию.

Милорадович уже расположил свой арьергард в боевом порядке, когда вдруг многочисленные французские войска начали обходить его со всех сторон. Показались даже у Воробьевых гор. Обойдя его и окружив, не дали бы выйти из Москвы частям русской армии. Дальше – слово самому Милорадовичу, о котором и после его смерти ходили легенды.

«Дабы неприятель не так скоро завладел Воробьевыми горами, то я послал туда небольшой отряд с тем намерением, чтобы маскировать и ввести неприятеля в обман, будто там много войск…

…Чем опасность больше, тем я становлюсь пламеннее. Прежде, например, в Италии, когда я услышу выстрел неприятельский, то я летел к нему, как на бал. И в сие время характер мой не изменил мне. Презря все даваемые мне советы, я обратился с гордым, торжествующим лицом к моим адъютантам и закричал: «Пришлите ко мне какого-нибудь гусарского офицера, который умеет ловко говорить по-французски». Когда приехал таковой офицер, то я сказал ему с тем же надменным видом: «Возьмите это письмо Кутузова к принцу Нефшательскому, поезжайте на неприятельские аванпосты, спросите командующего передовыми войсками короля Неаполитанского и скажите ему моим именем, что мы сдаем Москву и что я уговорил жителей не зажигать огней с тем условием, что французские войска не войдут в нее, доколе все обозы и тяжести из оной отправлены не будут и не пройдет через нее мой арьергард. Посему скажите ему, чтоб он, король Неаполитанский, сейчас приостановил следование колонн, которые уже на Воробьевых горах, и также с других застав в оную сейчас должны войти. Если же король Неаполитанский не согласится на сие предложение, то объявите ему, – сказал я грозным голосом, – что я сам сожгу Москву, буду сражаться пред нею и в ее стенах до последнего человека и сам погребуся под ее развалинами».

Таким образом, нашелся и гусарский офицер, знающий прекрасно французский. И был он не дерзок, а смел и вдохновлен своим командующим, генералом Милорадовичем. На все условия русских согласились и Неаполитанский король, и Наполеон и остановили вход своих войск в Москву.

Сам Милорадович прошел весь город для «устроения порядка в улицах Москвы, и способствуя жителям спасаться».

Позже, не раз думая о выпавшем ему историческом случае, он спрашивал себя: смог ли он на самом деле сжечь Москву?

И каждый раз ему казалось, что не смог. Потому ли, что помнил ужас и утраты пожара в Киеве на Подоле в пору его губернаторства? Или потому, что он чувствовал каждой своей жилкой, что это Москва, неприкосновенный город, разрушить живую жизнь которого – значит нанести ущерб Российской империи, и без того содрогавшейся от нашествия неприятеля, хотя война шла довольно узкой в масштабах России полосой.

Сомнения о положении России одолевали тогда многих, когда корпуса Наполеона численностью в 600 тысяч человек вклинились между малочисленными армиями Багратиона и Барклая де Толли. Не сразу и Кутузов решился заявить о сдаче Москвы. Недаром он издал этот приказ о сражении, которым надо почтить древнюю столицу. Одновременно в этом же приказе предполагалось, что Москву придется все же сдать. Но многие возмущались поступком фельдмаршала, его не поддерживали и не понимали: как можно было после такой битвы, как Бородино, открыть путь Наполеону на Москву?! Царь тоже был недоволен. Но когда обществом искалась причина сдачи врагу древней столицы, то в речах, спорах, в поведении, дневниках, а потом в воспоминаниях доставалось и царю, и его порядкам, и всему русскому обществу – «уныние было повсеместным». Вот главный мотив тех настроений. Как свидетельство разноречивого состояния умов в России, приведем запись 1812 года в дневнике генерала Вяземского:

«Мы по сию пору еще не знаем, где неприятельские корпусы расположились и какое их намерение – мало денег, нет верных шпионов… Кавалерия наша поправилась, артиллерийские лошади тоже, а люди изнурены. Мясо отпускается только два раза в неделю. Водки мало, холодно. Мы все-таки бережем эту землю, хотя явно обнаружилась преданность их Наполеону; бережем и тогда, когда уже армия Наполеона в Вязьме, оставляем ей серебро, частные богатства, лошадей, скот и, одним словом, хорошее состояние, исключая жатвы нынешнего года.

Теперь сердце уже дрожит о состоянии матери-России. Интриги в армиях – немудрено: наполнены иностранцами, командуемы выскочками. При дворе – кто помощник государя? Граф Аракчеев. Где вел он войну? Какою победою прославился? Какие привязал к себе войска? Какой народ любит его? Чем он доказал благодарность своему отечеству? И он – то есть в сию критическую минуту – ближний к государю.

Вся армия, весь народ обвиняют отступление наших армий от Вильно до Смоленска. Или вся армия, весь народ – дураки, или тот, по чьему приказу сделано еще отступление… Грусть и грусть о моем отечестве.

Теперь хорошо мое положение будет. ТО человек взяты в рекруты с моего имения, кормить остальных должен я, денег ни копейки, долгов много, держать нечем, служба ненадежна.

Всякую минуту мне приходит на мысль будущая картина любезной отчизны. Громкое ее название все уже исчезнет, число обитателей ее убавится, может быть, до 9 миллионов, границы ее будут пространны и слабы. Надобно будет сделать новое управление. Какой запутанности, каким переменам все это подвержено будет! Религия ослаблена просвещением. Чем мы удержим нашу буйную и голодную чернь? О! Бедное мое отечество, думал ли я, что это последний том твоей истории. К чему полезны теперь завоеванные тобою моря. Ты можешь смотреть на них, но не пользоваться.

Нет, монарх, лучше бы ты обратил более на воинов своих твое внимание.

Артисты чрезвычайно умножились, хлебопашцы уменьшились. Дворянство слишком расплодилось… Граждане познали роскошь, чернь не верит чудотворным, духовенство распутно, ученые привыкли мешаться в придворных интригах, привыкли брать большое жалованье, истинных патриотов мало, а кто и оказался – так поздно: просвещение распространено и на лакея, а захочет ли просвещенность служить, не имея сам слуг? Множество училищ, но хорошего, настоящего, нравственного нет.

Столицы привыкли к роскоши, привыкли ко всему иностранному, введены в них сибаритские обычаи, порокам даны другие названия, и они уже не есть пороки: игрок назван нужным в обществе, лжец приятным в собрании, пьяница – настоящим англичанином, курва – светскою и любезною женщиной.

Характер русского теперь составлен из характеров всех наций: из французской лживости, испанской гордости, итальянской распущенности, греческой ехидности, иудейской интересности, а старый характер русский называется мизантропиею, нелюдимостью и даже свинством.

Пусть мужчины обратятся к своим должностям, женщины пусть им соревнуют, знают свои должности: матери, хозяйки, жены. Нет подумаешь, что сегодняшнее несчастье России может возвратить русским прежнюю твердость духа, прежнюю нравственность…

10 лет, как родился мой Иван. Какая перемена. Я жил мирно с милою соучастницею, все нам улыбались, отечество было покойно, служба утешительна, царствование еще не тягостно. Россия гордо смотрела на возвращение Наполеона из Египта, считая его обычным удальцом. Славились победами Суворова в Италии, не могли и предполагать замыслов Наполеона. Если бы кто сказал, что Наполеон будет в Смоленске и Москве – посадили бы на стул и пустили кровь…

Теперь друг души далеко, дети еще дальше. В проспекте зимняя кампания…»

Генерал Вяземский не стал декабристом, он погиб у стен города Борисова, в последней битве с неприятелем на русской земле. Ему было 37 лет. Его запись – это боль за Россию и надежда на нее.

…Михаил Андреевич смотрел в окно кареты на полыхающую огнем красивую осень, на стройные проспекты Петербурга. Теперь на дворе стоял 1818 год. И он подумал, что в жизни его все возвращается на круги своя. Вот он опять в должности губернатора. Вернее, генерал-губернатора Санкт-Петербурга. Стал он и членом Государственного Совета. Мысли его были обращены к достойному обустройству столицы империи и по возможности всей империи. Начинал Милорадович с малого: позакрывал в столице часть кабаков, запретил в них азартные игры, развернул жестокую, но умную антиалкогольную кампанию. Провел ревизию городских тюрем, поставив во главу дела улучшение положения заключенных. В столичной полиции, которая ему подчинялась, в основу поставил добросовестную службу и честь мундира.

Сам Милорадович не любил сидеть в кабинетах и не жаловал этого в своих подчиненных. Губернатора Петербурга привыкли видеть на улицах в опасные часы наводнений и пожаров, которые немало бедствий приносили городу. Михаил Андреевич, как только мог, содействовал культурной жизни Петербурга. Он покровительствовал театрам и музыкантам, был в дружбе со многими писателями, входил в блестящий кружок столичных интеллектуалов – среди них были и будущие декабристы. Молва приписывала Милорадовичу спасение Пушкина от грозящей ему ссылки…

Сейчас он ехал к Государю с проектом важного и сложного свойства: он вынашивал идею отмены в России крепостного права. Русские побывали в Европе победителями – там не было этого позора. Чем не довод? Император ведь просвещенный человек.

Государь Александр I принял Милорадовича в своем кабинете. Здесь же была императрица Мария Федоровна, мать императора. Вначале говорили о проблемах общестоличного устройства, о том, что портило облик главного города Российской империи. Потом зашел разговор о чиновниках. Милорадович горячился, утверждая, что на всех чиновных, канцелярских уровнях процветает взяточничество – и крупное, и мелкое, что легче было в бою с Наполеоном, чем в схватках с чинушами, с их изощренным подковерным воровством.

Государь смотрел на Милорадовича, слушал его и вдруг отвлекся. Вспомнилось ему то время, когда они громко заявили миру о конце Наполеона. Но вот прошло время – и герой-генерал постарел, погрузнел. Не похож на портрет, написанный с него поэтом Федором Глинкой, адъютантом Милорадовича в ту славную пору:

«Вот он, на прекрасной, прыгающей лошади, сидит свободно и весело. Лошадь оседлана богато: чепрак залит золотом, украшен орденскими звездами. Он сам одет щегольски, в блестящем генеральском мундире: на шее кресты (и сколько крестов!), на груди звезды, на шпаге горит крупный алмаз. Средний рост, ширина в плечах, грудь высокая, холмистая, черты лица, обличающие происхождение сербское. Русые волосы легко оттеняли чело, слегка подчеркнутое морщинами. Очерк голубых глаз был продолговатым, что придавало им особенную приятность. Улыбка скрашивала губы, даже поджатые. У иных это означает скупость, в нем могло означать какую-то внутреннюю силу, потому что щедрость его доходила до расточительности. Высокий султан волновался на высокой шляпе. Он, казалось, оделся на званый пир. Бодрый, говорливый (таков он бывал всегда в сражении), он разъезжал на поле смерти, как в своем домашнем парке: заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, еще спокойнее раскуривал ее и дружески разговаривал с солдатами… Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей, он не смущался, переменял лошадей, закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал амарантовую шаль, которой концы живописно развевались по воздуху».

– Где ваша амарантовая шаль? – спросил вдруг, невпопад с разговором, но в одном русле со своими мыслями, царь. Потом улыбнулся и снова спросил:

– Как там наши дети?

Михаил Андреевич удивленно замолк, но мгновенно все понял: был упомянут Наполеон, и император спросил о детях наполеоновского Ла Гранжа. Но как сказал! «Наши дети!» А дети ведь врага – это не переменилось.

Но Милорадович, крайне добрый человек, был отзывчив и на чужую доброту. Его тронуло это царское – «наши дети».

– Учатся, – сказал он весело.

Речь шла о подросших детях наполеоновского полковника Ла Гранжа.

После войны, в 1817 году, из Москвы в Петербург прибыл генерал Панчулидзев. Это тот самый Панчулидзев, который в 1812 году вместе с Милорадовичем во время перемирия вывел из неприятельского окружения два полка драгун. Панчулидзев напомнил Милорадовичу о детях, оставшихся сиротами после гибели у города Красного их отца – французского полковника Ла Гранжа – и его жены. Панчулидзев, жалея детей, говорил, что их судьба ужасна: чужие в стране, где война с французами у всех еще на памяти, со всеми ее бедами.

Михаил Андреевич вспомнил, как Павловский гренадер по его приказу отнес детей в открытое поле, подальше от дороги, где не прекращались стычки с отступающими французами.

«История не из простых, – подумал Милорадович. Раз уж дети офицера из штаба Неаполитанского короля Мюрата выжили, надо доложить обо всем императору».

И он доложил. Интересно, художественно, но и правдиво. Детали тех событий передал своевольно, с силой и выразительностью, что так подходило к характеру народной войны 1812 года.

Государь Александр I и его матушка императрица Мария Федоровна изумленно и с участием слушали рассказ о детях. Государыня тут же объявила, что девочку она берет под свое покровительство. Его Императорское Величество, сказав, что с детьми, даже врагов, не воюют, взял под свое крыло сына наполеоновского полковника.

Дальнейшее развивалось следующим образом…

Розетта ла Гранж

Под сенью красоты и разума

Смоленский губернатор получил указание немедленно разыскать детей, снабдить всем необходимым на казенный счет и привезти в Петербург. Высочайшая воля императора Александра I и императрицы Марии Федоровны была исполнена. Детей в столицу привезла в сопровождении унтер-офицера дочь подполковника Устинцева. Сохранились архивные документы. В них все последовательно и точно. Высочайшее повеление царствующих особ было 18 января 1818 года, через неделю оно подтверждено:

«По соизволению Императора, любезнейшего моего сына, повелеваю дочь Розетту убитого на сражении при Красном Неаполитанской службы полковника Ла Гранжа, лишившуюся также матери, принять пансионеркою на иждивение Его Императорского Величества».

Подтверждение подписала мать императора Мария Федоровна.

В это же время из Смоленска в Петербург идет депеша к Настоятельнице Воспитательного Общества благородных девиц Ульяне Федоровне Адлерберг, написанная Его Превосходительством бароном Казимиром Ашу. «Милостивая государыня Ульяна Федоровна! Граф Михайло Андреевич Милорадович сообщил мне высочайшую Ея императорского Величества Марии Федоровны волю о доставлении к вашему Превосходительству дочь… полковника и адъютанта короля Неаполитанского девицу Розетту, которую Ея Величество благоволит принять в свое попечение. Исполняя сие, имею честь представить девицу Розетту Ла Гранж».

Заботливые смоляне отправили десятилетнюю девицу с добротными и самыми необходимыми, как они считали, вещами. В багаже Розетты были: шуба под заячьим мехом – одна, платок кашемировый – один, платков бумажных – два, ботинки теплые – одни, башмаков – три пары, чулков нижних – шесть пар, белых коленкоровых платьев – два, ситцевых – два, юбок – две, сорочек – пять, поясов – четыре, шелковых малиновых платочков – пять, носовой платочек – один.

Ульяна Федоровна внимательно изучила список вещей. Строгость, требовательность и одновременно доброта были основными качествами ее характера. «Иначе, – считала она, – не совладать с подрастающими, разнохарактерными, импульсивными девицами».

Список вещей она отдала своим подчиненным для изучения и практической доработки. «Эта девица страдала и терпела нужду. Вдохните в нее надежду!» – таково было ее указание.

Мадам Адлерберг незамедлительно сообщает барону Казимиру Ашу в Смоленск: «Милостивый государь барон Казимир! Имею честь уведомить ваше Превосходительство, что принятая по высшему Ея Величества государыни Императрицы Марии Федоровны повелению в Воспитательное общество благородных девиц на иждивение Его Императорского Величества дочь убитого полковника Ла Гранжа Розетта привезена ко мне в совершенном здравии и со всеми ей принадлежащими и в приложенной при почтительнейшем отношении Вашего Превосходительства особенной записки означенными вещами».

Слова о полном здравии Розетты были не фигурой вежливости – девочку по прибытии осмотрел, как это и полагалось, доктор института Благородных девиц Рейнбот и, найдя ее совершенно здоровой, доложил об этом высокопочтенному совету института.

Да уж, это не нынешнее время, когда шестилетнего ребенка сажают одного в самолет и отправляют из Америки в Россию, т. е. на другое полушарие Земли.

А теперь настало время рассказать, что представляет из себя мадам Адлерберг, во власть которой отдали десятилетнюю девочку.

Адлерберг Анна Шарлота Юлиана, переименованная на русский манер в Ульяну Федоровну, родилась в Ревеле. Была она из рода баронов Багговутов. Принимая дочь французского полковника на воспитание, она не могла не помнить об убитом в войну 1812 года под Тарутиным своего родственника, генерала Багговута. Помнила, конечно. Но должна была унять свои чувства и память, ибо занимала высокую должность начальницы Смольного института, заведения, основанного императрицей Екатериной II для воспитания детей. Ульяна Федоровна с таким пристрастием и любовью занималась своими воспитанницами, что заслужила полное доверие царского двора, и особенно императрицы Марии Федоровны. Если, не дай бог, начальница Смольного заболевала, императрица немедленно приезжала в Смольный, брала на себя все обязанности и говорила, что только сама может заменить усердие и умение госпожи Адлерберг. Беспокоить больную Ульяну Федоровну императрица никому не разрешала.

Забота императрицы о воспитательном учреждении была искренней, но ее понимание задач, стоявших перед Смольным институтом, радикально отличалось от понимания его создательницы, Екатерины II. Но об этом мы скажем позже.

В апреле 1824 года У. Ф. Адлерберг получила орден ев. Екатерины 2-й степени. В духовном завещании своем императрица Мария Федоровна просила Августейшего сына императора Николая I «не оставлять своими милостями» добрую, достойную и почтенную У. Ф. Адлерберг.

История Смольного института – это история государственной политики в России в области просвещения и воспитания. По инициативе Ивана Ивановича Бецкого и по велению Екатерины II в 1764 году при Воскресенском Смольном женском монастыре в окрестностях Петербурга, близ деревни Смольной, было основано Воспитательное общество благородных девиц, получившее впоследствии название Смольного института. В Смольном институте учились дочери дворян с 8 до 18 лет. Изучали они Закон божий, французский язык, историю, географию, словесность, арифметику, рисование, кроме того – танцы, музыку, рукоделие и домоводство; преподавались и предметы светского обхождения в обществе. А через год в Смольном открыли учебно-воспитательное учреждение для девиц других сословий, – кроме, конечно, крепостного крестьянства. Здесь девушки получали только элементарную общеобразовательную подготовку, обучаясь еще шитью и домоводству.

Так в России было положено начало женскому среднему образованию, и она опередила в этом все страны Европы. Таким образом, воспитание и образование женщин вышло за пределы домашнего самодеятельного обучения. Теперь оно было поставлено на государственный уровень, с вполне осознанными и перспективными целями. Екатерина II, сама женщина умная, талантливая и сильная, ценила и любила умных, карьерных дам. Недаром академией наук у нее заправляла Екатерина Дашкова.

Императрица понимала: чтобы построить новую Россию, живущую «по законам радости, красоты, разума и порядка», надо перевоспитать людей, сделать их просвещенными, способными к творчеству и созиданию. К созиданию не только материального мира, но и человеческих характеров. Как это сделать? – через воспитание. Кем это сделать? – женщиной-матерью, которая рожает и воспитывает будущих граждан. Но здесь важна и роль государства, которое со своими нравственными установлениями тоже не меньшая мать. Так императрица задумала свой эксперимент. Но кто его исполнит? Конечно, «друг человечества», которому Державин посвящает оды, а Потемкин называет «человеколюбцем». Конечно, Иван Иванович Бецкой. Емко о нем пишет исследователь Т. Панова:

«Иван Иванович был незаконным сыном князя И. Д. Трубецкого и получил от отца только вторую половину фамилии. Воспитывался он за границей, много путешествовал по Европе. 15 лет провел в Париже на дипломатической службе. Там он основательно проштудировал всех энциклопедистов, просветительскую философскую литературу и новые педагогические теории. Петр III вызвал его в Петербург и назначил начальником Канцелярии строения домов и садов Его Величества. Но Бецкой сблизился не с императором, а с его умной и развитой женой Екатериной, у которой стал часто бывать как приятный собеседник. Тридцать лет возглавлял он Канцелярию строений. При нем оделись в гранит берега Невы, с его именем связано строительство Эрмитажа и здания Академии художеств, создание Медного всадника и решетки Летнего сада. Он стал основателем и попечителем домов и училищ, больниц для бедных, Смольного института, был президентом Академии художеств и шефом Шляхетского сухопутного корпуса.

Корень добру и злу, писал в своих трудах Бецкой, есть воспитание. Особую роль должны играть воспитатели: «Воспитатель прежде всего должен подготовить душу ребенка к восприятию тех зерен, которые хотели посеять». Воспитание, по Бецкому, имеет четыре стороны: физическую, физико-моральную, моральную и дидактическую (обучающую).

Физическая сторона: только в здоровом теле может быть здоровый дух. Бецкой советует с ранних лет приучать детей к стуже и позволять бегать во всякую погоду босиком (в Кадетском корпусе, Воспитательных домах и в Смольном температура в спальнях детей зимой не превышала 15 градусов.

Физико-моральное воспитание: леность – мать всех пороков, трудолюбие – отец всех добродетелей. Бецкой советует приучать детей к делу, ко всякому рукоделию, но не употреблять насилие, а «приохочивать» и выбирать занятие в зависимости от возраста и способностей. В свободное же время дети должны играть, а не спать или лежать.

Моральному воспитанию в системе Бецкого отводится первое место. Основной принцип – закрытое учебное заведение, чтобы исключить отрицательное воздействие извне. В качестве же положительного воздействия должен быть живой пример воспитателя и совет книги.

Возвысив значение морального воспитания, Бецкой оттеснил на задний план значение наук, повторив ошибку западных воспитателей, рассматривая науку как нечто не всегда полезное. Однако и здесь у него были идеи».

Во времена, когда уже вовсю работал Институт благородных девиц, иностранцы, приезжавшие в Петербург, стремились видеть это чудо: юность, красота, благородство и ум. И во всем – дисциплина! Никаким капризам, пошлому кокетству, интригам, развязности не могло быть места в девическом белом царстве.

Дидро писал о Смольном: «Была решена неразрешимая проблема – воспитывать, воспитывать без принуждения. В Смольном воспитываются Дамы благородные и очень образованные. Там у каждой есть возможность найти применение своим силам и развиваться. И было совершено настоящее чудо – была создана школа, которой никогда не было, нет и вряд ли появится. Если это заведение пройдет испытание временем, дамы мало в чем будут уступать рыцарям, а лицо империи изменится за каких-нибудь двадцать лет».

Лицо империи между тем не очень хотело меняться. Не спешило.

Несмотря на высокие и полезные задачи Воспитательного общества благородных девиц, а именно: подготовить девушек к роли матерей образованных, умных, знающих правила поведения в обществе и умеющих в таком же духе воспитывать своих детей, – провинция недоброжелательно встретила нововведение императрицы. Девушка должна получать образование дома и нормам поведения учиться под строгим домашним диктатом – таков был негласный, но железный закон. Не нравилось и то, что воспитание девиц должно происходить вдали от живого, яркого, разностороннего внешнего мира. В провинции родители были убеждены, что «злоречие и суеверие» – не самое страшное в отношениях людей. С идеями Руссо о воспитании нового человека в обязательной изоляции от внешнего мира провинция мало была знакома. И поэтому о преодолении «суеверий веков» и о новой породе русских людей тоже не задумывалась А здесь еще и жить предстояло молодым цветущим или совсем маленьким впечатлительным девочкам в монашеской обители. Но скажем сразу: никогда Общество благородных девиц не было монастырем. Всего 10–14 монахинь обучали девочек грамоте и ухаживали за заболевшими. После смерти этих пожилых женщин монастырь просто перестал существовать.

Короче, губернии России, получившие Устав нового учебного заведения, откликнулись на призыв обучать дочерей в столице в казенном заведении крайне слабо. Москва и Петербург повиновались лучше. Только на четвертом приеме в списках появились фамилии детей провинциальных столбовых дворян. Это говорит о том, что, разобравшись, поместные дворяне поняли – как говорит В.В. Розанов, – что требования к смолянкам все же соответствовали «тому духу, тому психическому строю и практическим навыкам, какие сложились в золотую пору нашего дворянского быта – быта очень твердого, очень высокого, о котором мы можем судить по множеству художественных отражений».

Этому удивляться не приходится: к разработке программы института императрица и ее помощник И. И. Бецкой подошли как великие педагоги-профессионалы. Они постоянно советовались с Вольтером и Дидро. Когда воспитанницы разыгрывали перед императрицей свои пьесы, а она затруднялась в оценке их, то нередко обращалась к французским просветителям. Русским дипломатам и послам Екатерина поручила достать зарубежные учебные программы государственных воспитательных заведений. Но в Европе, кроме пансиона в Сен-Сире для бедных детей, ничего подобного не было заведено. Екатерине и Бецкому пришлось положиться на самих себя. Правила были выработаны следующие:

– Смольный институт на казенный счет обучал 200 девушек от 8 до 18 лет. Делились они на четыре класса. В первом классе преподавались русский, иностранные языки и арифметика. Во втором – география и история. В третьем – словесность, архитектура, геральдика, музыка и танцы. В четвертом занятия были практические – воспитанницы занимались с младшими детьми, вели подсчет расходов, учились платить по счетам, определять цену продуктам. Кроме того, обучались рукоделию, шили сами себе платья. Стихи, пение тоже входили в круг обучения, чтобы сделать девушек приятными в обществе.

– В институте соблюдалась строжайшая дисциплина: подъеме 6 утра и занятия восемь часов.

– На каждую девушку, поступавшую в институт, ассигновалось 50 рублей. Они клались на ее имя в банк и к окончанию курса вместе с процентами считались ее приданым. Иногда училище само выдавало воспитанницу замуж или определяло ее в учительницы. Если никуда девушку не удавалось пристроить, то она имела право жить в институте, получая там комнату, пищу и свечи. Оплачивала все это она «рукоделием, трудолюбием и добродетелью».

– Устав требовал от смолянок приветливости и благородства не только с равными себе, но и со стоявшими ниже на общественной лестнице.

– Обязательным было знакомство с законами света. Приглашались светские молодые люди, светские дамы и кавалеры. Воспитанницы должны были играть роль учтивых хозяек, вести светский разговор, давать концерты и спектакли.

– Во главе института стояла начальница. У нее были огромные права, но и от нее требовались особые качества. Она должна была быть почитаемой и любимой, вести себя кротко, весело, «изгонять все то, что имеет вид скуки, задумчивости и печали».

Помощницей начальницы была инспектриса, она наблюдала за учительницами, а за воспитанницами неусыпно смотрели четыре надзирательницы.

– Учительницы не только учили девиц, но и воспитывали их «в благоразумии и искусными словами внедряли благонравие в нежные их сердца».

– В Смольном для выработки манер у воспитанниц часто давались балы, на которые приглашались кадеты. Раз в неделю воспитанницы публично танцевали. Екатерина даже Вольтеру хвасталась, что брат Крымского султана Калга Султан не пропускает ни одного воскресенья, чтобы не посмотреть на танцы ее воспитанниц.

– Для духовного воспитания Екатерина по совету Вольтера включила в программу театральные представления. Нерусских пьес почти не было, и она просит Дидро и Вольтера написать специально для ее воспитанниц пьесу. Они пообещали, но обещание не сдержали, и Екатерине и Сумарокову пришлось самим сочинять пьесы.

Первый выпуск состоялся в 1776 году. В четыре часа в большой зал института собралось много народа. Здесь были родители, родственники, иностранные гости, присутствовали граф Миних, И. Бецкой. Перед гостями предстали девушки – воспитанницы института, 24 из них были отмечены наградами: одни – золотыми, другие – серебряными.

После первого выпуска общественная недоверчивость к нововведению смягчилась, напряженное любопытство успокоилось, журналы и газеты перестали озадачивать публику подробностями жизни нового учебного заведения. Ведь иногда это сверхвнимание к «монастыркам» носило недобрый характер. Последним выпуском, который посетила Екатерина, был выпуск 1785 года. Воспитанницей, которая смотрела в лицо императрицы и произносила Слово, обращенное к ней, была Смирнова. Так зафиксировала история.

Розетта Ла Гранж, конечно, не застала блестящее Екатерининское время Смольного института. Ее привезли в знаменитое учебное заведение через 22 года. За это время произошли огромные изменения в жизни Воспитательного общества благородных девиц. Сразу после смерти Екатерины II ее сын Павел I поручил своей жене, императрице Марии Федоровне, возглавить благотворительные и женские учебные заведения России. Мария Федоровна немедленно изменила учебные программы института. По ее приказанию дети теперь принимались с 8 лет, оставались в Смольном 9 лет. Каждый возраст делился на два класса по 50 человек. Что касается мещанских детей – императрица считала, что их обучение можно ограничить, пусть будут только добрыми женами, добрыми матерями, добрыми хозяйками. Поэтому принимать их надо с 11–12 лет и учить в мещанском училище 6 лет. На все предметы – согласно новому укладу, – куда входили чтение, письмо, грамматика трех языков, география, история, арифметика, а также танцевание, рисование, начало музыки и «рукоделие, свойственное женскому полу», отводилось всего 42 часа в неделю.

Сразу после смерти Екатерины II Мария Федоровна написала очень показательное письмо тогдашней начальнице: «Я желаю, чтобы вы часто посещали лазареты как благородных, так и мещанских воспитанниц, последних вы потрудитесь навещать и в часы их классных занятий, равно также будете присутствовать при обеде и ужине девиц, где я желала бы, чтобы вы являлись от времени до времени для того, чтобы ожидание видеть вас всюду держало бы весь дом в порядке.

Настоятельно поручаю сопровождать воспитанниц в церковь каждое воскресенье и требовать от них совершенной тишины и глубокого почитания… Поручите инспектрисам наблюдать за тем, чтобы каждая девица совершала свою молитву утром и вечером не в силу только одной привычки, но по движению того внутреннего сознания, которое следует внушать им о долге и счастье, заключающихся в излиянии души перед Богом…

Если классная дама или инспектриса заметит, что которая из воспитанниц исполняет этот долг небрежно или лениво, то о подобной вине следует упомянуть в представляемом мне рапорте. Каждую субботу в каждом классе будет читаться рапорт, и вы присоедините к этому чтению выговоры провинившимся воспитанницам и несколько одобрительных слов тем, которые будут вести себя хорошо.

Я ожидаю известий об заведении два раза в неделю».

Реформа Марии Федоровны все изменила в Екатерининском замысле.

Екатерина создавала совершенно новый тип учебно-воспитательного заведения. Здесь готовили образованных, граждански мыслящих, творчески воспринимающих жизнь молодых женщин. Все возвышенное, творческое, романтическое заменилось узким, бытовым восприятием действительности. Мария Федоровна вроде бы признавала женщину «достойным и полезным членом государства», но в качестве хозяйки дома. Поэтому вместо книги «О должности человека и гражданина», которая считалась необходимой в Екатерининское время, теперь изучали «Отеческие советы моей дочери». В ней говорилось: «Бог и человеческое общество хотели, чтобы женщина зависела от мужчины, чтобы она ограничила круг своей деятельности домом, чтобы она признавала свою слабость и преимущество мужа…» Женщина должна быть «совершенная швея, ткачиха, чулочница и кухарка, должна разделять свое существование между детской и кухней, погребом, амбаром, двором и садом». Императрица к тому же жестко решила подчеркнуть неравенство благородных девиц и мещанок, считая, что обязанности предназначения у них разные. Узость новых принципов развития Смольного института привели к принуждению, муштре, зубрежке, к упрощению начальных идеалов, которые подразумевали прогресс, обновление через женщину русского дворянского общества.

И все же Мария Федоровна, хотя и делала фатальные ошибки, любила свое детище так же, как и Екатерина II, возила гостей в Смольный, чтобы показать им своих воспитанниц с «тихим, осторожным голосом, воздушной походкой, с робкими изящными движениями, с румянцем скромности на щеках и неподражаемой учтивостью в поклонах».

Ее любовь к созданному была так велика, что порой она даже изменяла своим законопроектам. Например, она решила не обучать девиц мещанского рода иностранным языкам. Но вдруг обнаружила, что вновь поступившие воспитанницы очень неплохо знают языки. Оказалось, что уроки они брали у мещанок, прошедших курс обучения в институте. Поразмыслив, императрица решила не отбирать у мещанок их средства к жизни, и она оставила в Мещанском училище преподавание языков.

В 1802 году для Смольного института был построен большой корпус с двумя столовыми залами с дортуарами в верхнем этаже, а в 1809-м заведение переехало в здание, возведенное Дж. Кваренги, с дортуарами и классными комнатами. Старшие и младшие девочки жили и учились в разных концах огромного здания, не общались, имели разные рекреации, в разное время ходили в столовую, в церковь и спальни. В 1812 году тут же было создано бесплатное отделение для «военных сирот» на 100 вакансий с урезанным курсом обучения, затем в нем учились жертвы наводнения 1824 года.

Смольный при всем этом становился все более закрытым, привилегированным учебным заведением – некоей показной витриной, с пиететом перед царским двором. Но справедливости ради надо привести интересное суждение исследовательницы Татьяны Чановой на тему «От институтки к новому женскому образу».

«В первый раз была заявлена необходимость правильного женского образования. «Новая порода» людей, значительно отличавшихся от прочего русского общества, была создана, и это было признано самим обществом. Впервые в русской семье появляются образованные женщины, которые внесли в убежище дедовских предрассудков струю нового света и воздуха – новые здоровые и гуманные начала способствовали возникновению интереса к вопросам воспитания и пробуждали стремление к подражанию. Идея женского воспитания и положительный опыт были использованы во вновь образующихся гимназиях, а затем и в создании женского университета – высших женских курсах – бестужевских. Ни в одной стране мира правительство не уделяло столько внимания женскому воспитанию – это неоспоримый факт.

Попробуем себе представить тот идеальный образ Дамы, матери нового поколения людей, о котором мечтали Екатерина и Бецкой и который увидели просвещенные европейцы в смолянах. Прежде всего, она была носительницей идеала благородства и чистоты, верила в то, что этот идеал осуществим, несмотря на невзгоды и тяготы реальной жизни, принимая их стойко, без ропота и озлобления. В обществе она была веселой и непринужденной, поражала вкусом и ярким воображением, остроумной речью, развитостью и обаянием «изящного ума». Она является примером для подражания другим. Все эти черты мы находим у лучших смолянок – Нелидовой, Ржевской, Плещеевой…

Впоследствии как домашнее, так и частное воспитание ориентировалось на этот образ, на этот идеал. И уже женщины и девушки 1820-х годов в значительной мере создавали общую нравственную атмосферу русского общества, они смогли внести в него новые идеи, новые стремления. Они читали Вольтера, Руссо, Гете, одновременно постигая идеалы любви, верности, отдачи, нравственного долга женщины перед детьми, мужем и обществом. Среди них были придворные дамы, писательницы, воспитательницы, хозяйки аристократических салонов и оставшиеся неизвестными матери и жены, – все они вносили в среду, в которую возвращались после института, что-то новое, яркое, живое. Появляется новый женский образ, который становится реальностью. Те, кого называли «мечтательницы нежные», воспитали героическое поколение жен декабристов. Они задали высокую духовную планку и оказали колоссальное воздействие на формирование не только русского женского характера: в их литературных и музыкальных салонах находили вдохновение те, кто в будущем составил цвет русской культуры – Пушкин, Лермонтов, Тургенев, Толстой».

Именно в эти уже результативные 20-е годы началась жизнь и учеба в Воспитательном обществе благородных девиц французской девочки Розетты Ла Гранж. Пребывание в Институте для нее было безусловным счастьем. Никому особо не нужный ребенок, дочь недавнего врага, обрела равно с другими дом, уют, порядок и внимание. Внимание было пристрастным, особым. Оценочным. Но зато было для кого стараться, чьими требованиями дорожить, кому симпатизировать. Теперь она жила не хуже и не лучше, чем другие институтки. Ко многим из них, правда, приезжали родители, но у Розетты родителем был этот дом и еще особая гордость, что сама Императрица взяла ее, Розетту, на свое попечение. В остальном и радости, и печали были похожими на позднее рассказанные «властительницей юношеских дум», знаменитой писательницей Лидией Алексеевной Чарской. Ее первая книга, прошумевшая на всю Россию, так и называлась – «Записки институтки». Чарская рассказала об обычных девочках – восторженных, гордых, честных, часто бедных. Они размышляли о жизни детской и взрослой, страдали от несправедливости, скучали по родным людям, их мучил холод казенного учреждения, они влюблялись, дружили и умирали в институтском лазарете. Время, которое выпало Розетте Ла Гранж, не было отмечено просветительским вдохновением. Порядок, дисциплина, казенное послушание – прежде всего. Даже по письму Марии Федоровны видно, что главным стержнем в деле воспитания на то время являлось наказание. А способы наказания говорили о плохом составе инспектрис и учителей. Порою ненависть гуляла в классах, спальнях и коридорах института. Избавиться от нее в этом замкнутом пространстве воспитательницам и институткам было трудно.

Розетту и ее подруг в период ее учебы с еще большим рвением, чем во времена Екатерины II, учили светскому этикету: осанка, манеры, поклоны, правила разговора, вежливость, учтивость, благопристойность, вечера, балы, театр, прогулки, иностранный язык.

О светской жизни всегда было много разговоров. А в повседневности кружили голову впечатления-праздники: Розетта видела нарядно одетых родственников, приехавших к ее подругам, на балах – юношей привилегированных заведений, на прогулках – нарядную публику. Казалось, впереди ей откроется этот вечный красивый праздник, как только она покинет стены института, унылого в своей суровости.

Мечты – реальная, самая главная часть жизни институтки. Они касались всего – будущего замужества, откуда-то явившегося наследства, даже карьеры при дворе. Втайне от ближайшей подруги хранился образ «непостижимого ангела», «сердечной симпатии». Это мог быть даже не юноша, а дама, как правило, наделенная той красотой, веселостью, изящностью обхождения, которых манерная и чопорная институтка не находила в себе. Розетта тоже мечтала, что кто-то в Италии из дома Чиккини или во Франции в семье католиков Ла Гранжей найдут ее. Явятся в карете красного цвета с золотыми вензелями в Смольный, увидят ее во всем блеске ее положения. Она будет обязательно снисходительна и добра. Так учат ее обращаться с воспитанницами мещанских училищ.

Нельзя сказать, что мечтательность институток породило чтение книг. Воспитанницы пользовались репутацией начитанных особ. Гете как-то сказал, что в «тиши кабинета зреет интеллект, в бурях жизни закаляется характер».

Но «кабинет» институток был как дистиллированная вода: ничего зловредного, некристального, чтобы не замутило душу.

«Зачем им душу возвышающее чтение? – говорила одна классная дама. – Это надо народ возвышать, а они и так из высшего класса. Что же касается бури, то в пансионе она была «в стакане воды».

Действительно, девушкам оставалось только мечтать.

Мечты становились почти трагическими по мере того, как приближался выпуск, а в лицо смотрела реальная жизнь. Эту жизнь Розетта как первая, лучшая воспитанница, знала лишь по романам. Закрытое учебное заведение замедляло взросление девушки. Все, чем обладала институтка в борьбе с жизнью – взрывные, напоказ чувства, детское до глупости простосердечие, аффектированная чувствительность, сентиментальность, – не могли ей помочь. Розетта Ла Гранж, как и остальные воспитанницы женских институтов, «предназначалась для духовного преобразования дворянского быта».

Ее не готовили к практической жизни.

Институтки были весьма благосклонно приняты культурной элитой конца XVIII – начала XIX века. Литераторы превозносили новый тип русской светской женщины, хотя и усматривали в нем совершенно разные достоинства: классицисты – серьезность и образованность, сентименталисты – естественность и непосредственность. Институтка продолжала играть роль идеальной героини и в романтическую эпоху, которая противопоставляла ее светскому обществу и миру как образец «высокой простоты и детской откровенности». Внешний вид институтки, «младенческая непорочность» мыслей и чувств, ее отстраненность от мирской прозы жизни – все это помогало видеть в ней романтический идеал.

Другие считали институток «белоручками», «набитыми дурами», «кисейными барышнями» (на выпускной вечер институтки приходили в кисейном платье с розовыми кушаками). Вместе с насмешками над «неловкостью» институток о них распространялись суждения как о недалеких и невежественных дамочках, считавших, что груши растут на вербах, и до конца жизни остававшихся мечтательницами.

В нашем мире все относительно. Были институтки – золотой фонд в развитии культурного процесса в России. Портреты некоторых нам оставил художник Левицкий. Были и не умевшие двигать процесс, едва справлявшиеся сами с собой в бурном и тяжелом потоке жизни. Была и третья разновидность – когда образ нежной, детски растерянной, книжной и скромной барышни использовался в лукавых, практичных целях. Так и жила эта институтка за счет других, используя их покровительство, помощь и заботу. И маску до старости не снимала.

Время покинуть Воспитательное общество благородных девиц для Розетты Ла Гранж наступило в 1828 году. Как уже говорилось, она была одной из первых учениц, сумев впитать все лучшее, что давал институт. К ней как-то не пристали манерные скороговорка речи, суетливость мелких шагов в походке, желание все время изливать на окружающих поток своих чувств. Среди подруг ей словно было очерчено какое-то отдельное место. По этой причине все любили с ней советоваться. Интересно, что, будучи сиротой, да еще иностранкой, она мало соприкасалась с кругом других сирот, но ее отмечали девицы богатых привилегированных семей. Они любили ее представлять своим родителям, приезжавшим в Смольный по воскресеньям. Скорее всего, даже не успехи в учебе, а некая взрослость воспитанницы Ла Гранж послужила причиной того, что она была оставлена в институте на два года в должности младшей воспитательницы. Эта должность называлась «пепиньера». В эти два года Розетта показала свое умение быть четкой, дисциплинированной и контактной в обществе начальства, инспектрис, учительниц и воспитанниц, при этом имея «счастливые и милые качества характера».

И вдруг 16 ноября 1828 года на стол госпожи начальницы легло письмо.

Мадам,

Ваше Превосходительство помнит, что покойная Ее Величество императрица Мария, милости которой я получила с моей отставкой благодеяния, которые обеспечили мое существование, соблаговолила бросить еще один милостивый взгляд на просьбу; которую я осмелилась адресовать ей…

…Ее императорское Величество позволила мне надеяться, что после Нового года смогу иметь у себя мадмуазель Ла Гранж; с которой я просила делить благосостояние, которым я пользуюсь… благодаря доброте и ходатайству моих Августейших Государей.

Мадмуазель Ла Гранж сирота, как и я, она нашла бы мои заботы и мою нежность как некоторое возмещение убытков в несчастье быть лишенной своих родителей. Что касается меня, я буду… иметь около себя соотечественницу; счастливые и милые качества которой побуждают меня чувствовать к ней материнскую привязанность.

Я умоляю ваше Превосходительство изъявить согласие положить к ногам Ее Величества императрицы мою скромную просьбу относительно м-ль Ла Гранж.

Очень скромная и очень покорная Александрина Кардино

После этого письма жизнь Розетты Ла Гранж оказалась на распутье. С одной стороны, она могла бы дать согласие мадам Кардино, решившей взять выпускницу на полное содержание. Но с другой, могла бы пойти гувернанткой в казенный или частный дом. Конечно, интересней и перспективней было попасть в частный дом. При мысли об этом по волшебству являлись обычные мечтания, свойственные институткам: частный дом может быть богатым, можно подружиться с его хозяйкой – известной светской дамой, которая пригласит сопровождать семью с детьми за границу, на курорты, а там можно завести интересные знакомства и даже выйти замуж, иметь свой дом, детей и научить тому хорошему, что дал ей институт.

Этого всего хотелось, но незнание жизни, страх перед ней мешали смелым мечтам и поступкам. И на первом плане возникла фигура мадам Кардино. Все, что связано с ней, было привычно, знакомо, понятно. Но оставался вопрос, который мучил сироту Ла Гранж: кем она будет? Наперсницей, помощницей, одолеет ли ее синдром услужения, или станет она дочерью, как обещала мадам Кардино?

Но ясно было одно: что, принимая приглашение мадам Кардино, она теряла свою самостоятельность и статус независимой, умной, прогрессивной женщины.

Пока Розетта находилась в своих сомнениях, судьба все решила за нее. Начальница Смольного объявила, что бывшая воспитанница Розетта Ла Гранж, будучи круглой сиротой и прослужив два года в институте, заслуживает казенного места гувернантки, но такого места для нее не имеется. Таким образом, Розетте Ла Гранж оставалось идти к мадам Кордино на ее попечение и содержание.

Поступок госпожи Кардино признали благодетельным. А Розетте было объявлено, что в любую тяжелую минуту она имеет право вернуться в Воспитательное общество благородных девиц и найти там прибежище. Но Розетта была уверена в своей благодетельнице и настроена на долгую жизнь у нее. Она даже обратилась в Совет Общества и попросила разрешения на получение хранящихся в институтской кассе двух билетов на сумму 350 и 50 рублей.

…Прошли десятилетия. Все эти годы Розетта Ла Гранж прожила в доме Александрины де Кардино. После смерти благодетельницы она составляет завещание, в котором Александрину называет своей приемной матерью. Под завещанием она обозначает свое полное имя, отчество и фамилию: «Роза, дочь Александра, Ла Гранж». Отчество в честь русского царя Александра I она выбрала своей волей.

И вот наступает время, когда Розетта считает нужным распорядиться своим капиталом:

Из оставленного мною капитала должны быть отчислены:

– 1000 рублей на мои похороны, которые должны быть совершенно просты, как похороны бедной, но при этом я желаю, чтобы о помине моей души были вознесены молитвы в нескольких обеднях, устройство моей могилы я предоставляю усмотрению моего духовника.

– 2000 рублей оставляю на вечное поминовение души моей, а равно и души моей приемной матери Александры Кардино и моей покровительницы Шарлоты Дюнкер.

– 2000 рублей на воспитание бедной сироты в католической школе при церкви св. Екатерины в С.-Петербурге, в память моей приемной матери Александры де. Кардино.

А 31 декабря 1884 года воспитаннице Императорского Воспитательного общества благородных девиц, дочери погибшего в сражении при городе Красном полковника и адъютанта Короля Неаполитанского, девице Розе-Розалии-Розетте Ла Гранж было выдано свидетельство для свободного жительства, где она пожелает. Воспользоваться дарованной свободой дочь француза и итальянки не смогла. Через шесть дней после получения свидетельства за номером 2087 она умерла.

Мы не можем позволить себе оценивать эту жизнь. Возможно, она была печальной, а возможно, счастливой – девочка, попав в смертельно опасные обстоятельства войны, осталась жива и прожила долгую жизнь, которую ей подарил Бог и милосердные русские люди – от крепостного крестьянина до Самодержца Всея Руси. Дожив до 21-го века, мы теперь знаем, что в иных странах детей не спасает то, что они дети.

Нам очевидно, что Розетта не вышла замуж, что у нее не было детей. И, конечно, что она была особенно одинока к концу жизни – ее завещание подтверждает лишь узкий казенный круг представителей института.

Но человеческая доброта, встретившаяся на ее жизненном пути, перелилась и в ее сердце и тоже оставила по себе память в сердце неведомой нам сироты из церковной школы в С.-Петербурге – ей Розетта Ла Гранж завещала отчисления из своих скромных денег.

Остается непонятным, почему нигде и никак она не упомянула имя родного брата Людвига и его единственного сына. Нет ответа и на другой вопрос: интересовалась ли она когда-нибудь той черной сумкой с вензелями, которую в 1812 году бросил на снег рядом с нею и братом Павловский гренадер.

В ее памяти, тем не менее, до конца жизни сохранилась поездка к меньшему брату Людвигу в Царское Село. Она в сопровождении гувернантки дважды навещала его. Так и стоит перед глазами картина: яркий долгий июньский день, в Царскосельском саду рядом с фонтаном под сверкающими на солнце брызгами стоит длинный худой ее брат, а сам директор Егор Антонович Энгельгардт размахивает перед его носом саженцем: чему-то учит.

Людвиг ла Гранж

Воздух Царского Села

А теперь перейдем к рассказу о судьбе брата Розалии – Людвига. Она была более сложной. По Высочайшему повелению сын убитого полковника Неаполитанской службы Ла Гранжа должен был быть определен на казенное содержание в Благородный пансион Царскосельского Лицея. Ребенка привезли, но места в Пансионе для него не оказалось.

От С.-Петербурга до Царского Села, где был устроен Пансион, чуть более 20 верст. Пути – час в карете. Для выполнения высочайшего повеления потребовалось немногим более двух месяцев. Интересно проследить хронику этого срока. Она поучительна своей энергией и нравственностью.

Высокие государственные мужи – министр Духовных дел и Народного просвещения князь Александр Николаевич Голицын, начальник Главного штаба Его Императорского Величества князь Петр Михайлович Волконский, министр Внутренних дел Осип Петрович Козодавлев, директор Царскосельского Лицея Егор Антонович Энгельгардт – вели обстоятельную, заинтересованную решением вопроса переписку, определяя судьбу ребенка, родословная которого затерялась то ли на берегах Неаполитанского залива, то ли где-то во французских департаментах.

Ситуация, согласитесь, скользкая. С одной стороны, надо было быть на высоте своего государственного положения, честно и любой ценой исполнять свое дело (иного в те времена не мыслили), с другой – повеление Государя. И казалось поначалу, что закрутилась банальная бюрократическая машина. Пока она крутилась, а Людвиг спокойно жил в доме генерал-адъютанта Сипягина, куда его поселили, переписку повели между собой не столоначальники, не начальники департаментов – первые лица взяли на себя заботу о восьмилетием сыне наполеоновского полковника, пришедшего в Россию с оружием. Это был 1818 год. Еще не рассеялся пороховой дым над Бородинским полем, еще помнилась канонада у Малоярославца, еще дымились останки смоленской крепости…

Щекотливость момента налицо. Любой из участников этого дела, держа в подсознании жертвы минувшей войны, мог, особо не совестясь, выискать немало доводов, чтобы не проявлять усилий в устройстве мальчонки-француза. Ан нет! Усилия приложили, да еще какие!

Итак, о переписке. С чистой совестью: ее никак нельзя назвать канцелярской. Эти документы – не только свидетельство того времени, они – еще и свидетельства высокого морального и нравственного уровня государственного человека. Человека, сознающего свой долг не только перед повелителем, но и перед другим человеком. Перед тем, как прочитаем переписку, обратим внимание на технику процесса. Ни телеграфа, ни телефона, ни курьерских поездов, ни самолетов, как известно, в те времена не было. Так вот. Один князь 15 января отправляет другому князю депешу. Другому князю понадобились ровно сутки, чтобы ответить по сути проблемы, поднятой в оной депеше.

Князья не просто уважали друг друга. Они уважали дело, которым занимались.

У истоков дела малолетнего Ла Гранжа стоял Князь Петр Михайлович Волконский. В конце января 1818 года он пишет министру Духовных дел и народного просвещения князю Александру Николаевичу Голицыну:

Во время последней войны в сражении при Красном был убит Неаполитанской службы полковник Ла Гранж и бывшая с ним жена также лишена жизни, малолетние же сын и дочь взяты были казаками и отвезены Смоленской губернии в город Белый, где поныне проживали у двух помещиков. Обстоятельство сие было доведено до сведения Государя Императора, и его Величество, войдя в бедное положение детей сих, было высочайше повелеть мне соизволить снестись с Вашим Сиятельством, не найдете ли возможным поместить на казенное содержание в Пансион Царскосельского Лицея или в какое-либо другое заведение молодого Ла Гранжа, которому ныне 8 лет.

Ожидать по сему предмету уведомления Вашего имею честь быть с совершенным почтением и преданностью Вашего Сиятельства покорнейший слуга

Письмо, можно сказать, отеческое, но интонации крепкого и уверенного в своем положении и авторитете администратора, ожидающего «по сему предмету уведомления».

Петр Михайлович Волконский в сию пору – начальник Главного штаба при Его Императорском Величестве. Судьба распорядилась счастливо, что именно ему Государь повелел заняться устройством Людвига Ла Гранжа.

Петр Волконский воинскую службу начал в 16 лет в лейб-гвардии Семеновском полку. Участвовал в войне 1805 года, служил под командованием М.И. Кутузова. В Отечественную войну принимал участие в боевых действиях при Березине. В сражении при Аустерлице, как писал впоследствии Кутузов Александру I, «оказал достоинства, кои при несчастий более видны, нежели при счастливом сражении. Он не только отличился храбростью, но благоразумием и сохранением всего лучшего при подобных случаях – хладнокровием».

Князь Волконский видел войну, ее дым, гарь, разруху и кровь, и потому не мог отклониться от затерянной и одинокой судьбы.

Надо полагать, у начальника Главного штаба Е. И. В. дел было достаточно – маневры, новые военные проекты, поездки на места, но он в государственной военной стратегии Российской империи держит на прицеле еще один пункт – судьбу ребенка войны. В том же духе, духе искреннего участия в судьбе мальчика, исполнена вся переписка государственных мужей. И, подчеркнем, никто из них не отнекивался, не ссылался на неотложные дела, пытаясь переложить решение вопроса на другого.

Итог: через месяц «малолетний сын Неаполитанской службы полковника Ла Гранжа принят в число воспитанников Царскосельского благородного пансиона».

Поставлена точка на первой странице биографии Ла Гранжа. Но что за имена на этом начальном листе! Светлейший князь, генерал-фельдмаршал, министр народного просвещения, сподвижник княгини Е.Р. Дашковой, выдающийся педагог и просветитель…

В механизме государственного организма такие люди – основа чести, достоинства, благородства всего общества и каждого человека в отдельности.

* * *

…Восьмого августа 1811 года у парадного подъезда дома графа Алексея Кирилловича Разумовского происходило необычайное волнение. С утра стали прибывать кареты, коляски, а то и простые дрожки, кучера и лакеи из которых высаживали подростков в парадном одеянии. Служитель почтительно открывал перед ними массивную дверь, оставляя сопровождающих у подъезда. Еще большее волнение наблюдалось наверху, в апартаментах, где взволнованные подростки с тревогой поглядывали на закрытую, резного дерева, дверь. За нею решалась их судьба. Высокая комиссия во главе с Министром народного просвещения А.К. Разумовским определяла достойных стать первыми воспитанниками невиданного заведения – Лицея.

Слухи о нем пошли по городам и весям еще год назад. Заволновалось общество, заволновались старинные фамилии, военные и гражданские чины бросились искать влиятельных заступников, могущих устроить недоросля в заветный Лицей, где должны были обучаться, как гласила молва, младшие братья Императора Александра.

Но в тот душный августовский день ни великого князя Николая, ни великого князя Михаила в доме графа А.К. Разумовского не оказалось – члены царской фамилии в Лицей «не попали» – воспротивилась матушка-императрица.

Конкурс держали отроки знатных, но обедневших дворянских фамилий. Перед экзаменаторами предстало 38 человек. Принято было тридцать мальчиков. Кто эти счастливцы? Вот миловидный Саша Горчаков, потомок Рюриковичей; у окна примостился генеральский сын Модест Корф; с задумчивыми глазами рассматривает окружающих десятилетний Аркадий Мартынов – племянник самого Сперанского; у дверей экзаменационной комиссии оказался и смуглолицый мальчик со звучной фамилией – Сильверео Броглано. В Россию его отца занесли буйные ветры Великой французской революции и наполеоновских войн. Старший Броглано сражался за Францию, Италию, Соединенные Штаты, и счел нужным просить русского императора за устройство своего сына во вновь создаваемое заведение – там его тоже, возможно, научат военному искусству. А вот уже и первое знакомство – вертлявый, с темными курчавыми волосами Саша Пушкин протягивает ладошку новому приятелю – пухленькому и розовощекому Ване Пущину…

Ровно год назад, в августе 1810 года, император Александр I подписал проект, составленный всесильным в ту пору министром Михаилом Сперанским о создании в двадцати верстах от С.-Петербурга особого закрытого учебного заведения, где небольшое число дворянских детей должно получать наилучшее образование, чтобы потом наилучшим образом участвовать в управлении и просвещении России.

19 октября 1811 года тридцать мальчиков, державших экзамен в доме графа А.К. Разумовского, сели за парты в Царском селе. Граф не случайно устроил вступительные экзамены в Лицей в своем доме. Он принимал активное участие в разработке устава Лицея и хотел показать будущим лицеистам, всему обществу, что новое учебное заведение – его детище, и он не отойдет от его жизни и забот. Так оно и случилось вскорости. На первом же году выяснилось, что уровень подготовки лицеистов разный, многим не хватало знаний даже для того, чтобы успешно освоить начальный курс. Разумовский интуицией крепкого администратора, умом просвещенного человека в одночасье понял: ситуация грозит утопить идею, которая должна была «вырастить когорту просвещенных бюрократов». Он твердо представлял, что ума не следует пугаться и отрекаться от него, как от сатаны, и ни в коем разе нельзя растворять двери перед глупостью и пошлой посредственностью. Граф имел в виду прежде всего государственное устройство, органы его управления, как в столице, так и на местах. И он незамедлительно выступает с предложением о создании при Лицее Пансиона. Александр I одобрил предложение, и в июле 1812 года А.К. Разумовский представил доклад об учреждении Благородного Пансиона. «Цель сего заведения, – отмечалось в Постановлении, – двоякая: а) устроение в нем рассадника собственно для Царскосельского Лицея, и б) доставление нового способа дворянству для приличного званию сему воспитания».

Горячему энтузиазму министра, разменявшего шестой десяток лет, содействовал своим педагогическим талантом и деловитостью директор Лицея Василий Федорович Малиновский, потерявший в то самое время жену и оставшийся с шестью малолетними детьми. Собственной рукой он вписал в Постановление об учреждении благородного Пансиона немало мыслей и предложений о «порядке воспитательном». С воспитанниками должно быть благоразумное обращение, направление ума и сердца их к правоте, обогащение полезными сведениями и внушение пламенной любви к Отечеству.

Найдутся ли в Уставе хоть одного нынешнего российского учебного заведения подобные утверждения, слова о высоком предназначении его воспитанника?

Львиная доля тягот и забот по многотрудной, чреватой хождениями по высоким кабинетам, раздумьями о планах и программах Пансиона, хозяйственных делах легли именно на плечи директора Лицея. Накануне открытия Пансиона 26 января 1814 года Малиновский записал в дневнике: «Ночь не спал от волнения с вечера до четырех утра… Много забот по пансиону»…

Волнения разного свойства тронули, как полагается, и министра народного просвещения Алексея Кирилловича Разумовского: где поместить пансион? Вначале некоторые предлагали устроить его в столице, поближе к начальству. Разумовский сразу отверг это дело, ибо оно находилось в противоречии с самим его замыслом: Царское Село! Здесь все сходилось – отсюда, из любимой своей резиденции, Екатерина Великая управляла империей, здесь прошли юные годы императора Александра I, здесь пишет историю России Карамзин, здесь…

Распорядительно были найдены три дома, один из которых принадлежал надворному советнику Чабликову, второй – купцу Евсееву. Их нужно было перестроить согласно требованиям учебного заведения. 1812 год, Отечественная война, – и тем не менее А. К. Разумовский осмелился просить высочайшего позволения на покупку этих зданий в бывшем городе София. Император разрешил. 325 тысяч из казны выделено было на покупку, 25 тысяч – на перестройку. Суммы по тем временам значительные. Весь 1813 год ушел на перестройку домов.

Война сильно истощила казну, но скупиться на просвещение власть не сочла возможным.

Молва разнесла по России славу о Царскосельском Лицее быстро, и когда объявили об учреждении Благородного Пансиона «для устроения в нем рассадника» для оного, то в разных местах империи заскрипели перья. Было время поощрения свободомыслия, светлых идей, наук, прожектов устройства жизни по-новому. И надо было не отстать от этого времени. Прошения с просьбой устроить дитятю в благородное заведение посыпались в Царское Село со всех концов великой империи. Там не успевали отклеивать сургучные печати: Самарская, Киевская, Волынская, Оренбургская, Московская, Екатеринославская и прочие, и прочие губернии значились в реестрах. Претенденты из С.-Петербурга и Москвы, не доверяя почтовому ведомству, доставляли бумаги в комиссию самолично. И это несмотря на то, что условия приема особой гуманностью не грешили.

Родитель прежде всего должен был выложить 1000 рублей на год вперед и притом безвозвратно, 300 рублей на приобретение для пансионера «серебряной посуды, постели, платья и проч.». И прибыть в стены Пансиона отрок должен был в полном здравии со справками от медицины, включая привитую оспу, а также со Свидетельством священника, его крестившего, или того прихода, где он крещен.

Приведем пример того, как это выглядело.

В числе первых претендентов оказался сын героя Отечественной войны 1812 года И. В. Павлищева.

В Правление Императорского Царскосельского Лицея

От подполковника Ивана Васильевича Павлищева, дворянина Екатеринославской губернии

В учрежденный в Царском Селе Пансион желаю я определить сына своего Николая, которому от роду 12 лет (рожден 6 мая 1802 года в с. Спичинцы Литинского уезда Екатеринославской губернии) для обучения разным языкам, искусствам и наукам, в оном Пансионе преподаваемым.

На содержание его впредь за год безвозвратно представляю при сем 1000 рублей да сверх того единовременно на заведение серебряной посуды, постели, платья и проч. 300 рублей. В приеме сих денег прошу дать мне надлежащую квитанцию.

О рождении, крещении и дворянстве сына моего Николая, а также о том, что на нем была оспа, прилагаю при сем свидетельства.

С нижайшим поклоном,

Подполковник по кавалерии

Мариупольского гусарского полка

Павлищев Иван Васильевич

Имею честь сообщить о заслугах перед Отечеством в боевых сражениях 1812 года: Св. Георгий 4 cm; Св. Владимир 4 cm. с бантом; Св. Анны 2 cm.; Золотое оружие «За храбрость».

Жестко был установлен и возрастной ценз: младшая возрастная группа формировалась из воспитанников от 8 до 10 лет, а средняя – от 10 до 13 лет. Срок обучения установили для младшего возраста 9 лет, для среднего – 6 лет.

В многостраничном Постановлении о статусе Пансиона среди многочисленных параграфов, носящих чисто информационный смысл, вдруг объявляется параграф, отражающий существо государственной политики того времени в сфере образования. Вот параграф 12. Читаем: «Для полного образования в сем Пансионе назначается 9 лет; если же кто из воспитанников до истечения сего срока пожелает выйти из Пансиона, то не получит аттестата и лишится выгод, предоставленных пансионерам, окончившим полный курс наук в сем заведении».

Никакой двусмысленности, все на своих местах: тебе, юноша, дают знания – лекции читают лучшие лицейские профессора, создают приличные жизненные условия – заботливые дядьки заботятся о чистоте и опрятности в комнатах и классах, на манеже учишься верховой езде, в зале фехтуешь с лучшими мастерами – и непозволительно лихому уму пустить на ветер все эти труды и усилия общества. Решишься – пеняй на себя.

Граф Алексей Кириллович Разумовский с большим благоразумием распорядился организацией воспитательного и учебного процесса Пансиона. Своим трезвым умом понимал, что времена меняются, что найдется немало реформаторов, желающих укоротить его замыслы, и чтобы такое не случилось, он четко и твердо обозначил в главном документе о Пансионе: «Пансион сей состоит в зависимости от Министра Просвещения». Науки отдавать под чужое крыло негоже, ибо там их могут переиначить на свой солдафонский лад.

И точно так же он «привязал» Пансион к Царскосельскому Лицею – административно и духовно. Ответственность за положение дел в Пансионе, другими словами, внутренним устройством возлагалась на директора, обязанности которого мог исполнять не только чиновник, но и один из профессоров Лицея, известный своими обширными познаниями и благородным поведением. В какую же даль веков глядел граф, когда требовал, чтобы директор и помощник его преимущественно избирались из природных россиян или по крайней мере из подданных российских!

С самых первых дней основания Пансиона правление Лицея озаботилось воспитанием дитятей, стараясь всячески усовершенствовать их душевные способности и телесное здравие. А так называемая Конференция следила за всем учебным процессом, разрабатывая программы, порядок изучения дисциплин, требования к учащимся.

Первоначально предполагалось, что Пансион примет 150 детей, но Малиновский с сожалением пришел к выводу, что это недостижимо: пришлось бы утесняться, а он желал, чтобы его воспитанники учились и жили в добре. На том и порешили: в первый прием взять сто человек. Это уже позже, через два года, в 1816 году, Пансиону передали здание дворца великого князя Константина Павловича, стоявшего на углу улиц Парковой и Кадетского бульвара. И все равно мест не хватало, и тогда пришлось сократить срок обучения до 6 лет, а плату за обучение увеличить до 1500 рублей.

Но в Пансионе немало было дитятей, чье пребывание и учеба относились на казенный или на счет Государя. Сии воспитанники избирались из детей военных, лишенных всех способов к их воспитанию, сирот, лишившихся родителей после петербургских страшных наводнений.

Пансион открывали серым ветреным январским днем 1814 года. Но сумрачная непогода не сказалась на торжествах. Правда, в отличие от торжественной церемонии открытия Лицея, проходившей в Екатерининском дворце в присутствии Александра I и царского семейства, высоких государственных чинов, пышности не было, но была радостная, почти семейная атмосфера. Василий Федорович Малиновский оказался нездоров, но собрался с силами и духом на отеческое напутствие: «Живите и трудитесь на общее дело для большей пользы. Будьте деятельными, правосудными и бескорыстными».

Мысль о том, что многие годы эти дети будут отстранены от дома, что суровая жизнь лишает их отеческого тепла, что подойдет время самостоятельного выбора, и они могут оказаться беспомощными перед ним, что знания без поддержки могут угаснуть, пришла с тревожной ясностью в голову Василию Федоровичу в тот день.

И потому он с великой убежденностью утверждал, что «в детях надо раскрыть мысленность…приучить к различию добра и зла, и чтоб не делали без рассуждения, и не говорили и не мыслили, поскольку всякая мысль открывается чрез делание, а далее в дело».

В то время как Государь Император осчастливил своим присутствием церемонию открытия Лицея, а отпрыски именитых фамилий устроились в привилегированных апартаментах, в столичных салонах шли завистливые разговоры о счастливчиках, оказавшихся в Царском Селе, где лучшие педагоги вразумляли будущих государственных мужей, – всем казалось, что славно и отрадно началась история нового учебного заведения.

В действительности так не было. 23 марта, через два месяца после открытия Пансиона, умер Василий Федорович Малиновский. В фундамент Лицея за недолгое время он заложил многое, и прежде всего особую атмосферу демократии и свободолюбия. Это с его доброй воли не было в учебном заведении карцера, не было телесных наказаний. Это с его доброй воли в классные комнаты вошли молодые профессора с отличными знаниями и светлыми идеями. И все то, что так радовало и удивляло первых лицеистов и первых пансионеров, вселяло надежды на будущее, – все это несправедливо оказалось в неблагоприятных обстоятельствах. По необъяснимым причинам два года длилось безвластие – ни Лицей, ни Пансион не имели фактически директора. Временное замещение этой должности талантливыми преподавателями Лицея, но не имевшими административных навыков, – в счет не идет. Отошел от дел и отец-основатель Царскосельского гнезда Алексей Кириллович Разумовский. Зашатались устои – отмечался упадок преподавания, молодежь начала своевольничать; особенно вольница, как ни странно, угнездилась в Пансионе.

Наверху вовремя спохватились. В марте 1816 года директором Лицея назначается Егор Антонович Энгельгардт. Для большинства лицеистов и малолетних воспитанников Пансиона 1816 год стал, по словам Пушкина, «счастливейшим годом». Энгельгардт поддержал основные принципы лицейского воспитания, заложенные Малиновским; он восстанавливает уровень преподавания, улучшает быт, создает в прямом смысле этого слова семейный уют в Лицее и Пансионе. При нем окончательно слились воедино два учебных заведения, когда учебный процесс и воспитание осуществлялись под руководством талантливого, самоотверженного, преданного делу педагога. Истинно верно: время директорства Энгельгардта сильно отличается от всех остальных годов существования Лицея и Пансиона.

Егор Антонович был не только деятельным и добросовестным руководителем, но и истинным отцом, другом своих воспитанников. Многие были удивлены жертвенностью его собственного очага – чуть ли не каждый вечер толпы мальчишек собирались в домашней гостиной Энгельгардта. И какое счастье испытывали они в те часы в уютной и теплой квартире директора, способного не только увлекать своим рассказом, но и радоваться каждому слову своих молодых друзей.

Добросердечие и интеллигентная вежливость у Энгельгардта истончались, когда дело доходило до бесхозяйственности и лукавства. Вступив в должность директора, он обратил внимание на беспорядки в хозяйственной части и незамедлительно реорганизовал все управление хозяйством в Лицее и Пансионе. В бумагах он обнаруживает фискальный счет Благородному пансиону. Сумма по тем временам огромная, которую не решался своей властью выделить даже не робкого десятка министр финансов. Егор Антонович садится в коляску и едет в Зимний. Аудиенция с Его Величеством заканчивается повелением: отпустить из казны пособие Благородному Пансиону при Царскосельском Лицее 100.000 рублей.

Так начинал свою благородную деятельность в Царском Селе Егор Антонович Энгельгардт. В назначении своем в Лицей он видел осуществление своих юношеских мечтаний, здесь он считал себя более всего на месте.

Рядом с этим местом оказалось и место для молодого Ла Гранжа. Ему сильно повезло.

…Восьмилетний Людвиг не увидел картины, которую запомнил и описал в своих воспоминаниях князь Николай Сергеевич Голицын: «К 1 августа на большой почтовой шоссейной дороге из Петербурга и Москвы вдоль большого сада возникало особое движение… В собственных и наемных экипажах разного рода или в дилижансах, с родителями, родственниками или провожатыми, с чемоданами, узлами и непременными домашними гостинцами с разных концов России собирались в Пансион малые и большие постояльцы».

Дальше Николай Сергеевич рассказывает о грустных прощаниях детей с близкими и родными. Грустное зрелище легко представить, поэтому – несколько слов о самом Голицыне.

Князь был генералом от инфантерии. Участвовал в войнах 1828–1829 и 1830–1831 годов, а также в Крымской войне. Был директором Училища правоведения и профессором Николаевской академии Генерального штаба. Известен его капитальный труд «Всеобщая военная история».

Николай Сергеевич закончил тоже Благородный Пансион при Царскосельском Лицее с серебряной медалью в 1825 году и написал «Воспоминания не для официального повествования». Книга его вышла в 1869 году и называлась «Благородный пансион Императорского Царскосельского Лицея в 1815–1829». Но автор на издании не значился, его позднее назвал историк Я.К. Грот. Книга Голицына считается библиографической редкостью. Она известна в основном исследователям, изучающим жизнь Пансиона и Лицея. Мы не раз будем ссылаться на нее, потому что она запечатлела не только официальную историю, но и ту жизнь «в разных ее видах и с ее разными особенностями».

Людвига Ла Гранжа привез в Пансион гувернер из дома генерала Синягина. Расставаться ему было не с кем, виснуть с горькими слезами не на ком. Незнакомые лица незнакомых людей уже не раз сменяли друг друга в его маленькой жизни. И он покорно тихо пошел за дежурным дядькой, приставленным к самым маленьким пансионерам.

Этот дядька был для него тоже чужим человеком – у большинства воспитанников дядьки были из имений. Они, как няньки, ходили за своими барчатами: утром и вечером помогали умываться, чистить одежду и обувь, менять белье, вели в баню, не отпускали одних из пансиона на улицу.

Людвигу помогал тот, кто был свободен. И хотя дядьки несли дежурство свое не только в дневные часы, но и в ночные, к кровати мальчика, когда он плакал, порою долго никто не шел.

А он первое время плакал постоянно. «Тяжелы были первые дни, особливо для юнейших. Грустно, даже невыносимо бывало иным, и ни ученье не шло в голову, ни кушанья в горло, и даже игры не занимали», – но это Голицын пишет о тех, кто вернулся из домашнего приволья, где проводил каникулы. Им есть что вспоминать. Многому они были научены дома. Людвигу же предстояло разобраться в муравейнике, в который он попал и правил которого не знал и не понимал. Не понимал, почему в шесть утра, когда так хочется спать после ночной тоски и слез, вдруг появлялась фигура в халате и ночном колпаке и кричала: «Звони!» И затем в ушах, голове стоял звон, который и мертвого разбудит. Людвиг сидел на кровати и плакал в то время, как все бежали к большим медным умывальникам. Они были похожи на самовары с лужеными тазами перед ними. Наконец гувернер замечал Людвига, поднимал его с кровати: «Иди к товарищам, они все проснулись. Смотри, как там весело!» Людвиг шел, но не мог пробраться к умывальнику. Стоял и смотрел на обливающихся мальчишек и возвращался к кровати, кое-как натягивая одежду: он все равно уже опаздывает на молитву и в столовую. Потом не понимал, почему все пьют чай с молоком или просто молоко с белым хлебом, а ему дали только кусок хлеба. Оказывается, он так наказан – оставлен на сухомятке. И он снова плакал, тихо и самолюбиво. Он еще не знал, что эта столовая – в длину метров 30, с окнами, выходящими в палисадник и на улицу, – где за длинными узкими столами сидели воспитанники на деревянных табуретках друг против друга, имела свои секреты: места в ней определялись успехами в учебе и поведении. Так что сидящий в углу среди не лучших учеников Ла Гранж имел перспективу снова оказаться рядом или напротив Феди Торнау, мальчика, который хорошо учился и который ему нравился. Они соседствовали комнатами и иногда вечерами тихо переговаривались.

Ему хотелось скорее вернуться в свою комнату – у него впервые появился свой угол. Здесь стояли кровать и шкафчик. Это его богатство было отделено перегородкой из парусины от мальчика-соседа, жившего в такой же комнатке. Со стороны коридора комнатка была открыта и видна гувернерам и прислуге. Над входом висела табличка, на которой было написано «Людвиг Ла Гранж».

Людвиг любил смотреть на эту табличку, она ему словно говорила: «Ты у себя дома».

Но возвращаться к себе «домой» уже было нельзя. В 7 часов утра было начало классов, как тогда говорилось. Утренние уроки начинались с чтения главы Евангелия. Тут уже Людвиг просыпался окончательно. Ему нравилось слушать учителя и отвечающих товарищей. Он даже перебивал их странными вопросами, страшно картавя и говоря в нос. Все смеялись, учитель удивлялся – он знал, что Людвиг не сдавал положенных вступительных экзаменов, считалось, что дети-сироты, не получив домашней подготовки, должны все начинать с нуля.

В 9 часов вступал в силу час отдыха. «Все толпой с шумом валили из классов в залы, в галерею, в поле перед нею… Были и такие, которые рассыпались по всем углам в Пансионе и на его дворах, кто играть, кто шалить, кто и промышлять»… На этом слове остановим участника и свидетеля тех дней, князя Николая Сергеевича Голицына.

Людвиг специально не собирался «промышлять». Он просто еще не умел «безудержно веселиться». И потому любил смотреть, как сторожа растапливают печи, как ворчат дрова в огне, как привозят воду в Пансион и как, мгновенно темнея, замерзает дорожка пролитой воды. Нравилось ему бывать и в тепле кухни, помогая сторожам в их нехитром деле. Дело в том, что сторожами в Пансионе были старики из отставных солдат-инвалидов, т. е. ветеранов. Они почти все участвовали в войне 1812 года, а кто-то даже с Суворовым ходил в походы. Они и представить не могли, что сын наполеоновского офицера недавней войны помогает им у печи складывать дрова. Устав, они звали мальчишку к себе, усаживали рядом и чем-нибудь угощали тут же в кухне. Он не церемонился. Ел что давали. «Промышлять» у гувернеров и дядек он еще не умел.

Звонок сообщил, что отдых окончен. Впереди два часа занятий. Очень усердных. Но пройдет достаточно времени, пока Людвиг поймет, где кроется его главный враг. Это был классный журнал, всегда открытый на столе преподавателя.

«…Сюда рукой преподавателя вписываются добро и зло, и награда и кара – кому без одного, последнего, кому без двух последних блюд, а кому и вовсе без обеда. Такова участь, постигающая обыкновенно или особенно способных, или особенно усердных к учению, либо невинно резвящихся в классе. Не есть даже одного блюда, а тем паче двух и трех – горькая участь! Но еще горше была она, если преступнику предоставлялось, стоя у среднего стола, наслаждаться лицезрением, как товарищи истребляли и первое, и второе, и третье блюдо».

Вспоминать об этой каре легко, но переносить ее ребенку непросто. Но Пансион все же считался психологически либеральным, добрым. Утешал обиженных и заботился о «пичужках» – младших воспитанниках – Фотий Петрович Калинич – человек с добрым лицом и добрым голосом. Ветеран Пансиона, он знал все о детской душе и многое понимал в ней.

Но вот наконец и обеденный перерыв. Сначала обеденная молитва. После нее все занимают свои места, служители несут суп, мясное второе и, самое главное, десерт: «аладьи посыпан сахар». Так пишет буфетчик из латышей. Кстати, если буфетчик плохо знал русский язык, то комнатные надзиратели идеально говорили с воспитанниками на своих родных языках: русском, немецком, французском, английском.

Впереди оставались вечерние занятия: с 2 часов до 5. Потом – вечерний чай. После чая – полтора часа в рекреации. И снова занятия с 6 до 8 вечера. Эти последние состояли в приготовлении к следующему дню. Для младших воспитанников уроки на завтра проходили в классах под надзором дежурных гувернеров. Старшие чаще всего работали каждый в своей спальне, но тоже под взглядом гувернера. Но гувернер не мешал тому ходу взрослеющих юношей, который так поэтически описал все тот же Николай Сергеевич Голицын.

«Воспитанники старших классов ввечеру занимались, как уже сказано, большею частию в своих спальнях, а кто хотел – и в своих классах. Так как они пользовались большею свободою, нежели воспитанники младших классов, то и разнообразили свои келейные занятия по временам и хождением по коридору спален или музыкальными занятиями некоторых дилетантов, особенно флейт-клаверсистов и кларнетистов, от которых чаще и больше всего приходилось терпеть занимавшихся делом соседям. Впрочем, прогулки по коридору, игра на флейтах и кларнетах, подчас оживленный разговор или спор в одних спальнях не нарушали особенно общей тишины и порядка и не мешали занятиям: все более или менее к тому привыкли. К этому нужно еще прибавить, что в хорошую и теплую погоду – например, в августе, иногда и в сентябре – окна спален на улицу и двор и до конца коридора (полукруглые, венецианские) на шоссе к Петербургу и к Москве можно было отворять и наслаждаться и прелестию вечера, и видом сада, дороги и окрестностей, и слушать неумолкаемый шум водопадов и крик лебедей в дворцовом саду или звон почтового колокольчика на прибывшем большою почтовою дорогой. Такие вечера имели своего рода необыкновенную прелесть».

К ужину, в 8 часов, в Пансионе становилось как-то празднично. Классы, залы, спальни, лестница внизу и вверху, столовая освещались лампами. Людвиг помнил, что в доме, где он жил в Смоленске, всегда было темно. Его пугали тени, вещи, шорохи. А здесь, в Пансионе, уже за окнами темнеет, лишь небо где-то за лесом подсвечено, а в столовой ярко и уютно. Так хорошо сидеть при лампах. На ужин дают два блюда. А к каше – огромный кусок масла. Людвиг подглядывал, как старшие ученики кладут это масло в стакан, заливают водой, накрывают черствым хлебом, а лучше корочкой, и передают служителю с просьбой спрятать до утреннего чая, когда будет белый хлеб. На следующее утро все стаканы с маслом попадали на свои столы и без труда разбирались. Какое же наслаждение мальчишки испытывали, когда душистая корочка с горячим чаем оказывалась во рту!

Пансион имел решительное преимущество перед Лицеем, в котором играть в большие игры было негде: на его тесном дворе ни бегать, ни особенно в мяч, в лапту или в бары играть было невозможно – или, по крайней мере, неудобно – того и гляди, что вышибешь стекла или у себя в Лицее, или в Знаменской церкви, или во дворце. И приходилось играть чинно и степенно на узеньком Лицейском дворике, да и гулять в маленьком Лицейском садике. То ли дело в Пансионе: было где разбежаться, куда мяч пустить без боязни сшибить с ног посторонних или произвести сборище на улице, или разбить стекла в окнах… Нет, пансионские игры вместе с танцеванием, фехтованием и домовыми отпусками в родительские дома даже так называемых увальней и хомяков превращали в более или менее развязных и ловких молодых людей, благотворно действуя вместе с тем на здоровье и развитие физических сил воспитанников.

Если вспомнить, сколько воспитанников ушло на военную службу и прошло в своей жизни военных дорог, невольно скажешь, что особый умный режим Пансиона сослужил им неплохую службу.

Но почему именно вечером, после ужина «игры были настоящими и интереснейшими спектаклями?» А потому, как записал в своей книжечке юный Ла Гранж: «не стыдно было быть не быстрым, не самым сильным, не самым ловким, я не стеснялся себя и стал среди лучших бегунов…»

Это искренне и по-детски самолюбиво: прикрытый даже всего лишь сумерками, да еще в толпе – ты свободный, и значит, смелый…

Оставалось до конца пансионского дня совсем немного. В полдесятого вечера первый класс отправлялся вниз в свои спальни на первом этаже. Казалось, Людвиг за прошедший день растерял свой страх, обиды. Он громко переговаривался с Федей Торнау, перегородка им не мешала. Они говорили о детском, дружба их укреплялась. Наконец тушились лампы. А старшие наверху еще прохаживались по коридору в приятных разговорах. Но и их время истекло.

Так пробежала неделя. Пришло воскресенье – день праздничный, чистый. Воспитанники чаще заглядывают в зеркало, поплевывают на ладонь и приглаживают на голове вихры. Поменяли белье, долго плескались в воде, оглядывают себя со всех сторон. Все готовятся идти в церкви, каждый в свою – православную, католическую, лютеранскую. Людвиг шел в Римско-католическую церковь. А товарищи, с которыми он сдружился – Федор Торнау, Володя Черноглазой и Николай Колюбакин, бывшие на обедне в Большом дворцовом храме, взахлеб рассказывали, какая тишина стояла перед появлением Государя и Государыни, как вдруг отворились входные двери, и как красиво и величественно появились император Александр Павлович и императрица Елизавета Алексеевна. Государь в вицмундире лейб-гвардейского гусарского полка, а в руках – шляпа с белым султаном. И началась обедня, пели чудные голоса, руководимые композитором Бортнянским. А они, воспитанники Пансиона, стояли очень удобно и выгодно, сразу за лицеистами, прямо напротив входной двери, и все хорошо видели: поклоны, движения, улыбку Государя!

А мы скажем, что так было ежегодно, когда Двор пребывал в Царском Селе. Каждое воскресенье воспитанники слышали величественную придворную обедню.

Людвиг волновался, слушая эти рассказы: ведь царь Александр I – его попечитель и покровитель, и отчество Людвига теперь Александрович.

Уже засыпая, он вдруг тихо звал Федора Торнау и просил еще рассказать то место, когда Государь, покидая храм, кланяется духовенству, присутствующим на обедне – и в первую очередь воспитанникам лицея и пансиона, которых он называл «своими».

Первый раз Людвиг увидел Государя в Павловске, который был любимейшим местом прогулок воспитанников Пансиона. Но только после роскошных Царскосельских садов и парков! Все же Царское Село было для лицеистов и пансионеров малым отечеством их душе. Каждый уголок Царскосельского сада о чем-то говорил. А Павловск, прекрасный своими дворцами, рекой Славянкой, изящными дачами богатых людей, знаменитыми лицами и именами, был роскошной, но немного сторонней жизнью. Сюда ехали и шли горожане для летних прогулок, для зрелищ, веселых и живых, для лакомств на какой-нибудь молочной ферме, и главное – со страстным желанием увидеть царя и царицу.

Людвиг увидел своего высокого покровителя на прогулке, которую совершала царская семья в линейках по парку. Людвиг долго думал об этой встрече. Но трудно было соединить этого так высоко стоящего человека – и, конечно, уже обожаемого им – с трагической судьбой своей семьи и своей собственной.

Между тем он спокойней стал относиться к тому, что в праздничные воскресные дни к нему никто не приезжает, даже сестра, о которой он знал, что она есть. Сестра, правда, к нему приедет дважды, но это будет тогда, когда он уже закалится в своем одиночестве. А пока он относился к тем, кого никто не забирал домой, и оставался в Пансионе обедать в полупустой столовой.

Но вскоре этого красивого, спокойного, немного молчаливого юношу стали приглашать к себе в праздники его товарищи, которые жили в Царском Селе. Чаще всего это было, конечно, зимой, когда, как красиво вспоминает князь Николай Сергеевич Голицын, «над снежной пеленой, покрывающей пруды и берега их, и все пространство сада и парка, высились огромные старые деревья, и целые аллеи, и кусты стояли густо, напудренные снегом, между тем водопады не прекращали своего неумолчного говора. Чуден был сад в этом зимнем уборе».

И дальше Голицын рассказывает о том особом роде гостеприимства, который был свойственен семьям воспитанников Пансиона: «12 декабря, день Спиридона, поворота солнца на лето, зимы – на мороз Пансион праздновал высокоторжественно. Это был день рождения Государя Императора Александра Павловича, торжественно празднуемый всей Росси-ею. День этот пансионеры начинали обедней с молебствием в придворной церкви. Многие из воспитанников имели своих родителей и семейства в Царском Селе, и к ним по праздникам их собирались пансионские товарищи, и время проводилось весело, днем в гуляньях пешком и катаньем в санях, а вечером и в танцах.

По воскресеньям и праздничным дням толпа лицеистов и пансионеров собиралась у приветливых хозяина и хозяйки и проводила время как одна родная семья, а ввечеру несколько больших саней развозили гостей в Лицей и Пансион».

Людвиг больше всего любил танцевать в Пансионе. Он уже мог по своему возрасту принимать в них участие и делал это очень успешно, считая себя, не без основания, лучшим учеником преподавателя танцев Эбергарда. Стройный и высокий, с красиво посаженной головой, развернутыми плечами, он изящно и вдохновенно плясал кадрили, мазурки, кружил вальсы в три темпа. А мазурку отплясывал, как говорили зрители, с польским азартом и гонором. На самом деле – с итальянской экспрессией и французским изяществом – от отца и матери унаследовал. Но не все так прекрасно танцевали. Некоторым неуклюжим и неповоротливым даже замечательная полковая музыка гренадерского императорского Австрийского полка, стоявшего в Царском Селе, не помогала. Напрыгавшись, Людвиг в углу зала устраивал «класс обучения» для лишенных природного слуха и ритма. Он был добр и отзывчив и за это любим товарищами. Но в последние веселые каникулярные дни следом идущей масленицы Людвиг с удовольствием оставался в Пансионе, потому что это время проходило в полезных занятиях: гимнастика и бег на воздухе, катание на коньках, на лыжах, с ледяных гор на санях. Как говорили в Пансионе, все это были средства «для поддержания бодрости телесной и духовной».

Иногда излишняя бодрость подводила воспитанников, особенно тех, кто был уже на выпуске. Ветер близкой свободы, видимо, пьянил. На масленице 22-го года несколько учеников отправились вечером на прогулку без гувернера. И, как пишут воспитанники, «даже без дядьки!». Заметьте, ставится восклицательный знак самими товарищами. Нравственное осуждение. Но было еще и административное осуждение: начальство это сочло преступлением – результатом стала крутая реформа в Главном управлении Пансиона и Лицея.

И хотя в Великий пост чай, обед и ужин были постными только для православных воспитанников, а католики и лютеране ели вдоволь вкусную скоромную еду, грустили после случившегося все…

Наступила пора сказать, что жизнь с приятными развлечениями все же удалялась в сторону. Жизнь взрослеющего молодого человека с ее обновлениями выходила на первый план и становилась все очевиднее.

Пансион называли «младшим братом» Лицея, и этот «брат» был овеян духом Пушкинской лицейской поры. Как приятно было сознавать, что в Пансионе учился младший брат Александра Пушкина – Лев Пушкин, друг поэта Павел Нащокин, муж пушкинской сестры Ольги Николай Павлищев… Все-все было неразрывно связано: младшие классы пансиона готовили учеников для Лицея, старшие равнялись высшей школе наравне с Лицеем, окончившие Пансион и Лицей пользовались одинаковыми правами при поступлении на военную службу.

А главное, принципы воспитания и обучения в Лицее и Пансионе были тождественны – первостепенное значение придавалось облагораживанию сердца.

Воспитанников старались воспитать в «приличной возрасту свободе». Развить в них жизнедеятельный, боевой и вольный самодеятельный дух. Людвиг, ребенок без дома, без всякого воспитания, брошенный судьбой в хаос случайностей, ощутил на себе, как путем сердечного участия в радостях и горестях воспитатели Пансиона завоевывали его любовь. Именно комфортно умный моральный климат учебного заведения, «казенного», как бы сейчас сказали, позволил обратиться к интеллектуальной, физической, сенсорной, художественно-эстетической стороне его личности и получить положительный результат.

Людвиг усвоил очень неплохие истины: что нельзя быть праздным, что любовь и уважение не мешают требовательности, что даже в комфортной обстановке надо возбуждать действие своего ума.

Как мы уже знаем, он не имел в детстве ни малейшей подготовки для своего развития и в Пансионе все начал изучать с основ. Это были предметы нравственного характера: Закон Божий, священная история, психология и нравоучение, логика, история всемирная и российская, статистика, география – математическая, политическая, всеобщая и российская; наука государственного хозяйства, наука прав – естественного и римского; основы права частного, гражданского; уголовных законов и особенно практического российского законоведения.

Он изучал математические и физические науки: арифметику, геометрию, тригонометрию, алгебру, механику. Военные науки: артиллерию, фортификацию, гражданскую архитектуру.

Одолевал словесные дисциплины и языки. Слог и практическое чтение лучших писателей. Немецкая словесность, французская словесность, английская словесность. Надо отметить, что выпускники Пансиона свободно читали иностранных классиков, легко говорили на немецком и французском языках. Чисто и грамотно владели русской речью письменно и устно.

В обучение входили рисование, танцевание, фехтование.

Конечно, у Людвига Ла Гранжа в его кондуитах единообразия в оценках не было: рядом с 1 и 2 – «отлично», «хорошо», – попадались нули, что означало «плохо».

И все-таки педагоги – Александр Куницын, дававший нравственные и политические науки, и Николай Кошанский, учивший эстетике, латинской и российской словесности, Яков Карцев, читавший физику и математику, и другие – совершали чудо. Они передали свои мысли, идеи, жизненные ценности так, что воспитанники как-то естественно приняли их и сделали основой своего поведения и взгляда на жизнь.

В Лицее и Пансионе работали педагоги с широким диапазоном: они участвовали в общественной жизни, писали статьи, книги, учебники, публиковались в научных и литературных журналах. К тому же чаще всего они были людьми с четко выраженной прогрессивной позицией. Стержнем этой позиции, как подчеркивает современный педагог Людмила Ивановна Глущенко, являлась любовь к Отчизне. Величайший русский педагог Ушинский говорил, что любовь к Родине – самое глубокое и неистребимое чувство в человеке, оно составляет основу его нравственности. И когда общество переживает духовно-нравственный кризис, именно любовь к Отечеству выступает сдерживающим фактором для деструктивных сил.

Для нашего героя этот факт особенно важен. Для него шло время осознания глубинного вопроса: где же его Родина? Где его дом, кому отдано его сердце? Почитать ли Россию единственным своим Отечеством? Он все чаще задумывался о своем будущем, был рассеян и молчалив.

– Остановись! Сначала выйди из Пансиона, сдай выпускной и публичный экзамен, тогда и решай свои проблемы. В Италию съездишь, или во Францию. Только учти, там ледяных гор, как в Царском, нет – себя в этом деле не покажешь, – говорил ему разумный и спокойный Федя Торнау и тащил его заниматься.

Настоящие труды и суровый учебный режим начался после Фоминой недели. Заранее образовывались по принципу дружбы кружки. Людвиг готовился к выпускным экзаменам в одной компании с Николаем Колюбакиным и, конечно, с другом с первых дней Федей Торнау. Его друзья были умны и надежны. Оба прекрасно закончили Благородный пансион и поступили на военную службу. Федор Торнау участвовал в сражениях против турок и в Польской кампании 1831 года, позже – в боях на Кавказе. Николай Колюбакин служил в Гродненском гусарском полку, позже – в Оренбургском уланском. Побывал в Варшаве во время польских волнений. И Торнау, и Колюбакин прожили интересную жизнь и сделали карьеру. Оба оставили след в литературе. Барон Торнау – автор книги «Воспоминания Кавказского офицера», где он рассказал о реальных событиях в труднодоступных районах Западного Кавказа. А генерал-майор Колюбакин входил в литературный кружок князя Одоевского. Он писал стихи, известны его избранные труды – «Из дневника», «Записки». Колюбакин был знаком с Лермонтовым и послужил для поэта прообразом Грушницкого в «Герое нашего времени». Говорили, что он легко простил Лермонтову эту злую карикатуру, потому как великая честь, что тебя заметил такой поэтический гений, как Лермонтов.

Но все это было потом, а во времена выпускных экзаменов в Царскосельском пансионе Торнау, Ла Гранж и Колюбакин дружно одолевали науки, трудясь неустанно и неусыпно.

Иногда вдруг возникали горячие споры. И всегда зачинщиком был Николай Колюбакин, горячий, вспыльчивый и быстрый на обиду. Но мягкий Ла Гранж и рассудительный Торнау умели вернуть Колюбакина в равновесие. А дальше дадим слово воспитаннику Пансиона князю Голицыну:

«Честные состязания в выпускных экзаменах, – писал он, – в этом преимущество общественного воспитания перед домашним. Подобно тому, как на настоящем ипподроме рьяные ездоки и кони, чем ближе к цели, тем горячее рвутся к ней, так и в Пансионе необходимо приложить труд к труду и старание к старанию, чтобы первым прийти к цели либо перегнать, догнать, или, по крайней мере, не отстать в хвосте. Конкуренция в честных и благородных пределах – дело столь же похвальное, сколько и самый труд, к которому оно побуждает и поощряет».

…Стоял май, и по вечерам после вечернего чая и занятий друзья ходили на музыку, игравшую на большом дворе Царскосельского Дворца, которая в 9 часов заканчивалась вечернею зарей с церемонией. В майские дни воспитанникам случалось бывать и в Павловском Дворцовом театре. Здесь в присутствии Высочайшего двора давали русскую оперу с отличными певцами. Эти придворные спектакли были очень важны для воспитанников. Что-то поднималось у них в душе горделивое, высокое, когда они видели Государя, императриц, особ императорской фамилии. Слушать прекрасную музыку в кругу высокого общества было немаловажным штрихом в воспитании учеников Пансиона.

К тому же это нисколько не вредило экзаменам…

В июне начинались экзамены – и переводные, и выпускной публичный. Во время экзаменов жизнь Пансиона менялась: никаких дальних прогулок уже не было, все усиленные занятия шли по утрам, а в старших классах, особенно в 6-м, выпускном, сидели и ночью. Интересная деталь. Дежурные дядьки должны были разбудить экзаменующихся за час, за два, иногда за три. Как запомнить и не перепутать? На дверях спальни ученик завязывал полотенце на один узел, на два или на три.

«С белыми ночами, – пишет воспоминатель, – при открытых окнах, теплом воздухе, зелени сада и окрестных полей и лесов уже в полной силе, при раннем восходе солнца и прелести раннего июньского утра – эти утренние и вечерние экстренные приготовления к экзаменам заключали в себе столько приятного, что заставляли легко переносить утомительный сидячий труд».

Переводные экзамены считались легче, потому что были не каждый день, и можно было передохнуть. А вот выпускные происходили ежедневно по утрам в Большой зале в присутствии всего лицейского и пансионского начальства и публики, которая приезжала из Петербурга и считала себя любителями просвещения.

В глубине залы ставилась большая учебная доска, по обе стороны ее – скамейки, на которых сидели выпускники. Против доски стоял большой стол под красным сукном, где в первом ряду восседали почетнейшие посетители. Те, кого экзаменовали по устным предметам, отвечали с места или у доски, а те, кто сдавал опытную физику, экзаменовались у аппарата посреди зала. По Закону Божьему, русской и иностранной словесности, математическим и государственным наукам выпускники читали собственные сочинения.

Таков был публичный выпускной экзамен.

Всех волновало возвращение домой, хотелось порадовать родных наградой – хорошей книгой, эстампом или похвальным свидетельством. Выпускникам снился выпуск по первому разряду или по второму. Стыдно было являться домой второгодником или выпущенным 14-м классом. Все рвались порадовать отца, мать, братьев, сестер – все же это была общая семейная радость.

«Радости и ликование – безмерны. Шесть лет, а кому и больше, пребывания в Пансионе со всеми его радостями и горем, – все исчезло в ощущении невыразимого счастья быть на свободе и ринуться в свет и его кипучую жизнь со всеми их столь заманчивыми и упоительными для молодежи наслаждениями. Но в следующем месяце, в августе, выпускникам предстоит снова съехаться на акт, где будут провозглашены результаты выпуска, раздадут аттестаты и награды. В этот раз все окончательно расставались с Пансионом и мало кто помышлял о вечной разлуке, она приходит на ум и ложится на сердце гораздо позже, когда лета и опыт жизни дают себя чувствовать, – писал один из воспитанников, – но вдруг ободрился: «Пройдет месяц каникул, и жизнь пансиона начнет свой круг».

Ан нет! Роковым для Пансиона оказалось его посещение Императором Николаем I 15 января 1829 года. Царь остался недоволен увиденным. Понять его в какой-то мере можно: Лицей и Пансион организовывались «для поднятия крайне низкого образовательного уровня чиновничества и государственного аппарата». А хорошо образованные выпускники шли в армию, а не на государственную службу. А как могло быть иначе, если в октябре 1823 года учебные заведения были выведены из-под начала Министерства просвещения и отданы в военное ведомство? Преобразования начались так решительно, что многолетний директор Антон Егорович Энгельгардт, создавший в учебных заведениях дух творческого свободомыслия, подал в отставку. После отъезда император прислал в Пансион директора Пажеского и всех кадетских корпусов генерала Демидова, в чьем подчинении находились в это время Лицей и Пансион. Демидов нашел, что гувернеры не исполняют своих обязанностей, что воспитанники имеют наружный «необразованный вид» и не могут ни стоять, ни ходить, ни отвечать. «Я не требую, – писал Демидов, – чтобы они имели военную поступь, стойку и отрывистый разговор, потому что это несовместимо с их одеждой. Но почтительный и открытый вид, благородная и развязная походка, приветливый разговор – необходимая принадлежность благовоспитанного юноши».

К сожалению, Демидова мало интересовало, что уровень подготовки в кадетских корпусах не шел ни в какое сравнение с качеством обучения в Пансионе.

Через три недели последовал указ: «…состоявший при Царскосельском Лицее Пансион упразднить».

Черная сумка с вензелями

Итак, после посещения Николаем I Пансиона и его закрытия Людвиг Ла Гранж соизволением царя был определен в один из Сибирских полков 1-й Уланской дивизии юнкером. Его имя находилось в списках Неаполитанских дворян Милано-Ломбардо-Венецианского королевства римско-католического вероисповедания. Ла Гранж был произведен в офицеры, получил права российского дворянства и 200 рублей ассигнациями на обмундирование. Кроме того, было приказано «означенного Ла Гранжа причислить к пайку из состояния его полка».

Ла Гранж произвел хорошее впечатление на начальство и товарищей. Красивый, с шармом далекой Италии, он был хорошо образован благодаря высококлассным преподавателям Царскосельского пансиона. И, что немаловажно в военной офицерской среде, он был выдержан и вежлив, без этих «гусарских штучек», когда буйность, задиристость, хвастливость и преувеличенное самолюбие ведут к конфликтам. Его сверстник и друг по Пансиону Николай Колюбакин – умный, смелый и благородный – не раз страдал из-за своей несдержанности, вспыльчивости. Будучи корнетом в Гродненском гусарском полку, он «оскорбил действием начальство» и был разжалован в солдаты. Снова заслужив звание офицера и сделав карьеру, стал начальником 3-го отделения Черноморской береговой линии – пост, равный званию военного губернатора, один из самых важных на Кавказе, – но опять был смещен за резкость и грубость против командовавшего им адмирала. Когда доходили вести о выходках Колюбакина, Людвиг всех уверял, что его старый друг добр и справедлив, но прозвище «немирный» так и осталось за Колюбакиным до конца его службы. Сам же Ла Гранж, несмотря на доставшуюся от матери итальянскую горячую кровь, подавлял свой темперамент французской выдержкой, присущей его отцу.

– Меня, кроме того, еще русский холод охлаждает, – любил говорить Ла Гранж в азартные минуты обществу офицеров и никогда не терял выдержки и не преступал границ вежливости.

Приступив к службе, Людвиг решил как можно больше узнать о себе. Он пытается разыскать родственников и имущество семьи. В полку он узнал о странной черной сумке, в которую может заглянуть теперь, после своего совершеннолетия. 14 ноября 1830 года он подал рапорт командиру 4-го эскадрона Сибирского Уланского полка ротмистру Петрову:

«Всепокорнейше прошу Ваше благородие представить к Вашему начальству, дабы оно не оставило своим ходатайством разузнать, так как я уроженец Неаполитанский, не находятся ли там мои родственники, или после моих родителей какое имение. Отец мой служение продолжал в армии у Короля Неаполитанского в чине генерал-майора… и во время французской кампании убит под Смоленском».

14 ноября 1830 года. Корнет Лагранж.

Рапорт был передан по инстанции.

Тем временем, пока генерал Дохтуров, генерал Хилков, Коллегия иностранных дел и русские послы по ходатайству корнета Ла Гранжа узнавали, есть ли где его родственники и не осталось ли после родителей для него какого-либо имения, решил, вступив в совершеннолетие, получить единственное свое реальное наследство – черную сумку, украшенную вензелями, брошенную на снег к ногам его и сестры в 1812 году.

Сумку ему выдали в комнате убогого вида, где окна были забраны решеткой. Вернувшись домой, он открыл сумку – в ней были дешевого производства тетради, исписанные на французском языке. Этим языком он владел в совершенстве. Он закрыл дверь на ключ и начал читать. Читал всю ночь, ни разу не оторвавшись и не изменив позы. Не любовь, не тоска, а звериное неистовое любопытство, страстное, болезненное удивление при чтении мучили его. Он кое-что читал о наполеоновском походе в Россию, но это писали русские. Теперь же он видел события глазами француза, к тому же отца. Правильно говорят, что человек носит свои корни в голове. В той запредельности, о которой он читал, его как бы не было, потому у него и нет воспоминаний об отце, матери, детстве. Как будто он не жил реальной жизнью, а лишь отражался в воде или небе, а потом упал на землю. Но ничего вспомнить так и не мог: ни лицо отца, ни голос матери, ни тепло комнаты, где стояла колыбель. А позже он уже привык болтаться, как лист на привязи у случайной ветки. И теперь он, видите ли, ищет имущество! Какое?! – оставшееся от жути, которую пережили отец и мать. Продолжительное унизительное бегство в чужой земле и в чужих снегах, вереница голодных призраков, оставляющая после себя холодные могилы. «Бедствие духа и физических сил – ледяной круг Дантова ада». И среди всего этого ада – изящная, красивая итальянка из дома Чиккини – его мать.

Дневник отца

Неман – Витебск

Смущенные появлением ночного зайца и падением Императора с лошади, все не перестают повторять, как заклятие: «Не надо переходить через Неман. Дурное знамение». Смеялся открыто лишь наш Мюрат. Он никогда не сомневался в гениальности императора и в его будущих победах. Я, конечно, на его стороне, как и старые солдаты – «усачи», дубленые шкуры, «старые ворчуны», не воевавшие давно и верящие в удачливость и гений своего Великого императора. Европа бредни о зайце вообще не заметила. Но масштабы усилий в ожидаемой кампании отметила и, кажется, удивляется.

После переправы через Неман император с гвардией двинулся к Ковно. Через несколько часов мы услышали глухой рокот и подумали, что где-то началось сражение. Но это оказалась страшная гроза, которую я никогда не видел в наших краях. Над нами летели черные тучи, в них сверкал огонь и нас заливало водой. Это был не дождь, это был потоп.

Вступив в Ковно, мы не нашли порядка – кругом царил хаос. В этот же день случилось еще одно несчастье, его увидела вся армия, увидел каждый из нас. Император, узнав, что казаки разрушили мост у Вильно, приказал Польскому эскадрону своей гвардии срочно переплыть Неман. Отважные поляки, не колеблясь, бросились в воду. Глубокая вода, сильное течение перепугали лошадей, и всадники не могли заставить их плыть к берегу. На наших глазах они гибли с криками «Да здравствует император!» Они пожертвовали собой ради свободы своей Родины – Польши, свободы, которая крепко связана с именем человека, стоявшего в этот миг на берегу реки.

Армия с ужасом смотрела на эту трагедию. Я – тоже.

Казалось всем, как и мне, что сделка между Александром и нашим императором состоялась. Александр обещал не разрешать англичанам торговать на подвластной ему территории, не пускать их в русские порты. Наполеон обещал не делать Польшу свободной – на том и держался мир, но он оказался недолгим перемирием. Я виню Англию, а не Россию.

У самой границы, перед тем как перейти Неман, узнал с удивлением, что вместе с нами в поход идут саксонцы, баварцы, испанцы, голландцы, пруссаки и даже мадьяры. Такую силу собрал император! Итальянцам я не удивляюсь. Не удивляюсь и полякам. Как красивы их уланы! Сколько смелости в их глазах! Они идут добывать себе свободу. Мы им поможем в этом благородстве. Les enemis de nos enemis sont hos amis – враги наших врагов – наши друзья.

Поляки восхищены моим командующим. Мюрат не думает о крови и грязи войны. Он думает о русских дамах и готов покорить их сердца своей удалью и красотой.

Эта страна с ее просторами и равнинами, говорят, лучшее место для его конницы. Возможность проскакать сотни лье свободно, смело и красиво – это будущее приводит его в восторг. Хочется ему блеснуть и перед храбрыми русскими казаками, удивить их своим великолепным нарядом. Но где это произойдет?

В конце июля при Островно, недалеко от Витебска, произошло первое серьезное столкновение. После этого сражения мы в штабе пришли к выводу, что русские будут биться до последнего. Кровопролитный был бой, но он закончился в нашу пользу. Отличился, как всегда, наш командующий. Мюрат с кавалерией стремительно прорвался в русские порядки и смял их.

Но что-то непонятное произошло дальше. Все сведения противоречивы. Одни утверждают, что наша кавалерия, встретив сопротивление, покинула поле боя (такого быть не могло), оставив там парижских стрелков один на один с врагом, и они изрублены казаками. По другим сведениям – стрелки не расстроили боевые порядки, построились в каре и продолжительное время отражали атаки русской конницы, расстреливая врага в упор.

Из главного штаба пришло известие о вчерашнем сражении. Оно обрадовало меня. Оказывается, наши стрелки не только выдержали натиск русских стрелков и кирасиров, но и успешно пробились к нашему лагерю. Было уничтожено несколько сотен вражеских солдат и офицеров, подсчитывают пленных – их, сообщают, более тысячи.

Император торопит армию. По всем его распоряжениям, приказам, которые он отдает командующим корпусами, он стремится настигнуть русских и дать сражение. Минувшей ночью было ускорено движение всех корпусов и артиллерии. Подтянули резервы. Король Неаполитанский все последние дни рядом с его Величеством. Жертвуя своей жизнью, он в близости наблюдал расположение русских и сделал вывод, что они готовятся к сражению.

Император объехал войска, подбадривая солдат. Весь день он провел в седле, подгоняя и ускоряя движение войск. Мы в штабе ждали сражения, но оно не состоялось. Ночью русская армия скрылась в неизвестном направлении.

В корпус поступил приказ командующему срочно организовать разведку, выяснить пути отступления неприятеля, настигнуть арьергард русских, захватить пленных и доставить лично главнокомандующему. Наш авангард попал в засаду, понеся потери. Разведка сорвалась.

Наконец от крестьян мы узнали, что русская армия ушла вперед еще несколько дней назад. Мы сошлись в едином мнении: русские хотят дать бой в Смоленске.

Витебск – Красное

Император со своей гвардией решил надолго остановиться в Витебске. Все передают друг другу: войдя в свою квартиру и сняв саблю, он сказал: «Я останавливаюсь здесь, я хочу осмотреться, дать отдохнуть армии, организовать жизнь Польши».

Но когда мы осмотрелись в Витебске, то оказалось, что город почти безлюден. Таким образом, получалось, что мы победили пространство, а не людей. Но император ведет себя так, словно решил остаться на зиму в этом деревянном городке. Возникают разные учреждения, пекарни – их скоро будет 36. В центре ломают и убирают обломки старых домов. Появилась просторная дворцовая площадь. А вчера я услышал разговоры о будущих зимних удовольствиях. Будто в Витебск приедут актеры из Парижа. Но кто будет их слушать? Кто будет на них смотреть? Надеются, что зрители, особенно дамы, приедут из Варшавы и Вильно.

Дел невпроворот – ждем колонны отставших, а также раненых, чтобы они могли подлечиться в лазаретах. Собираем припасы, ждем артиллерию, понтоны, походные лазареты – все они еще тащутся с трудом по литовским пескам.

Все нервничают – нет никаких новостей о мире с русским царем, а император их упрямо ждет.

С неба льется зной, переносим его плохо. Сидеть за дневником сегодня не хотелось.

Оставшиеся в Витебске немногочисленные жители, а это в основном евреи, с большим любопытством наблюдают за выездом кавалерии Мюрата. Для них это зрелище. Еще бы! Во главе конницы скачет всадник в нарядах и плюмажах. На всаднике небесно-голубой мундир, розовые штаны, а седло покрыто леопардовой шкурой. Между тем местные евреи не только наблюдают за блистательным Мюратом. Они с большим успехом заводят коммерческие связи с нашим интендантством и солдатами. И как-то легко, даже весело происходит у них вся эта купля-продажа. Они в два счета могут напоить джином батальон, откуда ни возьмись привезти мешок муки пекарю, доставить в нашу палатку бутыль с молоком нашим детям. «Надо уметь жить», – говорят они. Это верно. Кажется, и итальянцы так говорят.

В Витебске мы вторую неделю. Армия наконец получила передышку, потому что усталость валила буквально с ног. Кавалерийские лошади очень утомлены и не могли идти галопом, и нашим кавалеристам приходится бросать лошадей. Дошло до того, что бросали на дорогах зарядные ящики, военное имущество, обозные телеги.

По приказу императора усилили охрану складов с продовольствием и начали выдачу пайков солдатам и раненым.

Только благодаря невероятной энергии императора и его жестокой требовательности, твердости удалось решить эти проблемы. Император несколько дней подряд посещал госпитали, кухни, хлебопекарни. При виде беспорядка император с гневом отчитывал административных начальников. Но справиться с интендантами нам так и не удалось, они, как всегда и всюду, занимались воровством и спекуляциями.

Вчера мы долго говорили с Мюратом.

– Мы делаем в день по 10–12 лье, – сказал Мюрат.

Я осторожно заметил, что надежда на завтрашний успех мешает учитывать сегодняшние потери. В этой России все исчезает: лошади и скот пропали вместе с людьми, и мы как бы в Египетской пустыне. Все наши ведомства оставили свое имущество на бесконечных дорогах. А у нас в кавалерии положение особое и потому ужасное. Материалов не хватает. Я не упрекал Мюрата, я просил: вы должны доложить об этом императору. Прошу вас!

Мюрат и без меня хорошо знает положение вещей. Когда он отсыпается после своих ночных рейдов, не знаю. До рассвета требует докладов о количестве фуража, падеже лошадей, выдаче пайков кавалерии. Он нервничает, ощущая раздражение императора, который не может принудить русских принять сражение.

Между прочим, рассматривая пустой лагерь русских в покинутом ими Витебске, мы отметили, что лагерь указывает на знание русскими военного искусства. А какой порядок и чистота! И ни одного следа, ни одного намека, куда же девались русские. Мне рассказали, что император, увидев радость на лицах своих приближенных от нашей победы, разозлился: «Уж не думаете ли вы, что я пришел сюда только завоевать этот город, похожий на лачугу?»

Только что вернулся с парада, устроенного императором на площади перед губернаторским домом. Парад начался в шесть часов утра, к его окончанию жара стояла уже невыносимая. Мне кажется, что император эти смотры проводит больше для того, чтобы указать на недостатки и погрешности в деятельности своих подчиненных, потребовать их исполнения. Делает он эти выговоры публично, громко. Но после этой взбучки император собирает генералов корпусов, начальников штабов, административных начальников и ведет отдельный, душевный разговор. Император проявляет интерес ко всему, даже к мелочам. И вот сегодня король Неаполитанский донес до сведения императора, что очень длинные переходы губят конский состав, и кавалерия теряет свою боеспособность. Плохо дело с кузнецами, они отстали, нет качественного железа на подковы, не хватает гвоздей. Рабочие, которые должны обслуживать кузни, разбежались.

Император внимательно выслушал Мюрата. Слава Богу!

Император не впадет в дурное настроение, как это бывало, когда ему указывали на слабость, состояние в артиллерии и прочие недостатки в армии. В глубине души он не слишком сердится на тех, кто имеет мужество высказать правду, к тому же он знает, что никогда еще ни один глава государства не был окружен более способными людьми, которые выше всего ставят общее дело. Могу за это похвалить и себя.

Сегодня из главного штаба сообщили, что император принял решение учредить две должности помощников начальника штаба. В ведении одного пехота – это граф Лобо, в ведении другого – граф Дюронель – кавалерия.

Они известны своей твердостью, организованностью и порядком. Все донесения и сведения о боевых действиях, положении дел в корпусе, дивизиях или бригадах должны теперь направляться непосредственно этим лицам. Придется подыскать деловых и оперативных офицеров для связи с ними.

Продолжительное пребывание в Витебске позволило мне привести в порядок некоторые свои мысли и наблюдения последнего времени. Этому способствует и русская природа – скоро полночь, а за окном светло, можно без свечи. И обстановка, в которой мы находимся в Витебске, вполне хорошая. Король Неаполитанский, зная о моей семье, позаботился, чтобы в Витебске нам была предоставлена обустроенная палатка недалеко от губернаторского дома, где расположилась главная квартира. Несколько раз, расставшись с императором, он появлялся у нас. Жена моя с чисто женской искренностью восхищается командующим. Восхищается его мужеством, мужской красотой и, конечно, нарядом. И тут его никто не переплюнет, даже первый модник в армии маршал Бертье.

После ухода Мюрата Мария вдруг сказала: «И как же можно было изменить такому красавцу?» Я промолчал. Каролина, младшая сестра Наполеона, вышедшая замуж за Мюрата, не отличалась особой скромностью в личной жизни, и все знали о ее любовной связи с генералом Жюно. В армии шила в мешке не утаишь, и Мюрат переживал эту неприятную историю, но его личная храбрость и бесстрашие все равно внушали к нему любовь и уважение солдат. Чего стоил один его рейд при Эйлау через снега со своими эскадронами, когда он фактически спас армию от поражения! И я понимаю этих солдат. Они-то хорошо знают, что уйдя в рейд с королем Неаполитанским, они при любых обстоятельствах вернутся живыми. Au danger on connait les braves – храбрые познаются в опасности.

Сегодня – очередная неприятность. Продолжается застарелый конфликт между нашим командующим и маршалом Мишелем Неем. Дело в том, что маршал Ней со своим третьим корпусом и маршал Мюрат с двенадцатым корпусом идут вместе в авангарде наступления. И командующий третьим корпусом очень недоволен тем, что командующий кавалерией игнорирует пехоту, при сражении не использует ее силу, а иногда оставляет ее беззащитной перед врагом. Подлил масла в огонь и маршал Даву. В присутствии всего нашего штаба оба маршала начали спор, который со стороны наблюдали русские. Нам кое-как удалось остудить нашего маршала. Но Даву доложил императору о происшедшем. Чем закончится эта история?

Витебск дал возможность сосредоточиться на горячих проблемах. Их много. Прежде всего – катастрофическое состояние госпиталей: раненые лежат на полу на соломе, для перевязки не хватает материалов, лекарств, белья, медицинских инструментов. Несвоевременно выдаются раненым деньги.

Император сам контролировал положение. Нам приказано срочно раздать раненым деньги, успокоить их. Вместе с Мюратом всем штабом мы сегодня знакомились с обстановкой в госпиталях.

Администрация все это объясняет задержкой обозов, плохими дорогами, форсированными маршами, нехваткой упряжных лошадей. Трудно передать гнев императора. Все свалилось на голову администрации, командующих и их штабов.

Слава Богу, жесткие требования императора, как всегда, оказались действенными.

Вчера опять был разговор с королем Неаполитанским. Мюрат утверждает, что восемь зимних месяцев безделья, плохих условий стоянки и скуки в Витебске никто не выдержит. Император, кажется, это понял. Он вдруг стал неспокоен, нетерпелив, берется за работу и бросает ее, спать ложится то на одну, то на другую кровать – они по его приказу стоят во всех комнатах. Он часами смотрит на карты и спрашивает: «Что же делать? Останемся здесь или пойдем дальше вперед?»

«Он думает явно о Москве, – сказал Мюрат. И добавил: «Александр не идет на мир, значит, нашей победой может стать только взятие Москвы».

Красное – Смоленск

Мюрат не ошибся. Но с идеей идти на Москву некоторые не соглашались. Среди них: Бертье, Лобо, Коленкур, Дюрок, Дарю… Но что нам делать? Оставаться в Витебске невыносимо, отступить назад – нельзя, остается только двигаться вперед.

Идем на Смоленск. Император считает, что этот город – ключ к Петербургу и Москве.

В клубах пыли наши главные силы двигаются на Восток. На моей карте – Смоленск. Очень жарко, каждый день ждем встречи с русскими, но их нет. Наши предположения не оправдались – мы считали, что при Островно встретили основные силы противника. Такие соображения имел и наш командующий. Однако мы зря понадеялись на нашу разведку – она все время сообщает нам легенды, а не действительное положение вещей. При Островно был всего-навсего арьергардный бой, который задержал наше движение. Но даже в таких обстоятельствах Мюрат бросается вперед с любимой своей поговоркой: «В бою, как в любви, время дорого». Но русские куда-то исчезают. В главном штабе нервничают. Вчера наблюдал издали императора – он мрачен.

Кажется, нас заманивают в глубь русских полей и лесов.

Русские поселения производят гнетущее впечатление. Жалкие полуразвалившиеся лачуги, крытые черной, полусгнившей соломой, земляной пол, маленькие оконца, в которые даже в летний солнечный день не проходит солнце – вот и все жилище крестьян. В тесных домах вместе с людьми находится и разная живность. Большая проблема, где устраивать ночевку жене и маленьким детям. Я сношу эти невзгоды, а как быть с ними? Не оставляет меня мысль: «Разумно ли было отправляться в поход в неведомую страну с маленькими детьми?»

За два месяца пути жена ни разу не высказала недовольства. Моя ты любимая! Сегодня я казню себя за то, что поддался твоим просьбам взять тебя и детей в поход, но и расставаться с вами я не хотел ни на один миг.

Наш корпус терпит большие лишения. Главный штаб потребовал от нас сведения о наличном составе. Оправдались наши самые плохие предположения: во многих полках на этот момент насчитывалось не более половины состава. Без командующего корпусом эти сведения мы не имеем права сообщать Главному штабу.

Встревожила и еще одна серьезная проблема. Вчера пало более двухсот лошадей. Это настоящее бедствие. Обозы с фуражом и провиантом непростительно долго тянутся за нами, плетутся где-то в хвосте. Пайки не выдаются уже несколько дней, и солдаты в поисках пропитания бродят по деревням, занимаясь грабежом. Я, наверное, никогда не смирюсь с мародерством. Но что я скажу солдату? Как он будет сражаться на голодный желудок? Угнетает и эта серая бескрайняя земля, безлюдье на ней. Все это сильно действует на моральное состояние армии, ее боевой дух.

Король Неаполитанский вчера в Главном штабе имел большой разговор. Он уже который раз говорит, что слишком длинные переходы губят кавалерию. Лошади истощены, они не способны идти ускоренным аллюром, и потому зачастую наши атаки не приносят нам победы. Кормят лошадей зеленой рожью и пшеницей, они болеют. Я все о лошадях и о лошадях – я ведь в кавалерии.

Не могу понять этих людей. Нигде подобного я не встречал, чтобы человек сжигал собственный дом. Но если бы горел один дом – горят целые поселения, окутанные черным горьким дымом. С содроганием смотрю на эти пожарища – здесь была жизнь, сейчас она превратилась в пепел. Они умудряются жечь даже поспевающие хлеба. Мы идем по выжженной земле. Мюрат рассказывает, что подобную тактику практикуют испанские партизаны. Неужели и здесь мы получим еще одну «испанскую язву»? Не хочу об этом думать.

На пути к Смоленску лежит город Красный Мы его миновать не могли. 15 августа в три часа дня мы увидели Красный, состоящий из деревянных домиков. Какой-то русский полк хотел его защитить от нас, но мы взяли город и увидели, как отступали русские пехотинцы. Наша кавалерия завязала бой. Мы захватили семь пушек, зарядные ящики и прочие трофеи. Орудия, отбитые у русских, были переданы гвардии. Император приказал хранить эти первые трофеи кампании. Император понял – и это потом подтвердила разведка, – что русская дивизия и казаки не ожидали натиска такой силы кавалерии Короля Неаполитанского. Однако выдержка русских была велика, они доблестно защищались. Это все мы признали.

Я подъехал к глубокому оврагу, заросшему низкими березами и кустарником. Глянул и подумал: счастье, что не остался лежать здесь, как некоторые мои товарищи. Не хотел бы я погибнуть у этого города…

Ура! Праздник. День рождения императора. Ликование было во всех корпусах. Но отличился наш. Командующий приказал мне приготовить салют из 100 пушек. С порохом плохо, но мы постарались со штабом Нея, и салют удался на славу – мы разрядили все сто пушек. Император начал отчитывать нашего командующего, но тот не растерялся, сказав, что порох отбили у русских.

Праздник праздником, но император и все мы спешим в Смоленск. Отдан приказ всем корпусам ускорить движение и подойти к Смоленску раньше русской армии.

Бой под Смоленском начался 16 августа. Перед нами был старый, похожий на испанскую крепость город на берегу Днепра. В Главном штабе заблаговременно озаботились данными об этом городе. Мы знаем, что он хорошо укреплен, имеет толстые крепостные стены, 30 башен вооружены орудиями. Хорошо защищен и Кремль. В штабе пришли к выводу, что штурм будет долгим и упорным. Первый день прошел в артиллерийской перестрелке и небольших атаках. Император и здесь не изменил своему правилу: произвел накануне разведку во всех окрестностях. С утра обложили город вплотную. Неожиданно поступило сообщение: русские выводят войска. Было видно, под стенами построились несколько полков, готовых к маршу. Император приказал сжать кольцо и взять в плен неприятеля. Атака была жаркой, но результатов не дала. Русские умирали храбро.

Вчера вечером приказано было поставить орудия для обстрела моста, по которому двигались русские части. Это означало: сражения, на которое так надеялся император, не будет. С этой минуты император смотрит на Смоленск как на препятствие, которое не должно задержать его по дороге на Москву. Поэтому он требовал овладеть городом немедленно и всеми силами. Мюрат же, смелый, но по-умному осторожный, воспротивился этому решению. Он считал, что такое огромное усилие – излишняя роскошь, так как русские сами отступают.

В ответ на предложение императора догнать русских и завязать бой Мюрат резонно ответил, что поскольку они не хотят сражения, то погоня будет слишком долгой и бессмысленной.

– Будем гнаться за ветром в поле! – продолжал свое Мюрат, уходя от императора. И добавил: «Какая кавалерия влезет на крепостные стены!»

Чем кончился их разговор, нам неизвестно, но говорят, Мюрат бросился на колени перед императором и умолял его остановиться.

Но кто остановит того, кто хочет завоевать Москву? Расстроенный Мюрат выскочил от императора и, повторяя заколдованное слово «Москва», помчался туда, где была поставлена наша грозная батарея. Напротив стояли две русские, еще более грозные батареи. Все грохотало и стреляло ежеминутно. Мюрат поскакал в самый центр этого ада, слез с лошади и как вкопанный остался стоять на месте. Стало понятно, что он хотел погибнуть, что ему надоела эта странная война, что она его мучает. И он чувствует ее неудачный конец.

Окружающие просили его вернуться, но он никого не слушал. Тогда генерал Бельяр сказал Мюрату, что его безрассудство может стоить жизни окружающим. И только тогда Мюрат вернулся в лагерь.

Пишу и не верю, что у нас разыгрываются такие драмы.

Смоленск – Вязьма

Отдан приказ начать общий штурм города. Император хотел, чтобы наша артиллерия разрушила самую главную и толстую стену крепости. Но даже двенадцатифунтовые пушки не справились с этим – русские умели строить. Но все-таки к нам пришел успех, хотя, штурмуя город, наши колонны понесли большие потери. В одном батальоне, который стоял флангом к русским батареям, ядро убило сразу 24 человека.

Хочу записать одну деталь. Наша армия с высоты холмов с тревогой смотрела на своих товарищей, атакующих стены крепости, и вот когда атакующие, несмотря на град пуль и картечь, смело бросились на очередной приступ, все мы зааплодировали нашим храбрецам.

Весь город в огне и представляет ужасное зрелище. Император сидел ночью перед своей палаткой и смотрел, как пламя пожирает город. А ведь мы надеялись здесь пополнить запасы продовольствия, но русские все увезли, а что осталось, – наверное, сгорело.

Сегодня под утро один из офицеров отважился подобраться к подножью стены и тихо вскарабкаться на нее. Вокруг была тишина. Он бесшумно спрыгнул на землю и был схвачен людьми со славянским говором. Он приготовился к смерти, но оказалось, что это солдаты нашего друга поляка Понятовского. Они первыми проникли в Смоленск.

После всех аккуратных разведок и очистки ворот мы вошли в город. И как всегда, в боевом порядке, с военной музыкой и обычной пышностью – мы победители – прошли по городу.

Я не мог заснуть и долго думал о последствиях, которые может принести нам эта война.

Мюрат рассказал об одном интересном разговоре императора с раненым русским офицером. Он пленный. Расспросив его, император сказал офицеру, что отправляет его домой с условием, что он передаст царю его желание мира. И офицер якобы согласился передать русскому императору пожелания императора французов, но заметил при этом, что мир невозможен до тех пор, пока французская армия находится в России.

Вязьма – Бородино

Наши корпуса ушли далеко вперед на пути в Вязьму. Русские по-прежнему уходят. Мелкие стычки с арьергардом. Перед Вязьмой подошла гвардия и основные силы, и мы теперь двигаемся почти одной колонной: наша кавалерия, гвардия, корпуса Даву и Нея, справа – поляки, слева – вице-король Евгений Богарне.

В Вязьму мы вступили, когда город уже горел во многих местах. Наши конные егеря быстро установили: поджог совершили казаки. Местные жители также рассказали, что горючие материалы в домах и складах раскладывали солдаты заранее и при отступлении поджигали. В городе были разрушены казенные здания, частные дома. Наша армия впервые столкнулась с войной, когда неприятель так ожесточенно жертвовал своим богатством.

Погода испортилась: идет проливной холодный дождь. Артиллерия не может подвезти пушки, зарядные ящики, а наши повозки со снаряжением застряли в грязи.

Король Неаполитанский все время находится при императоре. Весь день и вечер они провели в большом помещичьем доме, где расположилась главная квартира.

Неожиданной новостью для штаба стало назначение на место главнокомандующего русской армией Кутузова. Что это значит для нас?

Король привез из Главного штаба любопытные новости. Там из допроса пленных выяснили, что русский царь собрал в Москве дворянство и купечество, обратился к ним с призывом не жалеть врага и послал депеши во все губернии с просьбой оказать помощь живой силой.

Кажется, мы догнали русскую армию. Король Неаполитанский говорит, что она сама остановилась. Это означает, что она согласна на сражение. Сейчас это главная новость. Но до этого все обсуждали назначение Кутузова главнокомандующим русской армией. Император попросил собрать сведения о нем. Я не понимаю, как в такой ситуации – нашей и противника – можно было назначить тяжелого и неповоротливого старика. Конечно, он очень смелый человек, показал себя в походах против Турции, но он словно из древней, устаревшей России, да еще царедворец, хитер и расчетлив, – но он русский, его хотели и его получили. Говорят, люди обнимались на улицах, чувствуя себя спасенными от нас. Считают, что Кутузов убежден, что свою популярность он сохранит, если даст сражение, прежде чем подпустит нас к Москве.

Место для сражения он выбрал. Это деревня Бородино.

Император спокоен. Он обозревает равнину с деревнями, домами, полями, мелькающими казачьими отрядами. Король Неаполитанский заставляет опять собой гордиться. Передовые части наших колонн все время должны были объезжать русских казаков. Мюрата это раздражало. В один из дней он подъехал к казачьей линии, остановился и жестом приказал казакам удалиться. Смелость и необычный вид Мюрата заставил их повиноваться.

Первая стычка с русскими произошла у деревни Шевардино. Здесь русские построили редут. Он был совершенно не защищен, и наши пушки почти его снесли. Тогда наш 61-й полк пошел на приступ и с первого же раза взял его. Но упрямые русские отняли его у нас. Три раза мы вырывали его у врага, и все-таки мы победили.

– Где третий батальон? – спросил на смотре 61-го полка император.

– В редуте! – ответили ему.

Да, там остались наши мертвые ребята.

Но дело этим не кончилось – русские стрелки каждую минуту возобновляли атаки, но редут все же остался нашим. Кавалерия Мюрата по приказу императора зачистила равнину, на которой нам предстояло маневрировать. И император теперь мог видеть две трети пространства будущего сражения.

Наступила ночь. Император указал каждому корпусу его место. И все же один из полков Даву, отыскивая свое место, заблудился в темноте и попал в самую гущу русских кирасиров. Они напали на нас, отобрали три пушки, в плен взяли 300 человек, остальных обратили в бегство.

Вернулся из боя генерал Коленкур, но без единого пленного. Император был изумлен: ведь пленные – это символ победы. И все спрашивал: быть может, наша кавалерия не атаковала вовремя врага?

– Нет, они предпочитают умирать, а не сдаваться в плен, – отвечал Коленкур.

В эту же ночь зажглись лагерные огни у нас и у русских. У русских они были яркие, стройные, широким полукругом. У нас не хватало дров, особенно в центре и на левом фланге, потому пламя было хилым.

Идет холодный дождь. Сна нет, неуютно, ветер, как всегда, дергает нервы. Император в своей палатке, окруженной старой гвардией, тоже плохо спит. Офицеры шепчутся, что он одиннадцать раз в эту ночь будил принца Невшательского и спрашивал, не скрылись ли русские с поля боя. Императору все слышится шум уходящей русской армии. Наш Мюрат – тоже хорош, все время пугал императора тем, что русские обманут и скроются, что делали уже не раз.

Сегодня 6 сентября. Император не спал всю ночь, в три часа утра проехал и осмотрел всю линию врага. Интересно, думал ли он при этом, что русские защищают свою землю, что они считают нас захватчиками?

Какая-то странная тишина перед сражением. Так бывает в Италии перед грозой. Вчера был день наблюдений друг за другом. У русских мы заметили какое-то особое движение, все на ногах и под ружьем. Уходят? Оказывается, русские в пышном служении православного обряда просили своих святых о помощи и заступничестве. У нас в это время расставляли орудия и уплотняли ряды, а всю ночь боялись, что неприятель исчезнет.

Сегодня случилось счастливое несчастье. Второй раз император сел на лошадь в три часа дня, того же шестого числа. Он взобрался на холмы Бородина с подзорной трубой. В полной тишине вдруг раздался пушечный выстрел с русских линий, и ядро упало в нескольких шагах от императора. Всеобщий ужас.

Но, слава Богу, случилось и приятное – прислан портрет сына Наполеона. Он прибыл с письмом императрицы. Портрет выставили перед палаткой императора. Собрались маршалы, генералы и офицеры. Похоже это на молебен русских, над которым смеялись некоторые из нас. Ночью вернулся страх, что русская армия все же нас оставит с носом – скроется. Император даже запретил раздавать свою замечательную прокламацию, обращенную к солдатам. Приказал прочитать ее, если состоится битва.

Наступил момент, когда мы перед строем зачитали солдатам прокламацию. Каждое слово императора воодушевляет и поднимает боевое настроение: «Солдаты! Вы идете в битву, о которой мечтали. Теперь победа зависит целиком от вас, она нам необходима как воздух… Действуйте, как вы действовали при Аустерлице, при Фридлянде, в Витебске, в Смоленске, и пусть ваши далекие потомки будут с гордостью вспоминать о вашем героическом подвиге…»

Кажется, это будет битва артиллерии. Кавалерию и гвардию император в расчет не берет. Хочет выиграть сражение без них. Он все что-то считает и повторяет всем, что, вступив в Москву, он будет сильнее, чем сейчас под ее стенами.

А Кутузов все ему видится нерадивым и медлительным.

Настал день битвы. В пять утра император уже не спал, да и никто не спал. Все всматривались в правый фланг русских, но в семь часов все загремело и загрохотало на левом фланге. И в это же время пришло известие, что полк принца Богарне русские истребили своим огнем. Командир убит. Остатки людей спасали солдаты 92-го полка.

Левый фланг русской боевой линии прорван. Случилось это в полдень. Постарался Ней: это он пошел на помощь Даву. И вот уже 57-й полк Компана водворился в побежденном русском редуте. Ней тут же бросился на другие редуты. Все было кончено – открылся выход на равнину поля битвы. Сюда для зачистки равнины был брошен Мюрат со своей конницей. Мюрат очутился среди неприятеля, который, получив подкрепление генерала Тучкова, решил вернуть захваченные редуты. Русские окружили Мюрата. Он совершено забыл о себе, собирая растерявшихся наших солдат. Мюрат одной рукой держал оружие, а другой размахивал султаном, призывая всех собраться вокруг себя.

В критический момент схватки один из командиров скомандовал отступление. Мюрат схватил его за шиворот и крикнул: «Что вы делаете?!» Полковник показал на землю в трупах:

– Здесь нельзя оставаться!

– Но я же остаюсь! – сказал Мюрат.

Полковник холодно глянул на Мюрата. «Солдаты, дадим себя убивать!» – крикнул обреченно он.

Сегодня произошло что-то страшное на поле боя. Русская кавалерия разбилась о 80 наших пушек, которые стреляли одновременно. Оставшаяся кавалерия укрылась за их пехоту. Пехота плотной, сжатой массой двигалась до тех пор, пока наши батареи не стали громить ее картечью. Целые взводы падали на месте замертво, но русские вновь соединялись, закрывая живыми мертвых, опять шли вперед. В какой-то момент они застыли на месте, но отступать не стали. Потом мы гадали: «Что это было?» Быть может, ранили Багратиона в этот момент? Быть может, они сами испугались, что мы с ними творили? Или привычная для рабской страны инертность мешала что-либо изменить? Но мы не могли не восхищаться их безоглядным упрямством в своей правоте. Кажется, я как-то странно рассуждаю…

Все Бородинское поле и даже небо, нависшее над ним, нам представлялось каким-то адом. Все полыхало, грохотало, столбами поднималось к вершинам обугленных деревьев. Даже солнце закрыло свое лицо завесой облаков над этим хаосом движущегося железа. Но вдруг опять блеск оружия, касок, кирас под аккомпанемент грома пушек. Со всех сторон сеялась смерть, и редуты казались извергавшимися вулканами.

Я вечером написал красиво, но страшнее я ничего в жизни не видел.

Но взятие основных русских укреплений не принесло нам окончательной победы. Наш наступательный порыв иссякает. Требуются свежие силы. Но император отказался ввести в бой последний свой резерв – отборные войска – императорскую двадцатитысячную гвардию. Она стояла в полном боевом вооружении, с полной амуницией, слушая, как полковые музыканты играют марши.

Все слышали, как кричал Ней: «Если он больше не генерал и хочет везде быть императором, то пусть возвращается в Тюильри и предоставит нам быть генералами вместо него!»

Мюрат сдерживал себя, но он четыре раза жаловался на огромные потери и просил помощи гвардии.

Вообще, весь этот день император вел себя странно. Порой мы его не понимали. В таких серьезных сражениях он всегда был деятельным и спокойным, а сегодня – одинаково вялым и грустным, когда ему докладывали об успехе или неудаче. Одни считают, что у него упадок духа – слишком долго он гонялся за этим сражением. Другие – что он пресытился битвами, что годы берут свое, что нервная система истощается даже у великих людей. Его близкое окружение оправдывало его инертность – ведь когда командуешь на большом пространстве, все должны тебя легко найти в определенном месте.

Но никто из нас не решался высказать свое тайное подозрение, что, кажется, император болен.

Русские третий раз перестроили свой левый фланг перед Мюратом и Неем. Мюрат послал на них кавалерию Монбрена. Монбрен был убит. Его сменил генерал Коленкур. Он тоже был убит. Русские упорствовали, сражаясь ожесточенно, умирая у своих укреплений.

Даже в 10 вечера Мюрат, чей пыл не могла унять непрерывная битва, пришел опять к императору. Он видел, как русская армия, сохранявшая порядок и не павшая духом, уходила через Москву-реку. Мюрат просил, чтобы ему дали гвардию, чтобы русским нанести последний победный удар.

Император словно его не слышал. Он был бледен и слаб. Возможно, его мучила болезнь. Он и во время сражения не мог сесть на коня, ходил взад-вперед или лежал на медвежьей шкуре. Сейчас его жгла тоска – он не получил решающей победы.

Несколько пленных, ни одного полкового знамени – вот и все, что осталось после отступления русских. Он дал уйти армии, с которой так надеялся сразиться.

Вчера поздно вечером мы с Мюратом обошли место битвы. Поле усеяно трупами с оторванными руками, ногами, головами. Вдоль оврагов, в перелесках, у редутов лежат раненые, многие просят милосердного выстрела, чтобы им не мучиться. Стоны идут, кажется, даже из-под земли. Умирающие от ран солдаты в окровавленных мундирах… Их страдания облегчить некому – не хватает врачей.

Я впервые видел Мюрата с такими потухшими глазами. Он как-то сник и не произнес ни слова за все время. Мы бродили по полю, отыскивая наших товарищей. Подошли к палатке Мюрата, разбитой в овраге, где несколько часов назад шел ожесточенный бой, и вдруг увидели, что хирург ампутирует ноги двум русским. Этот хирург был личным врачом короля. Мюрат наблюдал за операцией, и когда она закончилась, приказал немедленно доставить бутылки с вином и поднес русским раненым по стакану вина.

А потом пошел к опушке леса, чтобы еще раз увидеть место, где накануне он мчался во главе кавалерии.

Москва – Малоярославец

Мы остались хозяевами Бородинского поля. Это было огромное кладбище. Странно, что я жив. Но где же наша победа? Нет даже пленных.

До нас дошли слухи, что коварный русский старик Кутузов в деревянной избе сказал своим генералам: «С потерей Москвы не потеряна Россия». Оказывается, он принял решение оставить нам Москву.

Днем 13 сентября солдаты наши, идущие первыми, увидели древнюю русскую столицу: город с золотыми куполами, высокими соборами, многочисленными церквами. Яркое солнце, совсем не подходящее для северного города, горело на крестах и шпилях, крышах домов. Все, самые суровые и ко всему привыкшие, остановились и замерли в изумлении. На следующий день такой же рокот восхищения пронесся среди солдат подошедших основных сил. «Москва! Москва!» – повторяли все. Усталость отступила, словно все почувствовали себя дома. И ведь это были не новички, они видели Берлин, Вену, Варшаву – они прошли через эти города – обычное впечатление!.. Но Москва была другой. «Чарующей», – сказал один сержант. Все торопились сбросить в таком чудесном городе тяготы походной жизни.

По армии отдан приказ вступить в город при полном параде. Мы привыкли, что наш император любит церемонии и условности. Все начали готовиться к триумфальному шествию по побежденному городу, как это было в европейских столицах. Военные музыканты доставали из чехлов инструменты, гвардейцы надели медвежьи шапки. Прибыл император. У него не было на лице восторга. «Вот она наконец! Давно пора!» – сказал он.

Сегодня из нашего штаба ушла записка императору. Король Неаполитанский сообщал, что русские эвакуируют город и что присланный к нему, Мюрату, парламентер – офицер русского Генерального штаба – просит о приостановке военных действий на время прохождения русских войск через Москву. Мой добрый Мюрат, всегда готовый сделать приятное императору, конечно, не сказал ему, что русский офицер предложил перемирие почти как угрозу, сказав: «Дайте нам время на эвакуацию, или мы сожжем город».

Император дал согласие на перемирие.

Русские оставили Москву. Я видел среди них очень много юных воинов, почти детей. Знатный вельможа показал на одного, сказав, что это сын вице-канцлера Панина, участвовавшего в убийстве императора Павла. Этому солдату, видимо, не более 17 лет, но он, оказывается, участвовал в сражении под Москвой, на Бородино…

Мы подошли к западным подступам Москвы. Здесь находится император. Генерал Дюронель назначен комендантом города, ему приказано собрать жандармерию и вступить в Москву, установить там порядок и занять казенные здания. Император приказал особенно тщательно охранять Кремль и присылать сообщения о происходящем в городе. Дюронелю было велено ускорить присылку депутации от городских властей, нам с Королем Неаполитанским – организовать эту депутацию. Шло время, а мы не могли выполнить свою задачу – депутация не появлялась и о ней ничего не было известно. Каждую минуту император посылал новых офицеров справиться о депутации. Наконец Дюронель и Король решились доложить, что состоятельные жители бежали, что все власти оставили город и он походит на пустыню.

Обер-шталмейстер Коленкур сказал, что обычно бесстрастное лицо императора выразило недоумение.

Произошла невероятная вещь. Братание уходящих русских с входящей через Дорогомиловские ворота нашей кавалерией. Виновником братания стал, конечно, Король Неаполитанский Мюрат.

Наш авангард пересек мост через реку Москву и по широкой улице направился в центр города. Мюрат выглядел, как всегда, неотразимо. Высокий воротник его одеяния и перевязь шпаги покрывали вышивки и украшения. Бриджи были розового цвета, а сапоги ярко-желтые. На шапке, кроме привычных страусовых перьев, красовался плюмаж из перьев белой цапли. Все это сияло и блестело в лучах солнца. Отступавшие казаки были поражены таким великолепием. Они тут же забыли, что этот кавалерист их изводил всю дорогу от Вильно до Москвы своими атаками. Они окружили нашего командующего с возгласами восхищения, называя его гетманом. В ответ Мюрат сделал широкий жест: собрал у офицеров карманные часы и раздал их изумленным казакам.

Мое мнение о нем как о добром и открытом человеке еще раз подтвердила эта сцена.

Моя жена, ехавшая в карете с двумя детьми, была озадачена раздачей часов. Ведь перед маршалом были враги, которые еще вчера проливали нашу кровь. Можно ли такое? Мадам с большим неодобрением отнеслась к такому поведению Мюрата. Я знаю нашего командующего давно, знаю его добросердечие, и в этом поступке проявился весь характер Мюрата.

Кстати, ведь коляска, в которой ехала жена с детьми, красивая и удобная, была подарком Мюрата нашей семье. Ее восхищению необычайной красотой этого азиатского города не было конца. Я был рад ее настроению и тому, что наконец она и дети получат покой и удовольствие.

Вообще, с этими колясками, экипажами, каретами, которые шли обозом рядом с армией и загромождали дороги, не раз возникали проблемы. «Я прикажу сжечь собственный экипаж, если он окажется на пути артиллерии», – сказал раздраженно император. Он передвигался верхом и постоянно встречал с воинской колонной экипажи и кареты. Раздраженный, он однажды сошел с лошади и велел егерям сжечь один из экипажей.

Мою жену ограждает от неприятностей, несомненно, покровительство нашего командующего.

Хотя не каждому командующему корпусом удавалось навести порядок в обозах. Порой они создавали невообразимый беспорядок и хаос. Невероятную картину наблюдал я на пути в Москву. За солдатскими колоннами с мычанием в пыли плелись стада быков, двигались фуры с продовольствием и боеприпасами, передвижные кузницы, ехали печники, пекари. И еще – гражданские. В каретах старших офицеров (многие из них имели отдельную карету и фургон) находились зачастую жены, дети и… подруги. Карет и фур в наших обозах до перехода через Неман насчитывалось 30 тысяч.

К сожалению, жене пришлось увидеть не только симпатичную сцену братания и раздачи подарков, но и враждебность горожан. Но пока эта враждебность нам показалась несколько опереточной. Однажды появился человек с густой бородой, в шапке и с вилами в руках. Под гром музыки, которая сопровождала солдат, он попытался ткнуть одного из музыкантов вилами. Вилы вырвали. Старика не тронули. Не тронули и других «встречающих» с ружьями, пытавшихся стрелять по свите Мюрата. Это было уже не опереточное действие. Но и к нему мы отнеслись снисходительно.

В первый же день жена узнала кое-что другое. Оказалось, неизвестные закрыли ворота в Кремль, построили баррикады. Комендант распорядился подвезти пушку, дать залп. Ворота выбили, а «защитники» разбежались.

Вечером в гостиной в доме Мюрата жена слышала обсуждение случившегося. Военные считали это пустяком, а Мария вдруг заплакала. Еле ее утешил. Но что мог я ей сказать?

Войдя с Мюратом в числе первых в Москву – Мюрат вступил в нее в 12 часов 14 сентября, – я, так же как и Мюрат, стал искать себе комфортное жилье. Ведь со мной были моя жена Мария и двое детей – Розалия и Людвиг. Дом великолепный. Мягкая мебель красного дерева, шелковые обои, высокие напольные часы, которые не остановили своего хода даже с отъездом хозяина. Все комнаты просторные, светлые. Мария прежде всего озаботилась детьми. И хотя запасы белья она везла с собой в экипаже, оно не понадобилось. В гардеробных комнатах стройно и чисто лежало на полках крахмальное, отличного качества постельное белье. Вот тебе и азиатский город!

Мария устраивает наш быт. Ей нелегко, поскольку я все время должен быть при маршале. Мой адъютант выделил солдата, на которого возложил обязанности по ремонту жилища и топке печей.

Интересно наблюдать здешнюю жизнь. Мария присмотрелась к местным женщинам, которые взялись стирать нашим солдатам белье за кусок хлеба. Около одной довольно симпатичной девушки беспрестанно вертелись солдаты, стараясь расположить ее к себе. Дурачась, они проливали ведра с водой, опрокидывали корыто с бельем, и она однажды зарыдала. Жена, увидев эту сцену, велела солдату привести несчастную в дом.

– Je est madam Marij, – сказала она медленно девушке. И неожиданно услышала:

– Je appele Elena.

Девушка, оказалось, жила в помещичьей подмосковной усадьбе. Господа говорили с ней на французском языке, и она кое-что усвоила. В Москву ее послали по делам, а в это время мы вошли в город. Так она и осталась здесь. Я разрешил взять девушку в дом. Она хорошо помогала жене, смотрела за детьми. Однажды в доме появился Мюрат. Король Неаполитанский, зная свою неотразимость, глядя на красивую молоденькую русскую, сказал: «Вот чем хороша война – трофеями».

Елена не смолчала. С трудом подбирая слова, ответила: «С русскими не воюют. К нам ходят в гости». Мюрат захохотал. Я испугался, сделал выговор жене.

В Москве начались пожары. Сначала загорелись торговые ряды, но потушить их было невозможно – никто не знал, где взять пожарные насосы.

Сильные пожары свирепствовали несколько дней. Все старания коменданта города Дюронеля, не покидавшего седла день и ночь, сводились к нулю, поскольку поджигатели и сильный ветер брали верх. Мы видели, как русские с пиками, вымазанными смолой, поджигали дома, как в окна зданий бросали огненные факелы. Император назначил губернатором города маршала Мортье, который командовал Молодой гвардией. Он быстро нашел силы и средства для устройства надежного порядка.

Москва, оставленная жителями, уже полыхала вся. Надо сказать, первое время мы объясняли пожары беспорядками в наших войсках и той небрежностью, с которой жители покинули свои дома. Мы не могли поверить, что можно сжигать свои дома, чтоб только помешать нам спать в них.

А между тем обер-шталмейстер Арман Коленкур, много лет проживший в России, объяснил нам, что пожары – результат великой русской решимости и великой добровольной жертвы.

Наш император был в Кремле, когда загорелись балки арсенала и кровля кремлевских кухонь. Мы дошли до того, что пришлось поставить людей с метлами и ведрами воды, чтобы смачивать кровлю и горящие головешки.

Пожар бушевал и в дворцовых конюшнях, где стояли наши лошади и коронационные кареты русских царей. Берейторы и конюхи спасали животных и русские реликвии.

Спасли и прекрасный дворец князя Голицына. Здесь действовали наши солдаты и верные слуги князя, оставшиеся в Москве. Каждый делал что мог, чтобы остановить огонь. Не знаю, как провести границу между ненавистью и человеческим братством.

У нас в доме, где Мария с детьми совсем близко могла видеть страшный огонь над Москвой и совсем рядом – у Кремля, произошла семейная ссора. Губернатор Москвы Растопчин перед уходом из города сжег свой дворец под Москвой, о чем и написал в прокламации, которую многие видели на дорожном столбе. Оборванный кусок бумаги показали императору. Он его высмеял. Смеялся с Мюратом и я. Но жене моей наш смех не понравился. Она итальянка, и ей стало страшно.

– Для итальянца дом – это все. Человек даже у последней черты не всегда разрушит свою и детей обитель.

– Глупость! – сказал я.

– Нет. У каждого из нас есть последняя черта.

– Это у тебя последняя черта?! Сидящая среди красоты и богатства! На тебя кто-то плохо влияет, – взорвался я.

Она увидела, что я глянул на Элен, сидевшую с детьми. Встала и ушла.

Слова русского губернатора я оставляю своим детям, чтобы они знали, с кем мы имели дело: «В течение восьми лет я украшал эту деревню, жил здесь счастливо в лоне семьи. Жители этой земли покидают ее при вашем приближении, а я поджигаю мой дом, дабы он не был занят вашим присутствием. Французы! Я оставил вам два дома в Москве с обстановкой стоимостью полмиллиона рублей, а здесь вы найдете пепел».

Вся наша армия, за исключением нашего корпуса, была расквартирована в городе или недалеко от него. Местные погорельцы укрывались в церквах и на кладбищах. Церкви были на возвышениях или на площадях и потому не очень пострадали.

Коленкур поместил 80 человек в спасенном дворце Голицына. Эти несчастные потеряли все. Коленкур сочувствовал им, потому что сам недавно пережил трагедию, потеряв брата в Бородинском сражении.

Говорят, в горящих госпиталях лежат русские раненые. Некоторые из них пытаются выползти из горящих зданий, а затем умирают на улице.

Император, покинувший Кремль в часы сильного огня, наконец возвратился в царский дворец, и его волю и энергию мы почувствовали сразу. Он приказал привести в оборонительное состояние Кремль и монастыри вокруг города.

Были направлены продовольственные отряды в предместья. Солдаты занялись уборкой урожая овощей и капусты на огромных огородах вокруг города, убрали картофель и сложили в стога сено. Отряды обходили сельскую местность, чтобы раздобыть скот, потому что мы не знали, будем ли зимовать в Москве или отправимся домой.

В городе началось устройство кухонь, пекарен, пустили мельницу, наладилось фуражирование, организовывались муниципалитеты, назначались префекты, был отдан приказ запастись продовольствием на зиму.

Все эти приготовления говорят о том, что предстоит зимовка в Москве. Император сказал, что более приспособленные здания – большие ресурсы, чем другая позиция.

Стоит отличная солнечная погода, тепло, но вечера и ночи холодные.

Надо было думать о теплой одежде. Здесь проявлялись способности по-всякому. Кто-то, сломав бильярдные столы, из их сукна сотворил плащи, кто-то, украв меха, подбивал ими шинели, ставил меховые воротники, кто-то, поглядывая на русских, шил себе меховые перчатки и шапки. Жена тоже приготовила детям шубки и искала «валеночки». Это слово она произносила по-русски и добавляла по-французски, что ничего теплее для русской зимы не бывает.

Я запретил жене выходить на улицу. Русские устраивают ей экскурсии. Говорят, что многое в России строили итальянцы. Мария все время повторяет, что гордится талантами земляков. Нашла время! По улицам страшно ходить. Многие дома, сгоревшие, рушатся, перекрывают проходы. Вчера, рассказывают, пустили телегу впереди колонны. В нее посадили только русских. На них рухнул горящий дом. Все сгорели.

Русские оставили в этом сказочном городе дивные богатства. Видимо, надеялись на цивилизованных воинов. Но таких во время войны не бывает. Священный принцип мародерства, как не раз говорилось, в нашей армии никогда не нарушался. Результаты налицо. Со всех сторон только и слышишь восторги: кто-то нашел жемчуг, кто-то – драгоценные камни, нашлись в сундуках старинные пистолеты, усеянные камнями, в буфетах – серебряная посуда, невиданные меха.

Жена рассказала, что видела, как голландцы и поляки открывали конюшни в богатых домах и выводили оттуда экипажи и грузили на них награбленное добро. Мне было стыдно, и я не мог заставить себя спросить у нее, хочется ли ей чернобурую русскую лису или песцовую шубу.

С армией происходит что-то несообразное. Неудержимая беспорядочная стихия. Оказывается, даже армейские корпуса, стоящие вне города, посылают в Москву отряды, чтобы не упустить своей части награбленного добра. Отряды пробираются в не сгоревшие дома, избивают жителей, забирают не только продукты – вино, сахар, зерно, муку, но и вещи – платья, шелк, женские плащи и юбки, жилеты. Теперь я понимаю, почему, когда мы с Королем на день-два прибываем с докладом к императору из своего походного марша, встречаем на улицах Москвы казаков, калмыков, татар. Все они – французы. Щеголяют в украденном. Говорят, что и штаб армии, прибывшей в Петровский замок, был похож больше на восточный базар, чем на воинов прославленной армии. Смешно и грустно. А императору не выскажешь сомнений.

Пришла мрачная жена, я прибыл с марша только на вечер. Не мог добиться от нее, что случилось. Заявила, что хотела бы уехать в Италию. Женская глупость не имеет предела. Оказывается, увидела, как солдаты воруют в соборах золотые и серебряные распятия, церковные вещи.

Стало ясно: русская Элен не выполняет моих приказов – не демонстрировать жене глупость неграмотных солдат. Что касается большого креста с колокольни Ивана Великого, решено императором представить его как трофей в Париже. Он сам осматривал колокольню и приказал снять крест.

– Все говорят, что его трогать нельзя, будут несчастья, – кричала Мария.

Чтобы выполнить приказ императора, туда послали гвардейских саперов. Крест отделили от колонны, и он упал.

Господи, хоть этого она не видела.

Попросил, чтоб Марию пригласили на костюмированный бал с русскими женщинами, одетыми французскими маркизами. Отказалась не только участвовать, но и смотреть. А мне хотелось, чтобы она отвлеклась.

Удалось побывать на представлениях французской драматической труппы, директором которой является Аврора Бюрсе. Французские актеры и итальянские певцы остались в Москве, потому что не знали, куда им деться. Они потеряли все во время пожара и грабежа. Император приказал военным оказать помощь актерам. Администрация в этом случае проявила большую заботу. Были приобретены разные материалы, одежда, другие вещи для актеров. Спектакли принесли актерам хороший доход.

На спектаклях перед Наполеоном два раза пел знаменитый обладатель сопрано Тарквинио. Марию эти «походы в театр» очень волновали. Они напоминали о мирной жизни. Она казалась ей теперь не то что хорошей, а прекрасной. Когда засыпали дети, она долго рылась в книжных шкафах. И обязательно что-то находила для души.

Коленкур, который, казалось, хотел проглотить все книги из библиотек московских барских домов, дает ей советы. Он говорит, не берите только пример с генерала Себастьяни, который проводит все время сидя в кресле, за чтением итальянских поэтов, а разведкой пренебрегает. Не пренебрегайте ради книг ничем серьезным.

Мария нервничает, пугается, когда я с Королем отбываю на встречу с императором. Ей кажется, что нас в Москву привели какие-то неприятности. Она всматривается в мое усталое лицо, и радость от встречи как-то затуманивается.

Впрочем, все действительно зыбко. Она уже несколько раз собирала вещи, готовясь к эвакуации из Москвы, потом опять их разбирала, и опять складывала.

Мысли о зиме не покидают. Многие сомневаются, что император намерен провести зиму в Москве. Вообще, есть много соображений, которые говорят против зимовки здесь. И начальник Генерального штаба Бертье однажды их высказал при всех. Однако то, что император так тщательно и подробно занимается этим проектом, говорит о нем так определенно, что в него мы верим. А потому все перестали делать зимние запасы – собирать вещи, запасаться дровами, зерном, мукой, фуражом.

Неужели все-таки все восемь месяцев проведем здесь? И что я скажу Марии, если она спросит меня об этом?

Вот мы и увидели русский снег. Какое преображение сожженного города! Черное стало белым. Снег укрыл развалины, обгорелые головешки, сажу на улицах. Мария обрадовалась, как дитя. Элен крутила белые колобки и со смехом бросала их в хозяйку.

Радости армии это явление природы не принесло. Дороги раскисли и стали непроходимыми, пушки вязнут в грязи, фуражиры потеряли ориентиры, нарушилась связь с корпусами. Интенданты забили тревогу, выявив отсутствие прочного запаса продовольствия. У многих корпусов, например, уже не хватает муки. Пошли слухи, что это только начало. Пленные без стеснения говорят, что мороз прикончит Великую армию еще до Нового года. За злую шутку это многие уже не принимают.

Император собирает отряды, формирует батальоны из кавалеристов, у которых нет лошадей. Боевой дух поднимают смотры, которые он постоянно проводит в Кремле. Под звуки боевых маршей император вручает награды. Как все это напоминает славные времена наших прежних побед! Военные трофеи и раненых решено отправить в Можайск. Остальных раненых, русских и французских, размещаем в больнице Воспитательного дома. Смотреть за ними будут наши хирурги, хотя их сильно недостает в армии.

Всех взбудоражило происшедшее в Винково. Об этом только и разговоров. Мне кажется, случилось непоправимое. У Винкова неприятель неожиданно атаковал нашу первую линию и опрокинул нас. Под прикрытием леса русские обошли левый фланг и отрезали путь к отступлению. Сражение было жестоким. Мюрат боится докладывать императору о потерях. Неприятель захватил 12 пушек, 12 артиллерийских ящиков и 30 фургонов. Погибло 4000 человек. Много оказалось в плену. Сегодня всем штабом разбирали вчерашний бой у Винкова. По моему мнению, русские долго следили за нами, с азиатским коварством не тревожили, усыпив нашу бдительность. Мы расслабились, сторожевое охранение было поставлено плохо. Казаков, артиллерию и пехоту русские спрятали в лесах, которые мы подробно не обследовали.

Император справедливо обвинил Мюрата, генерала Себастьяни и наш штаб в отсутствии дисциплины и организованности, что следовало проявлять постоянно.

Надо делать выводы. Происшедшее у Винкова – результат нашей небрежности и беззаботности. В Великой армии так повелось, что храбрость заменяет все: порядок, предусмотрительность, дисциплину. Оказывается, нашей храбрости было недостаточно.

Коленкур рассказал, что вчера вечером за обедом с маршалами император вновь с досадой говорил о происшествии у Винкова. Его обеспокоили потери, понесенные кавалерией, ряды которой и без того редеют изо дня в день. Свой гнев император подсластил, сказав, что в этом сражении Мюрат проявил большую храбрость и присутствие духа в критический момент.

Я боюсь себе признаться в том, что мы лишились в последнее время половины кавалерийского состава, а значит, и авангарда армии.

Король Неаполитанский встречался с императором и вернулся от него в очень плохом настроении. Судя по всему, императору доложили, что русская армия с Казанской дороги повернула на Калужскую, пока казаки отвлекали внимание нашего командующего своими ложными маневрами. Он постоянно докладывал Главному штабу, что русская армия идет по Казанской дороге, что она дезорганизована и деморализована, что она отступает. Выход русской армии на Калужскую дорогу, занятие позиции поблизости от нас он опроверг. Наш авангард потерял русский след. Император гневно говорил о просчетах Мюрата в Главном штабе. Недовольство императора действиями Мюрата стало известно армии.

Настроение в нашем штабе отвратительное. Спасает оптимизм начальника штаба Бельяра. Спокойный, рассудительный, не теряющий выдержки в самых трудных ситуациях, он и сейчас не растерялся. «Имейте в виду, – говорит он: «Chacun porte sa croix en ее monde» («Дерево валят туда, куда оно клонится»).

Нападения казаков все чаще и опаснее. Мне пришлось прибыть парламентером в лагерь русских по вопросу наших пленных. Было и тайное задание: подсмотреть, как обстоят дела у Милорадовича. Мне не завязывали глаза, приняли благожелательно, но заметили, что больше всего времени уделил жалобам на казаков. Русские офицеры только лукаво улыбались, пожимали плечами, замечая, что казаки сами по себе, а армия сама по себе.

Со времени перехода через Неман много раз наблюдал действия казаков. Коленкур, много поживший в России, сказал однажды, что они, казаки, – хорошие войска для сторожевого охранения, разведки, внезапных вылазок. Но когда им дают отпор или двигаются сомкнутым строем, они тушуются. Да и я заметил, что они ни разу не оказали серьезного сопротивления нашей кавалерии. Однако опасно их тревожить, если вы отрезаны от своих – вы погибли. Они набегают с такой же быстротой, с какой и отступают.

Малоярославец – Вязьма

Вчера император выступил из Москвы. Был солнечный день. Гвардия, как всегда подтянутая, блестящая и организованная, шла четкими рядами. Но она, непобежденная – кто бы мог подумать, – теперь отступала. Для меня этот день был самым мрачным днем в жизни. Что может быть горше для солдата, как не отступление! Кем вернусь на родину?

Какая странность, случилось все, о чем император мечтал: хотел сражения – оно произошло, догонял русских – они встали как вкопанные на Бородинском поле, хотел Москвы – получил ее. Так куда же мы сейчас бежим?

Я прибыл в Москву на короткое время: надо устроить отъезд жены и детей. Мария тревожная и растерянная, не может совладать с нервами – плачет. Я пытался ее успокоить, но ничего не получается. В корзины уложено много теплой детской одежды. Это все заботами Элен. В баулах припасены мука, крупы, сухари и даже сало. Форейтор закончил ремонт кареты. Завтра они с обозом выходят из Москвы. Попрощались. И вдруг Мария у дверей объявляет: «В карете поедет и Элен. Я к ней привыкла».

Я рассвирепел: «Я прикажу жандармам ее арестовать!»

Возвращаясь к авангарду, догнал отступающую армию. Лучше бы я этого ничего не видел. Страшная и потрясающая картина. Солдаты и даже многие офицеры шли в татарских халатах, кафтанах, в женских шубах. За полками катилось большое количество телег, повозок, тачек, груженных добром, не имевшим никакого отношения к армейскому имуществу. Наша армия увозила награбленное. За телегами на привязи тянулись коровы, лошади, быки. Неизвестные люди сновали по шеренгам, торгуя разным товаром. Я галопом промчался мимо этого сброда.

После выхода из Москвы многие обратили внимание на какую-то жестокость, появившуюся в поведении императора. Губернатору Москвы Мортье он приказал взорвать Кремль и казармы. Вчера, увидав большой и красивый помещичий дом у дороги, приказал поджечь его. Отдавая приказание, сказал, что если русские варвары сами сжигают свои города, то им надо помочь.

Не в характере императора так мстить. А может быть, это месть за то, что мы не смогли остаться в Москве, или за не оправдавшиеся надежды на переговоры о мире?

Проселочными дорогами идем на Боровск. Льет дождь. Упряжные лошади гибнут. Их доканывают ночные холода. Оставляем по дороге зарядные ящики и обозные телеги. В эту холодную ночь, идя к Боровску, увидев состояние своей артиллерии и кавалерии, император посылает приказ Мортье выступить с войсками из Москвы на Можайск.

Мы в небольшом городке Боровске. Он почти весь разрушен – торчат одни печные трубы и кажется, что пахнет не гарью, а печеным хлебом, которого нет в пайках. Сыро, холодно и ветрено. Император обследовал окрестности города, берега реки. Мы записали его рекомендации. Эти объезды у императора, как говорят ветераны, стали правилом еще с первой итальянской кампании. Кто знает, быть может, завтра это место будет боевой позицией.

Вчерашний день оказался и тревожным, и радостным. Дивизия Дельзона с рассвета вела бой у Малоярославца с корпусом Дохтурова. Он превосходил нас по всем статьям – и численным составом, и артиллерией. В этом сражении генерал Дельзон проявил беспримерную храбрость и мужество. Он погиб в этом бою вместе со своим братом.

В критический момент в дело вошел четвертый корпус принца Евгения, он и повернул дело к победе. Сражение за город было жестоким и кровопролитным, на улицах шла рукопашная. Пять раз мы выбивали русских из города. И верх был наш. Это подняло боевой дух в армии. И я особенно рад тому, что в этом сражении высочайшую храбрость проявили итальянцы.

Сегодня император объехал поле битвы. Говорил с солдатами, поздравил храбрецов, пленивших нескольких русских офицеров. Один из них сказал, что удивляется храбрости наших солдат, которые не только выстояли против превосходящих сил, но и одержали победу.

Событие у деревни Городня взбудоражило армию. В ночь на 25 октября император решил удостовериться, стоят ли русские на своих позициях. В темноте, как рассказывают, он выехал со штабом и неожиданно нос к носу столкнулся с казаками. Столкнулись с казаками среди бивуаков собственной гвардии! Началась схватка, в которой невозможно было разобрать, где свои, где чужие. Император оказался в нескольких шагах от рукопашной. Если бы казаки были настойчивее и расторопнее, они захватили бы императора в плен.

И снова этот проклятый вопрос: как могло такое случиться? Только подумать, в нескольких метрах от ставки, посреди многочисленной кавалерийской и пехотной охраны император мог оказаться в руках у неприятеля. В тот же час стало известно, что казачья сотня, притаившись, провела всю ночь в засаде на расстоянии 3–4 ружейных выстрелов от ставки императора.

Это свидетельство плохого состояния нашей армии.

Как же мы не хотели второй встречи с Бородинским полем! Как же император упорствовал, стараясь выйти на Калугу, но военный совет настоял на своем: армия повернула на Можайск. Инстинктом солдата, инстинктом полководца, инстинктом человека он понимал, что значит встреча отступающего войска с гигантским кладбищем, которое оказалось на пути.

Вчера подошли к Можайску. Выпавший снег окончательно испортил дорогу. Под ногами холодная вязкая глина, колея разбита, орудия, фуры увязают по колеса в непролазной грязи.

Было распоряжение в город не вступать. Короткую остановку сделал только император. Здесь находится много наших раненых, и он выяснял, как идет их эвакуация, есть ли транспорт для этого, как идет раздача пайков.

Можно остановиться на подъеме, но на спуске – никогда.

Сильный холод, пальцы не слушаются, но я хочу записать несколько слов. Перед Бородинским полем я пересел в экипаж жены с детьми, плотно закрыв шторки. Они не должны были видеть это страшное место с трупами солдат и лошадей. Экипаж объезжал поле по проселочной дороге, сбоку, но все равно тошнотворный запах тления проникал в карету. Черные стаи ворон с карканьем летали над полем, над дорогой. Дети испуганно прислушивались к клекоту, доносившемуся с неба. Я старался отвлечь внимание Марии рассказами о том, как вернемся домой, как увидим жаркое солнце, как вдоволь наедимся столь любимого ею винограда.

Император со свитой быстро проехал мимо поля, которое было покрыто обломками орудий, ржавеющими касками, знаменами, валявшимися в грязи, изодранными мундирами.

Что привело нас на это зловещее поле?

Днем догнал императора с Неаполитанским королем у монастыря, где находились раненые. Их здесь много. Страдальческие восковые лица. Кто из них выживет? Кто дойдет до дома? И самое трагичное, что утешить их нечем. Мы пытались говорить какие-то теплые слова, но в душе понимали, что не до каждого они доходят.

Выйдя из монастыря, император приказал каждой карете своей свиты взять одного раненого. Все без исключения с готовностью подчинились сердечному, душевному жесту императора. На следующий день это распоряжение стало обязательным для всех экипажей, карет, телег. О безобразной, подлой выходке маркитантов с гневом, не выбирая слов, рассказал Мюрат. Подчиняясь указанию, они положили на свою телегу раненых, дождались, когда пройдет колонна, и затем сбросили беспомощных людей на землю.

Вчера ночью ударил сильный мороз. Сильно поредевшая кавалерия во главе с королем идет в авангарде. Следом – император и главный штаб, затем гвардия. Маршал Даву прикрывает отход.

С агрессивной жестокостью стали беспокоить казаки. Мюрат поручил каждому офицеру штаба поддерживать постоянную связь с арьергардом и центром, которым командует вице-король – важно вовремя обнаружить неприятеля и общими усилиями отразить наскоки казаков.

Вязьма – Смоленск

Императора беспокоит положение раненых. Он говорил об этом во время остановки в Можайске. Не хватает врачей, медицинских инструментов, лекарств, перевязочного материала.

Вчера по поручению Мюрата проехал вдоль колонн из авангарда к маршалу Даву и обратно. И то, что увидел, еще раз говорит о своевременности указаний императора. Многие раненые шли по грязи, опираясь на палки, в изодранных мундирах, страшных лохмотьях, не имеют обуви.

Вчера встречался с одним хирургом. Он не скрывает трагедии: у них нет лекарств, перевязки, инструментов. Помочь страдающим они ничем не могут и потому скрываются от них.

Обозы переполнены. Выезжая из Москвы, они должны были принять раненых из-под Винкова, Малоярославца, Можайска. Раненые примостились на крышах, на передках, задках, ящиках и козлах фуражных повозок. При малейшей тряске многие падают, а кучера продолжают путь, и следующая повозка переезжает несчастного.

Я доложил о виденном маршалу.

Сегодня утром я стал свидетелем поступка, потрясшего мою душу. Несколько часов назад казаки атаковали обоз, где шла карета жены с детьми. С длинными пиками и стрелами они накинулись на беззащитных калек, женщин, детей. Охрана их оттеснила, но я в тревоге все-таки поспешил к месту стычки. Карета была в целости, но внутри, рядом с женой и детьми, дремал молодой офицер из полка карабинеров. Он был ранен в грудь, поврежденная рука свисала на диван. Увидев меня, офицер попытался улыбнуться: «Я не сам сюда пришел. Меня позвали».

Мария со слезами на глазах рассказала, что этот офицер, почти мальчик, упал с санитарной телеги на дорогу, и его бросили; еще немного – и раненый оказался бы под колесами фуры. И тогда она кинулась к санитарам и приказала посадить его в свою карету.

Мы в Вязьме. Погода испортилась окончательно. Сильный холодный ветер со снегом сбивает с ног. Вечером проверял наши бивуаки. Полуразрушенный маленький город представляет собой необычную картину – палаточные стоянки, фургоны и повозки с поклажей, артиллерийские обозы, снующие бойкие маркитанты. Повсюду огни кострищ – жарят конину. По улицам бродят дорвавшиеся до неимоверных запасов водки солдаты. Нигде нет ни командиров, ни администрации. Пайков солдатам выдать не могут, поскольку, как рассказали интенданты, дошедшие до города обозы с продовольствием растащили еще утром.

Во всем этом разгуле есть что-то тревожное и зловещее – стихия в нашей армии берет верх.

О случившемся записываю по горячим следам. При вчерашнем сражении нашего арьергарда с корпусом Милорадовича солдаты первого корпуса побежали с поля боя. Слух о бегстве пехотинцев прославленного корпуса быстро распространился и произвел тягостное впечатление на армию.

Произошло следующее. Милорадович превосходящими силами напал на наш арьергард, которым командовал маршал Даву, и попытался отсечь от основных сил. Даву сдержал натиск неприятеля, а подоспевшие Ней и Евгений Богарне отогнали русских. Но факт остается фактом: хаос на поле боя был, солдаты в панике разбегались в разные стороны, корпус отступил с большими потерями.

Мюрат сообщил нам, что император поручил командование арьергардом маршалу Нею.

3–9 ноября: шесть дней пути от Вязьмы до Смоленска. Я хочу завещать своим детям никогда не познать того ада, который достался нам на этой русской дороге. Мы шли среди бесчисленных трупов. Одни лежали по обочинам, другие, запорошенные снегом, вмерзли в колею, по которой ползли телеги, повозки, фуры.

Кладбищем для многих стали бивуаки. Замерзающие люди, пытаясь согреться, никли к огню, задыхаясь в результате в дыму костров.

Стоны замерзающих и голодных раненых разрывали сердце. Но страх только за собственную жизнь толкал людей дальше. Сочувствующих в этой толпе не было. Создалось впечатление, что армия бредет наугад.

На полпути к Смоленску ударил сильный мороз и поднялся сильный ветер, образовалась гололедица. Ветхая и потрепанная одежда не согревает людей. Те, кто идет пешком, с трудом удерживаются на ногах, а кто не удержался – падает навсегда в снег.

Армейские корпуса больше не существуют. Я вижу, как они превратились в небольшие кучки людей, имеющих кое-какие съестные припасы… Это совершенно изолированное объединение людей, отторгающее все, что не является его частью. Они сообща добывают пищу, сообща устраивают ночлег, совместно готовят еду. С рассветом они сбиваются в кучку и одной толпой бредут по дороге и с невиданной жестокостью отгоняют от себя чужаков. Они не подпустят его к костру, не дадут куска еды. Нет милосердия никому – ни раненым, ни больным, ни голодным. И несчастье тому, кто отстал: больше его к «семье» не подпустят, вплоть до убийства.

Как остаться глухим при виде всего этого? Я держусь поближе к карете жены и детей.

Дорога от Вязьмы к Смоленску. На ней оставлено множество пушек с исправными замками. Вчера мы попытались организовать их движение, но упряжных лошадей нет. И никого не трогает, что мы оставляем врагу боевые орудия, которые завтра будут нас же истреблять.

Надо признать, наше отступление напоминает бегство. Моя мысль склоняется к тому, что началось это бегство в тот день, когда пехота Даву покинула свои ряды. Оно, как заразная эпидемия, положило начало дезорганизации всей армии. «Пример» оказался слишком заразительным.

Слышны разговоры, что императору лучше торопиться с отъездом в Париж. Удивительное сообщество сопровождает императора: вместо простых солдат – офицеры, за унтер-офицеров – полковники, за капитанов – генералы, за полковника – маршал, за генерала – наш Король Неаполитанский.

По дороге в Смоленск мы наивно ждали, когда появится деревня, в которой оставался большой хлебный магазин, но оказалось, что он взят казаками. Состояние складов в Смоленске не соответствует нуждам армии. Гражданские власти и комиссары, ответственные за поставку продовольствия, плохо помогали смоленскому губернатору. Дело в том, что он только пять дней назад узнал об отступлении армии.

Тем не менее для обслуживания императора и его окружения нашлись разнообразные продукты. Но император не оценил эти привилегии для себя и, зная, что его солдаты голодают, пришел в ярость. Никто никогда не видел его в таком состоянии. Рассказывают, что продовольственный комиссар упал в ноги императору, вымаливая прощение.

Нам улыбнулось счастье. В Смоленске я нашел для нашей семьи полуразрушенный дом в самом центре города. Дом окружает сад, занесенный снегом. Аллея, уходящая вдаль, ажурная решетка в узорах – все обещало покой и уют. Неподалеку в красивом особняке расположилась главная квартира. Это престижное соседство доставило Марии немало беспокойства. На площади и на соседних улицах скопилось множество телег и повозок, где круглые сутки стоит гвалт, скрипят колесами тяжелые фуры, с тяжелым топотом под барабанный бой маршируют солдатские колонны, бесконечно снуют адъютанты, курьеры. Мария не может укачать детей – звуковая какофония за окнами уничтожает нужный покой. И все же они засыпают, устав от долгой и холодной неподвижности в карете. Мария, глядя на эту деятельную суету, быстрое движение, озабоченность свиты императора, верит в то, что все изменится к лучшему, жизнь наладится и император устроит в Смоленске, как он говорил, главный авангардный пост на зимнее время. Она так, бедная, устала от дороги, тряски, холода, что даже жизнь в этом деревянном доме кажется ей раем.

Император делал все возможное, чтобы, не останавливая движения армии, собрать воедино все корпуса: можно остановиться на подъеме, но на спуске – никогда.

Мы еще в Смоленске, когда двинемся дальше – неизвестно, ждем решения императора. Есть время продолжить свои записки. Дорога из Вязьмы не оставляет меня.

В нашей колонне оказалось множество обмороженных солдат. Никто не знал, как им помочь. Чернели пальцы на руках и ногах, волдырями поднималась кожа на лице. Счет погибшим от этого бедствия мы потеряли.

Я не узнаю наших отважных солдат. Солдат, которых всегда отличала воинская дружба и боевое товарищество, взаимная выручка и поддержка. Я шел среди бесчинствующей толпы, которая готова была убить товарища за кусок конины или за место в крестьянской развалине. Почтовые станции, убогие и бесприютные, брали штурмом, будто королевский дворец, не щадя жизни.

Смоленск – Красное

В Смоленске мы простояли пять дней. 14 ноября вышли одной колонной. Мороз стоял сильный, но вполне терпимый. Император шел пешком. Он был в плаще, в шапке из дорогого русского меха, красном капюшоне. Рядом с ним по дороге шли Король Неаполитанский, начальник главного штаба Бертье и маршалы, возглавляющие дивизии. Я шел с офицерами других штабов. Отступающая армия производила тягостное впечатление. Казалось, мало кто из нас доберется до родного дома. Ходили слухи, что Кутузов решил именно на этой дороге закончить войну несколькими ударами. Слухи подтвердились – императору доложили, что генерал Милорадович со своими войсками занял позицию впереди, у деревни Мерлино.

Вокруг императора сплотились плотными шеренгами гренадеры и егеря, и мы продолжали движение, но лоб в лоб с русскими не столкнулись. Против Милорадовича были двинуты Молодая гвардия и голландцы из Старой гвардии. Они оттеснили русских, которые заняли высоты и оттуда засыпали нас ядрами и картечью.

Момент был нервозный. Меня прикомандировали к Главному штабу, и вместе с адъютантом Короля мы доставили Даву и Нею приказ императора ускорить движение. Император очень волновался отсутствием в Красном Евгения Богарне. Оказалось же, что Богарне вышел из Смоленска с опозданием. Я увидел его уже у деревни Мерлино, куда он примчался со своими войсками, узнав от отставших, что мы сражаемся с Милорадовичем.

По случаю я в начале сражения оказался среди прибывшего подкрепления – солдат четвертого корпуса. Своей стойкостью, выдержкой и смелыми действиями они мне напомнили солдат наших славных побед при Ваграме, Фридлянде, Ульме… Под руководством вице-короля корпус удерживал свои позиции до самой ночи. Но чтобы добраться до Красного, Богарне применил маневр, поразивший своей находчивостью всех нас. Он понимал, что, не имея артиллерии, им не пробиться в Красный через укрепления русских. По его распоряжению разожгли бивачные костры и, обманув русских, под покровом ночи обошли их позиции и пришли в Красный.

Возвращаюсь ко вчерашнему благополучному возвращению вице-короля. Его могло и не случиться, если бы не действия генерала Дюронеля. Он по приказу императора с двумя батальонами и двумя орудиями вышел навстречу четвертому корпусу. Генерал понимал важность императорского приказа – отвлечь русских, напавших на вице-короля, и ускорить его движение к Красному. На всем своем пути Дюронель маневрировал, удачно обойдя отряды казаков, вражескую кавалерию, и когда стало очевидно, что впереди четвертый корпус ведет бой, то немедленно отправил польских уланов с сообщением вице-королю, что к нему идет батальон гвардейских стрелков. Русским пришлось перебросить часть своих сил на позиции Дюронеля. Многочисленные атаки неприятеля были отражены, и гвардейцы в полном порядке вернулись на место.

Завтра утром должен доставить депешу в Главный штаб. Дороги – сплошной лед. У офицеров штаба верховых лошадей нет. Офицеры, у которых сохранились лошади, не в состоянии их сдвинуть с места. Они их тащат за собой, вернее, на себе.

Утро вечера мудренее. Надеюсь на него.

* * *

Людвиг сидел в предрассветной комнате, закрытой на ключ, с обгоревшей свечой, которая в эту ночь помогла ему найти человека. И он пристально разглядывал его. То есть себя…

С туманом в голове и холодом в сердце он вышел из дома. Напротив у окон стоял офицер – Евгений Гнедин. Он глянул на хмурого и бледного Ла Гранжа:

– Что-то вы не в форме? А надо быть готовым к…

– К чему? – глянул мутно на него Ла Гранж, в голове которого прочно засел 1812 год.

– К польской ВОЙНЕ…

…Именно в этом месте нашей истории мы, не боясь никого, позволим себе роскошь заглянуть на 150 лет вперед, чтобы напомнить рассказ Бертольда Брехта об интересном заболевании под названием «война».

* * *

«В маленьком портовом городке на юге Франции, Сиота, во время ярмарки, устроенной по случаю спуска на воду корабля, стояла на площади бронзовая статуя солдата французской армии, вокруг которой собралась густая толпа. Мы подошли поближе и увидели, что под палящим июньским солнцем не подвижно стоит на каменном цоколе живой человек в шинели землистого цвета, в стальной каске на голове, с винтовкой в руке. Его лицо и руки были покрыты бронзовой краской. Ни один мускул его не двигался, не дрожали даже ресницы.

У его ног был прислонен к цоколю кусок картона, на котором можно было прочитать следующее:

«Я, Шарль-Луи Франшар, рядовой N-ского полка, приобрел при защите Вердена необычайное свойство держаться совершенно неподвижно и в продолжение любого времени стоять, как статуя. Это мое свойство было проверено многими профессорами и признано необъяснимой болезнью. Добрые люди, пожертвуйте что-нибудь безработному отцу семейства».

Мы бросили монету в тарелку, стоявшую рядом с этой дощечкой, и, покачав головой, отправились дальше.

Вот, подумалось нам, стоит он, вооруженный до зубов, неизменный солдат многих тысячелетий, тот, с помощью которого творилась история, тот, кто давал возможность Александру, Цезарю, Наполеону одерживать их великие победы, о которых мы читали в учебниках. Вот он. У него не дрогнут ресницы. Это – стрелок Кира, возница Камбиза, которого не могли поглотить пески пустыни, легионер Цезаря, всадник Чингисхана, швейцарец Людовика XIV и гренадер Наполеона. Бесчувственный, как камень, ждет он, когда его пошлют на смерть. Пронзенный копьями разных эпох – каменными, бронзовыми, железными, – смятый боевыми колесницами Артаксеркса и генерала Людендорфа, раздавленный слонами Ганнибала и конными отрядами Аттилы, разорванный осколками все более и более совершенных снарядов, побитый камнями, пущенными из катапульт, продырявленный пулями, большими, как голубиное яйцо, и маленькими, как пчелы, стоит он, неуязвимый, и слушает генеральскую команду на самых разнообразных языках, не зная, почему и для чего. Завоеванные местности доставались не ему, точно так же как каменщик никогда не живет в построенном им доме. Но он по-прежнему стоит, на него льется губительный дождь авиабомб и горячая смола с городских стен, под ним разрываются мины, вокруг него – чума и иприт, он – живой колчан для копий и стрел, мишень, контртанк, газовый резервуар, перед ним – неприятель, позади – генерал. Бесчисленные руки ковали ему латы, тачали сапоги. Неисчислимые карманы наполнялись благодаря ему. Ему навстречу неслись исступленные крики на всех языках мира. Нет такого бога, который бы его не благословлял. Он одержим жгучим недугом терпения, источен неизлечимой болезнью бесчувственности.

Он сам говорит об этой необъяснимой болезни; она действительно труднообъяснима, и не медицина может ее объяснить. Что это за невероятное потрясение, что это за прилипчивая болезнь?

И сейчас еще, когда уже прошло много лет с тех пор, как я увидел его стоящим на базарной площади в Сиота, я не могу отделаться от мысли о нем. Неужели его болезнь так и нельзя излечить?»

Что поделаешь, в Европе такая мода: в Италии – карбонарии, в России – декабристы, во Франции – бонапартисты. 1830 год ознаменовался революционными выступлениями по всей Европе. 27 июля восстал Париж. Два дня баррикадных боев – и на королевских дворцах – флаг революции 1789 года. Началась революция в Бельгии, волнения в германских государствах.

Вот и поляки решили, что настал и их час. Настроены они были революционно, но планы у всех были разные. Одни требовали соблюдать русским царем конституцию 1815 года, другие – полной независимости, третьи заговорили о границах новой Польши.

…Это была какая-то всеобщая эпидемия. Великий, загадочный ученый Никола Тесла в XX веке назовет это явление иначе – «отрицательным потенциалом в человечестве», который может возрастать до невиданных размеров и в одно мгновение стать всемогущим, всепроникающим элементом, от которого зависит наша жизнь и судьба. Несовершенство человека приводит к несовершенству общества, в котором он живет. Казалось бы, надо искать пути сведения этой злой силы к минимуму, ибо она не направлена в разумную сторону. Но нет, человек создает хаос, круша и стирая все прекрасное, что создал. И свою жизнь тоже. Поляки, как и затронутая мятежами Европа, тоже выбрали этот путь.

О смысле людских пороков

Офицер Главного штаба в заиндевевших санях со снежными комьями на полозьях нетерпеливо сбросил с плеч попону и, не обращая внимания на свиту, толпой стоявшую у парадного, стремительно вошел в дом. Недоумение еще не рассеялось, как на крыльце появился адъютант и бесстрастным голосом, как это обычно делают при чрезвычайных обстоятельствах люди, имеющие доступ к чрезвычайной секретности, сообщил:

– Господа! Его превосходительство распорядились полковым командирам, батальонным и ротным прибыть к шести часам…Велено не задерживаться.

В этот день из Петербурга в Тверь была доставлена депеша с приказом начальнику 1-й Уланской дивизии генерал-лейтенанту князю Хилкову подготовить дивизию к походу и выступить на Витебск – Вильно – Гродно. На сборы давалась неделя.

Вместе с официальными бумагами штабной офицер привез и любопытное свидетельство о разговоре Императора Николая I с гвардейцами в Инженерном замке, где офицер сам присутствовал. Император собрал гвардейцев в связи с Варшавским бунтом. Сообщение о происходящем в Царстве Польском офицеры встретили с негодованием и возмущением. Но Николай I эту горячность гвардейской молодежи остудил. Он просил офицерство не ненавидеть поляков: они, мол, наши братья, а в мятеже виновны злонамеренные люди.

Следующим днем началась работа с неурочными часами и ночными бдениями. Все, начиная от полковых командиров, батальонных, ротных, и кончая рядовыми, готовили снаряжение, обмундирование, ходовую часть, проверяли оружие, запасали провиант и фураж. Корнету Ла Гранжу эти хлопоты были не просто внове, – это была совершенно иная жизнь, которой он до этого не знал и в которой все должно быть совершенно добротно сделано и рассчитано до всякой мелочи. «Пансионский дядька за мной там ходить не будет», – думал Людвиг, наблюдая, как старослужащие собирают ранцы, подшивают шинели, чинят обувь, как снуют по деревням фуражиры, как досконально осматривают обмундирование фельдфебели.

– Лучше перекланяться, чем недокланяться, – без конца повторял генерал Хилков, проверяя подготовку к походу. В казарме он появлялся ни свет ни заря, так, чтобы низшие офицерские чины не успели залатать прорехи.

Утром в день выхода князь Хилков перед строем зачитал царский Манифест. Плотный, но не потерявший юношеской стройности, с завидными гусарскими усами и седеющими бакенбардами, в новом мундире с густыми золотыми эполетами, он был строгим и в то же время праздничным. Боевой генерал понимал, что выходить в дорогу, идти в дело с неопределенностью в душе, с тревожными мыслями отряд не должен. Его сейчас занимали именно эти интересы. И оттого он с ударением произнес слова царского Манифеста о том, что к полякам надо проявить правосудие без мщения, непоколебимость в борьбе за честь и пользу государства, без ненависти к ослепленным противникам…

Помолчал, осматривая строй, обвел взглядом самые дальние шеренги, будто выискивая очень важное и необходимое ему в этот момент, и чуть дрогнувшим голосом сказал:

– Не посрамим Отечество…

И широко, размашисто перекрестился, как бы осеняя и все войско:

– Будем молиться, что с Божьей помощью все уладится.

Людвиг с какой-то верой в добрый и счастливый исход предстоящего дела встретил эти слова, но тут сбоку услыхал:

– Вот кабы нам самим не оказаться ослепленными…Этих ослепленных я навиделся во французской войне…

За спиной Людвига стоял рослый, с крупным лицом, подернутым то ли оспой, то ли горелым порохом, капитан. Во всем облике его – широких поднятых плечах, широкой большой груди, узловатых крепких руках – чувствовалась крепкая сила. И голос – басовитый, уверенный – отвечал его внешности. Он ворчать ворчал, а меж тем продолжал с почтительным выражением слушать генерала.

Выступали следующим днем. В ряды выстроилась пехота в полной амуниции, рядом – пеший резерв, а в самом центре поля в нетерпении готовились к выходу на дорогу гусары, за ними – артиллерия.

Раздался крик команды. Князь направился к лошади, крепко ухватился за стремя и одним махом молодо перекинул тело, тронул шпорами лошадь и рысью пошел вперед.

Корнет Ла Гранж вместе с эскадроном последовал за командующим.

В пути Ла Гранж еще более сошелся с командиром эскадрона ротмистром Михаилом Жигалиным. Знакомство их началось еще в дивизионной квартире в Твери. Мишель, стройный, с прямыми развернутыми плечами, белокурый, с ясными голубыми глазами, повсеместно привлекал к себе внимание. У него был умный, крепкий взгляд, в горячности дерзкий. Жигалин имел хорошую репутацию и в штабе дивизии, и среди сослуживцев и рядового состава.

Он был на три года старше Ла Гранжа. Два года проучился в Петербургском университете, оставил его по семейным обстоятельствам и поступил в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, после вышел в лейб-гвардии Гусарский полк корнетом. Жил в Петербурге и постоянно наезжал в Царское Село, где стояли гусары, ездил туда на учения и дежурство. Не чужд был веселых и удачливых гусарских собраний и похождений, но дурных знакомств не заводил.

Одно время судьба занесла его в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, отличавшийся не только своими боевыми делами, но и кутежами и шалостями гусарской молодежи. И неповторимость той вольной жизни оставалась в нем и поныне, что, в общем-то, и влекло многих к ротмистру.

И Людвигу с ним было легко в компании – много знал, не боялся открыть правду, не юлил за спиной.

На третий день подошли к большой деревне, стоявшей двумя порядками рубленых домов с резными наличниками. Дома теснились по берегам говорливой речушки, к которой сбегали хозяйские усадьбы и где у самой воды в низком белесом тумане виднелись бани.

Людвига Ла Гранжа определили на постой вместе с ротой на краю деревни, у поля. Стали разбирать ранцы, денщик развешивал на огромной русской печи мокрые шинели, с которых стекала бурая жижа, другой заварил кашу и ухватом вытаскивал чугунок из печи. «Дозволяйте сюды…» – только и успел он сказать, как дверь с треском отворилась и в комнату ворвался запыхавшийся Жигалин:

– Ну, брат, днем со свечкой не сыскать тебя! Слово свое не держишь, собирайся! – приказал он. – Ты что сюда затесался? Я же тебе говорил, что на постой определимся вместе…А тут еще и теснотища…Хоть топор вешай!

В обширном доме с залой, кабинетом, библиотечной комнатой устроились с походным комфортом сам Жигалин, тот самый капитан с оспой, оказавшийся командиром второй роты Матвеем Бекетовым и молоденький, совсем мальчик, адъютант князя Хилкова Тимофей Костромин.

Это была усадьба отставного полковника Антона Андреевича Тернявского. Он с радостью вызвался принять у себя гусар. Годы его были большие, детей у них с женой не было, жилось скучно, и встреча с новым обществом, должно быть, их радовала.

Хозяин дома, не забывший тягости походной жизни, холодные ночевки на бивуаках, сырые и грязные избы, длинные переходы по разбитым дорогам, первым делом распорядился крепко истопить баню, стоявшую на задах у речки. По снежному склону постояльцы всей компанией скатились вниз. Людвиг впервые оказался в деревенской бане, где все было одно: и огненные поленья под огромным чугунным котлом, и сизый дым над головой, и огненный, не щадящий тело пар. Командовал здесь дворовый малый, не вышедший ростом, но ладный и будто литой. Он загонял всех по очереди на верхний полок, окунал березовый веник в бадью с вязким, отдающим елью настоем, и хлестал без устали, а затем отправлял за дверь, в сугроб, велев растираться снегом докрасна. Людвиг по-детски радовался этой затее, хотя сначала перехватило дыхание.

– Не боись! – подмигивал ему капитан, падая своим грузным телом в сугроб. – Кидайся! – и хватал его своими огромными ручищами, увлекая за собой. Ломило кости, звенело в голове, жгло тело, горело лицо, но дышалось легко и свободно – это необыкновенное ощущение посетило Людвига первый раз в жизни.

Выскочил из бани горячий Костромин, задыхающийся от парного тумана, с румянцами на щеках, плюхнулся в сугроб рядом с капитаном и вдруг будто ошпаренный, с выпученными глазами, отпрянул: на спине Бекетова темными отталкивающими полосами вились два рубца. Своей детской, безотчетной брезгливости Костромин даже не мог скрыть.

Капитан каким-то чутьем уловил отвращение адъютанта к своему обезображенному телу, быстро оделся и в одиночестве, не сказав ни слова, пошел вверх к дому.

В зале всех ждал обед. На столе стоял огромный таган с жареным мясом вперемешку с капустой. Жена полковника командовала прислугой: где поместить грибочки, где паштеты, где соленья. Внесли пахучие, не успевшие потерять аромата румяные хлеба. Шумно, с нетерпением уселись, и хозяин испросил разрешения насчет вина. Капитан, по праву старшинства, незамедлительно дал согласие, и на столе появился литровый штоф: «На березовых почках!» – похвалился Антон Андреевич, разливая водку.

Глядя на эту благодать, Жигалин с неподдельной грустью сказал:

– Как мы отвыкли от всего этого…

И вспомнил он последний приезд в Петербург, где в салонах одни осуждали польскую кампанию и командующего Дибича, со страхом предупреждали, что холера, бушевавшая в Виленской губернии, вот-вот нагрянет в Петербург. Другие считали, что Государь дал слишком много свобод полякам, а они в ответ на все свободы – штык в спину. Наместник великий князь из Бельведера бежит, гвардейцев наших запирают в казармах… И после этого и не ходить нам на усмирение? Как говорят, сколько волка ни корми… Добродеев в салонах немало, а вот штыков хороших поискать надо…

После обеда Жигалин сел в бархатное кресло с гнутыми ножками, поглядывая, как бы оно не затрещало под ним, и, взяв в руки гитару, с улыбкой сказал, обращаясь к Костромину: «Вспомним, Тимоша, молодость».

По Твери гуляет вьюн,

То московский лейб-драгун,

Вечно весел, вечно юн,

То московский лейб-драгун…

Алый лацкан манит дев

К петербуржцам в город Ржев.

Забияки, хулиганы

Петербургские уланы…

– Ну, молодец! – восхитился капитан Бекетов. – Было молодо и у нас, – сказал, поднося огонь к чубуку.

Чубук превосходного черешневого дерева хранился в дубовом футляре, который был такой длины, что свободно умещался в рукаве кителя. Для него Бекетов специально приобретал известный по России табак Жукова, другого не признавал даже в походах. Капитан выкурил чубук.

Доставая из ранца трубку необычайной красоты и формы, сказал:

– Вот история…

И Бекетов осторожно положил трубку на салфетку. Она тут же пошла по рукам. Ничего необычного – красивая вещица, закопченная, щербатая – лет, видимо, ей не перечесть.

– Я иду по этой дороге второй раз, – продолжал капитан, прикрывая трубку рукой и вглядываясь в лица сидящих. Тогда мы уходили от Наполеона на Восток, сегодня идем на Запад. Пути господни…

Он переложил трубку в другую руку. И трудно было предположить, какие же воспоминания обратили сегодня Бекетова к курительной трубке.

– В двенадцатом году я находился корнетом в корпусе Уварова. Француз шел следом, но не донимал, у него довольно было несчастий уже тогда, в самом начале: жара, дожди, грязь. В их кавалерии начался мор, мародеры по селам бросились…

– А какие, позвольте, необычайные обстоятельства привели все то наполеоновское сборище в Россию?

Резкость и раздражительность хозяина дома поразили гостей. А он с прежней жесткостью повторил:

– Сбо-ри-ще! И во главе его – гениальный полководец. Пол-Европы положил под себя, и Россию решил туда же… А что он писал нашему Александру? «Брат мой…» Так вот, эти «братья» сожгли на нынешнем месте имение моего деда, которое даровала ему царица Екатерина… Заново я все здесь строил…

– Нет, господа! – отложил на стул гитару Жигалин. – Великие люди ежели уж заявили о себе, то надо было не опускать штыки вниз, а наперевес нести… А почему не случилось того? От неопределенности и нерешительности все шло. И как бы и в нынешнем деле такое не случилось…

– Вот-вот, неопределенность, запутанность нас тогда мучила, – обрадовался Бекетов удачной поддержке. – Эта запутанность стала происходить еще у Вилейки, где мы с авангардом генерала Кульнева оказались в тылу у маршала Удино… Вырывались с потерями…

– Ах, как здесь не вспомнить! – вновь взорвался Жигалин, подхватив гитару:

Кто же пьет под звон гитары?

Это Кульнева гусары.

Расточают дамам чары —

Это Кульнева гусары.

Все засмеялись, обрадовались шутке и веселью. Один Костромин не принимал участия в застольном разговоре.

В боевом походе Костромин был первый раз, и ожидание предстоящего дела держало его во внутреннем, душевном напряжении.

– Мы уже подходили к Витебску, как выяснилось, что казачьи заставы пропустили французские разъезды, в то время как их ожидали на другой стороне Двины. Вскоре подошли туда крупные силы неприятеля. Наш авангард занял оборону под Витебском, чтобы перекрыть дорогу. Там, в березовом лесочке, окруженном болотом, и разгорелась битва. Но наш эскадрон вступил в дело на второй день, когда кавалерия Мюрата пошла в атаку.

И тут Костромин не утерпел:

– Мюрат? Ну, как он? Видели живого?

Капитан развернулся к нему, напоминавшему пятнадцатилетнего гимназиста.

– Как он? – задумался над ответом Бекетов. – Солдат! Кто я был тогда? мальчишка, – когда на меня вихрем, с топотом полетела тяжелая конница, а впереди, на вороной лошади, с маршальским жезлом, в красной мантии и развевающимися по ветру, черт его знает какой птицы, перьями – всадник. И я попятился.

Но тот, кто понюхал пороху, кто был в сече, тот никогда не будет оглуплять этого человека. Он достойный противник, – вот что я вам, сударь, скажу. Я это знаю, я с ним бился и позже – и у Смоленска, и у Вязьмы, и у Бородина…

Так вот, в то утро Мюрат повел на нас французских драгун. Команда наша оплошала, и мы пошли в галоп, когда серые лошади с синими французскими драгунами были на расстоянии двух лошадей. Мы дрогнули, меня настигал с какими-то непонятными выкриками драгун; сравнявшись, он было занес саблю и с размаху опустил ее, но рука его оказалась неуверенной, робкой, и сабля пошла рикошетом по спине и плечам. Я бессознательно развернул лошадь, и лошадь француза с наскоку уперлась в круп моей. От удара драгун вылетел из седла, но успел ухватиться за холку лошади, поводья болтались сбоку вместе с саблей. Неуправляемая лошадь по инерции неслась рядом со мной. Все это длилось мгновение; проскочив овражек и лесок, мы оказались в нашем расположении. Я соскочил с лошади, француз же, обхватив холку лошади, недвижно сидел. Подбежали конвойные, сняли француза, но он не мог стоять на ногах, и его понесли в лазарет.

Вскоре в лазарете оказался и я. Кровоточила спина, хирург долго там возился и, наверное, в сотый раз за день, как и многим до меня, бодро сказал: «До свадьбы заживет».

В лазарете на перевязке лежал и тот самый драгун, что полоснул меня по спине. У него отнялись ноги. Я глянул на беспомощное тело, скорчившееся на железном столе. На меня смотрел мальчишка, безусый, смуглого лица, с испуганными детскими глазами. Он неожиданно встрепенулся, узнав меня, что-то залепетал, судорожно ощупывая карманы мундира, и достал трубку. Вот эту.

Помолчав, капитан сказал:

– И те рубцы на плечах, и эту трубку, как вы догадываетесь, я получил в один и тот же день от одного и того же человека в этой самой местности, где мы сейчас с вами находимся.

Бекетов повернул свое изрытое лицо к окнам, к темноте…

– А ведь вы, капитан, тогда могли изрубить драгунчика, – с холодной твердостью сказал Жигалин. – Отчего не сделали?

– А вы бы стали биться с безоружным, ротмистр? – глянул на Жигалина Бекетов. – Я не стал…

Наступило молчание. Никто не хотел говорить. Полковник смотрел на Костромина, Костромин – на Жигалина, Жигалин – на Ла Гранжа…

– Так вы действительно не хотели убивать того драгуна? – вдруг заговорил с горячностью Людвиг. – Он струсил, а вы сжалились? А как сказывают, жалость – самое низкое чувство…

– Есть немало людских пороков, но один из самых низких и недостойных – не жалость, а жестокость. В двенадцатом году французы не испытывали тягот до тех пор, пока не стали грабить, жечь, насильничать. Жестокость всегда имеет отсчет, отправную точку, и с этой точки она в определенное время валом обрушивается в обратную сторону. Француз это и посеял в прошлую войну.

За полночь успокоились. Людвигу и капитану постелили в гостиной. Капитан не спал. Он долго ворочался на диване, скрипел пружинами, то вздыхая, то ворча. Не спалось и Людвигу.

«Что же произошло сегодня? Все сплелось в один неразрешимый клубок – и капитан со словами о жестокости и милостью к мальчишке-французу, и Костромин с его жадным интересом к Мюрату, и сожженное французами имение полковника…

И черная сумка с вензелями… И листки в этой сумке, исписанные отцом…

Они радовали своим родством и до боли пугали… Зачем они? Нет, грех от них отказаться… Грех… А эти люди?… Капитан с кровавыми рубцами, Жигалин с гитарой, генеральский адъютант с любопытными и испуганными глазами… Кто они?» – думал Людвиг словно в тумане. Они его держали и не отпускали. Сквозь сон сильный и густой голос откуда-то сверху спросил:

– Ты чей будешь?

– Как чей? Чей? – мелькало туманно в голове. – Ты чей? – снова сказал голос.

Он с усилием открыл глаза – никого. С иконки под самым потолком смотрит святой. Горит лампадка.

– Фамилию я твою вроде слыхал где-то… Но где? – говорил Бекетов, поднося огонь к чубуку. – Ты случаем не из королевских подвижников, кто бежал от якобинцев к нашей царице?..

«Почему к царице? Царицы в Неаполитанском королевстве никогда не было, – определил Людвиг. – Король был, Мюрат, отец с ним, а царицы не было.

Огромные красные круги снова отделялись от лампадки и злыми огненными языками поднимались вверх, как в том не виданном им Смоленске. И в этом огне Мюрат с его отцом, штабным офицером… Что там с ними, что они там, в огне, искали?..

Туман в голове и что-то неясное, запутанное теснилось в его сознании. Ах да, черная сумка с вензелями…

Голова тяжела, и он никак не может выбраться из забытья с этой тяжелой черной сумкой с вензелями. Она все тянет и тянет то вниз, то в сторону… «С кем я могу составить свое будущее? Какая сила может вывести меня из этого состояния…» Вместе с видениями в сознание все время врываются звуки – ружейные выстрелы, стоны раненых, ржанье лошадей и орудийные залпы у самой головы… Это отец распорядился отмечать день рождения императора… Раз… два… три… – бьет тяжело батарея.

Он с усилием оторвал голову от подушки – огромные, под потолок, часы с круглым маятником и золочеными гирями пробили пять…

Он откинулся на подушку и уставился в окно. Ночь была туманная, сквозь окно таинственно пробивался лунный свет.

…Стоянка в этой уютной, приветливой деревеньке под Витебском затягивалась. По первоначальному предписанию отряд князя Хилкова должен был пойти на Брест-Литовск. Однако на подходе к нему был остановлен в связи с холерой, свирепствовавшей в округе. Вместе с холерой в Западном крае не на шутку разгулялись повстанцы. В Литве заговор кипятили поляки: по городам и местечкам сновали засланные из Варшавы польские «борцы» за свободу, с оружием в руках они творили беспорядки, жгли, грабили, убивали. Из Виленского университета, из многочисленных костелов летели прокламации и листовки.

В это время генерал-лейтенанту Хилкову поручается особый отряд для усмирения литовских мятежников в Витебской губернии. Князь хорошо знал эту местность, жизнь, нравы и настроения здешних людей. В 1812 году он здесь встречал французов жарким летом, а поздней метельной осенью провожал. И поэтому выполнять боевую задачу начинал не с чистого листа. Свой отряд князь разделил на две бригады. Одну оставил в Витебской губернии, а со второй бригадой двинулся к Вильно – туда поспешал польский генерал Гелгуд. В этой бригаде в составе партизанского отряда Дохтурова находился Людвиг Ла Гранж.

* * *

В дивизии поляка Гелгуда – кстати, уже имевшего печальный опыт в 1812 году на Старой Смоленской дороге – было много ветеранов наполеоновских войн, и среди них, с горячим блеском в глазах, особо выделялись его однополчане. Годы не потушили в этих людях неистребимого стремления размахивать саблей, палить из ружья при встрече с первым попавшимся русским. Горделивая спесь присутствовала даже тогда, когда они рассказывали об их бесславном побеге из России вместе с остатками Великой армии.

Это был критический момент для русских сил на Западе империи. Мятежникам противостояла слабая дивизия (3200 человек), расположенная в Вильно.

Отряд князя Хилкова оказался в центре этого вулкана.

На Вильно наступал арьергард корпуса Гелгуда, которым командовал генерал Дембинский. Хилков через своего лазутчика получил известие, что отряд Дембинского подошел к Кальварии, местечку в семи верстах от Вильно. В отряде – сильная кавалерия, пехотинцы с хорошим вооружением, четыре орудия. И на подходе основные силы корпуса.

Князь не стал дожидаться, когда поляки подойдут к заставам и когда придется вести оборонительное сражение. Решено было выйти повстанцам навстречу, опередить атакою и взять инициативу.

…До рассвета перешли Вилюйку. Дорога была узкой, заезженной, разбитой. В полутьме кавалерии трудно было выстроиться в ряд, разобраться с шагавшей неровно и невпопад пехотой, с телегами, груженными зарядными ящиками.

Хилков хорошо изучил незамысловатые тактические приемы повстанцев, которые зачастую строились на обманных маневрах кавалерии и фланговых ударах. Заранее были высланы разъезды по обеим сторонам дороги.

Ла Гранж уже привык к этому простому движению. Ощущение неясности, зыбкости, страха, которое у него было при первых сражениях, ушло. Но каждый раз при виде крохотной полоски земли, отделявшей его от врага, появлялись вопросы: «Что там»? «Кто там?» «Почему мы идем друг на друга?»

Впереди на возвышении показалось войско. На кургане у неприятеля смутно было видно какое-то движение, выкрики и звуки рожков. С этого кургана и раздался первый залп. За ним второй… третий… Снаряды ложились прицельно – опытная прислуга стояла у орудий.

– Стой! Равняйся! – раздалась команда. – На рысях вперед!

Людвиг с силой ударил шпорами лошадь, и эскадрон ринулся в пространство, которое отделяло строй от неприятеля, – неведомое и тревожное пространство.

Ядро ударило в самый центр пехотного строя. Упало несколько солдат, застонали раненые. «Еще одно такое попадание, и от пехоты не останется ничего», – мелькнуло в голове Ла Гранжа… Людвиг окликнул окружавших его гусар: «За мной!» – и рысью кинулся в предрассветной мгле к туманному и опасному кургану. Они ворвались на редут сзади и, не успев разглядеть батарею, прислугу, суетившуюся вокруг пушек, услышали частые ружейные выстрелы. Над головой, у виска одна за другой зажужжали пули. Людвиг соскочил с лошади. Он не стал ждать подхода всего эскадрона во главе с Жигалиным. «Спешивайся!» – скомандовал он гусарам, перекрывая орудийные раскаты, свист пуль, крики, стоны. «Верховых нас перебьют стрелки, – думал Людвиг. – А в рукопашной – нет…»

Вокруг все свистело и грохотало, а перед глазами у Людвига – две пушки и артиллеристы, голые по пояс, с лоснящимися от пота спинами и почерневшими лицами… И гулкие орудийные хлопки…

Артиллерийская прислуга растерялась, увидев гусар. Но это было мгновение. С ружьями наперевес, с приколотыми штыками они кинулись навстречу.

Высокий красивый артиллерист с длинной русой гривой с яростным выражением лица бежал к Людвигу с выдвинутым штыком. Людвиг пригнулся, и русый артиллерист кувыркнулся через его спину на землю и через мгновение был сражен…

Людвиг побежал вперед на открытую площадку, где вокруг орудий копошилась прислуга.

– Ребята! Сюда! Бей их! – кричал Ла Гранж звучным и громким голосом. – Заходи слева!..

Гусары устремились к пушкам, взламывая замки, но навстречу им снизу бежали разноцветные польские пехотинцы, кто с ружьями наперевес, кто с саблей. В мгновение все смешалось, нахлынувшая толпа повстанцев попыталась смять гусар, пошла рукопашная. «Вот она, решительная минута», – подумал Ла Гранж. «Ура! – закричал он и кинулся навстречу набегавшим. И эхом отозвалось громкое «Урааааа!» со всех сторон: Людвиг только успел увидеть Жигалина верхом на лошади, размахивающего направо и налево саблей. По-прежнему жужжали пули, слышался металлический звук сабель, были крики и стоны, но не было орудийных хлопков. Пушки молчали. И артиллерийская прислуга, и пехота были опрокинуты вниз, к подножью кургана, прямо под огонь русской артиллерии.

Людвиг остановился у пушки, пытаясь разобраться в происходящем. Чувство бесстрашия и самодовольства беспричинно овладело им, когда он стал оглядывать бездействующие орудия, убитых врагов, развороченный вражеский окоп. Но не успел он оглянуться, как со стороны треснул один выстрел, второй, третий… Одна пуля со звоном ударилась в орудийное жерло, вторая впилась в орудийный ящик. В этот момент какая-то сила сбила его с ног и бросила на горячий песок.

– Людвиг! Людвиг! – навалившись всем телом на Ла Гранжа, кричал Жигалин. – Жить надоело?

– Ты, брат, рискуешь, – говорил Жигалин после стычки Людвигу. Он еще не остыл, накинутый на плечи ментик все время кособочился.

Солнце клонилось к западу. Оно уже зацепилось за верхушки деревьев, стоявших на бугре в пороховом дыму и в пыльном жарком мареве. Две разбитых пушки валялись у редута. Поблизости лежали убитые, раненые, пленные толпой собирались у дороги и у подножия бугра. Их было много… Изорванные, в отрепьях, окровавленные, они озлобленно, ненавистно смотрели по сторонам.

Людвиг остановился, дрожь пробежала по спине, он будто ощутил прикосновение чего-то огненного. Он припомнил остекленевшие глаза артиллериста, летевшего на него со штыком. И вот эти… Отчего эта несказанная ярость и когда она появилась в их глазах? Людвиг вспомнил слова капитана, сказанные три месяца назад еще в Витебске: «Стоит ли думать о том, что прошло? Анализировать прошлое – вернее, дурное в прошлом – имеет смысл только в том случае, когда на основании этого анализа можно исправить настоящее или подготовить будущее».

– Ла Гранж! Ты чего здесь бродишь? – подскакал Костромин на взмыленной лошади, радостный и возбужденный успехом.

– Хорошенько им досталось! Потрепали… Наука будет, – захлебывался Тимофей. – Где Жигалин? Князь просит его к биваку. А ты что? Поехали!

И они галопом помчались к Вильно…

Жигалин был уже на месте. Он стоял рядом с Хилковым в окружении офицеров. Эскадрону Жигалина была объявлена благодарность. Князь проявил интерес к геройству на сопке.

– Корнет Ла Гранж разбирался там, – сказал Жигалин.

Хилков начальственно поднял брови, припоминая что-то, и велел подозвать корнета.

– Ла Гранж, значит, – говорил князь. – Помню, помню твои просьбы… – И, не возвращаясь к прошлому, сказал: – Молодцом был сегодня. Не забуду.

Гусарам была выдана двойная порция водки. У костров стало шумно и весело.

Жигалин, довольный славно закончившимся делом, довольный похвалой князя и храбростью своих гусар, двойной нормой водки и вообще жизнью, взялся за гитару.

Я люблю приватный бой!

Я рожден для службы царской!

Сабля, водка, конь гусарский —

С вами век мой золотой!

(«Гусарская песня», 1815 г. Денис Давыдов)

…Людвиг бродил между костров, солдатского разговора, хохота, и будто только что не было сражения, пальбы, стона раненых, крови… И он вновь думал о тех злобных и напряженных глазах у пленных, что стояли под горой… Что же за душа у этих людей с такими глазами?

Встреча с сыном Наполеона

Обстановка вокруг восставшей Варшавы к середине лета 1831 года складывалась следующая.

С победой русских войск под Остроленкой, разгромом повстанцев в Виленской и Витебской губерниях, бегством Гелгуда в Пруссию, удачными рейдами в Волынь и Подолию русское командование перехватило инициативу. Но между тем на поле боя появился опять самый страшный противник – холера. В госпиталях русской действующей армии в тот год умерло около 28 тысяч человек, в большинстве своем от холеры: русская армия сократилась наполовину.

В конце мая в Пултуске скончался от холеры командующий фельдмаршал Дибич, а через две недели в Витебске холера скосила великого князя Константина Павловича. Некоторые в окружении Дибича заметили, что командующий скончался «вовремя», так как Государь был им недоволен давно. Еще в феврале после сражения под Гроховым Николай I с присущей ему прямотой и резкостью высказывал в письме Дибичу: «Почти невероятно, что после такого успеха неприятель мог спасти свою артиллерию и перейти Вислу по одному мосту. Следовало ожидать, что он потеряет значительную часть своей артиллерии, что произойдет вторая березинская переправа… Итак, потеря 8000 человек – и никакого результата, – разве тот, что неприятель потерял по малой мере то же число людей… Это очень, очень прискорбно!»

Пассивность Дибича, нерешительность боевого и отважного командира после Гроховского сражения, по мнению многих, была определена нашептываниями великого князя Константина. А. Бенкендорф в своем дневнике записал: «Дибич никогда не хотел назвать этого генерала по имени и тайну унес в гроб, но на смертном одре сказал: «Мне дали этот пагубный совет; последовав ему, я провинился перед Государем и Россией. Главнокомандующий один отвечает за свои действия».

Николай I срочно вызвал в Петербург с Кавказа фельдмаршала И. Ф. Паскевича (графа Эриванского). 8 мая Паскевич прибыл в Петербург, а 4 июня получил должность командующего армией в Польше. Чтобы Паскевич мог быстрее добраться до армии, царь специально отправил его на пароходе «Ижора» из Кронштадта в прусский порт Мемель. Оттуда сухим путем Паскевич добрался до главной штаб-квартиры в Пултуске.

Император потребовал от Паскевича быстро покончить с восстанием, так как Франция уже собиралась официально признать польское правительство. Николай I лично утвердил план кампании, согласно которому Паскевич должен был переправиться через Вислу близ прусской границы, у Осьека, и оттуда двинуться на Варшаву, обеспечив себе тыл границей, а левый фланг – Вислой.

Командующий выдвигал к западным границам Варшавы хорошо подготовленные и закаленные в сражениях с повстанцами части, в их числе был и отряд Хилкова.

…7 августа отряд под командованием генерал-лейтенанта князя Хилкова форсированным маршем подошел к переправе на Висле у местечка Осьек. Меньше суток понадобилось отряду, чтобы одолеть больше ста верст сыпучих песков без остановки.

И здесь, на левом берегу, таким же форсированным маршем отряд Хилкова двинулся по маршруту Ломжа – Остроленка – Липна – Сохачев. Отряду повелено было обеспечить левое крыло армии.

У Вислы, перед переправой, князь Хилков произвел перемены в отряде. Отряд Дохтурова с учетом новых обстоятельств получал пополнение – эскадрон Жигалина, в котором теперь находился Ла Гранж, и отряд под командованием Бекетова.

– Вот что, Николай Михайлович, – обнимая Дохтурова за плечи, говорил князь Хилков. – Позаботься, будь любезен, о спокойствии в сих местах, чтобы лазутчики не суетились поблизости, чтобы диверсии не совершали в войске, чтобы солдатские головы не мутили лихоимцы. Место тебе давно знакомое, разберешься, переправляйся, и с Богом!

Дохтурову эти места и в самом деле были давно знакомы. В 1806 году он участвовал в походе в Восточную Пруссию, находился во всех важных сражениях кампании 1807 года. Крепкой занозой осталось в памяти и сражение при Пултуске.

Предосторожность Хилкова основывалась на действительности. Два часа назад он получил из Главного штаба известие: «В Пулаве вырезан эскадрон Казанского драгунского полка. Принять меры к недопущению сего впредь».

За Вислой все оказалось иным, чужим и неожиданным: казалось, что как-то не так светит солнце, ветер дует не в ту сторону. Ощущение холодного и тревожного одиночества создавали пустые хутора, дома в местечках с закрытыми наглухо дверями и окнами, будто вымершие поселения… «Но ведь люди же где-то есть?» – задавал себе вопрос Людвиг. У ворот толчется стадо овец. Где-то в хлеву мычит корова. Носятся по двору щенки. Из трубы в сухое бледное небо вьется легкий дымок. И ни одной живой души.

Прошли хуторок. Несколько человек, прячась, настороженно глядели из-за кустов ракиты: так обычно встречают что-то нежелательное, чуждое. Раздражала, видимо, еще и щеголеватость гусар. А через пару минут окольной дорогой из хутора галопом поскакали два всадника.

Бивуак поставили на низком песчаном берегу Нарева, на краю местечка с именем Ломжа. Противоположный берег стоял высоко и виднелся темной стеной соснового бора. Охранение Дохтуров распорядился поставить кругом, тщательно отметив карандашиком на карте песчаную косу, где Нарев делал крутой поворот. «Вот здесь не дремать!» – посмотрел он на Жигалина.

Дозор Жигалин расставил сам, но не на открытом повороте, а за мелким кустарником ивняка, строго наказав не курить трубок, не крутить цигарок и не шуметь.

Жигалин и Ла Гранж устроились в камышах за поворотом, так, чтобы была видна вся излучина Нарева и высокий берег на той стороне. Ночь была темная и сырая. Низкие тучи шли с севера, с прусской стороны, задевали верхушки сосен и краями опускались на противоположный берег. К полуночи стемнело вовсе, и все стало неясно – и тот берег, и сосны, и даже ближние камыши. Надоедливо сыпал сверху мелкий дождик, одежда отяжелела. С офицерских плащей вода предательски стекала за воротник, стоило только шевельнуться. Прихватывало холодом. Шумел ветер в камышах, бурлил Нарев водоворотом, на той стороне шуршали сосны…

Клонило ко сну. «Не клевать носом! – шепотом приказал Жигалин, вглядываясь в непроглядную тьму.

Людвиг сильно сомневался в необходимости дозора:

– Ну скажи – кто отважится на диверсию в такую погоду? – зашептал он Жигалину.

– Тсс, – толкнул плечом Жигалин. В шуме камыша, в шуме речного водоворота, сосновых крон теперь присутствовали другие шумы. И в этот момент у дальнего берега реки во тьме вдруг блеснула искра. Вторая… Третья…

– Тревога! – вскрикнул Жигалин.

И пронзительный свист разорвал тишину здесь, на берегу, и там, у гусарского бивуака.

Широкая плоскодонка тяжело шла прямо на них, уткнувшись носом в песок, развернулась.

– Напшуд Скомаровский! – Напшуд Яновский! – «Вшистки напшуд!» – «Сатановский напшуд!» – повелительные выкрики заслышались слева и справа у воды.

Из лодки начали выскакивать вооруженные люди. С винтовками наперевес, с саблями, они секли в темноте все, что попадалось – людей, ивовую поросль, камыши. Жигалин, Ла Гранж, подоспевшая засада с левого фланга с трудом отбивали наседавших. Справа послышалась ужасная трескотня ружей.

– В цепь! В цепь! – скомандовал сквозь крики и вопли Жигалин.

А нерусские крики слышались уже за спиной. Стало светать. Сквозь пороховой дым, блеклый утренний свет Ла Гранж увидел людей в странных одеяниях – синих мундирах, жилетах, красных панталонах и болтающихся шароварах. Злобные выкрики нарастали. Подсознательно Людвиг понял, что если он обернется и побежит – будет зарублен или пристрелен.

– Не отходить! – где-то сбоку кричал Жигалин. Его звонкий, почти мальчишеский голос был звучным и крепким, без дрожи. Он остановил редкую, уже было дрогнувшую цепь.

– Не отступать! За мной, ребята! – закричал Ла Гранж и бросился вперед, к реке. Он не видел, кто бежит рядом с ним, но ощущал частое дыхание и тяжелый топот. «Они не возьмут нас!» – мелькнуло в голове Людвига. Впереди, в предрассветном тумане, увидел, что к берегу причаливают лодки с синими мундирами. Решение пришло в мгновение. С размаху влетел по плечи в воду, ухватился руками за борт, налег плечом на край и, напрягшись, с силой толкнул лодку. Миг – и она опрокинулась вместе с синими мундирами. Вторую лодку они раскачивали уже впятером…

Теперь разгоряченный Ла Гранж бежал вдоль воды к ивовым кустам, где шла рукопашная. Все смешалось в его глазах: синие мундиры, разъяренные лица, сверкающие сабли, убитые… В рассветном тумане он ворвался в толпу и без остановки всадил саблю в синий мундир, и в этот момент что-то резкое, будто острая бритва, чиркнуло по руке у плеча.

А от бивуака уже слышался топот и крики: «Ура… ааа…»

Через час полковой доктор деловито рассматривал раненую руку. Повезло: пуля прошла по мякоти левой руки, не затронув кость и нерв.

– Брат, отбились мы… Отбились, брат! – довольно приговаривал Жигалин, наблюдая за работой доктора.

Людвиг не слышал разговоров о стычке – радостной похвальбы, сожалений, упреков в трусости. Он думал об одном: «Что его повело на неприятеля? Страх или долг?» Только сейчас он понял, что страх, который проникает в душу, может уступить место другому чувству, выразить которое никакими словами нельзя.

Генерал Дохтуров сообщал в штаб князя Хилкова, что ночное нападение совершили косиньеры и кракусы – пешие и конные добровольцы. Они следили за отрядом еще от Вислы и в первую же стоянку решили нанести ему урон. В сражении, писал Дохтуров, мы потеряли четырех солдат и одного офицера, трое ранены. У противника убитых 16 человек, в плен взято 18 повстанцев. И особо Дохтуров отмечал, что добровольцы вооружены штуцерами французского производства. Здесь он поставил три восклицательных знака.

Просил также генерал отметить заслуги командира эскадрона Жигалина и его гусар. В конце он поименно назвал отличившихся.

* * *

В польский Сохачев, местечко с улицами, вкось сбегающими к речке, мелкой и спокойной, вошли под вечер.

Отряд быстро разобрался и разошелся по назначенным квартирам с надеждой обсушиться и отдохнуть после утомительных и беспокойных переходов. Эскадронный командир Жигалин, не надеясь на квартирьеров, сам устроил свое жилье. На краю местечка, на пологом спуске к реке среди запущенного сада, нашелся дом с хозяйкою, старой полячкой, сухопарой и породистой. В длинных, идущих анфиладами пяти комнатах расположился Жигалин, Ла Гранж и Бекетов, та же прежняя компания, что впервые сошлась еще в Витебске четыре месяца назад.

Сохачев местное население горделиво называло городом. На взгляд прибывших гусар – деревня деревней. Стоит городок на высоком берегу речки Бзуры, впадающей вниз по течению в Вислу. На другом, низменном берегу сплошным кордоном тянутся густые, со спадающими до самой земли ветлами, заросли ивы. На этой стороне, на взгорке – костел, вокруг которого все то, что и должно быть в каждом польском местечке – базарная площадь с привозом, лавками, швейными и скорняжными мастерскими, шинками и школой.

Дома, крытые где камышом, где дранкой и отличавшиеся ухоженностью, тонут в зелени яблоневых садов. Перед каждым домом – живописные палисады в буйном, ярком цветении, и тут же вьющийся по жердям и стенам домов дикий виноград, а иногда нагло блестящие своими шляпами подсолнухи, непонятно как залетевшие в этот край. Благоухал городской сад с канадскими кленами, березами и спускающейся к самому берегу реки широкой липовой аллеей.

…Людвиг лихо спрыгнул с лошади и крикнул вестового. Устало вытирая пот со лба и разминая ноги, подошел к крыльцу. Со взводом Ла Гранж выезжал на фуражировку, за сеном.

– Як пани? – спросил он хозяйку, входя в дом.

– Добже, добже! – ответила она.

Людвигу хотелось поделиться с ней впечатлениями об увиденном – красоте местности, где он только что был, встрече с монахинями у костела, надоедливом и угодливом еврее, настойчиво торговавшем ему карманный «Брегет» с золотой цепью… Столько впечатлений одного утра! Но суровая пани Ядвига ушла к себе.

Это не то чтобы беспокоило Людвига, он просто не понимал отчужденности, закрытости пани Ядвиги.

Утром следующего дня, не сказав никому, решил пойти в костел.

Костел стоял на возвышении на краю городка, как бы отстраняясь от всего мирского и суетного. Две звонницы, желтый шпиль с крестом сурово властвовали над всем. За спиной костела сбегал к речке крутой темный овраг, поросший орешником.

Людвиг вошел в полумрак. С яркого света он не сразу увидел ряды скамеек, прихожан в темных одеждах, ксендза, читавшего проповедь. Едва различимо вдали на престоле мерцали полукругом огоньки. За алтарем таинственно и недоступно сумеречной радугой светились витражи. На ощупь он подошел к последней скамье, присел. И в это мгновение над его головой, над застывшим пространством собора запел орган, сначала глухо и плавно, а затем, возвышаясь и возвышаясь, резко, с торжественностью победителя разлился в поднебесье. Людвиг преклонил колени… Положил крест… Почудилось в какое-то мгновение – в сумраке вверху качнулись каменные колонны и лязгнули доспехи рыцарей, стоявших привидениями на цоколе. Сколько он простоял под громовыми раскатами? О чем думалось ему? Об отце? Матери? О земле, где он родился и никогда не был, и никогда, быть может, не будет? А быть может, о царской милости… Зачем тогда он здесь?..

Людвиг, поднимаясь с колен, облокотился на спинку скамьи левой рукой с еще не зажившей раной – и не удержался от неожиданной острой боли. И рука оказалась на плече девушки. Она с испугом отпрянула…

– Извините! Прошу прощения! Я случайно! – шептал он, не находя других слов. Он говорил на французском. И чем дальше бессвязно и лихорадочно шептал свои извинения, с тем большим неподдельным, тревожным вниманием девушка всматривалась в этого смуглолицего молодого француза с тонкими чертами. Но он ведь русский! Русский! Мундир гусарский?! Чего он хочет? И что он, православный, делает в костеле? А он смотрел на нее как в каком-то тумане, – болезненная гримаса застыла на лице, то ли от боли саднило плечо, то ли от неуклюжести.

– Что с вами? – вдруг опомнилась девушка, оторвав свой взгляд от лица незнакомца и увидав перевязку на рукаве. – Что с рукой? Вам плохо? – она заговорила на плохоньком французском. – Я помогу… – теперь уже шептала девушка…

Они вышли из костела.

– Вы где живете? – спросил Людвиг у девушки.

– В школе, – сказала она.

Он остановился, удивленно глянул:

– В школе! – повторила девушка и засмеялась. – Я школьная учительница, Стася, Станислава Брониславовна, но лучше Стася. Не удивляйтесь.

– Идет война… Стреляют… Не понять часто, кто правый, кто неправый и от кого ждать пули.

Ла Гранж осекся. Пули в Польше летали в самых разных направлениях…

– Да, да! – дети. А как вы с ними справляетесь? А кто школу охраняет?

– Зачем? У меня восемь мальчиков. Они храбрые. Когда начинается урок, мне кажется, что никакой войны нет. Ведь войны приходят и уходят, а дети должны уметь читать и писать. Вот они меня и охраняют.

Они подошли к серому бревенчатому дому с большими окнами, высоким крыльцом.

– Здесь три комнаты, – освободилась от внутреннего напряжения девушка, становясь хозяйкой положения. – Вот две комнаты, где идут уроки, третья моя, я там живу. Мне много помогают родители детей, даже продукты приносят. Вот сегодня меду принесли и молока. Я люблю его еще теплое, парное, – и засмеялась весело и открыто… – Видите, какая я румяная и толстая!

Он глянул и улыбнулся: она не кокетничала и действительно была румяной, с большими синими и ясными глазами, роскошными светлыми волосами, собранными в тугую длинную косу.

– Проходите! – открыла дверь. – Я могу угостить вас чаем.

Они прошли в большую светлую комнату со столами, деревянными длинными лавками. И вдруг она остановилась, как бы решая, вести дальше гостя или нет.

– А почему, если вы француз, – в русском мундире? Кто вы – настоящий русский или настоящий француз? Как вас зовут?

– У вас могут быть неприятности из-за меня?

– Не думаю. Все знают, что я настоящая полька, потому и детей доверили.

Она принесла чай. Заварила шиповником. И повторила: – Так почему русский мундир?

– Зовут меня Людвиг…

– О! О!.. И имя нерусское… У русских таких нет, все Иваны. Вот вы и будете теперь моим учителем, станете выправлять французский.

– Нерусское… – медлил он, раздумывая, к чему откровения и его жизненные тайны случайной незнакомке. – Боюсь, что вы не поверите, но тем не менее все правда, что я расскажу вам. И он рассказал об отце, который вместе с Наполеоном и Мюратом дошел до Москвы, а потом погиб в снегах, рассказал и о царе Александре, который спас его с сестрой…

– Как странно, – сказала она. – Везде есть хорошие люди, но почему-то воюют.

Стася вышла с ним на улицу, протянула корзиночку с яблоками:

– Здесь у нас один француз заблудился. Я вас с ним познакомлю.

Людвиг остановился. «Откуда здесь француз?» – хотел он спросить. Но Стаей уже не было.

Несвободный от нездоровых предчувствий, с озабоченным лицом Людвиг отворил дверь. Жигалин и Бекетов пили кофе из маленьких чашечек. С коньяком. Чашечки отдала в пользование пани Ядвига. Капитану чашечки хватало на один глоток. Он было решил поменять фарфор на белое стекло, но Жигалин пристыдил его.

– А вот и мы! – с не свойственной ему развязностью попытался сказать Людвиг, а не получилось. Он осторожно водрузил на стол корзиночку с яблоками:

– Угощайтесь!

– Откуда, вестимо? – с притворной сладостью спросил Жигалин. – Впрочем, можете и не говорить, брат мой. Нашлось сердечко? Чего стесняешься?.. К кофию прикажете коньяку? – не уставал Мишель.

Людвиг задумчиво смотрел на Жигалина, на Бекетова, на яблоки.

– Оставьте яблочки в покое! – сказал вдруг Бекетов, переводя разговор на другую линию. – Потерпите пару дней. Грех до Спаса. Бабушка моя рассказывала, что в далекие времена Иисус взошел на высокую гору, чтобы совершить молитву на самой ее вершине. И когда он стал молиться, то лицо его сделалось яркое, как солнце, и осветило все окрестности… И вместе с ним явилось среди туч и темени светлое облако, а из него вышли два пророка… И голос Бога-Отца сказал: «Сей есть Сын Мой возлюбленный. Его слушайте». И стали называть это событие Преображением Господним, а потом и Яблочным Спасом, потому что к этому времени поспевали яблоки. Готовясь к Спасу, дедушка мой, набожный и строгий со всеми нами, каждый раз назидательно говорил, что яблоко на дереве вначале хилое, зеленое, незрелое. А к осени созревает, напитается соками, зарумянится, и становится крепким. Вот так и человек: может быть некрасив, греховен, слаб душой и телом, но если праведно живет, то и преображается своею душой в настоящего человека.

Несмотря на то что еще немного времени прошло с тех пор, как Людвиг Ла Гранж вышел в поход, вошел в армейскую жизнь, в нем многое изменилось. В выражении его лица, поведении, разговорах с товарищами. Внешне за это время ничего не осталось от пансионского, не очень уверенного в себе молодого человека. В эскадроне он возмужал, окреп физически, тверже стоял на ногах…

…Пани Ядвига сидела на небольшом диване с шитьем в руках. Слушала своих постояльцев, и видно было, что понимает их разговор и даже одобряет, потому как, забывшись или не выдержав, вдруг кивала головой и произносила лишь одно слово: «Добже, добже»…

И все так было мирно в комнате с белыми салфетками в провинциальном польском доме…

* * *

* * *

В этот рейд день был коротким. Шуршал дождь, потом превратился в стеклянную стену, потом спускался густой туман, повис на ветвях елей, ноги людей и лошадей скользили по мокрым отполированным корням старых деревьев, а то вдруг погружались в какую-то топь. И хотя этот мокрый день не был холодным, воевать ни полякам, ни русским явно не хотелось. Дохтуровские молодцы, не встретив в чаще леса ни одного воинственного отряда и проводив свистом разнообразно и странно одетых, вооруженных, старых для войны панов, тяжело бежавших к своим, вернулись в Сохачев.

Отряхнув с одежды капли воды, похожие на рыбью чешую, Ла Гранж вошел в дом. За ним потянулся ласковый рыжий пес.

– Пшел! Метлы дам! – прогнал собаку старческий голос. – Аа! – то вы, пан, – заулыбалась высокая старая полька, несмотря на возраст, очень крепкая.

– Да, пани Ядвига, это я. Вас никто не тревожил, не обижал? – Людвиг поцеловал хозяйке дома руку.

– Со мной – Матка Воска. А к вам забегала паненка Стася. Сказала, что ждет вас.

– Да? – Ла Гранж глянул на себя в зеркало, висящее в прихожей. Он был мокрый и грязный.

– Вода в кухне, – пани Ядвига, собрав все морщины на лице, понимающе улыбнулась.

Через тридцать минут Людвиг, чистый и прилизанный, шел в сторону школы. Постучал в дверь. В комнате у стола стояла

Стася, а спиной к двери сидел человек. Стася, улыбаясь, сказала: «Теперь у меня два учителя французского языка».

Как и все поляки, особенно польки, она мечтала о Париже, хотела знать французский, восхищалась Францией и только от нее ждала благополучия для Польши.

Мужчина встал и сказал: «Я – Валевский».

Здесь, в глухом Сохачеве, где в лесах и по дорогам шныряли разъезды двух враждующих армий и под пулю-дуру мог попасть самый безвинный человек, фамилия Валевский прозвучала как гром среди ясного неба.

Александр Валевский был сыном Наполеона.

…Сделаем отступление. Еще в 1806 году дипломат д’Остериф написал письмо Талейрану. Это письмо было настоящим предсказанием мифической Сивиллы: «Либо Франция погибнет, либо прогонит с тронов достаточное количество королей, чтобы тем самым позволить им образовать коалицию. Она, эта коалиция, начнет уничтожать Францию с того момента, как принудит ее к отступлению».

Ни это предсказание (знал ли Наполеон о нем?), ни жуткое начало похода на Россию по земле Польши – туман, дождь, снег, заморозки, оттепели, непролазная грязь там, где должна быть дорога, провалившиеся в топь стрелки, сломанные кареты – не остановили императора. На последней остановке перед Варшавой он понял, что его войска теряют свой боевой дух, и не только потому, что башмаки надо было привязывать веревками, – его герои просто не хотели идти вперед. Ветераны, проклиная своего императора, пускали себе пулю в лоб. Это ужасающе действовало на остальных. И все же во время Польского похода Наполеон был в зените своего могущества. Полякам он давал надежду на независимость их Отечества. «Для поляков он был если не бог, то полубог, – пишет жена и помощник швейцарского ученого Фридриха Кирхейзена, – он один казался им избранником, способным восстановить в прежней славе и могуществе древнее Польское государство. Его маршалы и генералы в глазах поляков были величественными воинами всех времен и народов… Наполеон хотел вновь сделать поляков той гордой нацией, какой они были во времена последних польских королей. Кто знает поляков, тому известно, насколько для них жгучий вопрос гордости и чести быть независимым народом».

В январе 1807 года Наполеон приехал в Варшаву, расположился в замке. На балу, устроенном Варшавой в честь французского императора, он увидел графиню Валевскую. Она была молода и хороша собой, из старинного обедневшего рода Лещинских. Замуж ее выдали за семидесятилетнего богатого графа Анастасия Колонна-Валевич Валевского. Мария стала третьей женой графа и была на десять лет моложе самого младшего его внука. Увидав Валевскую на балу, Наполеон неожиданно для себя увлекся этой милой скромной женщиной. Но она не желала отвечать на его чувство. И только когда он произнес магическое для нее, польской патриотки, слово «Родина», она очнулась. Он писал: «Все Ваши желания будут исполнены. Ваша Родина станет для меня еще дороже, если вы сжалитесь над моим бедным сердцем». Она вдруг поняла, что вся высокородная патриотическая Польша надеется на нее, ей приводили в пример знаменитых женщин, совершивших нравственный подвиг во имя своего Отечества: «Они жертвовали собой, чтобы спасти свой народ, и покрыли себя славой, спасши его!» Постоянные уловки, особенно давление князя Понятовского и членов его временного правительства, загоняли женщину в угол. И Мария была побеждена. Она поверила в обещание Наполеона дать Польше свободу. У нее уже был сын от старика Валевского, и она мечтала вырастить этого сына свободным человеком в свободной Польше.

Интересно, что не одна она, но и большинство поляков в образе освободителя многострадальной Польши, почти исчезнувшей с географической карты, видели исключительно Францию.

И все-таки надо сказать, что не только идея свободы смягчила сердце Валевской, но и ум, обаяние, искренность чувств Наполеона пленили ее. С мужем Валевская разошлась. Граф удалился в свое имение, но их отношения остались дружескими и добрыми. Никто в Варшаве Марию Валевскую, которую назвали польской женой Наполеона, не осуждал.

Когда Наполеон узнал, что Мария ждет ребенка, он был счастлив и окружил ее всеми заботами и попечением. 4 мая 1810 года появился второй сын Наполеона, он был назван Александром.

Император выделил на его содержание 10.000 франков в месяц. Это была очень значительная сумма. И, конечно, при всей невозможности сравнивать денежные знаки с любовью, эти деньги говорили о том, как много значила для Наполеона любовь к Валевской. Но роман их прервался. Рядом с Наполеоном на трон села молодая императрица Мария-Луиза, основательница его династии, которая должна была подарить Франции законного наследника.

Валевская перед тем, как уехать в Варшаву, привела к Наполеону его сына. Он поцеловал мальчика и назвал его «имперским графом». В счастливые годы своей любви Валевская подарила Наполеону кольцо. На нем было выгравировано: «Если ты перестанешь меня любить, то не забудь, что я люблю тебя!» Он этого не забыл. Опекуном своего сына Александра он назначил главного канцлера Камбасереса. В 1812 году император передал сыну майоратное имение близ Неаполя, приносившее 169.516 франков годового дохода. Пользование этой собственностью до совершеннолетия Александра предоставлено было матери без отчета в трате денег.

Потом, когда же наступит время и граф Валевский вступит в свои права, он обязан будет выплачивать матери 50.000 франков. Так Наполеон позаботился о сыне и любимой женщине.

Перед походом Наполеона в Россию Мария Валевская поехала в Варшаву, надеясь, что ее пригласят в главную квартиру императора. Этого не случилось. При отступлении Наполеона из Москвы в его несчастиях ему самому захотелось увидеть Ва-левскую – обычная психология удачливого в неудачах. К ней, в деревенское поместье, он готов был проехать окольным путем. Но его испугали русскими казаками и напоминаниями о законной императрице, ревнивой и строгой.

В пору, когда меркла звезда Наполеона, Валевская, одна из немногих, не оставила его.

В 1814 году она приехала в Фонтенбло. Целую ночь просидела у дверей его апартаментов, но он не позвал ее, в свое оправдание сказав, что у него в голове тысяча мыслей, и он забыл о ней. «Кризис отчаяния и подавленности», – так объяснили его поведение.

Она не побоялась приплыть к нему на Эльбу, в его ссылку. С ней был их сын – четырехлетний Александр. Валевская была готова жить с Наполеоном в изгнании. Но он ждал не ее, а свою супругу, императрицу Марию-Луизу Австрийскую, которую совершенно не волновала судьба мужа. После второго низложения Наполеона его «польская жена» сочла себя свободной и вышла замуж за двоюродного брата Наполеона, графа Филиппа-Антуана де Ориано. Умерла Мария Валевская в 1817 году в Париже, в том доме, который ей подарил Наполеон. Могила ее утеряна на кладбище Пер-Лашез, имя значится только в кладбищенской книге.

Сыну Наполеона и Валевской было всего семь лет, когда польский дядя Теодор Марцин Поньчинский перевез племянника из Парижа в Польшу. Потом отослал на учебу в Женеву, и через четыре года, в 1824 году, Александр Валевский вернулся в Царство Польское. Великий князь Константин Павлович, сын Павла I, участник походов Суворова и Отечественной войны 1812 года, Наместник Царства Польского с 1814 года, предложил юному Валевскому быть его личным адъютантом.

Но гонор поляка и амбиции сына великого француза заставили его отказаться от предложения Наместника Польши. Хотя сотрудничество могло быть полезным и двигать отношения Польши с Россией в позитивную сторону.

Именно после этого отказа русская полиция начинает следить за сыном Наполеона. И Валевский решает перебраться во Францию. Делает он это нелегально и получает французское подданство. Был 1827 год. А в конце 1830 года Валевский вновь появляется в Польше с тайными поручениями министра иностранных дел Франции Ораса де Себастьяни. Зная о патриотических мечтаниях своей матери и лукавых обещаниях, которые давал полякам отец, он пытается исправить ошибки их судьбы: становится адъютантом князя Радзивилла, командующего польским мятежным войском. И в чине капитана участвует в самом громком и жестоком сражении поляков с русскими при Грохове. За это сражение молодой Валевский получил Железный крест.

И вот сейчас сын Марии Валевской и Наполеона стоял перед Ла Гранжем. Он был точной копией своего знаменитого отца. Людвиг и Александр смотрели друг на друга, они были ровесниками – оба родились в 1810 году.

– Что вы здесь делаете? – напрягся Ла Гранж так, что даже Стася замерла с банкой варенья в руках.

– Как что? Навещаю в некотором роде свою родину. У меня мать полька. Правда, похоронена в Париже. Безумно любила наш мрачноватый край. Вот и сегодня: с неба льет и земля захлебывается. Всем не нравится, а я не против…

– Но это опасное для вас предприятие. Сентиментальные чувства не спасут, везде разъезды, поместье окружено охраной…

– Знаю, знаю! В Пултуске, что на реке Нарев, расположилась русская штаб-квартира. Хотел побывать в этом городке, говорят, он очаровательный.

– Да, это так. Там красивый епископский дворец, а рыночная площадь самая длинная в Европе. Так ли это, я не знаю, но вот костел – замечательный, я там был. Запомнил фрески, которые чудесно смотрятся на потолке, прямо над алтарем. Мне сказали, что после пожара в 16 веке стены побелили, а про фрески забыли. Века с тех пор прошли…

– Вы, как говорила мне мадмуазель Стася, – не славянин, а впечатлительны, почти как я, у которого мать славянка. Для меня Пултуск – это кое-что другое. Здесь был мой отец, император Наполеон, и дышал воздухом этого города. Многое бы отдал за то, чтобы заглянуть в дом, где четверть века назад встречал Новый год мой отец. Заметили, не в замечательном епископском дворце, о котором вы говорили, а в маленьком скромном доме. Удивительный человек!.. Все мне кажется, что и победу он одержал над русскими у Пултуска, дирижируя сражением с маленького балкона этого дома.

– Не одержал, – вдруг сказал Ла Гранж. – Он не сумел обойти левый фланг русских, и Беннигсен сам отошел на Остроленку, не оставив ни одного пленного, ни одного знамени французам. Заодно замечу: ваш отец никак не мог дирижировать с балкона сражением, поскольку битва отгремела к тому времени, когда он появился на балконе.

Все замолчали, а Стася быстро спросила: – Как будет по-французски – дела давно минувших дней?

– Дела минувшие, – Валевский продолжал смотреть на Ла Гранжа, – Россия словно не знает, чего мы хотим. Присылает нового командующего, говорят, ваш царь собирается лично утверждать план дальнейшей кампании, чтобы с поляками покончить.

– Не с поляками, с восстанием. А торопить заставляет Франция, готовая чуть ли не завтра признать правительство мятежников. Зачем вам все это? Француз Делавинь сочиняет патриотический гимн для поляков. У поляков что, нет Мицкевича? Некому сочинять «Варшавянку»? Депутаты во французской палате кричат на весь мир, что надо спасать Польшу. Слышал, что даже Миланский архиепископ возбуждал польский патриотизм.

– Все цивилизованные народы сочувствуют полякам, которые бегут в Пруссию и Австрию от русских властей.

– Неужели этническим полякам будет там легче, чем в Царстве Польском? – возмутился Ла Гранж. – Я не поляк и не русский, но мне кажется, что русские и поляки, как славяне, лучше поймут друг друга. И, может быть, тогда у них доверие появится к происходящему.

– Не появится. Народу нужна свобода.

– Народу нужна жизнь. И она была в последние годы в Польше. Ведь русская армия была расположена в западных и внутренних областях и имела мирную организацию. Или для мира обязательно нужна война?

– Вы француз и не понимаете главного: русские – это рабы. Они не понимают жажду свободы. Отец в 1812 году читал их воззвания – уничтожать имущество, жилища, все, что французы находили удобным, комфортным, полезным. Русские, как дикари, воздвигали преграду из голода, пожаров, запустения между армией Наполеона и русскими крепостными. Все это соответствует только грубому народу.

– Ну да! Надо было русским солдатам пойти под лозунги неприятеля. Ведь это поляки высокородные несли плакаты – «За вашу и нашу свободу!», призывая русских к измене присяге, царю и Отечеству. Ваш великий отец прекрасно знал и на себе почувствовал отношение крепостных к завоевателям их земли – крестьяне шли в партизаны. Но и свободные, не рабы, как тот попавший к Наполеону пленный русский офицер, взявший на себя чуть ли не миссию русского царя, говорил, что никто не подпишет мира, пока хоть один француз будет на русской земле. Что касается имущества, мебели, удобств и красот – смешно их ожидать, когда ты идешь грабить чужой дом. Слава богу, мой отец генерал Ла Гранж, кажется, был человеком с трезвой головой, он понимал, что на войне как на войне.

– Вы слишком защищаете Россию. Боюсь, главные державы ее осудят и выступят против нее.

– Я вырос в России и кое-что читал об истории народа. Особенно меня интересовали наполеоновские войны, в которых участвовал мой отец. Французские авторы словно брали реванш за проигранную войну – столько глупого написали о русских: якобы находящихся во власти примитивных добродетелей и ощущений, в узком круге мыслей, потребностей, желаний, идей. Недаром просвещенные завоеватели называли русских идолопоклонниками без духа, интеллекта, нравственности, с грубым пониманием жизни.

Но я с юмором отнесся к этим писаниям и успокоился. Во-первых, я знаю о России больше, я в ней живу. А во-вторых, оказывается, ваш отец и о поляках говорил плохо. Очень плохо. Если бы только говорил, а то ведь и делал плохо. Вступив в Вильно, Наполеон мог открыто объявить об освобождении Польши. Но он даже юг страны не очистил от русских. В голове у него было другое – примириться с русским царем при первой же победе, а за примирение платить по счетам пришлось бы герцогству Варшавскому. Спрашивается, почему поляки и сегодня попались на удочку подстрекательств? Повстанцы увлеклись так, что даже деньги стали свои чеканить.

Ла Гранж полез в карман и достал медную монету в три гроша:

– Хотите?

Валевский рассмеялся:

– Стасины блины остыли.

Он расправил свою странную одежду и позвал Ла Гранжа за стол.

– Нет, я ухожу, – сказал Людвиг, посмотрев не на Валевского, а на Стаею. – Для меня все было неожиданно.

– Два француза в нашей глуши, я подумала… – пробормотала Стася.

– Послушайте, Ла Гранж, – перебил Стаею Валевский. – Как бы ни повернулись сейчас события, я возвращаюсь в Париж. Конечно, тайно. Вы – Ла Гранж, француз, и даже не с примесью польской крови, как я, а совсем нейтральной, итальянской. Предлагаю один со мной путь и полезную для Франции карьеру. Вам, сыну наполеоновского генерала, нельзя изменять французскому императору и своему отцу. Я дам знать о себе, а вы примите решение. Сейчас мне предстоит поездка в Лондон. Польское повстанческое правительство поручило провести переговоры о дальнейшей судьбе Польши. До свиданья! Не всегда вас было приятно слушать, но полезно.

…Ла Гранж был обескуражен, зол на себя и нервно настроен. Имел ли он право на все, что произошло? Стася ни о чем не спросила и не предупредила, сознательно или не сознавая опасности и недозволенности? И вдруг выплыли слова Ва-левского о поездке в Лондон на переговоры. Но при чем здесь Англия? Наполеон ее ненавидел. Она ненавидела его. Английская армия его уничтожила. Английское правительство сослало его на остров смерти, приставило к нему генерала-цербера, который укоротил его жизнь… Неужели Валевский это забыл? Здесь что-то не то…

Ла Гранж увидел дом пани Ядвиги, вздохнул и, войдя в дверь, крикнул ей, что он дома. Она стояла у чайного стола, явно ожидая его с добрым любопытством, и неожиданно Людвиг подумал, что поляки и русские просто и честно в конце концов выяснят свои отношения.

Ла Гранж был задет, раздражен высокомерием Валевского и в то же время заинтригован. Но предстоящий поход на Варшаву – трудная работа – помог ему освободиться и даже застыдиться своих малейших сомнений.

Рано утром Ла Гранж с отрядом под командованием князя Хилкова двинулся к Варшаве.

Где могилы отца и матери?

Слухи о том, что приступ Варшавы начнется 25 августа, подтвердились. Об этом сообщил Жигалин, вернувшийся вместе с Дохтуровым из штаба поздно вечером. В ротах, батальонах, эскадронах все с нетерпением ждали этого. Долгое стояние военного человека в бездействии не только расхолаживало, но создавало внутреннее нервозное напряжение, при котором истончается воля и твердость.

Жигалин, как энергичный и деятельный эскадронный командир, в тот же вечер устроил смотр, с придирчивой дотошностью проверив снаряжение, довольствие, фураж. Предстоящее дело он считал серьезным и не скрывал этого от своих гусар.

– Будет жарко, – сказал он коротко перед строем и объяснил план предполагавшегося дела. – Намечается, что пехота первой пойдет в атаку, она завяжет бой, внесет сомнения в ряды противника, а за ней и мы пойдем, на прорыв…

Слухи о том, что поляки приняли предложение командующего русскими войсками фельдмаршала Паскевича сложить оружие, не подтвердились. С бессмысленным высокомерием генерал Круковецкий опять заявил о непременном желании «восстановить отечество в древних пределах».

Перчатка была брошена.

С вечера 24 августа русские войска согласно диспозиции, разработанной Главным штабом, заняли свои места. Князь Хилков получил задание обеспечить своим отрядом левое крыло армии. В его составе находилось 2800 единиц кавалерии. Правее расположился корпус Палена, нацеленный на штурм самого сильного, самого укрепленного редута варшавской обороны «Воля». Для поддержки Палена на этом направлении князь Хилков с большим сожалением отдал эскадрон Жигалина, проявивший храбрость в предыдущих сражениях.

Поляки готовились отчаянно защищать столицу. Три линии обороны окружили город, на одну-две версты от первого заграждения были вынесены укрепленные пункты. В систему оборонительных сооружений вошли: городской вал, когда-то возведенный для борьбы с контрабандой, казармы, соединенные в баррикады, внутри города соорудили редуты, поставили рогатки.

Крепким орешком для русских должен был стать редут «Воля», окруженный глубоким рвом с так называемыми волчьими ямами – углублениями в половину человеческого роста с воткнутыми туда кольями. Внутри редута находился костел с каменной стеной в два с половиной метра высоты.

В ночь перед выходом на позиции из Главного штаба было прислано невероятное по своей несуразности распоряжение: переодеть солдат в мундиры.

– Мы что, на Царицын Луг собираемся?! – гудели интенданты, недовольные свалившимся бессмысленным делом, да еще ночью!

Дело бессмысленным не было: форма польских полков мало чем отличалась от русской формы: в горячке боя можно было перебить и своих.

…Людвигу хорошо был виден костел с колокольней, упирающейся в самую середину встающего на востоке солнечного шара. Совсем рассвело, и все яснее и яснее вырисовывались очертания редута, напоминавшего издали средневековый бастион. В утренней дымке зеленела густая рощица с приземистыми деревьями, грязный и мрачный земляной бруствер без единой травинки – новодел, дальше с трудом различалось громоздкое и высокое сооружение – то ли стена, то ли баррикада.

До редута было саженей триста – ровное, тронутое осенней желтизной пространство. Который раз оно, это пространство, возникает перед Людвигом в этой военной кампании. И каждый раз – одни и те же неотступные вопросы: «Кто там? Почему я здесь? Что ждет меня там, за этой чертой?»

Окаменелые в своей ненависти глаза, смотревшие на него на кургане под Вильно, встреча с пани Стасей, разговор с Валевским, который откровенно и без стеснения предлагал перейти границу и бежать во Францию, слова капитана Бекетова о слабости души человеческой – все это теснилось в сознании и волновало и не оставляло места для естественного страха, который всегда сопровождает человека перед смертным порогом. И эти триста саженей стелившейся перед ним пустоши казались ему тем местом, где как раз и должно состояться то самое преображение и для него, Людвига, и для Михаила Жигалина, и для капитана Бекетова, и для всех офицерских чинов, и для его товарищей-гусар, вставших в утренней тиши перед стенами мятежного города.

– Ну что, корнет, изготовились? Что-то вы не при параде? – капитан Бекетов хлопнул по плечу Ла Гранжа своей пудовой ладонью. – А мы вот приоделись…

И капитан широко развел руками – они вылезали из коротких рукавов мундира, снятого будто с чужого плеча и готового вот-вот треснуть на его широкой плечистой спине. Помолчал, и будто самому себе сказал: «Мои ребята чистые белые рубахи надели».

Солнечный белый шар отодвинулся от колокольни и едва зацепился за ее верхушку, как раздался первый залп, за ним – второй, а потом без счета, наперебой застучали пушечные выстрелы. Скоро и зеленую рощицу, и грязный бруствер, и торчащую колокольню заволокло сизым едким туманом. Жигалин нетерпеливо гарцевал перед эскадроном, напряженно изготовившимся к маршу. Но команды не поступало.

Но вот неожиданно замолкла пушечная пальба и зазвенела давящая слух тишина, а через мгновение дрогнули пехотные порядки, и с ружьями наперевес солдатская лавина в мундирах хлынула к укреплениям.

– Ну, с Богом! Вперед, ребята! – властно, раскатисто выкрикнул Бекетов, и его высокая, в широких плечах фигура исчезла в дымном мареве.

Бездействие томило гусар, хотя они все понимали: бездействие это вызвано неким замыслом, и именно под влиянием этого бездействия должно свершиться что-то важное.

– Ну, что там видно? – спросил Жигалин, подходя к кучке гусар, сгрудившихся у края жидкого перелеска и всматривающихся в сизую даль с колокольней…

– Наши их опрокидывают! – серьезно, с авторитетом полкового командира ответил молодой, с пушком на губах, мальчик-гусар лет семнадцати. Все улыбнулись. На правом фланге, у соседнего редута, взорвалось громкое и долгое «Ура-ааа-ааа!»

– Похоже, что взяли, – сказал Жигалин. – А у наших что-то ничего победного не слышно…

– Так ведь давно известно, что воля человека никогда никому легко не доставалась, – сказал с вызовом высокий с тонким лицом прапорщик.

– Ах да, – догадался о словесной игре прапорщика Ла Гранж. – Редут у поляков называется «Воля».

– Вот-вот, за эту волю мы и будем сегодня умирать, – двусмысленно продолжил прапорщик.

– Жизнью пожертвовать за волю не страшно, и это будет достойно, – сказал Жигалин. – Только вот задача – на чьей крови будет замешена эта воля? – голубые глаза Жигалина стали серыми и тяжелыми. Гусары притихли. Возбужденно-веселое настроение ушло.

В эту минуту к Жигалину подскакал штабной адъютант. Быстро и с жаром он что-то сказал ротмистру и тотчас умчался.

– Пришло наше время! В строй! Вперед! – скомандовал Жигалин и оседлал коня.

Эскадрон пошел рысью напрямую, держась колокольни, туда, куда полчаса назад двинулась пехота.

Эскадрон стремительно с гиканьем, выкриками «Ура-аа-аа» несся к колокольне, как к путеводной звезде. Возбужденный, напрягшийся всем своим существом, Людвиг ничего не слышал, кроме гулкого стона земли под копытами сотен скакунов. Показались топтавшиеся на месте пехотинцы; яснее уже слышалась канонада польских батарей, бивших по пехоте, по кавалерии; пули роем летели со всех сторон. Вдруг где-то сбоку бухнуло ядро прямым попаданием в лошадь и всадника, они рухнули, обрызгивая кровью скачущих гусар. Только теперь, оглядевшись по сторонам, Людвиг увидел разбросанные по жухлой траве трупы, окровавленных раненых. И через мгновение едва успел увернуться от «волчьей ямы», на заостренных кольях которой билась в конвульсиях лошадь, придавившая всей тяжестью гусара к этим же кольям.

Полевая артиллерия не смогла расстроить польскую оборону, и когда пехотинцы ринулись на штурм, то встретили огонь, не дававший шансов на успех. Перед пехотой оказался глубокий ров, за ним трехметровый бруствер, где и засели польские батальоны. Все было застлано дымом, и в сухом солнечном свете зловеще сверкала сабельная сталь.

Жигалин в долю секунды оценил ситуацию и молниеносно, без команды, повернул эскадрон, уводя его от расстрельного огня на правый фланг, где уже были сбиты укрепления. Одним рывком эскадрон перемахнул через ров, проскочил рощицу, и, оказавшись за бруствером, пошел в тыл обороне. Гусарский маневр Жигалина бывалый солдат Бекетов понял в то же мгновение. Сквозь орудийный грохот, нестройные крики и стоны он скомандовал: «За мной!» и, подхватив знамя из рук убитого солдата, побежал вслед за кавалерией.

Колокольня теперь была слева. Жигалин и здесь сумел здраво повести дело, не теряя ни минуты. Оказавшемуся рядом Ла Гранжу он приказал двинуться напрямую вдоль бруствера в тыл противника, а сам ринулся в обход каменной стены, окружавшей костел. Людвиг с частью эскадрона поскакал туда, где палили пушки и трещали ружья. Через пару минут он увидел пехотную колонну, во главе которой скоро вышагивал рослый плечистый офицер, поторапливая солдат: «Ребята, шире шаг!»

«Да это же Бекетов!» – воскликнул Людвиг. Поравнявшись с пехотой, Ла Гранж закричал радостным и неизъяснимым в этой обстановке теплым голосом:

– Капитан! Бекетов! Рад с вами видеться. Вот как хорошо…

Бекетов глянул снизу на улыбающегося Ла Гранжа, на его ладно встроенную в седло фигуру и с доброй наставительностью ответил: «Давай, корнет! Не робей, свое мы возьмем! С Богом!»

Польская оборона никак не ждала такой быстроты, такого и такого молодого азарта, с которым обрушились на нее гусары. Они налетели на линию обороны, подминая все, что попадалось на пути: растерявшихся стрелков, артиллерийскую прислугу, зарядные ящики, бивачные палатки, шинели, ранцы… Суетливое отступление за каменную стену костела было паническим бегством. Капитан Бекетов со своей ротой преградил отступавшим дорогу у самых ворот костела. Здесь и завязалась рукопашная, ожесточенная и бескомпромиссная. Людвиг пустил лошадь в самый центр схватки. Он ясно видел хорошо знакомую высокую фигуру с широко развернутыми плечами и крупной, неохватной спиной – капитан Бекетов дрался в самой гуще, он не мог уступить противнику всего-то три сажени у железных ворот. Когда ворота с железным скрежетом захлопнулись, человек десять поляков побежали вдоль стены в другую сторону, а за ними – наша пехота. Но там почему-то не было видно высокой фигуры с развернутыми плечами – она лежала у самых ворот с широко раскинутыми руками, а из-под мундира недвижной фигуры виднелась неестественной белизны рубаха.

…В первый день штурма овладеть полностью редутом «Воля» не удалось. Отступив, поляки укрепились за городским валом. Пехотинцы всю ночь провели под ружьем, не ложась, а гусары не расседлывали лошадей.

Утром же следующего дня начался новый штурм.

…27 августа фельдмаршал Паскевич послал в Петербург курьером внука Суворова с донесением: «Варшава у ног Вашего Императорского Величества».

Князь Хилков получил распоряжение оттеснить повстанцев к Прусской границе. Путь проходил через Сухачев. Ла Гранж заскочил в дом пани Ядвиги, сунул ей в руки несколько листков: «Это для мадмуазель Стаей… Пожалуйста…» И исчез.

Объясняясь в теплых, вернее, даже более чем теплых чувствах к Стасе, Ла Гранж заключал письмо воспоминанием о встрече с сыном Наполеона в ее доме: «Вы слышали наш разговор с Валевским, и мне хочется кое-что объяснить, исповедоваться почему-то пред вами, – быть может, потому, что вы учительница. Все, что мне осталось в наследство – это память об отце и матери. Я француз, а они лежат в русской земле. Их могилы где-то затеряны в русской земле. Не это ли кровно связывает меня с Россией? Даже здесь, в заснеженной Польше, так похожей на Россию, я думаю об их затерянных в русских снегах могилах. Уеду в Париж – и на кого я их оставлю? Как и одинокую мою сестру, которую, по правде, почти не вижу. И еще одна немаловажная мысль приходит мне в голову. На моего отца в России смотрели как на завоевателя, и на меня, его сына, теперь в Польше смотрят тоже как на завоевателя. Но я не завоеватель, в отличие от отца я, скорее, жертва невыясненных отношений двух соседних стран, говорящих на похожем языке. Давайте загадаем: случится ли так, что 2015 год станет годом без всяких обид друг на друга между Польшей и Россией? Жаль, нас с вами тогда не будет».

Наследство отца

Польская армия отвергла капитуляцию. Поляки по-прежнему требовали присоединения к Польше Литвы, Белоруссии, Волыни, Подолии. А так больше ничего, заявляя, что «взялись за оружие для завоевания независимости в тех границах, которые отделяли ее от России». Утром 8 сентября русские войска вступили в Варшаву. Польские войска, ушедшие из Варшавы, отказались подчиняться условиям капитуляции. Однако войска Паскевича, преследуя их, вынудили уйти в Пруссию.

Как пишут исследователи, оборванные, в холщовых брюках, без шинелей, и многие даже без обуви, поляки внушали сострадание прусским войскам, приготовившимся их принять. Пока войска имели в руках оружие, они еще казались спокойными, но когда им пришлось отдать оружие, слезть с коней, отстегнуть и сложить сабли, некоторые заплакали. Через несколько дней, однако, поляки предались беззаботной и рассеянной жизни, стремлением к интригам и сплетням, ненависти ко всему, что носило признаки порядка. За время восстания Царство Польское потеряло 326 тысяч человек, свыше 600 миллионов злотых. Но важнее всего, что поляки утратили те значительные привилегии, которыми пользовались до восстания.

Есть и еще один момент негативного свойства, – он из области морали. Повстанцы со своими семьями покинули Царство Польское. Они поселились в разных странах и городах Европы, стараясь вызвать к себе сочувствие, а то и восхищение собой и своими подвигами.

Исследователь Петр Черкасов замечает: «Именно польские эмигранты постарались создать России крайне неприглядный образ душителя свобод и очага деспотизма, угрожающего цивилизованной Европе. Полонофильство и русофобия с начала 1830-х годов стали важными составляющими европейского общественного мнения».

Ла Гранж, отказавшись сопровождать, а вернее, бежать из России с Валевским во Францию, на родину своего отца, долго не мог разобраться в своих чувствах.

«Придет время, и имя твоего отца еще будет высечено на Триумфальной арке, – говорил Валевский Ла Гранжу. – А ты ему уже будешь никто. Поедем во Францию, там дел будет много. Карьеру я помогу тебе сделать, заслужишь высшие чины – я все же сын великого Наполеона. Это сейчас превалирует равнодушие и даже отвращение к имени императора французов, но заверяю, они уступят место восхищению, легендам и осмыслению деятельности моего гениального и обаятельного отца. Я часто слышал это от многих поляков. Ведь он столько отдал польскому народу времени и сил. Потому и я здесь, рискуя не только отцовским именем, но и жизнью».

Слова Валевского никак не совпадали с тем, что было в тетрадях отца из черной сумки 12-го года и что видел и знал уже в это время Людвиг Ла Гранж. Наполеон фактически не сдержал ни одного из своих обещаний, данных полякам. С нравственной точки зрения это выглядит предательством, не меньше. Не лучше выглядит и мать Александра Валевского, оставившая родину навсегда.

* * *

* * *

«Хорошо дереву – оглянулось на ветры и тучи и сбросило старую одежду, с ней ушедшую жизнь. И так же легко весной примерило все новое. Мне, путешественнику от рождения, судьбой должна быть дана эта легкость», – думал Людвиг Ла Гранж.

Но вместо «легкости» ему, видимо, от отца досталась честность. Свойство неудобное, почти непреодолимое человеком в самом себе. Людвиг за Польскую кампанию получает звание поручика и на основании Высочайшего Повеления награждается Польским «Знаком Отличия за военные достоинства» 4-й степени.

В 1834 году Людвига Ла Гранжа переводят в Одесский Уланский полк. К этому же времени ему наконец пересылают ответы на его запросы о родителях и наследном имуществе.

Из Франции российский посол сообщал, что «учиненные по изъясненному предмету справки остались безуспешны». Упомянутый отзыв французского министерства препровождался для объявления корнету Ла Гранжу. Из Италии ответ был следующим:

«После учиненного действия для получения сведений о покойном полковнике Ла Гранже и супруге его, госпоже Чиккини, имеем честьуведомить господина кавалера Габбе, российского поверенного в делах; что с французским войском в чине капитана полковник прибыл в Неаполь и состоял в штабе генерала Дюфрена, поступил впоследствии к генералу Мюрату офицером для особых поручений. Он находился при нем в 1812 году в России, где и погиб. Старые офицеры Неаполитанской Армии помнят все вышеизложенное, но не знают, имел ли Ла Гранж детей, и не имеют сведений о госпоже Чиккини, должно полагать, что сие наименование не есть ее фамилия и имя, данное ей при крещении.

За отсутствием Статс-секретаря Министерства иностранных дел,

Герцог Гвальтиери».

Итак, все родственные связи оборваны. Единственная близкая душа – сестра Розетта – живет в Петербурге, но они не видятся, потому что судьба носит Людвига по просторам России. А он, в свою очередь, носит живость впечатлений от записок отца. Все, что касалось 1812 года, этого мощного всплеска событий, осветившего целое столетие в русской и французской истории, волновало его. Воспоминания о походе в Россию появились уже в конце 1812 года. Можно надеяться, что они были без фильтра и без надуманного воссоздания событий. Людвиг читал все, что попадалось, что можно было достать у знакомых и в книжных магазинах. Он искал везде свою фамилию. Маршала Мюрата, у которого так долго служил отец, на каком-то подсознании зачислил чуть ли не в родственники. Он сознавался себе, что пребывает в каком-то раздвоении, что его мучает «нетленность» прошлого. А ведь он выпрыгнул из него, и достаточно удачно.

Людвиг покончил с этой внутренней сумятицей в один из февральских дней 1836 года, когда лошади мчали его в старинный Великий Новгород, куда он был определен в Казенную палату чиновником по особым поручениям. Вокруг под небом с голубыми окнами, как это бывает в феврале, остро сверкал снег, а на пригорках от него поднимались струйки пара. Вдоль дороги в удобных местах пристроились деревеньки, и на заборах перед избами сидели толстые коты, гипнотизируя друг друга.

– К марту готовятся, – усмехнулся ямщик и глубоко в себя втянул свежий воздух.

Людвигу вдруг стало мягко и уютно и, главное, спокойно на душе.

Как будто он что-то переступил в себе, выбравшись из липкой трясины сомнений, и встал на твердую, надежную почву. Он не был закален, как старые ветераны Бородина.

Польский поход стал для него повторением или продолжением наяву того, о чем писал отец. Прошло столько времени, и вдруг, словно из небытия, возник сын Наполеона с его карьерными и политическими планами, упоминаемая в дневнике отца фамилия Себастьяни, амбиции Франции с подталкиванием поляков к смуте. Картинка накладывается на картинку, как при отступлении от Москвы – стужи, морозы, ливни, болота, все тонуло. И – холера! Потом жара, как в русской степи. И опять холера! И тысячи мертвецов…

Все это – продолжение страшного сна из сумки 12-го года, когда отца в неправедном и неправильном направлении повел Бонапарт. Эту же неправедность Людвигу предлагал в Сухачеве сын Бонапарта, Александр Валевский.

В жизни Ла Гранжа это был тот случай, когда опыт отца стал уроком для сына и уберег его от нравственного капкана.

Служебная лестница Ла Гранжа не говорит о его тщеславии. Он скромно и честно работает в русской провинции. В 1840 году Людвиг – окружной лесничий в Челябинском округе, затем там же – коллежский секретарь. За отличную службу получает очередные воинские звания: штабс-капитан и капитан. Потом переведен ревизором в Рязанскую губернию.

В возрасте 38 лет в присутствии Рязанского губернского правления Людвиг принял присягу на подданство России.

Женился он на татарской княжне Марии Алексеевне Кулунчаковой из древнейшего благородного дворянского рода, записанного в шестую часть Дворянской родословной книги

Рязанской губернии. В 45 лет Людвиг меняет католическую веру на православную. Случилось это в апреле 1855 года, когда чиновник рязанской Палаты Государственных имуществ капитан Людвиг Александров Ла Гранж, римско-католического вероисповедания, вследствии желания был присоединен к православной Греко-Российской церкви через Святое Миропомазание в Симеоновской церкви города Рязани священником Стефаном Радосским с причтом, причем имя ему дано Александр. С этого времени Ла Гранж стал Лагранжем.

За 15-летнюю беспорочную службу Лагранж Всемилостивейше награжден «Знаком отличия».

Валевский в это же время делал свою карьеру. Он выполнял различные дипломатические поручения влиятельных членов правительства – Гизо и Тьера. Его отправляли с особо важными поручениями во множество стран. Когда разразилась французская революция 1848 года, он сразу принял сторону будущего императора Наполеона III. Сиятельный родственник его щедро отблагодарил – назначил посланником в Венецию, Неаполь и, наконец, в Лондон. Здесь он проявил такую хитрость и ловкость, что англичане, несмотря на весь ужас, который у них вызывало имя Наполеона, признали Наполеона III императором Франции. Валевский организовал визит Наполеона III в Англию, английской королевы Виктории – во Францию.

Он обеспечил сотрудничество Англии и Франции против ненавистной ему России, которая была унижена после Крымской войны на Парижском конгрессе, где председательствовал граф Валевский. Это была месть России, которая развенчала воинственные амбиции его отца.

А ведь на этом конгрессе, где Валевский диктовал России ультиматум, мог быть француз Людвиг Ла Гранж, дай он слабину, когда его, совсем юного, Валевский соблазнял Парижем, карьерой и своим громким именем сына Наполеона.

Валевский тогда расставил юному корнету опасный нравственный капкан…

Эпилог

Русские Лагранжи

Ко всей этой истории, видимо, необходим небольшой эпилог. Он о том, как самые близкие к нашим героям люди – дети и внуки – корнями вросли в землю своей Родины – России.

Владимир был единственным сыном Людвига. Он родился в Рязани и в 14 лет был введен в рязанское дворянство. Воспитывался он в частном учебном заведении. С гражданской службы перешел на военную и три месяца прослужил рядовым. Затем был переведен в 5-й пехотный Кабардинский батальон к генерал-фельдмаршалу Баратынскому. Владимир принимал участие в походах против кавказских горцев и в заселении там казачьих станиц. За покорение Западного Кавказа награжден «Серебряной медалью» и «Крестом», установленным за службу на Кавказе. Принимал участие в действиях Палашевского отряда под началом генерал-майора Баженова, полковника Лукомского и подполковника Святополка-Мирского.

Двадцати семи лет Владимир венчается в Петербурге в церкви Таврического дворца с Любовью Николаевной Тумановой. Получив звание полковника, Высочайшим приказом в 1878 году поставлен на должность заведующего Михайловской клинической больницей барона Виллие.

Яков Васильевич Виллие родился в Шотландии. В 1790 году прибыл в Россию и, выдержав экзамен, был принят на русскую службу. Тридцать лет был президентом Императорской Медико-хирургической Академии. На академическом дворе ему поставлен памятник по проекту архитектора Штакеншнейдера. Покойный баронет оставил 4/5 своего состояния на постройку этой больницы. Она состоит из пяти трехэтажных корпусов, включает в себя пять клиник. Здесь работали профессора Боткин, Корже-невский, Красовский, Флоринский. При клиниках были устроены профессорские кабинеты для приема больных и залы для отдыха. Главное клиническое здание в виде полукруга из пяти зданий, связанных между собой, составляет одно общее целое, что удобно для посетителей. (Выписка по устройству Михайловской клинической больницы баронета Виллие. 1873 год.)

Заведовал этой клиникой 8 лет Владимир Александрович Лагранж.

Владимир Лагранж жил с семьей в здании клиники, получал жалованье 1200 рублей и 1200 рублей столовых. Прослужив на действительной службе 35 лет и 17 дней, Владимир Александрович из-за плохого состояния здоровья подает рапорт на имя Его Императорского Величества об увольнении с мундиром и пенсионом. Приказ об увольнении со службы пришел через год с пенсией в 571 рубль 80 копеек. Но прожил он на пенсии только восемь месяцев – умер в октябре 1890 года.

У Владимира Александровича было два сына – Николай и Владимир. Оба сына окончили Николаевское кавалерийское училище.

Старший, Николай, вначале был зачислен в 7-й драгунский Новороссийский полк, потом переведен в Л.-Гв. Кирасирский Ее Императорского Величества полк. Николай был худощав, среднего роста. Он женился на Александре Михайловне Винницкой, дочери дворянина Черниговской губернии. Уйдя в запас Гвардейской кавалерии, служил на гражданской службе по выборным должностям в Санкт-Петербургской и Симбирской губерниях. 7 апреля 1907 года Николай из запаса уходит в отставку. Он имеет право на ношение «Серебряной медали» в память царствования императора Александра III. У Николая и его жены Александры родились шестеро детей. Семья в основном жила в Петербурге, но часто наезжала в родовое имение в Симбирской губернии. Имение находилось в хорошем состоянии – с оранжереей, большим садом, прудами. Здесь разводили породистых рысаков.

Николай Лагранж был предприимчивым сообразительным человеком. Чтобы служить на гражданской службе в С.-Петербургской губернии, он выкупает из имения жены участок земли. И сразу после выкупа подает прошение о внесении его с семьей в Санкт-Петербургское дворянство. Прошение было удовлетворено.

В войну 1914 года Николай находился в действующей армии. После революции 1917 года Николай с семьей остался в России. Служил в штабе Туркестанского военного округа.

Умер в Ленинграде, идя на работу. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Младший сын, Владимир Владимирович, закончив Николаевское кавалерийское училище по первому разряду, был произведен в корнеты в Л.-Гв. Кирасирский Ее Императорского Величества полк с обязательством отслужить срочную службу за воспитание в училище три года. В 1892 году он был зачислен в запас Гвардейской кавалерии по Карсунскому уезду Симбирской губернии. Владимир был не похож на старшего брата. Высокий, рослый, широкоплечий, могучий, он обладал даром гипноза, ему предлагали лечить сына Николая II, царевича Алексея, но он отказался.

Первая жена его покончила с собой. Остались двое детей – сын Владимир, который получал образование в Училище правоведения, и дочь Надежда, выпускница Смольного института благородных девиц. Дети от первого брака с отцом не жили, бывали только у него на праздниках. Возможно, потому, что отец уже был женат второй раз. (Дочь погибла в блокадном Ленинграде в 1942 году, где похоронена, неизвестно.) В Первую мировую войну был призван в действующую армию, умер где-то в 20-х годах.

Вторая жена Владимира Владимировича, Маргарита Руфиновна Судковская, родилась в Петербурге в конце XIX века. Она была дочерью выдающегося художника-мариниста, академика живописи Императорской Академии художеств Руфина Гавриловича Судковского. Мать, Елена Петровна Самокиш-Судковская, тоже была художницей. Она закончила Павловский институт, училась в Гельсигфорской рисовальной школе, брала уроки у В. Верещагина, стала членом первого Петербургского Дамского художественного кружка, участвовала в крупнейших художественных выставках вместе с В. Верещагиным, И. Репиным и И. Шишкиным. Огромную популярность приобрели ее иллюстрации к произведениям А. С. Пушкина. Рисовала она и открытки для «Издательства Красного Креста», которое выпускало первые почтовые карточки в России. В 1896 году за рисунки, посвященные коронации Николая II, получила Высочайшую награду и медаль на голубой ленте.

Талант отца и матери, их оптимизм и энергия передались их дочери – Маргарите Руфиновне Лагранж-Судковской. Она тоже стала художницей. Писала преимущественно натюрморты. Хочется подробнее рассказать об этой замечательной женщине, украсившей старинный русско-французский род Лагранжей-Судковских. Она не только оказала влияние на молодых Лагранжей, но и спасла им жизнь в холод, голод и войну. Ее внук, знаменитый фотомастер Владимир Лагранж, рассказывает:

– Я безумно любил эту женщину, которая была моей бабушкой. Все, что сегодня у меня в душе – от нее. Мы жили в Дегтярном переулке – это за Пушкинской площадью – в старом сыром особнячке. С фасада он был по-старомосковскому красив, но внутри – ветхий, потолок на голове лежал. Я там постоянно болел. Бабушка забирала меня к себе, на Ново-Басманную улицу. Как же мне было интересно в ее двенадцатиметровой комнате! Я наблюдал, как она пишет свои натюрморты. Тогда вошли в меня все эти понятия – мольберт, подрамник, холст, грунтовка, краски, кисти, палитра, которую я бесконечно рассматривал. На ней ничего не было, но она была необыкновенно красива. В этой комнате было царство инструментов: молотки, плоскогубцы, отвертки… Комната была маленькой – служила бабушке и жильем, и мастерской. В общем, она умела все, и даже водить подержанный «Мерседес», зарабатывая на нем деньг на пропитание. Деньги на пропитание она зарабатывала и тем, что расписывала морские камешки. Делала она это на юге, куда мы уехали, чтобы пережить голод.

Но спасение пришло с неожиданной стороны: бабушке заказали портреты руководителей партии и правительства. И вот рядом с натюрмортами стояли огромные портреты т.т. Сталина, Ворошилова, Молотова, Андреева. Портрет Сталина стоял у нас и в Дегтярном. Мы были все вне политподозрений.

Бабушка для меня до сих пор осталась примером. В чем суть его? Не сдаваться, все время быть занятым делом, искать, творить – создавать. Мне кажется, этот завет тронул и сердце моего сына Евгения, телевизионного оператора, трагически погибшего в Италии. В последний приезд в Москву я видел, как он интересовался историей, архивными документами, письмами, старинными фотографиями, публикациями, связанными с нашим родом, тем более, он работал в Италии, где семейные корни Лагранжей. Не осуществилось. Словно какой-то рок идет по пятам – в тридцать с лишним лет не стало художника Судковского, в этом же возрасте ушел из жизни мой отец, способный кинооператор, и вот теперь – мой сын…

Невольно думаешь, не начал ли эту печальную эстафету молодой генерал, которого Наполеон повел завоевывать Россию.

Но, волею судьбы обосновавшись в России и признав ее своей Родиной, Лагранжи много и честно трудились, проявляя благородство души данного им таланта. Среди них, здравствующих, классик и легенда русской фотографии Владимир Лагранж. Он родился в Москве, учился в МГУ, работал в Фотохронике ТАСС, журналах «Советский Союз» и «Родина», в московском бюро французского агентства «СИА-ПРЕСС». Жанр его – экономический и социальный репортаж. Его работы, исполненные высокого художественного мастерства, публиковались в изданиях всего мира. Достаточно сказать, что Владимир Лагранж вошел в число ста фотокорреспондентов мира, создавших книгу «Один день из жизни Советского Союза». Владимир Лагранж отмечен многими именитыми наградами, а в 2002 году стал лауреатом премии «Золотой глаз России». Но, как и свойственно всем Лагранжам, он не останавливается во времени, как творческая личность вышел на новый виток саморазвития. Теперь его источник вдохновения – в природе. Здесь не нужны фотографические фокусы – мастер идет от гармонии, которую создает сама природа…

Два века Лагранжи живут на русской земле. Русские Лагранжи, как мы видели, оказались в горниле русской истории, общественной жизни, культуры. Они жили и действовали рядом с героем Отечественной войны 1812 года графом Милорадовичем, поэтом Федором Глинкой, поборниками просвещения из Царскосельского лицея Малиновским и Энгельгардтом, они ощутили на себе благосклонность Императора Александра I, императрицы Марии Федоровны и прогрессивные нововведения Смольного института.

Русские Лагранжи – военные, художники, землевладельцы, медики, работники всех рангов на ниве культуры, умные, благородные, любезные, красавцы и красавицы – укрепляли и укрепляют Россию.

Часть вторая

Правнуки императора Николая I

Однажды в пять утра у меня дома раздался телефонный звонок. Голос сказал: «Я видел вашу передачу по телевидению и хотел кое-что обсудить… Меня зовут Сергей Крикорьян».

Я предложила ему встретиться, долго объясняя, как пробраться между Тверским бульваром, Спиридоновкой и Тронными. В ответ услышала, что он понятия не имеет об этих улицах, потому что никогда не был в Москве, да и вообще в России. Оказалось, что мой собеседник звонил из Швейцарии, из деревушки около Женевы.

На этом связь оборвалась, но спустя несколько дней пришло письмо из Швейцарии, которое все и объясняло. «Я всю жизнь прожил за границей, – писал Сергей Нерсесович Крикорьян. – Лет тридцать тому назад ко мне попал архив великого князя Гавриила Константиновича Романова, большую часть которого после перестройки я передал в Россию, но кое-что осталось, в частности выдержки из дневника с описанием отпевания и похорон князя Олега Константиновича, погибшего на Первой мировой войне».

В конверте лежало несколько страниц из упомянутого дневника.

Следует объяснить читателю, о ком и о чем шла речь в письме из Швейцарии и в моей передаче. Исполнялось 150 лет со дня рождения русского поэта К. Р., романсы на его стихи исполнялись во всем мире лучшими вокалистами. Слова некоторых народных песен тоже принадлежат ему, а его песня «Умер бедняга» была популярна в России, как и «Варяг».

Немногие знают, что за криптонимом поэта «К. Р.» скрывался внук Николая I, крупный государственный деятель, георгиевский кавалер, командир Преображенского полка, где служили все русские цари, начальник всех военных учебных заведений России, президент Российской Императорской Академии наук, который за 30 лет пребывания на этом посту основал Пушкинский Дом, первое в России высшее учебное заведение для женщин, озаботился проблемами нуждающихся литераторов, ученых, музыкантов, организовывал научные экспедиции, иногда и на собственные деньги, в Каракумы, на Шпицберген, землю Санникова. С ним были в дружбе талантливейшие люди России – Достоевский, Гончаров, Фет, Чайковский, братья Васнецовы, Репин, Софья Ковалевская, Майков, Полонский, адмирал Макаров…

У великого князя Константина Константиновича и его жены, Великой княгини Елизаветы Маврикиевны, было шесть сыновей и две дочери.

1

Но вернемся к тому времени, которое упомянуто в дневнике, присланном из Швейцарии. Это был 1914 год. Начиналась Первая мировая война.

…Для великого князя Константина Константиновича она началась с оскорбительного инцидента. Он с женой и детьми находился в Германии, где заканчивал лечение. В те дни Германия была охвачена военной истерией: всюду чудились русские шпионы, агенты, диверсанты. На станции, где семья ожидала поезда, придрались даже к бескозырке на голове маленького Георгия: «Мог бы снять русскую шапку!» – прошипел кто-то…

Не доезжая русской границы, поезд остановился. Были задержаны адъютант и камердинер великого князя, пытались задержать и самого Константина Константиновича, но Елизавета Маврикиевна отказалась покинуть мужа и послала телеграмму в Берлин своей родственнице, германской Императрице Августе-Виктории. Это помогло – великокняжескую семью пересадили в автомобили, настрого запретив смотреть в окна – в противном случае обещали стрелять. Отъехав несколько километров от станции, машина остановилась, и всех высадили в канаву у обочины шоссе. Немецкий офицер сказал, что адъютант великого князя скоро вернется с машиной. Ждали два часа. Адъютант Сипягин в тот день не вернулся: всю войну он провел в плену у немцев. Ничего другого не оставалось, кроме как русскому великому князю с малолетними детьми идти пешком по незнакомой местности, по жаре, среди ежеминутных опасностей, к русской границе. На счастье, вдруг показался разъезд – всадники с пиками. Это были смоленские уланы. С недоумением смотрел офицер на визитную карточку великого князя. Видимо, думал, как это мог великий князь очутиться в первый день войны в канаве на прусской границе. Но, увидев медленно подходившего высокого, с романовскими глазами, офицера, он сразу его узнал.

Великий князь, как всегда, с особым чувством перекрестился на русской границе.

…Дневники, которые в это время вел великий князь, рассказывают о первых одиннадцати месяцах начавшейся мировой войны, когда эйфорию сменила жестокая реальность, каждый день казался вечностью, смена событий – политических, военных, общественных – развертывалась с нереальной быстротой.

Вот некоторые записи тех дней.

«.Александрия, четверг, 24 июля

Государь сосредоточен, но ясен как всегда. Он много расспрашивал о наших дорожных невзгодах. После завтрака он рассказал о последних событиях. Вот что я от него услышал. Если не ошибаюсь, 17-го или 18-го под его председательством… был Совет министров. Во время заседания… германский посол Пурталес неоднократно вызывает министра иностранных дел Сазонова. Государь отпустил его. Сазонов вернулся с известием, что Германия требует прекращения нашей мобилизации и ждет ответа через 12 часов. Позднее Государь принял Пурталеса, прибывшего по собственному почину, а не по поручению своего императора… Посол умолял об отмене мобилизации. Государь ответил…что объявленная мобилизация при громадных в России расстояниях не может быть сразу прекращена даже при угрозе смертной казни военному министру… Но, прибавил Государь, мобилизация не есть война, и он дал Вильгельму честное слово, что ни один русский солдат не перейдет границы, пока будут происходить переговоры между Берлином и Веной… Усталый, во втором часу ночи, Государь зашел к ждавшей его императрице выпить чаю. Потом разделся, принял ванну и пошел в опочивальню… Рука его уже была на ручке двери, когда нагнал его камердинер Тетерятников с телеграммой. Она была от императора Вильгельма: он еще раз (уже сам, объявив нам войну) взывал к миролюбию Государя, прося о прекращении военных действий».

«Павловск. Среда, 27 августа

Лазарет, устроенный женой в казармах Сводно-казачьего полка, готов и освящен. Скоро туда привезут раненых… Бедный летчик Нестеров погиб под Львовом, сражаясь в воздухе с австрийским аэропланом».

«Павловск. Четверг, 28 августа

Непонятное творится с нацией, давшей миру Гете, Шиллера, Канта, Вагнера. Куда девался ее идеализм, что сталось с ее нравственностью! Парламентеров забирают в плен, выкидывают белый флаг, а потом вероломно стреляют, бросают с аэропланов бомбы на неукрепленные города, пристреливают раненых».

«Павловск, 7 сентября

Моя муза упорно молчит. В переживаемое нами время требуется исключительное вдохновение: есть вещи, о которых лучше молчать, если не находишь силы сказать что-либо веское и важное».

В конце он осторожно и с надеждой пишет: «До сих пор, благодарение Богу, у нас хорошие вести о всех пятерых сыновьях и зяте».

2

Первым отправился на фронт старший сын Иоанн, первенец великого князя. «Благочестивый, любящий, вежливый, скромный, немного разиня, не обладающий даром слова, несообразительный, но вовсе не глупый и бесконечно добрый», – написал в дневнике отец о своем сыне. Иоанн окончил Первый кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище, был штабс-ротмистром лейб-гвардии Конного Его Величества полка. С 1908 года состоял флигель-адъютантом при царе.

Вечером 22 июля семья благословила Иоанчика и проводила на подъезде Павловского дворца. В этот вечер жена Иоанна, сербская принцесса Елена, предложила сложиться всей семьей средствами и устроить подвижной лазарет в первой армии, в которую она собиралась пойти медсестрой.

Затем пришла очередь следующих трех сыновей, трех гусар – Гавриила, Игоря и Олега. Перед отъездом братьями была получена повестка явиться в Зимний дворец на молебен. В Николаевский зал они вошли следом за царем. Здесь было много офицеров. Когда окончился молебен, царь объявил о начале войны и вышел с царицей на балкон. Огромная толпа людей, которая собралась на Дворцовой площади, опустилась на колени.

Из Зимнего дворца братья поехали в часовню Спасителя на Петербургской стороне. Оттуда – в Петропавловскую крепость, чтобы помолиться у могил предков и попросить «помочь быть их достойными на поле брани».

Они побывали и на Смоленском кладбище, на могиле Ксении Блаженной. В семье великого князя чтили эту святую, которая была частью души Северной столицы. Дома причастились в Павловской дворцовой церкви. Служил архимандрит Сергий, в церкви было пусто, и только какая-то простая женщина плакала в углу.

В субботу, 2 августа, простился великий князь с последним из своих сыновей, Константином, который находился на службе в лейб-гвардии Измайловском полку. Поставил его на колени, как и всех остальных, перед иконами в своем кабинете. Конечно, были слезы, потому что сжималось сердце от страха за детей.

И только Олег радовался: «Мы все, пять братьев, идем на войну со своими полками. Мне это страшно нравится, так как это показывает, что в трудную минуту Царская семья держит себя на высоте положения. Пишу и подчеркиваю это, вовсе не желая хвастаться. Мне приятно, мне только радостно, что мы, Константиновичи, все впятером на войне». Иоанну было 28 лет, Гавриилу – 27, Константину – 24, Олегу – 21, Игорю – 20. А с войны шли известия одно печальнее другого: погиб командующий 2-й армией генерал Самсонов. Он был подчиненным великого князя, его любили и ценили. «Если убит Самсонов, – с ужасом думал великий князь, – то и верны слухи, что Костя попал в плен». Сообщалось, что убиты измайловцы – Чигаев, Лялин, Кучевский. Все они играли в пьесе К. Р. «Царь Иудейский». И вот опять телеграмма из действующей армии без обозначения места и дня: «После вчерашнего кавалерийского боя потери такие: конной гвардии убиты Суворовцев, два Курганникова, Зиновьев, Два Каткова, Дубенский и Торнау. В Кавалергардском убиты – Карцев, Кильдишев, Сергей Воеводский. Конногренадеры – убит Лопухин. Уланы убиты: Каульбарс, Гурский, Трубецкой и Скалой».

И внизу он едва разобрал: «Их высочества живы».

Он вздохнул и распрямил плечи: «Мои дети должны быть живы. Бог спасет их, ведь я так старался воспитать их в чистоте и святости».

Он всегда понимал, что воспитание детей – это пробный камень для взрослого человека и для всего человечества, которое не очень-то научилось справляться с этой проблемой. Когда в семье должен был родиться ребенок, великий князь просил у Бога всегда одного – надежности и покоя в стране и уверенности в будущем маленького существа. Рождение детей – а их родилось в семье девять человек – он воспринимал как великий праздник. Бежал к себе в комнату, надевал свежую сорочку, белый китель, чтобы быть готовым к торжественному мгновению, когда малыша по русскому обычаю завернут в отцовскую сорочку и дадут отцу на руки.

Он знал, что ребенка нужно окружить прежде всего любовью. Константин Константинович хорошо помнил слова священника Иоанна Янышева, что даже бессознательная ранняя жизнь ребенка влияет на всю ее последующую. И счастлив бывает тот, кто с первых дней своих окружен нежностью и лаской. Будучи совсем еще молодым отцом, великий князь любил заглядывать в детскую комнату новорожденного.

14 сентября 1886 года, после рождения первого своего сына, он записывал в дневнике: «Ребеночка я сегодня видел только сонного. Маленький начинает обращать внимание на разные предметы. Солдат Калинушкин приходил печку топить, мальчик смотрел в его сторону. Калинушкин сказал ему: «Ваше высочество, приходите, помогайте мне печку топить!» Этот Калинушкин прелестный человек – он понятлив, ловок, услужлив и всегда весел. Я люблю его как родного, а он привязан к моему первенцу. Счастлив мой маленький, все-то его любят…»

Великий князь был крайне избирателен в том, что полезно детям, особенно в таких понятиях, как религия, трудолюбие, патриотизм, честь и достоинство, Особенно ценил семейный уклад – его считал первичным: это когда отец, мать, бабушка, дедушка, дети и даже родственники реализовываются каждый в своей роли, чтобы быть семьей, а не набором действующих лиц. На вечернюю молитву к детям приходили все вместе. Сыновья становились на колени перед киотом, читали молитвы очень серьезно и ответственно – отец этого требовал. Он считал, что православие, в отличие от более рационального западного христианства, сохраняет детскость, семейную связь и ставит каждого человека перед Богом в положение любимого чада. А если родители приучают своего ребенка обходиться без любви, то у него не будет других смыслов, кроме своеволия, обособленности, эгоизма. А его дети-князья вообще решат, что при их положении им не нужны старания ума и рук.

«Следует ли взять детей на военный парад?» – спрашивал однажды себя Константин Константинович. Он видел, как у детей захватило дыхание, когда по Дворцовой площади проходил взвод конной гвардии… «Не будет ли это баловством?» Но он все-таки взял их с собой. Не только для того, чтобы дети потом рассказывали о лихих конногвардейцах в белых мундирах, золотых касках с золотым орлом, об украшенных медалями вахмистрах у полковых штандартов, о трубачах и о том, как блеснули в воздухе палаши и трубачи заиграли полковой марш, но и для того, чтобы узнали, запомнили, что конная гвардия – родной их дому полк. В нем с детства числились дед, отец, два его брата – августейшие Константиновичи. Именно тогда старший Иоанн решил, что будет конногвардейцем. И стал им, прослужив в полку до самой революции.

Три поколения Константиновичей стояли на одном и том же месте во время этих парадов. Так сыновья великого князя Константина Романова узнавали, что традициями называются правила и убеждения, воспринятые от предшественников, хранимые современниками и переданные преемникам.

Константин Константинович, понимая, что детство – привилегия не только младших детей, но и старших, отправлялся со старшими на пешие и велосипедные прогулки, устраивал пикники, приглашая на них детей придворного персонала. Он взял взрослеющих детей на высочайшее событие – на коронацию царя. Они осматривали Москву, были в часовне Иверской Божией Матери, узнали от отца, почему, проезжая Спасские ворота, люди на этом святом месте снимают шапки. На коронации на детей произвело сильное впечатление зрелище того, как Высшая власть – царь и царица – склонила головы перед своим народом. Вообще Москва им запомнилась как символ мощи необъятной России.

Вернувшись в Павловск, старшие дети сдавали экзамены в «ковровой комнате». Младшие стояли за дверью и волновались, получат ли братья двенадцать баллов. Отец же напомнил и тем и другим, что и его когда-то в этой комнате «экзаменовали из гардемарин в офицеры». Возможно, так и появляется у молодого поколения ощущение надежности и смысла жизни. У одних – осознанно, у других – интуитивно.

Не станем приукрашивать, что так благополучно было в каждой великокняжеской семье. Вот воспоминания о детстве другого великого князя – Александра Михайловича: «В глазах наших родителей и воспитателей мы были здоровыми и нормальными детьми, но мы страдали от одиночества, нам не с кем было поговорить. Одна мысль о том, чтобы явиться к отцу и утруждать его неопределенными разговорами без специальной цели, казалась просто безумием. Мать наша направляла все усилия к тому, чтобы уничтожить в нас малейшее проявление чувства нежности».

В семье же Константиновичей, – ругали ли детей, одобряли ли, но любовь к ним была безмерна.

Но вот наступило время определить детей в кадетские корпуса. Великий князь делал это по старшинству корпусов. Иоанна отдал в Первый Николаевского кавалерийского училища, Гавриила – в Первый Московский, Константина – в Нижегородский, Олега – в Полоцкий, основанный августейшим дедом, Игоря – в Петровско-Полтавский, Георгия – в Орловский. Он сам каждому выдавал приказ, сам подписывал его как главный начальник военно-учебных заведений России. Парням нравилась военная форма: сурового полотна гимнастерка, шинель солдатского покроя, сапоги с голенищами из грубой кожи. Сапоги и пуговицы надо было самим начистить до блеска. За князей это никто не делал.

Итак, жизнь детей была связана с армией. Хотели ли этого дети? Их никто не спрашивал. Так было положено. Они не могли быть инженерами, художниками, врачами. Выбор в Великокняжеской семье был ограничен. Он лежал между кавалерией, которой командовал великий князь Николай Николаевич, артиллерией великого князя Михаила Николаевича, военным флотом, который подчинялся великому князю Константину Николаевичу. Однажды десятилетний князь Георгий из царской линии Михайловичей при гостях сказал, что мечтает быть художником. Ответом было зловещее молчание. Тут же мальчик был наказан: камер-лакей прошел мимо с малиновым мороженым.

Неожиданно в семье Константиновичей возникла схожая проблема. У Константиновичей она еще осложнялась большой разницей в возрасте детей. Старших держали в особой строгости. Они были стеснительными и неуверенными в себе. Поездка из Павловска в Царское Село без провожатого для них, уже юнкеров, была потрясением. С Гавриилом без конца случались всякие неприятности – то он неправильно наденет кушак, и Главнокомандующий саморучно будет его перетягивать, то в красном доломане, золотой амуниции и Андреевской ленте на встрече с эскадронным командиром стукнется головой о притолоку, а когда его пригласили в Манеж к завтраку Царя, он сказал, что у него занятия с солдатами, забыв, что царям не отказывают. Но что касается занятий с солдатами и уроков с солдатскими детьми, тут он был лучше всех.

Гавриил мечтал о подвигах, о курсах Академии Генерального штаба, и он усердствовал всегда на военной службе – в ночных разъездах, в пробегах на 80 верст, в обязанностях на биваках. Он не жаловался, когда винтовка до крови набивала ему спину, а в строю его сжимали с двух сторон так, что он едва держался в седле и терпел ужасную боль в ногах. Но он научился и винтовку пригонять, и как следует ездить в строю.

Так что старшие вполне заслужили подарки в день производства их в офицеры. Иоанн получил палаш деда, морского министра, а Гавриил – дедову саблю.

Что касается младших, они воспитывались иначе. Как и старшие братья, они были высокого роста, с красивыми романовскими глазами, отличались большим шармом. Усложнившаяся жизнь требовала от них большей уверенности, свободы и адаптации к жизни. Самостоятельность, энергичность и раскованность проявились и в их желаниях. С сюрпризами выступили сразу трое младших – Константин, Игорь и Олег. Игорь и Константин заявили, что хотят учиться в Пажеском корпусе, хотя не полагалось членам императорской фамилии становиться пажами. Более того, им не разрешалось и быть «приходящими» учащимися – они должны заниматься только дома.

Константин Константинович «выговорил» разрешение Косте учиться в пажеском корпусе, но не смог получить согласие Императора на посещение классов. А вот Игорь так взбунтовался, что все же стал «приходящим» пажом и был с товарищами на «ты» и совершенно на равном с ними положении.

Об Олеге расскажем отдельно.

Закончив кадетский корпус, он мечтал получить высшее образование – поступить в Императорский Александровский (Пушкинский) лицей. Семья была обескуражена и растеряна, начались разногласия: лицей – это гражданское заведение, но никогда ни один член Императорского дома не носил гражданского мундира. Но Олега не интересовала военная карьера. Литература, история, сочинение стихов, рассказов, повестей – он одаренный человек, – все это было его страстным увлечением. И пришлось Константину Константиновичу ехать к Императору, вести долгий просительный разговор и с трудом получить разрешение на поступление сына в гражданское учебное заведение.

Впервые среди воспитанников Лицея появился представитель Императорского дома.

Работоспособность тонкого, нежного юноши была поразительна, он добывал редкие книги, словари, преподавателей изумлял обширными сведениями и знаниями. В дневнике он записывал: «Мне вспоминается крест, который мне подарили на совершеннолетие. Да, моя жизнь – не удовольствие, не развлечение, а крест. Мне хочется работать на благо России».

Он любил проводить каникулы в отцовской усадьбе – подмосковном Осташево. Здесь так хорошо сочинялись стихи! И он писал:

Уж ночь надвинулась. Усадьба засыпает…

Мы все вокруг стола в столовой собрались,

Смыкаются глаза, но лень нам разойтись,

А сонный пес в углу старательно зевает.

В окно открытое повеяла из сада

Ночная, нежная к нам в комнату прохлада.

Колода новых карт лежит передо мною,

Шипит таинственно горячий самовар,

И вверх седой, прозрачною волною

Ползет и вьется теплый пар.

Баюкает меня рой милых впечатлений

И сон навеяла тень сонной старины,

И вспомнился мне пушкинский Евгений

В усадьбе Лариных средь той же тишины.

Такой же точно дом, такие же каморки,

Портреты на стенах, шкапы во всех углах,

Диваны, зеркала, фарфор, игрушки, горки

И мухи сонные на белых потолках.

Читая эти стихи, понимаешь, почему он во время своих путешествий так тосковал по родным местам. Вот запись 1910 года в его дневнике: «Теперь я проезжаю по скучной Германии. И должен быть скоро в милой России… В том краю, где хранится что-то такое, чего в других странах нет… Бывают минуты в жизни, когда вдруг страстным и сильным порывом поймешь, как любишь Родину, как ее ценишь».

Однажды в Осташево он наткнулся на книгу В.П. Авенариуса о юношеских годах Пушкина и был заворожен ею – «в этой книге – моя душа», – говорил он. Когда пушкинский лицей готовился к своему столетнему юбилею, Олег решил сделать ему подарок – издать факсимильное издание рукописей Пушкина, которые хранятся в лицее. Затем он расширил проект, собираясь выпустить многотомное факсимильное издание всех рукописей поэта. До Первой мировой войны Олегу удалось осуществить только первый выпуск – стихотворения, собранные в лицее. Известный пушкинист П. Щеголев писал о замысле князя: «Будь выполнен до конца этот замысел, мы имели бы монументальное издание – факсимиле подлинных рукописей поэта. Для пушкиноведов, не имеющих в своем распоряжении даже простого описания всех рукописей Пушкина, такое издание было бы неоценимым подспорьем». (Благородная идея князя Олега была продолжена и осуществлена к 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина.)

Князь Олег окончил лицей с серебряной медалью, а за выпускное сочинение был награжден Пушкинской медалью. Эта награда давалась за художественные достоинства его работы, чему он особенно радовался.

Указами Государя князь Олег был произведен в корнеты лейб-гвардии Гусарского полка и в титулярные советники, то есть получил сразу военный и гражданский чины.

Перед окончанием лицея Олег написал матери письмо, в нем видны те ясные и искренние отношения, которые были в этой семье:

«Радуюсь и вместе с тем жалею, что вскоре оставлю лицей, с которым так свыкся. У меня все больше и больше укрепляется желание сдать государственные экзамены в Университете, только, конечно, не в этом году, а чрез несколько лет. Когда я кончу Лицей, то думаю серьезно заняться юридическими науками и добиться того, чтобы экзамены в Университете для меня ничего не значили. После них надо было бы добиться магистра и профессора… Иногда, кроме того, мне кажется, что я лучше бы сделал, если бы занялся исключительно литературой, что меня гораздо больше влечет. Тогда надо было бы сдавать экзамены по филологическому факультету. Это все планы… Мне очень хочется работать и работать, но какая работа? – вот вопросы, которые меня волнуют».

Война перепутала все планы. Грузились эскадроны в эшелоны, изучались карты местности, где предстояло действовать, ночи наполнялись грохотом железнодорожных составов, тянулись из городов беженцы.

Молодые князья, августейшие Константиновичи, щегольские «личные» сапоги, негодные для бездорожья, сменили на простые, грубые, но добротные, сшитые в Экономическом обществе; белье носили по две-три недели, самолично резали кур для проголодавшихся солдат, спали на земле, плакали над любимыми лошадьми, которые по три дня не ели овса, прыгали через брустверы, пробегали версты и версты по вражеской земле.

Великому князю Дмитрию Константиновичу, их дяде, братья послали однажды телеграмму, в которой писали, что с благодарностью вспоминают о нем, о его советах и уроках: ведь два года подряд, живя в Павловске, они ежедневно ездили верхом в любую погоду под его надзором и теперь ему обязаны тем, что еще не ранены и не убиты. Жестокая обыденность войны не лишила молодых людей наблюдательности. Они отмечали с горечью, какими грязными, некрасивыми выглядят русские пограничные города по сравнению с немецкими, где ухожены дороги, красивы дома и очень чисто в парках, в садах и на улицах. Они хвалили немецкие порядок, культуру в быту, и ругали русских за грязь и лень, но их сердце смягчалось, когда они видели, с каким уважением русский солдат относится к чужой религии, как степенно, тихо, снимая фуражку, входит он в чужой храм и крестится.

И это в то время, когда австрийцы, с их бытовой культурой, кощунственно надругались – растоптали ногами Святые Дары в боснийской православной церкви.

«Но почему форма и содержание всегда входят в противоречие?» – спрашивал в письмах отца Гавриил… И он, оказываясь в захваченном немецком городе и наблюдая недружелюбие местных жителей, старался быть любезным, «чтобы оставить о нас, русских, хорошее впечатление». (Так объяснял он свое поведение.) А иногда перепуганному насмерть немецкому крестьянину объяснял, что его мать – урожденная немка, что его дядя – герцог Саксен-Альтенбургский и что германская кронпринцесса Цецилия приходится ему троюродной сестрой. «Мы, все люди – родственники, – говорил он по-немецки, – а почему-то убиваем друг друга». Крестьянин молчал.

Фронтовая судьба сталкивала братьев и разводила их. Встретился на фронтовых дорогах с Гавриилом Иоанн, пересеклись их пути с князем Костей Багратионом, мужем сестры Татьяны, Игорь оказался в бою рядом с Олегом. И у каждого из них было свое «крещение». Гавриилу запомнился бой русской гвардейской кавалерии под Каушеном. Это тогда командир 3-го эскадрона Конной гвардии барон Врангель, будущий главнокомандующий Добровольческой белой армией, во главе своего эскадрона атаковал немецкую батарею. И в рядах русских радостно говорилось: «Конная гвардия, как всегда, побеждает». Но к концу дня в наступивших сумерках пополз слух о гибели Врангеля. После боя собравшиеся у палаток офицеры хвалили храброго Врангеля и сожалели о его смерти. И вдруг в подсвеченной взрывами темноте возник огромный всадник на коне. То был живой и невредимый Врангель.

Все сочли это чудом, игрой воинственных сил.

Спасли жизнь Игорю и Гавриилу уроки, преподанные русскому солдату Суворовым… Эскадрон подходил к лесу, по русским разведданным, неприятеля там не было. И вдруг раздался шквальный огонь. Наши гусары остановились, спешились, рассыпались в цепь, начали отступать. И тогда князь Игорь, вспомнив, как подбадривал солдат Суворов, закричал: «Заманивай! Заманивай!» Гавриил подхватил призыв брата. Солдаты вернулись и бросились вперед, на вражеские окопы.

Игорю пришлось тонуть в мазурских болотах. Эскадрон окружили немцы, оставалась одна дорога – через топь. Когда товарищи бросились выручать князя, над топью видны были лишь голова и руки. Игорь, забыв о себе, спасал уходящую в болото свою любимую рыжую лошадь. Его тащили из топи, а он тащил лошадь.

На короткую побывку приехал к отцу и матери юный князь Константин. О нем с восхищением говорили в Петрограде, что он спас полковое знамя и был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени!

А Гавриил был приглашен к высочайшему обеду в царском поезде. Николай II принял его в отделении своего вагона, служившем ему кабинетом. Он вручил Гавриилу георгиевский темляк и маленький Георгиевский крестик на эфес шашки, а также орден Святого Владимира 4-й степени с мечом и бантом. «Этот орден, – писал в эмиграции великий князь Гавриил, – и теперь со мной. Вручая мне орден, Государь сказал, что дает мне ордена, которые я заслужил. Как я был счастлив! И я поцеловал Государя в плечо».

Георгиевский крест засветится 29 сентября 1914 года и на груди князя Олега.

У Олега все начиналось непросто. Воинское начальство, памятуя об императорской крови князя, определило его в ординарцы при Главной квартире. Олег наотрез отказался от штабной работы и вместе со своим полком ушел на передовую Северо-Западного фронта.

Его взвод встретил у деревни Вильвишки в расположении русских войск германские разъезды. Гусары стремительно пошли в атаку, он первым доскакал до неприятеля на своей кровной кобыле Диане. Противник был изрублен, оставшиеся сдаются в плен. И вдруг – удар. Олег увидел этого валявшегося на земле немца – в князя выстрелил он.

Его везли на телеге в ближайшее селение, потом была дорога в Вильно. Пришел он в сознание только после операции. Прямо в палату ему доставили телеграмму царя о пожаловании ордена Святого Георгия IV степени за мужество и храбрость. Олег слабо улыбнулся: «Я счастлив… В войсках произведет хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь царского дома».

Но юный князь слабел на глазах. И казалось, что он предчувствовал свою гибель, когда просил мать вернуть обручальное кольцо своей невесте, княжне Надежде Петровне, дочери великого князя Петра Николаевича – они обручились в начале этого страшного года.

Вскоре приехали родители. Воспитатель Олега генерал Н. Ермолинский вспоминал:

«На минуту он их узнал. Великий князь привез умирающему сыну Георгиевский крест его деда. – Крестик Анпапа! – прошептал князь Олег. Он потянулся и поцеловал белую эмаль. Крест прикололи к его рубашке. Вскоре больной стал задыхаться… Началось страшное ожидание смерти: шепот священника, последние резкие вздохи… Великий князь, стоя на коленях у изголовья, закрывал сыну глаза; великая княгиня грела холодеющие руки. Мы с князем Игорем Константиновичем стояли на коленях в ногах. В 8 часов 20 минут окончилась молодая жизнь… Светлое, детски чистое лицо князя было отлично освещено верхней лампой. Он лежал спокойный, ясный, просветленный, будто спал. Белая эмаль, к которой он прикоснулся холодеющими губами, ярко выделялась на его груди».

Это было 29 сентября 1914 года.

Князя, единственного члена Российского Императорского дома, погибшего на фронте Первой мировой войны, везли хоронить в Осташево, в подмосковную усадьбу Константиновичей, которую так любил Олег.

Отец, великий князь Константин Константинович, вспоминал:

«Мы приехали в Осташево за полтора часа до прибытия гроба. Вышли навстречу на село. Гроб отвязали от лафета, осташевские крестьяне подняли его на руки и понесли по липовой аллее… мимо окон Олега в сад и направо вдоль реки. На холмике, возвышающемся над заливным берегом Рузы… вырыли глубокую могилу, обделав ее деревянными досками. Георгиевский крест на подушке из материи георгиевских цветов держал брат Олега Георгий. Осташевский батюшка перед опусканием гроба в могилу прочел по бумажке слово, оно было немудреное… но нельзя было слушать без слез. Мы отцепили от крышки гроба защитную фуражку и шашку, кто-то из крестьян попросил поцеловать ее. Опустили гроб в могилу, и все было кончено».

И только на столе в осташевском кабинете остался дневник Олега с последней записью: «Всегда буду думать о том, как мне лучше достигнуть моей цели – сделать много добра моей Родине».

Р. S.

Теперь возвращаюсь к письму из Швейцарии с выдержками из дневника со странным названием «Три пары глаз».

Вела этот дневник некая Т. С. Вот две страницы из него.

«Кончина Его Высочества князя Олега Константиновича, убитого на Великой войне».

30 сентября 1914 г.

Вчера, 29 сентября, скончалось Царственное Дитя – юный воин, князь Олег Константинович. Сейчас куплю цветов на гроб.

1-го октября.

Вчера – на двух панихидах, сегодня – на одной. Мои хризантемы с пальмовыми ветвями лежат на гробу. (Я просила не снимать.) – Других цветов нет – все внизу…

1938-39 гг.

«На этом кончаются мои выдержки из старого юношеского дневника. Чудом все мои дневники сохранились от обысков во время революции. Возила я их из города в город, и счастлива, что теперь имею возможность сказать все о Константиновичах. Никогда я не думала, что через 24 года один из Константиновичей (!) («Вторая пара глаз») прочтет в далеком Париже эти летящие, бесконтрольные, сбивчивые строки, эти обрывки мыслей впечатлительной, фантазирующей, но глубоко преданной Царской семье девушки.

Пишу в сочельник. Лежу больной под елкой. Но мне уже лучше. Кончаю эту тетрадь стихами, которые только что родились у меня в голове:

Я перечла Дневник и унеслась далеко

Во дни войны…

Здесь было все свое, так мило, так глубоко,

Здесь шли полки под знаменем родным». [4]

Странички этого дневника – живой всплеск столетней давности. Это прошлое, коснувшееся нашего сердца. Кто эта «Т. С.», писавшая дневник, чей голос дошел до нас из столетнего далека?

Потаенный роман

Сияет сад, и девочка бежит.

Еще свежо июня новоселье.

Ей весело, ее занятье – жить,

и всех любить, и быть любимой всеми.

…Пусть будет там, где персики лежат,

пусть бант синеет, розовеет блуза.

Так Мамонтову Верочку мне жаль,

нет мочи ни всплакнуть, ни улыбнуться.

Белла Ахмадулина

* * *

Врахманиновском зале Московской консерватории на презентации книги «К. Р. Дневники, воспоминания, письма, стихи» ко мне подошла молодая женщина: – Вы говорили о великом князе Константине Константиновиче, поэте К. Р. Его отец – мой прапрадед.

Сообразить несложно: ее прапрадед – сын императора Николая I. В ее жилах течет царская кровь Романовых.

Многие в последние годы без страха приподняли завесу над своей родословной и с гордостью обнаружили в прошлом заслуженное дворянство, старинный род, высокий титул. Но подобное признание не могло не озадачить. Все-таки речь о царском роде.

Его Императорское Высочество – «паровик»

Личность прапрадеда Татьяны Юрьевны Карнаковой – так представилась женщина – всегда, но по-разному волновала воображение современников и потомков. Звали его – великий князь Константин Николаевич. Он был вторым сыном Николая I и с детства слыл весьма дерзким, с недостатком любезности к положению и чину, а также терпимости к принятому в обществе. Граф В.А. Сологуб оставил воспоминания о его выходках: он мог в присутствии отца и приближенных царедворцев выдернуть стул из-под сановного лица и весело наблюдать, как торжественно-важная физиономия жертвы принимает огорошенное выражение. Николай I, нежнейший отец, вместе с императрицей поднимал с полу несчастного и просил извинения за «плохо воспитанного сына».

Этот плохо воспитанный сын еще долго оставался в плену своего горячего, несдержанного нрава, за что получил прозвище «паровик» и заимел недругов. Но с течением времени его блестящий ум неплохо соседствовал с умением прекрасно властвовать собой. О его облике, который вырисовывается, например, в переписке со статс-секретарем А.В. Головниным, хорошо сказал великий князь Гавриил Константинович: «…Наглядно, живо ощущаешь его душу, такую благожелательную и простую, ясно видишь его духовный облик, такой многогранный, широкий, отзывчивый на все. Тут и религиозные размышления, и крестьянский вопрос, и землеустройство, и вопрос целесообразности парламентского строя, резкое осуждение революционных настроений и действий, и одновременно признание и отрицательных явлений в самодержавной России, неустанные мысли и заботы о родном флоте, и любовь к искусству и к литературе, и астрономия, и география, и археология, и даже эпиграфика. При всем при этом перед нами… не просто любитель… это разносторонне образованный человек, имеющий на все свой собственный в рамках знаний и разумности, самостоятельный взгляд и, что главное, имевший смелость подчеркивать эту самостоятельность даже тогда, когда она явно расходилась с мнением влиятельных кругов, безразлично – государственных или общественных».

Так вот, этот человек родился в 1827 году. Со своим старшим братом, будущим императором Александром II, имел разницу в 9 лет. Братья «обещались идти рука в руку за одно и не позволять, чтоб их разрознивали». Попытки эти были. Энергичный, широкой эрудиции, соединенной с трудолюбием, Константин как бы выходил на первый план рядом с вялым Александром.

Перед нами портреты братьев, набросанные их современницей фрейлиной Тютчевой.

Александр. «Цесаревичу в то время было 35 лет. Он был красивый мужчина, но страдал некоторой полнотой, которую впоследствии потерял. Черты лица его были правильны, но вялы и недостаточно четки; глаза большие голубые, но взгляд мало одухотворенный; словом, его лицо было маловыразительно, и в нем было даже что-то неприятное в тех случаях, когда он при публике считал себя обязанным принимать торжественный и величественный вид. Это выражение он перенял от отца, у которого оно было природное, но на его лице оно производило впечатление неудачной маски».

Константин. «У Великого князя довольно дерзкая и бесцеремонная манера рассматривать людей в монокль, пронизывая вас жестким, но умным взглядом. Один изо всей царской семьи он невысокого роста, у него красивые «романовские» черты лица, а профиль немного напоминает Наполеона в молодости. Он отличается живостью, много говорит и с большой легкостью и изяществом выражается на нескольких языках. Чисто и грамотно на русском, что давало повод слыть ему свирепым славянином, говорящим только по-русски и пренебрегающим всеми формами европейской цивилизации. На самом деле, он был европейски просвещен, видел Россию управляемой собственными силами, но в кругу мировой цивилизации. Говорят, что он очень образован, очень любознателен, очень деятелен; от него ждут с надеждой славы будущего царствования. Утверждают, что его отец не очень его любит из-за некоторых честолюбивых поползновений, которые внушают ему недоверие к своему второму сыну…»

«Скучный Костя, который всегда с книжками» (суждение при дворе) вызывал недоумение, и его скоро стали подозревать в претензиях на престол. Нашли и причину: Константин был порфирородным, то есть сыном императора, а Александр – всего лишь великого князя (когда родился Александр, Николай I еще не был объявлен наследником). В круговорот этих подозрений был втянут и отец-император.

В становлении личности Константина стоит отметить три момента. Первый он указывает сам: «Я с молодых лет питал уважение к наукам и верил в необходимость поступательного движения на пути просвещения». Второй – люди, в кругу которых он вращался и которых он избирал. Как правило, это были интеллектуалы и прогрессисты. Третий – привитое с детства понятие «доброй нравственности». Николай I приказал барону М.А. Корфу (сокурснику Пушкина), который преподавал юному Константину законоведение, «не останавливаться на отвлеченных предметах, ибо лучшая теория права – добрая нравственность, а она должна быть в сердце независимой от этих отвлеченностей и иметь своим основанием религию».

Но «отвлеченностей» в жизни великого князя Константина было предостаточно, ибо он отличался безудержной любознательностью. Например, вопреки всем канонам, существующим для царской семьи, мечтал получить кроме военного высшее университетское образование. Но ему это не удалось – на пути встали запреты, условности, традиции. (Первым человеком из императорского дома, зачисленным в гражданское заведение, стал его внук – князь Олег. В 1910 году по специальному разрешению царя его зачислили в Императорский Александровский лицей).

Сохранилась записка педагога Н.Н. Ермолинского по вопросу воспитания великих князей. Имея отношение к более позднему времени, она тем самым еще резче высветляет проблему, с которой столкнулся в свое время наш герой. «С сотню лет тому назад жизнь текла спокойно и медленно. Барин-вотчинник, выезжая, например, по делам в столицу, уже за месяц до отъезда начинал собираться: вытаскивались с антресолей сундуки, красились форейторские седла, неторопливо обдумывались поручения, покупки и тут же записывались ровным, спокойным почерком… Потом шла длинная, бесконечная дорога, подолгу останавливались на почтовых станциях и терпеливо ожидали перемены лошадей или починки экипажа… Во всем, что делалось, не было заметно ни тени торопливости: художник просиживал над картиной 30 лет, писатели писали шеститомные романы; переписчики сами себе точили перья, прежде чем покрывать чистый лист мелким и вычурным почерком; сенные девушки пряли и ткали вручную под аккомпанемент песен. Повсюду шла работа прочная, но медлительная… В наши дни, чтобы собраться в путешествие на край света, достаточно часа. Из окна летящего с головокружительной быстротой поезда или мотора вы не успеете различить окрестности. Остановка на станциях уже редкость. Усадебной жизни почти нет. Поместья сменены дачами и курортами. Художники на полотне успевают давать только настроения или впечатления от природы. Литература с шеститомного романа перешла на коротенькую повесть. Гусиное перо сменилось пишущей машинкой, письмо – телефоном, ручная работа – фабричным производством, и все человечество торопится, летит, как будто продолжительность его жизни сократилась на три четверти… Кроме этих изменений нельзя забывать, что их высочества переступают порог юности с особыми правами и при наличности особо благоприятных условий существования. Со дня совершеннолетия, имея почти все русские знаки отличия и с этих же пор вполне обеспеченные материально, они не только могут, но, по словам императора Николая I, обязаны оправдать в глазах Монарха и народа свои исключительные права и привилегии. Ведь они стоят так высоко, так на виду, что вся Россия знает их жизнь, повторяет их слова, даже часто следует их примеру. Кто, как не они, при наличии материальной обеспеченности и всех знаков отличия, полученных еще в юности, могут явиться для Государя «без лести преданными»? Кто, как не они, так высоко стоящие над толпою, обязаны явить собою пример людей, окупивших громадные, дарованные им права, еще большими великими делами? Общество ждет от них этого и надеется». Романтический пафос преподавателя имел основу под собой прозаическую – великие князья не знали России, ее народ, не имели ясных и твердых ответов на запросы времени, волю и характер теряли в замкнутом пространстве избранного круга, образование их ограничивалось военными дисциплинами. «Перед ними редко открывались другие горизонты, кроме Марсова поля и Красносельского лагеря, не вырисовывалось других идеалов, кроме парадов, фойе оперы и французского театра. Как может ум, воспитанный на такой тощей пище, возвыситься до понимания крупных социальных и политических замыслов?» – вздыхала в своем «Дневнике» фрейлина А.Ф. Тютчева, проведшая при дворе 13 лет.

«Я не могу, – писала она в другом месте, – не ставить себе беспрестанно вопрос: какое будущее ожидает народ, в котором высшие классы проникнуты глубоким растлением (gangre-nees), благодаря роскоши и пустоте, и утратили чувство национальное и особенно чувство религиозное, а низшие классы погрязают в рабстве, угнетении и систематически поддерживаемом невежестве… Уже погибли все нравственные убеждения, всякий порыв, всякое идеальное стремление, всякие религиозные и политические верования, всякая способность к самопожертвованию».

На фоне столь строгого приговора носителям верховной власти мало согласующимся, но потому и примечательным, представляется штрих к портрету великого князя Константина. Фрейлина руководствовалась собственными наблюдениями, не однажды гостила в Стрельнинском дворце на берегу залива, окруженном великолепными цветниками и вековыми липами. «Со мной много беседовали… Хотя у меня было сознание, что я подвергаюсь экзамену, однако я совершенно не смутилась. Беседа великого князя такая живая, что она вас увлекает. Впрочем, мне всегда казалось, что с умными людьми чувствуешь себя гораздо непринужденнее, чем с посредственностями. По крайней мере, меня ничто так не подавляет и не смущает, как торжественная, глупость…» «Скучный книжный Костя», не получив разрешения на поступление в университет, по-своему внял совету отца: «отвлеченности», от которых тот его остерегал, сделал своими университетами. Проходил он их наряду с освоением морского дела. Он всегда будет удивлять окружающих своим интересом к разнообразным явлениям жизни. Константин изучал историю и теорию музыки, играл на виолончели и фортепьяно. Осмеливался музицировать с великим Вержбиловичем, знаменитой Есиповой, консерваторским оркестром, играл Шуберта, Венявского, Кюндигера. Он знал прекрасно русскую историю, дружил с Погодиным и Соловьевым. Посетил Сергея Михайловича Соловьева в пору его болезни и работы над рукописью о царствовании Екатерины II. Великий князь содействовал появлению литературного журнала «Морской сборник». (1848–1917), где печатались Гончаров, Островский, Григорович, Писемский, Станюкович. Добился того, чтобы журнал не подлежал общей цензуре. Благодаря этому в нем удалось опубликовать педагогическую дискуссию, подготовившую школьную реформу в России, проведенную впоследствии министром народного просвещения А.В. Головниным. Здесь же печатались неординарные статьи хирурга Н.И. Пирогова и, самое важное, правдивые статьи о Севастопольской кампании в Крымскую войну. «Летопись Севастопольской обороны» – называл эти статьи Н.Г. Чернышевский.

Константин был самостоятельно-энергичен и в других «отвлеченностях». Узнав, что цензурное ведомство наложило запрет на печатание произведений Гоголя (после смерти писателя), в том числе на «Мертвые души», «Исповедь», он обратился к шефу жандармов графу А.Ф. Орлову и убедил последнего отменить распоряжение.

Тогда цензура пошла по другому пути: решено было откорректировать готовившиеся к печати тексты Гоголя. Константин пишет начальнику III отделения Дубельту и добивается того, что сочинения писателя выходят в неискаженном виде.

Благодаря его хлопотам опубликованы богословские сочинения основателя славянофильства А. Хомякова. Разрешено было издание журнала славянского направления «День». Заметьте, это был 1852 год. Великому князю только 25 лет, жив отец, Николай I, образец худшего вида угнетения – систематического, обдуманного, распространяющегося на мысль, совесть, инициативу, попиравшего законные права «индивидуальной свободы и свободного индивидуализма», интеллектуальных устремлений своего века. Сын его не был ни западником, ни славянофилом, он просто не был догматиком, имел широкий строй понятий и воззрений.

Он, например, писал: «Меня всегда коробила мысль, что Царская усыпальница окружена тюрьмами (Петропавловская крепость. – Э.М.). Как сравнить Петровский собор среди тюремной крепости с Архангельским собором среди Кремля? Моя мысль именно состояла в том, чтобы тюрьмы заменить богаделенными и инвалидными домами». А вот неожиданное суждение о судьбе Черноморского побережья. Аналогий с сегодняшним днем нет, но повод для раздумий достаточный: «Все эти места по Черноморскому прибрежью суть чудный, благодатный материал… Эти места были густо заселены горцами и весьма тщательно возделаны, так что они питали весьма крупное население. После полного покорения Кавказа они обратились в непроходимую глушь, заселенную одними кабанами и медведями. Я никогда не мог понять Кавказского начальства, которое… постоянно поощряло выселение туземцев в Турцию, стремилось к совершенному обезлюдею этих богатых местностей. Что не эмигрировало в Турцию (и там, кажется, совершенно сгибло), то было принуждено выселиться в самые высокие, неприступные горы. Когда этому оставшемуся скудному населению стало невмоготу жить в горах, то стали их селить в равнинах, по северную сторону хребта и в Кубанской области, на Черноморское же побережье никого не пускали, наложив на него странное и непонятное табу… Тут жило прежде воинственное племя Убыхов. Часть этих Убыхов ушла в горы неприступные и проживала там охотой за куницами. Когда им стало там невмоготу, они стали проситься на свои старые места. Кавказское начальство не соглашалось и поселило их около Майкопа, на северном склоне хребта…Эта жизнь была им не по нутру, или они не могли с ней справиться (хлебопашество) и еще менее с нашими чиновниками и административными порядками. Они как-то узнали, что их старые земли на Черноморском берегу принадлежат теперь мне, и обратились ко мне с просьбой о позволении воротиться на свои старые пепелища. Эта просьба пришлась мне по сердцу… и я добыл у Кавказского начальства согласие на их переселение ко мне. Убыхи теперь очень довольны».

Читателю теперь понятно, что могло тревожить Николая I в страстном и дерзком сыне. И он скоро определил для Константина место будущего министра морского флота России. Трудное место, ибо русский флот в ту пору катастрофически отставал в техническом отношении от флотов крупных европейских держав. Требовалась кардинальная перестройка, которую мог возглавить человек авторитетный и профессиональный.

Главным воспитателем Константина стал заслуженный моряк Федор Петрович Литке, впоследствии граф и президент Академии наук. Литке был строг и требователен. Ему в воспитании Константина помогал поэт В.А. Жуковский. Василий Андреевич сблизился с великим князем и переписывался с ним до самой своей смерти. Переписка возникла так: каждое воскресенье до обедни Константин должен был писать для упражнения письма к окружающим. Когда очередь дошла до Жуковского, то ответ последнего так порадовал молодого человека, что он захотел продолжать с ним переписку. Выбор Жуковского в воспитатели выглядел неожиданным в атмосфере правления Николая I. Жуковский, морально неуязвимый, свободный от предрассудков, но набожный и абсолютно преданный монарху человек, освободил своих крепостных, выступал против всякой тирании, а в качестве учителей для своих августейших учеников выбрал независимые умы, такие, как историк Константин Иванович Арсеньев, лишенный профессорского звания за политическую неблагонадежность, Михаил Михайлович Сперанский, проведший годы в сибирской ссылке при Александре I. Жуковский учил своих подопечных, царственных братьев, что общее благо является суммой индивидуальных благ и что цель никогда не оправдывает средства. И если ее добиваться, то поступательным, а не насильственным путем, ибо всякая революция «есть шаг из понедельника в среду». Константин пишет письма Жуковскому, изучает корабли и под флагами Литке совершает морские плавания, посещая зарубежные порты. В 20 лет он получает чин капитана I ранга, становится командиром фрегата «Паллада».

В 21 год великий князь произведен в контр-адмиралы. В 22 года он участвует в сражениях под Дебречином и Вайценом, отвечая за переправу через реку Тиссу. От главнокомандующего армией князя Паскевича получает орден Георгия 4-й степени. Интересно, что из Венгерского похода он пишет отцу столь обстоятельные письма, что Николай I именно их считал основой своих представлений об этой кампании. Николай I поручает сыну возглавить комитет по составлению Морского устава. В 1853 году великий князь становится управляющим Морским министерством в чине генерал-адмирала.

Странно и неожиданно умирает отец. Старший брат, Александр II, взойдя на престол, призывает Константина к фактическому управлению флотом и Морским ведомством на правах министра. И началось… «Реформатор и либерал» – эти слова преследовали великого князя с разной долей злобы, ревности и восхищения. Но Константин Николаевич упорствовал в своем деле, не признавая критики, пусть даже разумной и талантливой, но страдающей отсутствием положительного жизненного творчества, не признавая деятелей, не способных произвести что-либо физически, умственно или морально. Он выступил против того, что Победоносцев – видя в том благо – называл «натуральной силой инерции». Великому князю пришлось увидеть результаты подобного блага во время царствования отца, этого «Дон Кихота от самодержавия», когда в запрете было всякое движение. И в час испытания – в Крымскую кампанию – «вся фантасмагория его величественного царствования рассеялась как дым. Остался чужой флот в Черном море, бомбардировки Одессы, армия без вооружения, флот, разграбленный лихоимством, унижение России». Константин Николаевич мог бы согласиться с фрейлиной Тютчевой, если бы прочел ее дневники: да, его отец, император, пал первой жертвой осады Севастополя, пораженный в сердце, как невидимой пулей, величайшей скорбью при виде крови, так мужественно, так свято и бесполезно пролитой. Но он бы добавил: отец пал жертвой всеобщего оцепенения умов, деморализации чиновников, инертности народа. Все это Николай I породил своим деспотизмом и тиранией.

Сын воспротивился порядкам отца, став воссоздателем русского флота. Великий князь Константин начал реформирование Морского ведомства с привлечения на службу предприимчивых, образованных людей. Особо почитались понятие чести и преданность делу. В его ведомстве работа, тяжелая, полная разочарований и огорчений, все же была творчеством и вдохновением. Так говорили современники. Он умел рассеять сомнения, понять оттенки разномыслия, объяснить суть. Будучи профессионалом флотского дела, Константин Николаевич издает циркуляр, осуждавший «всеобщую официальную ложь», требовавший не похвалы, а истины, и «в особенности глубокого и откровенного изложения недостатков».

Так, в трагическую Крымскую кампанию он выступил против панегириков в адрес родного флота и его августейших начальников, то есть в собственный адрес. Последовал по его указу циркуляр министра народного просвещения о прекращении славословий, даже в пору победы Нахимова в Синопской бухте. Он знал истинное положение России в «большой войне», которую в 1854 году развязали Англия и Франция, введя в воды Черного моря объединенный флот. Военные действия тогда начались на Дунае, в Закавказье, на Балтийском и Белом морях, на побережье Камчатки – Европа стремилась расчленить Россию.

Словом, Константин Николаевич предпочитал действия. Вместе с великой княгиней Еленой Павловной великий князь организовал первые госпитали в районе театра военных действий. Так были заложены основы российского Красного Креста. Он отдает 200 000 рублей на сооружение 60 канонерских лодок, в то время как правительство отказывается отпустить эту сумму на сооружение кораблей нового поколения. «Все, что я имею, по праву принадлежит России» – эти слова навсегда связаны с именем Константина Николаевича. Деятельность морского министра, фигуры, по обычному представлению, «бумажной», многим казалась странной. Он углубился в то, о чем не принято было даже думать: до 1855 года Морское ведомство оставалось своеобразным помещиком со своими крепостными крестьянами, жившими на Охте и под Николаевом. Из 125 тысяч нижних чинов причисленных к Морскому ведомству, 100 тысяч служили «комфорту высших чинов», выполняя разные обязанности вплоть до денщиков. Были даже целые «конюшенные роты» Морского ведомства. При великом князе охтинские крестьяне были освобождены от крепостной зависимости, общее число нижних чинов сократилось до 27 тысяч, и из них 94 % составили прямую боевую силу флота, – только 6 % приходилось на косвенную службу, с которой не справится вольнонаемный. Сократилась береговая команда в шесть раз, наличность офицеров стала соответствовать прямым потребностям флота. А что касается чиновников, этой страшной силы, которую не берет ни чума, ни война, их в Морском ведомстве стало в два раза меньше. Раньше других великий князь Константин запретил в своем ведомстве телесные наказания. Сгорая тем, что Некрасов называл «святым беспокойством», реформатор не ограничивался руководством из Петербурга. Заводы, верфи, порты, корабли – поле его деятельности. Участвуя в испытаниях круглых броненосцев «Поповок» в Черном море, он посетил Севастополь и, конечно, знаменитое военное кладбище («Мы ходили по кладбищу, читая направо и налево на могильных камнях имена убитых, умерших от ран и страшные слова “братская могила”»), побывал в Батуми, знакомился с положением дела во Владикавказском полку, где было много георгиевских кавалеров, осматривал турецкое прибрежное укрепление, лагерные стоянки русских военных частей, госпиталь. В Псерети заботился о возрождении разрушенной в Крымскую войну школы для маленьких абхазцев. Великий князь остался недоволен Новороссийском, важной точкой, как он считал, для России: «Город делал впечатление скучнейшего, пустейшего. Грязная церковь, несчастный общественный сад, невзрачные улицы, гадкие мостовые, казармы, госпиталь». «Морские порты должны быть иными – фасад государства», – докладывал он царю 15 июня 1879 года. В Николаеве он не только осматривал порт, требуя многих переделок, технические мастерские, строящийся морской госпиталь, но и побывал в ремесленном училище, в приюте для стариков, старух и детей, в школе грамотности.

Константин Николаевич считал для себя важным присутствовать на спусках и испытаниях кораблей. О его личной храбрости ходили легенды. Однажды он принимал участие в испытании новой лодки американской конструкции, плоскодонной и с очень небольшим водоизмещением. В открытом море лодка быстро начала тонуть и в одно мгновение исчезла под водой. Константин Николаевич, прекрасный пловец, с большим присутствием духа единственный выпутался из беды без посторонней помощи. Его адъютантов спасали, один из них, молодой князь Голицын, утонул.

После поражения в Крымской войне, когда России по позорному и унизительному Парижскому трактату было запрещено держать флот в Черном море, великий князь совершил длительную зарубежную поездку для ознакомления с флотом Англии и Франции. «Я теперь, – писал он, – не что иное, как генерал-адмирал без флота, который видел своими глазами гигантские флоты и морские способы вчерашних врагов наших». Вернувшись в Россию, он стал требовать беспрерывного плавания русских военных судов в дальних морях и океанах. В 1856 году балтийская эскадра из пяти судов идет в Средиземноморье, в 1857 году две эскадры вошли в Черное море, одна совершила кругосветное плавание к устью Амура, в 1858 году совершает кругосветное плавание эскадра из трех корветов и трех клиперов, в 1863 году эскадра адмирала Лесовского посетила порты Северной Америки, с 1864 года в состав эскадры винтовых судов Балтийского флота входили и бронированные суда. Вот уж поистине вслед за своим сподвижником великим блистательным дипломатом князем Александром Михайловичем Горчаковым великий князь Константин Романов применительно к своему делу мог сказать: «Говорят, что Россия сердится, нет, Россия не сердится – Россия сосредотачивается». Она сосредоточилась так, что по государственной воле в кратчайший срок после отмены статьи Парижского трактата был готов к жизни на новейшей технической основе Черноморский флот, краса и гордость России. Из парусного флот стал паровым, а затем броненосным и одним из лучших среди флотов мира. Константин Николаевич исполнил свое дело, жизненно необходимое для России. Он понимал, что ее сила и мощь в Крыму, Севастополе, на Черном море – залог мира на многонациональном Кавказе, спокойствие на Балканах и в восточно-христианском мире. Это – условие быть мировой державой. Впрочем, он смотрел и за горизонты внутренних морей: «Теперь можно уже предвидеть время, когда не порты замерзающего Финского залива, но порты беспредельного Восточного океана будут служить опорным пунктом для нашего флота». Он говорил о Тихоокеанском флоте.

Когда-то по настоянию Петра Первого был основан Российский флот. «Морским судам быть», – сказал царь. С тех пор державная водная армада ведет счет открытиям, завоеваниям, победам и трагедиям. Своей силой и мощью она обязана российским морякам, тем, кто прославлен и знаменит, и тем, кто скромно глядел в туман исторической дали, хотя трудился и страдал за флот России.

* * *

Крестьянская реформа 1861 года, оживление общественной жизни в стране вызвали национально-освободительное движение в западных губерниях России, особенно в Польше. Александр II решает направить наместником Царства Польского своего младшего брата великого князя Михаила Николаевича. Но великий князь Михаил не стремился в «весьма опасную зону», как говорили в обществе, да и не знал, чем, кроме пушек, можно усмирить восставших. Пылкий, увлекающийся, верящий в союз ума и слова, Константин решил взять опасное дело на себя. Оба брата поговорили с царем. Александр II, желавший внести успокоение в жизнь польского края, понимает, что Константин будет более уместен на этом посту, поскольку широко известен в России своими либеральными взглядами. 20 июня 1862 года великий князь прибывает в Варшаву. На следующий день на него было совершено покушение. В «Дневнике» Константин записал: «…Выходит из толпы человек, я думал, проситель. Но он приложил мне к груди револьвер и в упор выстрелил. Его тотчас схватили. Оказалось, пуля пробила пальто, сюртук, галстук, рубашку, ранила меня под ключицей, ушибла кость, но не сломала ее, а тут же остановилась, перепутавшись в снурке от лорнетки с канителью от эполет. Один Бог спас. Я тут же помолился… Общее остервенение и ужас». Веря в поступательное разрешение всякого конфликта, великий князь обратился к полякам с мирным словом: «Поляки, вверьтесь мне, как я вверился вам». Он просит не идти за «партией преступлений», не стремиться к кровопролитию. Он решился на политическую амнистию, на введение польского языка в официальное делопроизводство, открыл польские учебные заведения, способствовал деятельности Государственного Совета Царства Польского, объявил о восстановлении автономии в делах внутреннего управления. Но Польша требовала независимости и возвращения ей всех земель до Западной Двины и Днепра.

Великий князь отказался от помощи графа Берга, прибывшего в Польшу по царскому указу, чтобы провести карательные акции. Как это бывает с теми, кто самостоятелен в убеждениях и энергичен в их осуществлении, великого князя Константина критиковали и справа и слева. Министр внутренних дел П.А. Валуев писал: «Великий князь явно в руках предателей или под влиянием страха за свою особу…» И опять Константина подозревают в желании царствовать: «Великий князь… хочет отделения Царства Польского под своим скипетром».

С другой стороны, Герцен на страницах «Колокола» издевался: «Ну, Константин Николаевич, как вы сладите со своей совестью?»

Александр II под давлением этих нападок издает рескрипт об увольнении брата с поста наместника. К лету 1864 года восстание было потоплено в крови.

«Наступила очередь палачей», – покидая Варшаву, горько сказал великий князь. И репутация либерала, революционера совершенно закрепилась за этим Романовым.

* * *

В одном из старых изданий, посвященных 300-летию Дома Романовых, мы читаем: «Слава полного освобождения крестьян от крепостной зависимости в России принадлежит всецело императору Александру II. Он именно сам дал свободу русским крестьянам. Он лично разрушил крепостные цепи, лично отстоял право своего народа на свободу: и почин великого дела этого и все направление его принадлежат самому императору Александру II без всяких посторонних влияний». Не упрекая автора в преувеличении – ибо не захотел бы царь решить проблему – не решил, – все же для справедливости вспомним, что «дело крестьянское в учрежденных «секретных комитетах»» было поставлено на первый план еще молодым Николаем I. Позднее, правда, он считал, что крепостное право «хотя и есть зло, но прикасаться к нему теперь было бы злом еще более гибельным». На этом он и остановился. Для этой остановки причин было много, но мы назовем лишь ту, которая имеет отношение к нашему герою. У Николая I не было интеллектуальной самобытной команды, которая бы его вела и поддерживала. К обществу он не обращался и от него не брал ничего. Канцелярии давали только исполнителей-формалистов, в управлении государством преобладал военный элемент, военные назначались на ответственные посты во всех министерствах. Лучшие умы общества были «подозреваемы и стеснены».

«Лишенные доверия власти, – говорил профессор С. Ф. Платонов, – они не могли принести той пользы Отечеству, на какую были способны. А власть, уединив себя от общества, должна была с течением времени испытать все неудобства такого положения. Пока в распоряжении императора Николая I находились люди предшествующего царствования (Сперанский, Кочубей, граф Киселев), дело шло бодро и живо. Когда же они сошли со сцены, на смену им не являлось лиц, им равных по широте кругозора и теоретической подготовке. Общество таило в себе достаточное число способных людей, и в эпоху реформ императора Александра II они вышли наружу». Им предстояло преодолеть сопротивление дворянства и поддержать Александра II, когда он еще в 1856 году впервые высказал мысль о возможности отмены крепостного права.

Александр попросил дворянство выработать предложения и проекты освобождения крестьян. Помещики отреагировали на призыв царя молчанием. Он вынужден был составить секретный комитет под председательством графа Орлова. Но и здесь Александр натолкнулся на обструкцию. Чтобы сломить затянувшееся сопротивление, Александр делает брата, великого князя Константина, одобрявшего реформы, членом секретного комитета. Просвещенные представители интеллигенции, славянофилы и западники, чьи разногласия теперь ушли на задний план, были рядом с Константином Николаевичем: братья Аксаковы, правовед К.Д. Кавелин, публицисты и предводители дворянства А.И. Кошелев, Юрий и Дмитрий Самарины, князь В.А. Черкасский, географ П.П. Семенов-Тян-Шанский. Группа чиновников из Министерства иностранных дел тоже стояла на стороне реформ. Здесь решающую роль сыграл Николай Милютин. Обе группы встречались в Императорском Географическом обществе, основанном К.И. Арсеньевым, обучавшим Александра истории, и в салоне великой княгини Елены Павловны, сторонницы реформ. Их деятельность вызывала ненависть крепостников. Константина Николаевича называли якобинцем, обвиняли в желании погубить русское дворянство. Великий князь не жалел себя в деле, которое считал святым. Часто совершенно изнемогая от усталости, он мог по спорным вопросам двенадцать раз встречаться с Н. Милютиным, семь – с Ю. Самариным, шесть – с В. Черкасским. Даже из-за границы он писал брату, поддерживая его в проекте реформ: «Дай Бог тебе в этом успеха, дорогой мой Саша, это будет чудная страница в русской Истории».

Последняя схватка состоялась в Государственном совете. Совет большинством отверг проект реформы. Константин Николаевич был в меньшинстве. Но император, проявив личную смелость и прозорливость, утвердил мнение меньшинства, которое назвали «великокняжеским». 19 февраля 1861 года два брата Романовых стояли рядом у стола. Александр, помолившись в уединении, подписал Манифест. Константин присыпал песком.

Сравнение здесь можно выбирать любое: присыпал, чтобы похоронить рабство, или присыпал, чтобы скорее высохли чернила, открыв великую суть самого важного события за все время правления династии Романовых.

Но, к сожалению, все талантливое в России не имеет долгой, счастливо-гетевской жизни. После убийства Александра II обер-прокурор Святейшего синода Победоносцев, доказывая Александру III гибельность новых идей, призывал его «гнать от себя людей, подобных великому князю Константину». 28 мая 1881 года в Орианду, где проводил отпуск великий князь, пришло письмо от статс-секретаря А.В. Головнина. «Государь изволил сказать мне, что нынешние совершенно новые обстоятельства требуют новых государственных деятелей… и что его величество желает, чтобы вы облегчили ему распоряжения, выразив готовность вашу оставить…правление Флотом и Морским ведомством и председательствование в Государственном Совете…» Ответ Константина Николаевича многое говорит об этом человеке: «Прошу его величество ни в чем не стесняться в распоряжениях его об увольнении меня от каких ему угодно должностей. Занимал я их по избранию и доверию покойных двух Государей: моего отца и моего брата.

Морским ведомством я управлял 29 лет, в Государственном Совете председательствовал 16,5 лет. Крестьянское дело вел 20 лет, с самого дня объявления манифеста. Если ввиду теперешних новых обстоятельств эта долговременная, 37-летняя служба… оказывается ныне более не нужной, то прошу его Величество ничем не стесняться… И вдали от деятельной службы… в моей груди, пока я жив, будет продолжать биться то же сердце, горячо преданное Матушке-России, ее Государству и ее Флоту, с которым я сроднился и сросся в течение 50 лет». Константин Николаевич, испивший всю чашу горечи и разочарований, сложил себя все должности и удалился от двора. Еще сравнительно молодым для деятеля такого масштаба, в возрасте 53 лет, он оказался не у дел. Умер он в 1892 году.

Судьбу этого человека отметил некий роковой знак.

Он еще в юности заставил говорить о себе как о славе будущего царствования. Но… родился вторым, и не ему предстояло стать у руля России. При чтении манифеста о восшествии Александра II на престол великий князь произнес присягу особенно четко. Он знал, что его подозревают в нежелании подчиняться царственному брату. И он сказал: «Я хочу, чтобы знали, что я первый и самый верный из подданных императору». Но первому и самому верному подданному политические интриги не дали принести всей той пользы, которую надеялся Константин Николаевич принести России. Великий князь надежды возлагал на сына, который тоже был предназначен для службы во флоте. Но сын не любил морской службы, он покинул ее, оставив в сердце отца глубочайшую рану. И даже высокое положение сына и широкая известность как поэта (К. Р.) не могли залечить этой раны. Иногда он плакал. Как плакала его жена, великая княгиня Александра Иосифовна, когда после смерти мужа из дома выносили знамена частей, шефом которых он был.

Последний царь Николай II был более милостив к заслугам и памяти генерал-адмирала. Он дал соизволение поставить ему памятник в одном из портов России или в столице. Но грянула Первая мировая война. Потом революция. Памятник не поставили.

В 1931 году эмигранты в Париже почтили память великого князя генерал-фельдмаршала Николая Николаевича по случаю 100-летия со дня его рождения. В 1932 году – память великого князя генерал-фельдмаршала Михаила Николаевича.

В 1927 году исполнилось 100 лет со дня рождения знаменитого генерал-адмирала, но о нем не вспомнили. Внук его, великий князь Гавриил Константинович, писал: «Надеюсь, что вспоминает о нем Россия».

Когда не следует ходить в розовый павильон

Вот такой личностью был человек, в родстве с которым состояла Татьяна Юрьевна Карнакова. Он, как все великие князья, непреложно должен был жениться на принцессе. Так и случилось. Ее звали Августа, дочь герцога Саксен-Альтенбургского. Выйдя замуж, она приняла православное имя великая княгиня Александра Иосифовна. Она блистала в Петербурге и покидала его ради расположенного на берегу залива, среди цветников и вековых лип, Стрельненского дворца или великолепного Павловска, перешедшего в 1849 году великому князю Константину Николаевичу и его мужскому потомству и оставшегося в семье до Октябрьской революции. Александра Иосифовна стала хозяйкой трех дворцов: в Стрельне, Павловске и Мраморного в Петербурге. Сохранились воспоминания современников о ее характере и внешности. «Великая княгиня изумительно красива и похожа на портреты Марии Стюарт. Она это знает и для усиления сходства носит туалеты, напоминающие костюмы Марии Стюарт. Великая княгиня не умна, еще менее образованна и воспитанна, но в ее манерах и в ее тоне есть веселое молодое изящество и добрая распущенность (un laisser aller bon enfant), составляющие ее прелесть и заставляющие снисходительно относиться к недостатку в ней более глубоких качеств. Ее муж в нее очень влюблен, а государь к ней весьма расположен. Она занимает в семье положение enfant gatee, и принято считать забавными выходками и милыми шалостями бестактности и неумение держать себя, в которых она часто бывает повинна». И еще деталь: «Портит ее голос гортанный, хриплый…»

Это штрихи к портрету молодой Александры Иосифовны. Время сделало ее иной женщиной – сдержанной, глубоко чувствующей, умеющей противостоять обрушившимся на нее несчастьям, понимающей долг перед родиной («Папа объявил ей о моем отъезде на войну на Дунай, она так знает свой долг, что даже не поморщилась, она говорит, что для Отечества все отдаст до последней капли крови» – такую запись делает в Дневнике сын ее Константин), но с собственными политическими симпатиями, которые она не склонна скрывать перед не терпящим возражений мужем. Александра Иосифовна родила четырех сыновей и дочерей. Их судьбы трагичны, как трагично время, в которое им пришлось жить.

Старший сын Николай, эмоциональный, романтичный и очень красивый, на маскараде в оперном театре познакомился с американкой Фанни Пир, молодой женщиной, приехавшей в поисках приключений в Россию. Вскоре Николай привез американку во дворец отца и на собственной половине, куда был отдельный вход, спрятал свою возлюбленную. После поездки за границу влюбленные вернулись в Петербург. Император Александр II в наказание отправляет племянника на войну, в Хивинский поход. Семья решает Николая женить, но случается непредвиденная и позорная вещь: у Александры Иосифовны пропадает дорогая икона в окладе с драгоценными камнями, и следствие выходит на Николая. Его объявляют сумасшедшим и ссылают в Туркестан. Там он был расстрелян большевиками как Романов и великий князь в 1919 году. Второй сын Константин не стал моряком, как этого хотел отец. Об этой боли и печали великого князя-отца мы уже говорили. И все-таки он стал гордостью семьи: поэт, композитор, переводчик, актер, воин на суше и на море, георгиевский кавалер, командир знаменитого Преображенского полка, президент Российской академии наук, организатор научных экспедиций, создатель Пушкинского Дома, отец шести сыновей и двух дочерей. Он умер до революции в 1915 году, не узнав о жуткой смерти детей, сброшенных на дно шахты в Алапаевске в 1918 году. Младший сын – Дмитрий. «Я нежно любил его, он был прекрасным, добрым человеком и являлся для нас как бы вторым отцом», – писал о нем племянник великий князь Гавриил. Дмитрий любил лошадей, разводил их, выхаживал, холил. Семьи у него не было. «Что наша жизнь в сравнении с Россией, нашей родиной?» – говорил он. Когда большевики вели его на расстрел в 1919 году в Петропавловской крепости, повторил слова Христа: «Прости им, Господи, не ведают бо, что творят».

Дочь Вера стала женой Вильгельма-Евгения, герцога Вюртембергского, прожила спокойную жизнь, умерла в 1912 году. Очень яркая, талантливая, с характером отца была дочь Ольга, королева эллинов. Ее сын Георгий спас Николая II во время нападения на наследника в Японии. В войну 1914–1918 годов греческая королева работала в Павловске в госпитале. Ей пришлось покинуть Россию, так как ее сын, греческий король Константин, был смещен с престола союзниками. До возвращения сына на престол Ольга Константиновна оставалась регентшей Греции. Умерла она в Риме в 1926 году.

Детей Константина Николаевича и Александры Иосифовны всегда объединяли родственные любовь, симпатия, дружба и духовные интересы. Даже «падение» Николая вызывало скорее сочувствие, чем злую досаду и неприязнь. Что же касается отношений с матерью и с отцом, здесь все сложнее. Подрастая, дети, конечно, ощущали напряженную духовную и интеллектуальную ауру, создававшуюся личностью отца, и охранительную силу, важную для уклада дома, исходящую от матери. Но очень скоро им стала очевидна болезненная трещина в отношениях родителей. И это уже определило совсем иную атмосферу в семье. Достаточно посмотреть записи в Дневнике сына Константина, и многое становится ясным: «Мы празднуем 25-летнюю годовщину спасения Папа от утопления. Это день святой Марины. Папа просил разрешения Государя взять частицу от мощей Святой, находящихся в церкви Зимнего дворца, в нашу церковь в Мраморном… Служили особенно, собрались офицеры, бывшие 25 лет назад на «Лефорте». Завтракали – торжественно в греческом зале. Все, слава Богу, спокойно» (1879 г.).

«Папа эти дни весел и ласков как с Мама, так и с нами, обеды проходят очень мирно, без сцен и тому подобных неприятностей. Когда он в хорошем расположении, я чувствую к нему прилив нежности, и его присутствие меня не стесняет, что случается каждый раз, если он мрачно и раздражительно настроен. И Мама относится к нему доверчивее в его хорошие дни» (1880 г.). «Как я не люблю Павловск, как ни привязан к отцу – все же там чувствую стеснение и как-то неловко. Я с Папа почти никогда не бываю совершенно покоен: он так порабощен своими привычками и требует подражания им, что чувствуешь себя как в деспотическом государстве» (1880 г.). «Я не привык проводить время с Папа, особенно вечером за чаем и при дамах. Он был ласков, и я совсем не рассчитывал на его любезность» (1891 г.). «Вспоминая собственное детство, я невольно делаю сравнение между собою в младенческом возрасте и своими детьми. Помнится, я преимущественно оставался на детской половине, а к родителям ходил более по обязанности. У наших детей не так: они все льнут к нам, просятся гулять, ласкаются, нежничают» (1899 г.). И вот запись в год смерти отца: «Папа было вчера лучше. Днями бывает хорошо, днями плохо… Я поймал себя в гадком чувстве, как бы с нетерпением, с жадностью ловишь каждое известие о новом угрожающем признаке… Я опять ждал конца как освобождения. И вот опять появляются опасения, и я не могу отделаться от гадкого нетерпеливого чувства: когда же это кончится?» (1892 г.) Александра Иосифовна не ждала конца. Она, перебирая в памяти события прожитых лет, сожалела, что выдающийся ум, красота мужа и ее «стюартовский блеск» не дали гармонии. Если верить князю С. Д. Урусову, автору книги «Господа Романовы и тайны русского двора», великая княгиня слишком нежничала со своей фрейлиной Анненковой. Об этом много говорили при дворе. И Константин Николаевич вынужден был отправить жену за границу. Но и там шли разговоры о странных склонностях великой княгини. И для сокрытия одного из скандалов подобного толка Александра Иосифовна прибегла к подкупу матерей двух девушек. Сохранилась легенда о ее страсти к композитору и музыканту Иоганну Штраусу. Он приезжал в 1856 году в Россию и давал концерты в Павловске. Она была им очарована, пригласила в великокняжеский дворец, одаривала дорогими подарками. Память о встречах с ним хранила всю жизнь. И снова пригласила музыканта в Россию, когда он был в достаточно позднем возрасте…

Трудно утверждать, что только эти обстоятельства внесли разлад в семью. Скорее, это ряд взаимосвязанных причин.

С молодостью ушло обаяние добродушной распущенности, бестактности, проявился заурядный ум, малые образованность и духовность. Вспоминается вздох одного из великих князей в адрес невест и жен, прибывавших к русскому двору из Германии: «Эти немецкие принцессы с узеньким миросозерцанием и придворной церемонностью здесь не на месте». (Это замечание в абсолют возвести нельзя: достаточно вспомнить Екатерину II или великую княгиню Елизавету Федоровну (Элла), урожденную принцессу Гессенскую и Рейнскую, основательницу и настоятельницу Марфо-Мариинской обители в Москве.) И все же очень часто в семье Романовых русские женщины теснили в сердцах мужчин законных иностранок. Издавна считается, что великие князья Романовы – шалопаи и бонвиваны – заводили любовные связи на стороне исключительно из-за скуки. Впрочем, цитируем фрейлину А. А. Толстую: «Боязнь скуки преследует кошмаром наших великих князей, и эта боязнь идет за ними из детства в юность и к зрелому возрасту становится обычной подругой их жизни. Только этим я могу объяснить некоторые связи, возникающие во дворце и принимающие невероятные размеры…» И дальше. «Великие князья, – это уже утверждает современный автор, – уподобляясь ангелам, избрали своим земным раем Императорское театральное училище, которое придворные и офицеры между собой чаще всего называли «придворным гаремом», ибо именно оттуда, особенно из балетного отделения рекрутировались любовницы великих князей». В словах этих есть правда, но есть и ставший штампом душок презрения. Его при желании учуять можно и в характеристике Смольного института: «Все русские императоры и императрицы осыпали этот институт своими милостями. Они интересовались личностью воспитанниц и часто посещали их». Остается добавить, что и из Смольного рекрутировались любовницы. А если заглянуть еще в более отдаленные времена, то таким же гаремом окажется и русский крепостной театр. Не считая нужным обелять всех поголовно великих князей, просто князей и графов и нашего героя, великого князя Константина Николаевича, который, конечно, тоже был очарован балетными феями и утонченными смолянками, напомним все же читателю: сколько прекрасных, долгих, серьезных отношений возникло в этих так называемых «придворных гаремах». Дело не в гаремах, а в чувствах, которым были подвластны люди. Так это происходило в дивном романе графа Шереметева и актрисы Прасковьи Жемчуговой, в любви молодого Николая I к талантливой восемнадцатилетней травести Варваре Асенковой, сыгравшей Корнелию в «Короле Лире», Офелию в «Гамлете, ставшей первой Софьей в «Горе от ума», первой Марьей Антоновной в «Ревизоре». Так это случилось у брата Александра II великого князя Николая Николаевича и балерины Числовой, которых пытались разъединить всеми мыслимыми и немыслимыми способами, даже тогда, когда у них подрастали двое сыновей-получивших фамилию Николаевых и служивших впоследствии в лейб-гвардии Конно-Гренадерском полку, и две дочери. В этой любви было немало упоительных и романтических страниц. В шестидесятых годах, в бытность Николая Николаевича Главнокомандующим Санкт-Петербургским военным округом в Красном селе, где проводились лагерные сборы и маневры, был построен театр. Здесь шли спектакли и балетные дивертисменты. Конечно, танцевала и Числова, обязанная это делать, как артистка труппы Императорских театров. Прошли годы. Николай Николаевич состарился, жил на покое, Красносельский театр тоже состарился и требовал ремонта. Поставили леса и обнаружили, что одна из женских головок в архитектурных медальонах была портретом балерины Числовой. Сохранилась даже подпись, которую трудно было издали разглядеть…

Большую часть уходящего века мы замалчивали тайну пленительного искусства балерины Матильды Кшесинской, которой поклонялись в начале века не только титулованные балетоманы, но и широкий зритель, балетные критики, великие танцовщицы последующих поколений. Мы не жалели слов для хулы в адрес «наложницы», «любовницы», «женщины, необходимой для здоровья Наследника престола», впоследствии императора Николая II. Ее обвиняли в меркантильности, черствости, хитрости, притворстве. Ей не могли простить знаменитый петербургский особняк, «дворец Кшесинской», якобы подаренный царем.

Этот особняк на углу Кронверкского проспекта и Большой Дворянской улицы с залом в стиле русского ампира, салоном в стиле Людовика XVI, с комнатами в английском духе и в стиле модерн, с коврами и тканями из Парижа, с гардеробными комнатами для театральных костюмов был ее гордостью, данью тщеславию. Сердце же осталось в старом ветхом доме (для нашего рассказа он тоже особенный), стоящем к тому времени уже среди фабричных труб. Сюда, в комнаты, освещенные керосиновыми лампами всех видов и размеров, приходил молодой наследник престола. И она была счастлива, «потому что влюбилась с первой встречи». Здесь она рассталась с ним, и позже ославленная сплетнями и толками балерина писала: «…главное было горе, беспредельное горе, что я потеряла своего Ники. Что я потом переживала, когда знала, что он был уже со своей невестой, трудно выразить. Кончилась весна моей счастливой юности, наступила новая, трудная жизнь с разбитым так рано сердцем…» И он не склонен был считать их отношения гаремным приключением: «Что бы со мной в жизни ни случилось, встреча с тобою останется навсегда самым светлым воспоминанием моей молодости». Так он попрощался с нею в 1894 году, когда была объявлена его помолвка с принцессой Алисой Гессен-Дармштадтской.

Император Александр II, как мы знаем, не только не скрывал свой роман со смолянкой Екатериной Долгорукой, он сделал ее законной супругой и мечтал о возведении княгини в сан императрицы. Любовь его была сильнее традиционного узаконенного правила – жениться на чужестранной принцессе. Роман, достигший своего апогея в парковом павильоне близ дороги в Красное село и презрительно оцененный обществом как праздное увлечение царя, не оказался таковым.

Помните: «Он говорил с нею о самых разнообразных делах, об общем управлении Империей, о дипломатических переговорах, об административных реформах, об организации армии, полиции, о работах министров, придворных интригах, о спорах и неладах в царской семье, обо всем том, что благодаря самодержавию тяжелой ношей ложилось на его плечи… Он боялся унизить себя в их (министров. – Э.М.) глазах, открыв им свои сомнения, тревоги, всю предварительную работу, предшествующую окончательному решению… Ей он даверял вполне. Он понимал, что она существует только для него…».

Речь идет о Екатерине Михайловне Долгорукой и Александре II.

А вот другие отношения, не столь известные. Они сложились между великим князем Гавриилом Константиновичем (внук нашего героя – великого князя Константина Николаевича) и выпускницей балетного отделения Императорского квартального училища Антониной Нестеровской. Балерина жила в маленькой квартире с матерью, почтенной женщиной дворянского происхождения, родом с Кавказа. Перед самой революцией влюбленные решили обвенчаться. На эту свадьбу требовалось разрешение царя, естественно всех близких великого князя. Но никто согласия на венчание не дал. А дядя Гавриила великий князь Дмитрий Константинович заявил, что «венчание может быть тайным, но брак не должен быть признан официально». Николай II говорил в свое время о необходимости разрешения великим князьям и князьям императорской крови вступать в морганатические браки и собирался выработать условия дозволительное™. Но так ничего и не было сделано. И Гавриил с грустью думал о том, что только дед Константин Николаевич, будь он жив, с его искренней натурой все понял бы и не поднимал шума вокруг его романа и романа сестры Татьяны, которая влюбилась в кавалергарда Багратиона-Мухранского, и брак считали тоже невозможным в силу неравнородности, пока не прояснили, что отец Багратиона из царского грузинского рода Багратидов и линия Мухранских в нем старшая. «Всякая любовь сильна…» – любил повторять Константин Николаевич слова своего друга, писателя Ивана Александровича Гончарова, сотоварища по экспедиции фрегата «Паллада».

Венчание все же состоялось в церкви ев. Царицы Александры в Петербурге. Потом произошла революция, и никакой выгоды (в чем всегда подозревают женщин из «гарема»), кроме бед от жизни с императорским высочеством, маленькая балерина не имела. Началась охота на Романовых. Балерина могла мужа оставить. Но Антонина, подвергая себя опасности, бросается в борьбу за его жизнь. Говорят, что великого князя Гавриила Константиновича спас Горький. Пользуясь плохим состоянием здоровья великого князя, писатель сумел помочь ему выехать на Запад. Это так. Но заслуга в спасении Гавриила принадлежит и его жене. Она пошла к Керенскому, который ей сказал: «Немцы не пойдут, голод всюду одинаков, а большевики – сплошная ерунда… Куда же вам ехать? Франция, Англия, Япония вас не примут, в Швеции, Дании колеблется трон, остается только Норвегия, куда вы можете ехать свободно. Вечером с министрами обсудим вопрос о Романовых…» Пока обсуждали вопрос, пришли большевики. Начались аресты и высылки великих князей. Антонина бросается к Урицкому. «Ваш муж арестован и может отправляться в тюрьму», – говорит он, предлагая выбрать по вкусу Кресты или Предварительный дом заключения на Шпалерной. Последующее время Нестеровской проходило между тюрьмой и ЧК. Через знакомых она выходит на Горького и просит его написать письмо Ленину в защиту больного туберкулезом великого князя Гавриила. Горький пишет письмо. Ответ должен был привезти Луначарский. Но в Петербурге убивают Урицкого. И всех заключенных объявляют заложниками. В газетах появляются списки с их фамилиями. В первой группе – имя Гавриила Романова. Пришлось начинать все сначала. И все-таки наступил день, когда Нестеровская добилась освобождения мужа. Зиновьев по просьбе Горького выдал великому князю разрешение на выезд из России. (То же самое Горький сделал для семьи ее императорского высочества великой княгини Леониды Георгиевны. Писатель начинал свою литературную деятельность в Тифлисе. Одновременно там всходила звезда Шаляпина. Семья отца Леониды Георгиевны, главы царского дома Грузии, князя Георгия Александровича Багратиона, помогла им обоим в трудный момент их молодости. Поступок Горького был выражением его благодарности, считает Леонида Георгиевна.)

Балерина Императорского театра сама везла в ручной тележке – лошадей было не достать – больного мужа от Белоострова до границы Финляндии.

А в Петропавловской крепости уже гремели выстрелы.

Но вернемся к нашей истории. Дед Гавриила, великий князь Константин Николаевич, как читатель уже понял, тоже влюбился в балерину из «придворного гарема». Какими же они были, эти балерины? Воспитанницы балетного училища так же как воспитанники Пажеского корпуса, являлись частью царского окружения и принадлежали к привилегированному миру. Всегда хорошо одетые, прекрасные: воспитанные, они получали основательное образование – курс по полной гимназической программе. Они представляли собой актеров чисто русского воспитания, для которых – певцов ли, музыкантов, трагиков, балетных артистов – виртуозная техника средство, а не цель. Они должны были знать, от чего надо оттолкнуться в творческом порыве. (Ф. Шаляпин, прежде чем сыграть Бориса Годунова, обращался к историку В. О. Ключевскому.) И потому в основе технико – художественного достижения лежало усилие интеллектуальное и духовное. И жест становился «движением души, чувствованием, параллельным слову». Русским художественным учреждениям, готовившим артистов-лично-стей, к тому времени– было лет 170 (сегодня русской балетной школе 240 лет, американская дотягивает до 40). Такое воспитание и определило мировосприятие нашей героини. Ее звали Анна Васильевна Кузнецова. Она была дочерью актера-комика Каратыгина и белошвейки. Окантованные синим бархатом старинные фотографии, хранящиеся в архиве Татьяны Юрьевны, свидетельствуют о редкой красоте этой женщины. Но ничем выдающимся или скандальным она в обществе не привлекла к себе внимания. Потому бесполезно искать ее имя в литературе даже специальной, посвященной любовным связям царского дома. Анна пережила все трудности поступления в театральное училище, его жесткие требования и дисциплину, подчиняясь строжайшим правилам обособленного балетного мира, видела жизнь в окошко старомодной, знаменитой в Петербурге «зеленой кареты», которая возила юных балерин на спектакли и репетиции. Конечно, испытала и атмосферу высочайшего покровительства над театральным училищем царской семьи, участвовала в придворных спектаклях, обедах с великими князьями и самим императором. На выпускном экзамене, как и все воспитанницы, жаждала обратить на себя внимание Государя талантом, изяществом, красотой. Потом волновалась, когда ее представляли императорской семье, тайно пыталась угадать, кто будет рядом с ней сидеть за праздничным ужином (именно на таком ужине произошло, например, знакомство Матильды Кшесинской с цесаревичем Николаем Александровичем).

Возможно, и Анна Кузнецова познакомилась с великим князем Константином Николаевичем на выпускном вечере, а быть может, в принадлежавшем царскому семейству, названном в честь императрицы Марии Федоровны Мариинском театре.

Но вот поток нашего воображения останавливает реальная деталь.

Имя балерины Кузнецовой всплыло в книге Матильды Кшесинской. Ее «Воспоминания» в 1960 году вышли в Париже, потом были переведены известным балетным критиком Арнольдом Хаскеллом и изданы в Лондоне. В 1973 году в Государственной библиотеке им. В. И. Ленина появился машинописный текст Кшесинской на русском языке с поправками и вставками, сделанными рукой самой балерины. Этот предпочтительный текст издан издательством «Арт». На странице 41 читаем: «Я нашла маленький, прелестный особняк на Английском проспекте, № 18, принадлежащий Римскому-Корсакову.

Построен он был великим князем Константином Николаевичем для балерины Кузнецовой, с которой он жил. Говорили, что великий князь боялся покушений, и потому в его кабинете первого этажа были железные ставни, а в стену был вделан несгораемый шкаф для драгоценностей и бумаг. Дом был двухэтажный, хорошо обставленный, и был у него хороший большой подвал. За домом был небольшой сад, обнесенный высоким каменным забором. В глубине были хозяйственные постройки, конюшня, сарай. А позади построек снова был сад, который упирался в стену парка великого князя Алексея Александровича. При переезде в дом я переделала только спальню на первом этаже, при которой была прелестная уборная. В остальном я оставила дом без изменения». Кшесинская покинула этот дом в 1907 году, когда был готов ее знаменитый дворец. Продала она старый особняк князю Александру Георгиевичу Романовскому, герцогу Лейхтенбергскому. Дом сохранился. Сейчас это улица Маклина, 18. Вид у особняка плачевный. Да и вокруг все индустриально-бедное. Странный дом… Задуманный для счастья и любви, но ненадежных.

Обе женщины, которым выпало счастье обратить на себя внимание высочайших особ (понятие того времени и балетной среды, пропитанной традициями жизни, когда театр был частью Двора, эстетизированным идеалом самодержавия), живя здесь, заглянули за край своей судьбы. Правда, очень разной.

Анна Кузнецова-Князева уехала с Английского проспекта после опалы и ранней смерти великого князя Константина. Но как бы там ни было, ее судьбу решила встреча с этим немолодым, женатым, имеющим детей, умным, много работающим, непростым по характеру и, в сущности, одиноким человеком. Она оставила балет, создала ему дом и родила пятерых детей. Семья получила фантазийную фамилию Князева. Дети официально стали Князевыми. Какова была ее жизнь? Можно предположить, что в ней таилось много любви, тепла, доверия и общих интересов. Но было и то, что легко угадывается за строчкой письма Константина Николаевича, когда он просит ее не «ходить в Розовый павильон» в Павловске, дабы избежать нежелательных, способных унизить ее встреч и лишних разговоров. Она так и делала. Тихо похоронила троих сыновей. А дочери выросли достойными людьми.

Расскажем о них и их детях, как это сделали, когда речь шла об официальной семье великого князя.

Дочь – Анна Константиновна. Вышла замуж за офицера Николая Лялина. В революцию семья бежала от большевиков в Харьков. Тиф. В живых остались два мальчика, их удалось переправить в Бельгию. Один – Лев – стал профессором Брюссельского университета. Другой – доминиканский монах, известный теолог, отец Климент.

Дочь – Марина Константиновна. Вышла замуж за А. Ершова, он по матери из знаменитой семьи адмирала А. А. Попова. Она родила 9 детей. Восемь из них завели свои семьи и имели продолжение рода.

Марина вышла замуж за режиссера Малого театра Н. Николаевского. Ее семья дружила с Рихардом Зорге.

Анна, в замужестве Арсеньева. Муж репрессирован, она сослана.

Татьяна вышла замуж за бывшего крупного землевладельца Матвеева. Работала в Библиотеке иностранной литературы.

Константин расстрелян в 1938 году, женат был на Татьяне Урусовой из древнего рода князей Урусовых. В 1941 году она ушла на фронт, надеясь, что этот поступок поможет спасти мужа. Погибла, не зная, что Константин уже казнен.

Елена воспитала двух детей расстрелянного Константина.

Игорь стал героем книги князя А. Трубецкого «Пути неисповедимые». Он воевал, попал в плен, спасло его знание немецкого языка.

Андрей был гардемарином, потом инженером. Обладал уникальной памятью. Знал историю музыки, живописи. Преподавал в Политехническом институте. Этот внук великого князя Константина Николаевича и есть дед Татьяны Юрьевны Карнаковой, которая и поведала всю эту историю.

Две жизненные очевидности

Итак, перед нами две жизненные очевидности: семья официальная и семья нелегальная с самого ее возникновения. Личная судьба великого князя Константина Николаевича не однажды преломилась в судьбах его потомков, которым пришлось жить во времена, о которых древние китайцы говорят: «Нет хуже, чем жить в эпоху перемен». Семья официальная, великокняжеская рассеяна и уничтожена, несмотря на то, что дала два светлых имени России: поэта К. Р. и георгиевского кавалера молодого князя Олега, пролившего царскую кровь за Отечество. Вторая семья, возникнув на обочине первой, укрепилась любовью, выстояла, разрослась, но была зажата вечным, неистребимым страхом перед властью, которая никогда не простила бы родства с Романовыми.

– Да, фамилия Романовых оставалась в семье под запретом, – говорит Татьяна Юрьевна Карнакова. – Дедушка знал, что сразу после революции всем родственникам, близким и дальним, всем свойственникам Романовых приказали явиться в комиссию по борьбе с контрреволюцией и стать на учет. Потом появился второй декрет: в течение трех дней все Романовы должны предстать Перед комиссией для получения инструкции по поводу высылки из Петрограда. Порядок высылки был установлен такой: великий князь Николай Михайлович отправлялся в Вологду, Иоанн, Гавриил, Константин и Игорь Константиновичи, Сергей Михайлович и князь Палей – в Вятку или Пермь, Из Москвы великая княгиня Елизавета Федоровна и из Финляндии великий князь Георгий Михайлович, арестованный там же, должны были присоединиться к высылаемым. На следующем этапе были физически уничтожены все Романовы, оставшиеся в России. К 1920 году ни одного Романова в России не осталось.

Что же касается меня, я с детства знала, что мои предки много полезного и заметного сделали для России. Так воспитали меня мой дед и весь уклад дома. Мой прадед Александр Ершов был племянником адмирала Андрея Александровича Попова. Попов – заметная фигура в истории России. Он создал круглые броненосцы «Поповки» для флота страны. Вот их описание тех времен. ««Поповка» внутри делает впечатление страшной адской машины. Посреди, между двух дымовых труб и толстых вентиляторов, открывается широкая бездна башни. Оттуда поднимаются, подобно кровожадным крокодилам, два 12-дюймовых (40 тонн) орудия и получают какой угодно угол возвышения. Вдруг вся эта пропасть начинает быстро вращаться, и это движение не мешает пушкам точно так же подниматься. И вдруг среди темноты засветится электрический фонарь Яблочкова – и сразу все предметы вокруг ярко и блестя освещаются».

Попов был тем другом великого князя, который не отвернулся от него в пору его опалы…

Помню, что дед обожал роман «Фрегат «Паллада»». И часто намекал, что один из наших предков возглавлял это мероприятие. В семье сохранилось много исторических реалий: книг, фотографий, портретов, гравюр, серебряное блюдо в честь спуска на воду корабля «Россия», медаль за участие в Бородинской битве, антиквариат, правда, остатки от выменянного на картошку в годы войны. Жили в доме и легенды.

Например, полагалось серебряной ложечкой размять скорлупу съеденного яйца. Это был своеобразный оберег для кораблей в море. Помню рассказы про какой-то островок в Павловске, где жили зайцы, и вот однажды борзые собаки вплавь устремились к острову. Но мой прапрадед их разогнал, чтобы гуляющие дети не увидели страшной собачьей расправы. В семье говорилось, что одну из дочерей моей прапрабабки назвали Мариной в честь св. Марины, которая спасла во время кораблекрушения моего прапрадеда. Хранилась память о перстне с голубым штерн-сапфиром в бриллиантах. По легенде, этот перстень был царским подарком нашему прапрадеду в знак примирения после размолвки. Каким-то чудом семья сохранила посмертную маску императора Александра II.

Сколько себя помню, в доме родных и родственников как бы жила тайна. Что-то недосказанное, невысказанное. Дом хранил много вещей, не соответствовавших лапидарному советскому быту, который могли оживить лишь искусственные цветы.

О родстве с Романовыми я узнала поздно, в году 80-м, уже будучи студенткой. Все портреты в доме были привычными. Но кто именно на них – мне не говорилось. Но вот однажды моя тетя, показывая на портрет великого князя Константина Николаевича, сказала: «Ты видишь, как твой дядя Костя похож на этот портрет? Ты хоть знаешь, кто на нем изображен? Твой прапрадед. Он – Романов, брат Александра II, сын Николая I». В 1980 году это было сказано шепотом, с надеждой, что я достаточно взросла, чтобы не болтать об этом на всех перекрестках.

По-прежнему в душах родных жил страх. Но что могло подтвердить это удивительное открытие? Какие документы, какие свидетели? И что могло сохраниться за 70 лет, когда воспоминания о родословной были опасны. Недаром советские семьи, где жизнь частная как бы была отменена, как правило, не знали своих корней.

К счастью, сохранилось письмо великого князя своему секретарю, близкому человеку, который знал все обстоятельства жизни Константина Николаевича.

«Любезный Константин Петрович! Тебе известно, что я имею на своем попечении трех малолетних детей, подкинутых ко мне и принятых мною. Марина подкинута 8-го Декабря 1875 и крещена 30-го Декабря того же года Священником Собора Николы Морского Отцом Александром и записана в метрической книге под № 210-м, и Ты был ее восприемником. Анна подкинута 16 марта 1878 года и крещена тем же Священником 30-го числа того же Марта и записана в метрической книге под № 53-м. Восприемником ея был Ф.В. Сарычев. Наконец Измаил подкинут 1-го августа 1879 года и крещен 14-го того же Августа Отцом Василием, Павловским придворным Священником, и записан в метрической книге № 41-м. Он тоже Твой крестник.

Ныне, – ввиду известных Тебе обстоятельств, – прошу Тебя, этих трех моих воспитанников принять на Твое попечение, считать их Твоими воспитанниками и озаботиться обустройстве их дальнейшей судьбы, принимая те меры, которые знаешь для них полезными.

Я вперед уверен, что Ты приложишь к этому всю Твою любовь и старание. Константин. 22 декабря 1880. Петербург.

Константину Петровичу Голенко».

Но, главное, мои героические родственники, рискуя жизнью, сохранили письма великого князя Константина Николаевича моей прапрабабке, Анне Васильевне Князевой, урожденной Кузнецовой, и детям. Сохранили письма Анны Васильевны к дочерям. Когда я их увидела 10 лет назад у моей двоюродной тетки Арсеньевой, это стало не потрясением и неожиданностью, а, скорее, продолжением детских историй в конкретном изложении. Я смотрела на великокняжеские монограммы, чистый красивый почерк и испытывала огромное чувство удовлетворения, что человек, которого я видела лишь на портретах, обрел имя, отчество, житейские черты с его любовью к моей прапрабабушке, к ее детям. Государственный архив мне предлагал сдать письма на хранение. Но они не только часть русской прошлой жизни, они летопись семьи, прожившей нелегальную жизнь с ее возникновения: нелегальный роман, нелегальная семья, во многом скрытная, нелегальная жизнь в советское время. И у писем своя потаенная жизнь.

Судя по нумерации, писем было значительно больше. Я предполагаю, что некоторые из них уничтожены из страха в 30-е годы. Об этом свидетельствуют обожженные края одного из писем Анны Васильевны дочери Марине, моей прабабке. Видимо, после очередного ареста кто-то из близких родственников решил все-таки сжечь и эти письма, но сердце не выдержало. Достоинство и гордость не уступили страху. В последний момент их выхватили из огня.

Из писем великого князя Константина Романова Анне Кузнецовой-Князевой

Итак, письма сына Николая I. Не спешите, читатель, разочароваться: письма великого князя Константина Николаевича, крупного государственного деятеля, могут показаться менее интересными, чем бурная жизнь их автора. Печально любимая Россией смена политик, личностей, должностей, государственного и общественного курса не раз отбрасывала на обочину крупнейшие умы, недюжинные характеры. Вот и он в их числе. На важнейшем имперском событии – коронации – он присутствует не как государственный деятель, а как родственник, член царской фамилии. Ему трудно преодолеть разочарование, печаль, он возмущен новшествами царя – противника его идей. И все же не может скрыть гордости за Россию, за ее многонациональную силу, ее культуру. Его письма – сколок времени. Они, как замедленное кино, возвращают в бурно текущее настоящее естественный поток неспешной прошлой жизни, «бросают вызов бесследности».

Читайте их медленно.

14 мая 1883. Москва

Сегодня Набоков меня запиской уведомил, что он получил обратно уже подписанную бумагу[5], которую он вчера возил в Александрию и там оставил вместе со всеми другими. При этой своей записке он мне прислал и копию с подписанной бумаги, которую сам своею рукою написал. Итак, слава Богу, дело сделано!!!..Тебя, душку, искренно с этим поздравляю.

Сегодня весь почти день шел дождь, и я боюсь, что и завтра будет то же самое, что будет очень неприятно для наших дам. Я себя спрашиваю, как они в Русских вырезных платьях, с длинными шлейфами пойдут под открытым небом в Собор и как будут шлепать в тонких башмаках по мокрому красному сукну, которым весь путь будет устлан?

Весь день мы оставались дома, и у нас происходили разные приемы, в том числе Французский и Голландский Послы. За завтраком был у нас Николай Черногорский, за обедом Александр Гессенский. Обедали мы только в 1/2 9-го, потому что в 7 ч. должны были быть у всенощной в Спасе за золотой решеткой, которая служилась ради исповеди и завтрашнего Причастия их Величеств.

Вечером получил Высочайшие приказы на завтрашний день и прочитал, к моему, не скрою, немалому удивлению, что отныне будет во Флоте два Генерал-Адмирапа, Константин Николаевич и Алексей Александрович! Думаю, что не я один этому удивлюсь. Но при этом приходится вспомнить поговорку «век живи, век учись», и потому теперь ничему удивляться нельзя и не должно. Мои два милых гуся Костя и Митя[6], получили оба Владимирские кресты 4-й степени. Попов получил бриллиантовые знаки Александра Невского. Он верхом ездил в Четверг впереди одного из отрядов, которые с Герольдами ездили по городу для объявления о дне коронации. Я думаю, что и то и другое его тоже порядочно удивило: попасть в Кавалерийские Генералы и получить бриллианты в то время, когда яхту «Ливадию» разжаловали в пароход «Опыт». – Повторяю, что теперь ничему не приходится удивляться.

Ну, прощай, моя сладчайшая душка. Сердечно обнимаю Тебя и деток. Храни Господь Вас всех. – Боюсь усталости завтрашнего дня. Во дворец приказано собраться в 8 1/4 утра. – Бог с Тобой.

15 мая 1883. Москва

Вот коронация благополучно совершилась вполне соответственно тому, что было напечатано в церемониале. Надо сознаться, что это чудная церемония, делающая глубокое впечатление. Несколько есть в ней моментов, которые так хватают за душу, так что вряд ли остается один сухой глаз в Церкви. Таковы та молитва, которую Митрополит читает, держа обе руки на преклоненной главе Государя, когда он сам на себя накладывает корону, когда он коронует Императрицу, стоящую перед ним на коленях, когда Государь стоит один на коленях и читает громко молитву, а все кругом стоят, и, наконец, когда он один стоит, а все остальные на коленах, и Митрополит тоже на коленах читает молитву. Все эти моменты удивительно умилительны. Но надо сказать, что в то же время этот весь день страшно утомителен. Во дворец мы отправились в 8 ч., а воротились после 4 ч., так что были более или менее на ногах в полной парадной форме в течение восьми часов кряду. В церемонии участвовало так много народу, что различные передвижения требовали очень много времени. Собрались мы в 8 ч., а пошли в Собор только в 9. Государь[7] после нас пришел в Собор только в 3/4 10. Корону он на себя возложил в 10 ч. 20 минут, а из Собора воротились в 1 ч.! Вот уже 5 часов стояли на ногах. Затем нас накормили завтраком, после которого мы все оставались в сборе, пока пошла церемония к обеду в Грановитой палате, во время которого мы оставались наверху в Тайнике, из которого окно в палату.

…Погода была очень неверная, нехолодная, но то ясно светило солнце, то лили ливни. В Собор мы прошли посуху, но возвращались хотя тоже при солнце и без дождя, но по сукну, совершенно смоченному ливнями, которые несколько раз шли во время службы в Соборе. Дамы наши в тонких шелковых башмаках все более или менее промочили ноги, и Вел. Кн.“вечером уже была совсем без[8] голоса, и у нее уже горло болело, и она сильно кашляла. Опасаюсь, чтоб она сериозно не расхворалась. – Вечером в 10 ч. я с Олей отправился в коляске посмотреть на иллюминацию. Думали сделать маленький круг через оба моста, чтоб видеть Кремль с того берега и вернуться через Красную площадь. Это можно сделать в четверть часа, а это потребовало час времени, такая всюду страшная толпа и давка, так подчас просто страшно бывало. С такими массами народа, с такой толпой никакая полиция справиться не в состоянии. Проехали мы только благодаря тому, что нас узнали, и конные жандармы ехали впереди и прочищали для нас дорогу. Особенно трудно и иногда просто страшно было на мостах и в Кремлевских воротах (в Никольских). Но толпа эта была какая-то особенно добродушная, веселая, приветливая, чересчур даже приветливая, оглушала страшной «урой», и нигде я не видел ни пьяных, ни малейшего безобразия, а только полную веселость и радость и ликование. Электрическое освещение Ивана Великого представляло эффект просто волшебный и никогда еще не бывалый. 3500 мелких лампочек Эддисона рисовали все архитектурные линии, и главы, и кресты! Простые иллюминации горели плохо, потому что и вечером почти все время шел дождь. – Вот одну тяжелую неделю мы выдержали, а впереди еще две недели, еще более тяжелых, потому что чуть ли не каждый день будут или балы, или большие обеды. Дай Бог сил. Обнимаю вас всех сердечно.

Твой К.

16 мая 1883. Москва

Вчера письмо от Тебя получил и сегодня тоже, и с удовольствием вижу, что погода у вас наступила хорошая с 14 ч-о числа, так что детки сутра были в садике, и что все они здоровы. Желаю, чтоб погода хорошая продолжалась, и чтоб ничего вам не помешало сегодня перебраться на милую дачу, где деткам будет так вольготно. Ведь нашего милого садика мы не видели два года; как я думаю, он разросся и поднялся. И как меня туда к вам тянет на мирное житье, на покой после здешних усталостей…Был день поздравлений, которые происходили в Андреевской зале. Государь и Императрица стояли перед троном, и все поздравляющие к ним поочередно подходили. Главные поздравляющие были сегодня представители дворянств и земств всех губерний, и массы городов, не только губернских, но и многих других, и разных казачьих войск и инородцев. Все они подносили хлеб-соль на великолепных блюдах, которых набралось несколько сот, и одно блюдо богаче другого. Это выходит целая выставка ювелирного искусства в России, и самая богатая фантазия не могла бы себе ничего великолепнее выдумать. Зрелище депутатов инородцев было весьма любопытно. Тут были самые оригинальные фигуры, которые видны только на этнографических рисунках. Дунганы, Таранчи, Буряты, Калмыки, Киргизы, Туркмены, Сарты, Текинцы ect. ect. Самые интересные были независимые Туркмены из Мерва, которые просили позволения приехать поклониться Белому Царю. Как на это должны злиться Англичане, которые хотели бы сделать из Мервских Туркмен наших непримиримых врагов; а вместо того они увидят их в Москве, поклоняющихся Царю. Вообще сегодняшнее зрелище дает понятие о громадности, о величии России. – Кроме этого было поздравление и всех дипломатов, и всего духовенства нашего и чужих исповеданий, и Государственного Совета, в числе которого и мы подходили. Зато мы простояли на ногах… и были все время не евши, натощак. Тогда только позавтракали внизу у Императрицы и воротились после 3 ч. ужасно утомленные. До обеда пришлось отлеживаться и отдыхать. В 9 1/4 пришлось быть опять во дворец, для куртага, это бал, во время которого дамы все в русских платьях, и потому не танцуют, а только ходят Польским. Все чудные залы дворца были битком набиты, и потому стояла невыносимая жара, и мы все потели невыносимо. В 11 часов только мы вернулись домой…Скучно, что ничем серьезно заняться нельзя. Я даже за вчерашний и сегодняшний день журнала записать не успел. – Ну прощай, голубушка. Бог с тобой и с детками. Сердечно вас всех обнимаю.

Твой К.

17 мая 1883. Москва

Сегодня я тоже получил письмо от Тебя от 15-го числа, самого дня коронации. От души спасибо Тебе, милая голубушка моя, за частое и исправное Твое писание, которым Ты мне всегда доставляешь такое удовольствие. Надеюсь, что вам удалось в Понедельник перебраться на дачу и что поэтому я письма завтра иметь не буду. До сих пор я еще адресовал письма мои на городскую квартиру, потому что не знал, состоится ли ваш переезд 16-го числа, и я думал, что из города легче пересылать письма на дачу, чем обратно. Это же письмо я уже адресую прямо в Павловск. Как я вам завидую, что вы теперь там на покое, да в хорошем воздухе, среди молодой свежей зелени! Как бы мне хотелось застать еще в Павловске цвет сирени. Здесь хотя она уже цветет, но, живучи в городе, я ей, разумеется, жуировать не могу. – Скажи мне, кому ты поручила смотреть за городским домом, наблюдать за ним? Сговорилась ли с соседним дворником или остановилась на какой-нибудь другой комбинации. Сегодняшний день был почти совершенным повторением вчерашнего, и я точно так же утомлен…Было продолжение поздравлений их Величеств. На этот раз подходили вся Свита, весь Генералитет, военная администрация, все находящиеся здесь офицеры как Гвардии, так Гренадерского корпуса, Армии, военноучебных заведений и флота. Потом шел весь двор и все гражданские и судебные администрации. Это составляло массу народа, несколько тысяч человек, которые Императору кланялись, а Императрице целовали руку. Но это было прескучно и неинтересно. Затем подходили волостные старшины со всех Губерний России и Царства Польского. – Продолжалось это, как вчера, с 11 утра до 1/2 3-го, и было одинаково утомительно. – Позавтракавши у Императрицы, вернулись домой к 4 и остальное время отдыхали. После такой усталости ни на что другое и не чувствуешь себя способным. – В 1/2 7-го был во дворце обед в обыкновенной форме для всей Семьи и всех приехавших Принцев, что составило более 50 человек и было новой добавкой к утомлению, а в 10 ч. пришлось ехать на огромный бал у Генерал-Губернатора князя Долгорукова. На него было приглашено вдвое больше народа, чем могло там поместиться. Поэтому можешь себе представить, какова была давка и жара. Мы оставались там недолго, только до полуночи, и мне было нескучно, потому что в этом обществе была масса премиленьких девиц, и некоторые из них совершенные красавицы. Все это мне было ново и незнакомо и составляло вторые и третие генерации тех, которых я знавал в моей молодости. Разъезд был очень труден по узости Тверской и по массе экипажей. Вышли мы из танцевальной залы в полночь, а воротились домой только в 1 ч., а теперь уже 3/4 2-го и Ты можешь себе вообразить, как я устал. Ну, прощай, Бог с Тобой и с детками. Обнимаю вас всех от всей души.

Твой К.

18 мая 1883. Москва

Сегодня письма от Тебя, голубушки, не получал, что есть знак, что в Понедельник 16-го числа действительно происходила ваша переборка на дачу. Дай Бог, в добрый час. С нетерпением буду ждать следующего Твоего письма, чтоб узнать, как совершился ваш переезд. Вероятно, и Гэленко, и Эссаулов Тебя встретили, и Кацер прислал, вероятно, Тебе букет и земляники. Как были детки? Думаю, что не только Мариночка, но и Нюта должны были все хорошо узнать, но Маля вряд ли в состоянии что-либо помнить, для него, вероятно, все совершенно ново и удивляло его. Огорожена ли терраса цветами или слишком еще холодно, и она пока стоит голая? Какое впечатление сделал самой Тебе наш дом? Не глядит ли постаревшим и подряхлевшим? Как выглядит сад? Заметно ли разросся? Как поживают лиственницы и штамповые кратегуцы у крылечек? Как дубовая роща, не много ли их снова посохло? Как большой дуб у скамейки, который хворал, как наша красавица большая липа на лужке, как тополи перед спальной, как яблони, как ели? Ужасно Тебе завидую, что Ты все это увидала одна, без меня, и страшно меня туда к Тебе тянет. – Отелилась ли, наконец, ваша корова? Здравствует ли на ферме Твоя корова, которую Ты выбрала себе еще теленком? Как здоровье деток на новоселье и Левушки и как Ты сама себя чувствуешь на даче, как спишь? Вот сколько вопросов я тебе надавал, так, чтоб подробно на них ответить, Тебе, пожалуй, придется растянуть ответ на два или три письма. Сегодничный день начался, как и предыдущий, т. е. до 11 ч. оставался дома, а тогда в полном опять параде, отправились снова во дворец на продолжение поздравлений. Сегодня была очередь дам. В голове пошли все Великие княжны, потом все придворные дамы, Штатс-дамы и Фрейлины, а потом все городские дамы, проезд ко двору имеющие, как Петербургские, так и Московские. Всего их было более 400, но эта церемония была не более 3/4 часа, и было очень забавно и неутомительно. Странно, что на двух балах мне показалось много красавиц, сегодня же их показалось очень немного, хотя были те же самые.

Вероятно, это произошло оттого, что тогда мы их видели при вечернем освещении, теперь же при дневном, отчего они глядели в большинстве бледными, бесцветными, желтыми, не выспавшимися после вчерашнего бала у Долгорукова. Все они были ужасно embarrases[9], и оттого происходило много смешных сцен. Так, каждая держит за шлейф предыдущую, чтобы его расправить и бросить на пол шагов за 20 до Императрицы; но многие так были embarrases,что они забывали шлейф бросить и так и подходили к Императрице, держа предыдущую за хвост. Другие забывали снять правую перчатку и вспоминали про это, только уже подходя к Императрице, и тогда начинали и снимать и сдирать ее, что многим так-таки и не удавалось. Иные были так растерявшись, что вовсе забывали подходить к руке Императрицы и целовать ее, а просто присядут, поклонятся и уйдут. Одним словом, все это было забавно и продолжалось недолго. Нас накормили завтраком и отпустили по домам. Вечером был парадный спектакль, который удался отлично. Новый одноактный балет «День и ночь» очень хорош, интересен, красив и чрезвычайно понравился. Верушок была очень мила Чухонкой с длинным париком белокурым. Ну прощай. Храни Господь вас всех.

Твой К.

19 мая 1883. Москва

Сегодня я письма от моей голубушки не получал. Не могу хорошенько сообразить, отчего это произошло. Помешало ли что Тебе писать во Вторник, или Павловские письма будут сюда приходить сутками позже. И то и другое возможно, и надеюсь, что завтра получу письмо, которое мне это объяснит. – До вечера сегодня день был спокойный, ничего не происходило, и мы могли делать что хотели. Одни ездили на Воробьевы горы любоваться видом на Москву, другие ездили в Петровский дворец на конюшни любоваться золотыми экипажами, которые были употреблены во время выезда. Я же до 3 ч. оставался дома и занимался сам по себе, и принимал разных лиц, в том числе здешнего городского Голову Чичерина, который умный и дельный человек, с которым приятно говорить. Надо мне будет словесно Тебе кое-что из этого разговора рассказать… – В 3 ч. ездил в новый Собор Спаса, освящение которого будет происходить в Четверг 26-го числа, и осмотрел его подробно. Он положительно восхитителен и без всякого сравнения превосходит Исакиевский Собор и пропорциональностью своею, и светом, и богатством материалов. Все иностранцы им поражены, и во всей Европе нет здания, которое могло бы с ним равняться! Чудо чудес. – Заезжал потом в магазин Хлебникова, у которого прекрасные бриллиантовые вещи, и я купил по браслету для моих дочерей на память о Москве. Он тоже работал многие из блюд, поднесенных Государю с хлебом-солью, и работу его я решительно предпочитаю работе Овчинникова. – В 1/2 7-го был большой обед в Грановитой Палате для высшего духовенства и главных чинов двора. Он был менее утомителен, чем обыкновенные большие обеды, потому что мы вошли в Палату, когда все гости были уже размещены по местам, а по окончании обеда тотчас ушли без всяких разговоров и стоянок. Вечером в 1/2 11 был большой бал в зале Дворянского собрания, на котором, однако, Государь остался очень недолго и уехал в 1/2 12-го, и мы тотчас вслед за ним. Опять меня тут поразила масса хорошеньких дам и девиц. Кажется, решительно их красота зависит от вечернего освещения. Но жара была невыносимая, и я, стоя просто на месте, потел, как бывало в Орианде во время крокета, и то и делал, что вытирал платком текущий с лица пот! Каково же было танцующим?!! Про вчерашний парадный спектакль я ничего не успел Тебе написать. Роль Антониды играла красавица, моя крестница Кочетова, и пела превосходно. Перед началом спектакля я ходил на сцену, чтобы посетить ее в ее уборной. Оказалось же, что у нее уборной никакой не было, потому что все были заняты под новый балет, в котором участвовали обе труппы: и наша, и Московская, что составило такую массу народа, что ни одной свободной уборной для нее не оказалось. Она, бедная, должна была дома у себя и одеться, и гримироваться. И после окончания оперы, вся в поту, должна была в костюме ехать домой. Можешь себе представить, как это приятно. Корякин в роли Сусанина был очень хорош, а Орлов Сабининым очень плох, и голос стал какой-то глухой, сдавленный, с трудом выходящий из горла, и пел преплохо. – Балет один из лучших, которые я видывал, и постановка его и труппа несказанно красивы. Не знаю, возможно ли будет его у нас давать, потому что здесь он потребовал соединения обеих трупп. – Теперь уже 1/2 2-го, потому прощай. Храни Господь вас всех, и обнимаю Тебя, голубушку, и деток от души.

Твой К.

21 мая 1883. Москва

Сегодня, в день моих именин, я получил от Тебя подарок в виде двух писем сряду, от 18-го и от 19-го числа, что доказывает, что и с дачи письма могут доходить сюда в такой же срок, как из Петербурга, когда почта в хорошем расположении духа! Письмо от 19-го числа Ты кончаешь поздравлением с моими именинами в надежде, что я его получу именно в этот день, и надежда Твоя исполнилась! Во вчерашнее мое письмо я вложил газетную статью, которую я нарочно для Тебя вырезал из С.-Петербургских ведомостей. Мне хотелось, чтоб и Ты прочла, так как у вас эта газета не получается. Меня удивило в этом, собственно, не рассказ, потому что я знаю, какие чувства ко мне питают в Кронштадте, но то, как подобная статья в теперешнее время могла быть пропущена, как она могла появиться в печати. – Я вчера так был страшно уставши, что сегодня не мог встать ранее 1/4 10-го. Брат Миша с детьми пришел меня поздравить, пока я обувался, брат Николай с детьми, пока я умывался, а Алексей, пока я вытирался. Все они заходили так рано, потому что в 10 ч. они должны были быть за городом, в Петровском дворце, где происходил Церковный парад нескольким Полкам, которые сегодня тоже именинники; и потом была прибивка новых знамен, которые будут пожалованы Преображенскому и Семеновскому полкам в Понедельник, когда будет праздноваться их двухсотлетие. От всего этого я вчера отпросился, потому что иначе не мог бы быть у обедни. С 10 ч. моя маленькая гостиная стала наполняться. Тут собрались наличные моряки, Финляндские Офицеры и многие члены Государственного Совета. Этих я принял у себя в кабинете, а к остальным вышел в гостиную, и весь этот прием взял почти час времени. В 11 ч. я отправился слушать обедню с молебном в маленькую Кремлевскую Церковь Константина и Елены, которой никогда еще не видал. Она недалеко от Спасских ворот, находится на косогоре Кремлевского холма по направлению к Москве-реке. Ее почти ниоткуда не видно. Со стороны города ее закрывают Кремлевские стены, а из Кремля видны только ее зеленые две главы, потому что сама она скрыта косогором. Она премиленькая, с очень красивым и богатым иконостасом. Служба шла превосходно, и пел отлично один из Московских вольных хоров, каковых здесь много. Дома мы второпях позавтракали и в 1/4 2-го отправились в Петровский дворец на народный праздник, который происходил на Ходынском поле. Такого собрания народа, какое было сегодня, я никогда не видывал. Было несколько сот тысяч человек. Говорят, что было роздано народу 450 т. порций угощения, и этого не хватило. Надо отдать справедливость Московской толпе, что она удивительно какая благодушная и благонравная и умеет себя добронравно вести, без шума, без драки, без малейшей истории или неприятности. Это было заметно и во время трех ночей иллюминации и сегодня, и это особенно поразило всех иностранцев. – А в Петербурге толпа, видно, сильно скандальничала. – В 1/2 4 ч. мы были дома, а в 4 ч. Государь с Императрицей очень любезно к нам заезжали, чтоб поздравить и осмотреть наше миленькое помещение. Вечером я в первый раз в жизни ездил на минутку в сад Эрмитаж, который мне очень понравился, но сегодня было там мало народу. – Весь день было, по обыкновению, наводнение поздравительных депеш, и что за тоска на них отвечать. – Скучно здесь и ужасно тянет к Тебе и деткам. Всех обнимаю.

Твой К.

22 мая 1883. Москва

…Их Величества ради годовщины кончины Императрицы ездили сегодня в Троице-Сергиевскую Лавру, выехали в 9 ч„а воротились в 6 ч. Эта поездка для Семьи не была обязательна. Одни поехали, другие нет. Вл. Кн. Оля и Вера присоединились к этой поездке, а брат Николай, я, Миша и многие другие остались дома. Мы, оставшиеся, все вместе слушали заупокойную обедню в одной из дворцовых Церквей, «Рождества Богородицы». Одной простой обедни уже было достаточно, чтоб меня совершенно утомить. Весь день я ничего не делал, был только в З ч. в доме у Сер. Мих. Третьякова, чтоб посмотреть снова его превосходную коллекцию картин, да сделал визиты Надиньке Бартеневой и Каншиной… А между тем предстоят еще несколько очень тяжелых дней. Завтра Преображенский Праздник в Селе Преображенском, до которого из Кремля верст 12, так что придется ехать раньше 10 ч. утра. Затем угощение войск от города в Сокольниках, откуда не вернемся ранее 3 или 4 часов, а вечером большой бал при дворе с ужином, который, вероятно, продлится часов до 2 ночи!!! В Четверг освящение Храма Спасителя, причем придется стоять на ногах, по крайней мере, часа три, коли не более. Все это ужасно, и я не знаю, откуда возьму сил, чтобы все это выдержать. – Про отправление наше домой еще ничего окончательно не решено. Надеемся, однако, что возможно будет ехать в Воскресенье 29-го числа вечером, так чтоб быть в Колпине в Понедельник около полудни и ехать оттуда прямо в Павловск. Поэтому я прошу Тебя продолжать еще мне писать до Четверга 26-го числа. Если почтовые чиновники соблаговолят, то я это письмо получу в Субботу, а не то в Воскресенье. От Пятницы же письмо рискует уже меня здесь не застать. Итак, да будет последнее твое послание от Четверга, 26-го числа Вознесения, Праздника Федоровского Посада и дня освящения нового Спаса. Мы собираемся в Воскресенье 29-го числа сделать с Олей и Верой[10] поездку в Воскресенский Монастырь, иначе говоря, в Новый Иерусалим, до которого из Москвы 40 верст. Выехавши утром, мы к обеду поспеем назад, а вечером поздно надеемся отправиться по железнице в обратный путь. Сказать не могу, как страшно меня тянет домой к Тебе, моей голубушке, к милым деткам, к Мариночке, которая меня так любит и так ласкова со мною, к мирной тихой привольной дачной жизни. Но я чувствую, что для восстановления утраченных сил мне будут необходимы морские купанья. Поэтому Орианда в Сентябре более чем желательна! Ну теперь прощай, Ангел мой. Да хранит Гэсподь Тебя и деток, и сердечно всех вас обнимаю.

Твой К.

23 мая 1883. Москва

Сегодня получил Твое письмо от 20-го, видно, почтовые чиновники были не в духе. Спасибо большое Тебе за ответы Твои на мои вопросы о состоянии дачи. Твое описание дачи еще более возбудило во мне желание ее поскорее увидать, и ужасно тянет меня к Тебе. Исправна ли сетка, ограждающая пруд? С такими резвыми детьми и часто непослушными, как Нюта и Маля, она более необходима, чем когда-либо. – Я не видел по Твоим письмам, исполнила ли Ты мое поручение погладить Мариночку по головке, поцеловать ее и поблагодарить за то, что она любит Папу. Ах, когда-то настанет счастливая минута, когда я вас всех опять увижу, обниму, расцелую. Дожидаюсь этого с страшным нетерпением! – Сегодня праздновалось 200-летие учреждения потешных, праотцев Преображенского и Семеновского полков, и через них всей нашей регулярной армии. Выехали мы из дома в полной форме в 3/4 10-го, а воротились только в 1/2 4-го! Вот какие дни приходится здесь проводить! Ведь хоть кого это утомит. До бывшего Села Преображенского от Кремля верст 8, коли не больше. Полки были выстроены на широкой улице против небольшой Церкви Петра и Павла, которая, говорят, и при Петре уже существовала, но, вероятно, была перестроена, потому что глядит новою. Тут на открытом воздухе происходил молебен, во время которого были освящены вновь пожалованные знамена. Они совершенно нового или, лучше сказать, старинного образца. На древках вместо обычных золотых орлов находится на шаре осмиконечный крест… Флаги самые у Преображенцев красные, у Семеновцев синие. На них написаны, с лицевой стороны, на первых образ Преображения Господня, на вторых Введение во Храм Богородицы, а на задней стороне Государственный Герб и Шифр Государя. По краям флагов богатый, шитый золотом узор. Надо сознаться, что они очень красивы, но говорят, что они очень тяжелы. Потом полки прошли церемониальным маршем, и все было весьма торжественно. Оттуда мы поехали за городом, проселками, в село Измайлово, старую вотчину бояр Романовых, где теперь Инвалидный дом, в котором мы плотно позавтракали. Потом через село Семеновское проехали опять, в город и в парк Сокольники, где город угощал войско. Кругом вновь выстроенного великолепного павильона, где в центральной ротонде было собрано все Московское дамское общество, и играла музыка, – были расставлены в саду столы, за которыми усадили 12000 солдат, которые были богато накормлены городом. Государь побывал и в павильоне, и обошел столы, и везде гудело страшнейшее «ура». Все это удалось отлично…Ну, теперь, прощай. Господь с Тобой и с детками. Обнимаю вас всех от всей души.

Твой К.

24 мая 1883. Москва

… Видно, почтовые чиновники были в духе, ибо полученное сегодня Твое письмо было от 22-го числа, т. е. пришло в настоящий срок. Как приятно читать, что у вас хорошая погода, и потому вполне жуируете дачной жизнью, и детки часто могут забавляться как на сетке, так и в Розовом павильоне. Но видно, что придется Тебе их туда отпускать или с Мутер или с одной Элизой, а Тебе самой лучше там с ними не показываться, чтоб не возбуждать внимания, что Тебе, разумеется, неприятно. Когда же детки там одни, то никто на них особенного внимания не обращает, разве только своею красотой и миловидностью. Просто гулять по парку, я думаю, можно безопасно и с ними, но там, где толпа, лучше, чтоб они были без Тебя. Хотел бы узнать, каков Маля на сетке, и на играх, и на горах? Труслив ли он или без боязни возится на том и на другом? Сегодня день, который по расписанию должен был быть спокойный, вышел опять бестолковым. Пришлось ехать в 1/2 11-го утра (без Государя) в слободу Семеновскую, где Семеновский полк задал праздник в свою очередь. Началось с молебна на открытом воздухе, во время которого шел довольно крупный дождик. Потом был обед для нижних чинов, а для нас большой обеденный завтрак под палаткой. Тут были все великие князья, а из дам Мария Пав. и Евгения Макс. В конце завтрака пошли бесчисленные тосты с «ура». На воздухе перед палаткой попеременно играли три хора музыки, да пели хор Цыган и Русский хор песельников. Коли хочешь, все это было мило…Представь себе, что дело о страшном Магарачском убийстве до сих пор еще не рассматривалось судом. Набоков по моей просьбе протелеграфирует в Симферополь, чтоб узнать, на чем дело стало. В 1/2 7-го пришлось снова одеваться в полную форму и идти к большому обеду, на сей раз для всего дипломатического [11] корпуса ординарного и экстраординарного, для Государственного Совета и всей свиты. После обеда происходили в гостиной разговоры, и потому мы воротились только после 1/2 9-го. А в 11 ч. вечера большой званый ужин от Преображенского Полка, куда отправляются все Великие князья и Великие княгини. Но я Великую Княгиню туда не пустил, за что она на меня дулась, но в самом деле очень довольна, что избегает лишнего утомления. И я тоже решил не ехать, потому что решительно сил и мочи нет. На меня за это, пожалуй, будут в претензии, но мне теперь это все равно. – Ужасно тянет домой на покой. Желал бы ехать домой в ночь с Воскресенья на Понедельник, чтоб 30-го числа днем быть в Павловске, но не знаю, удастся ли, потому что в эту ночь отправится и Государь, и не знаю, согласятся ли путейские отправить меня в туже ночь после него. Вл. Кн. с дочерьми хотят остаться еще здесь 30-го и 31-го числа. Ну, прощай сладчайшая голубушка. Храни Господь Тебя и деток. Обнимаю вас всех от души.

Твой К.

25 мая 1883. Москва

Получил сегодня Твое письмо от понедельника, где Ты говоришь про первый приезд Марии Фд. и про начало занятий с Мариночкой на даче. Ну не прелестный ли ребенок наша Мариночка, что она сама просила, чтоб уроки ея продолжались и на даче, что соскучилась, проведя целую неделю без занятий, и обрадовалась теперь их возобновлению! Ведь это просто неслыханная черта характера в семилетием ребенке! Как ее за это не полюбить, не погладить по головке, не расцеловать ее! Но уж не слишком ли долго продолжался на первый раз урок, от завтрака и почти что до 4 часов? Не выходит ли это перелом? – Интересно будет знать, отыскала ли Мр. Фд. подходящую квартиру для своей больной матери и где именно. – Как я рад, что у вас продолжалась все это время хорошая погода. У нас она недурна, но все более сырая, иногда даже с небольшим дождиком, и только средней теплоты, градусов в 12 или 13. Сегодня день был и солнечный и теплый, но барометр тоже пошел вниз, и я боюсь за завтрашний день, за освящение Храма Спасителя, чтоб не было дождя. Церемония будет, вероятно, очень утомительная, и приказано быть в Собор в 1/4 10-го, так что в 9 придется выехать, и вряд ли ранее 1 часа пополудни вернемся. Но зато это и последняя церемония такого рода. Сегодня (Среда) ничего не было, в Пятницу день тоже будет свободный, и вечером только будет последний большой обед во дворце, а в Субботу будет большой смотр всех здешних войск, что не про меня писано. В Воскресенье вечером назначен отъезд обоих моих братьев, и железнодорожное начальство уже отвечало мне, что оно согласно к их поезду прицепить отдельный вагон собственно для меня. Таким образом, имею теперь полную надежду в Понедельник обнять Тебя и деток… Сегодняшним спокойным днем мы воспользовались, чтоб принимать разных лиц, в том числе Папского Нунция Монсиниора Ванутелли, которому я говорил про доброе впечатление, произведенное на меня в Декабре моими разговорами с Папой. Ему самому поручено здесь высказываться в том же добром смысле и направлении. Был тоже у меня Италианский Посол Нигра, собственно, чтоб видеть моего Andrea del Sarto, и он тоже им восхищен. От 3 часов до 1/2 7-го я подробно осматривал две картинные галереи, другого Третьякова, исключительно Русскую, и Боткина, у которого более иностранных картин. Я в совершенном восхищении от обеих, но особенно от первой, – Русской. Это неимоверная сокровищница! Между прочим, там главные и лучшие картины Верещагина, как Туркестанские, так и Индийские. – Странное дело, я тут более трех часов был на ногах и, разумеется, устал, но не утомился, и только потому, что оно меня интересовало, – что я это делал не по казенной надобности, а по собственной охоте. Ну прощай, мой Ангел, не могу сказать, как я счастлив надежде скорого свиданья с Тобой, моим сокровищем, и с милейшими детками, которых я так люблю. Храни вас всех Господь. Обнимаю вас мысленно от души.

Страстно Тебя любящий

Твой К.

26 мая 1883. Москва

…Сегодня состоялось, наконец, освящение нового Храма Спаса, в память 1812 года. Церемония была в высшей степени торжественна и великолепна. Описание ея Ты, наверное, найдешь во всех газетах, и я его повторять здесь не буду. Но оно было до невозможности утомительно и так тяжело, что даже хорошенько помолиться было невозможно. Выехали мы в 1/2, а воротились в 3/4 2-го, и все это время, т. е. четыре с половиною часа, стояли на ногах. Ведь на это никаких сил не хватит! Самое освящение престола мы смотрели (от) алтаря, и мне пришлось такое хорошее место, что я отлично видел все подробности этой интересной церемонии. Крестный ход кругом Собора был тоже чрезвычайно торжествен, и замечательный эффект производили все Хоругви, со всей Москвы стоявшие кругом Собора. Освящение продолжалось до 12 часов, и тогда только началась обедня, которая тоже продолжалась полтора часа. Тут уж мне мочи не было; во время Херувимской я почувствовал, что ко мне подступает обморок и стал выступать на лбу холодный пот. Я принужден был выйти вон, иначе я бы упал, и меня пришлось бы выносить на руках, что было бы еще больший скандал. В галерее я посидел на свежем воздухе и выпил воды и воротился в Церковь, когда пропели «Верую». Остаток обедни выстоял благополучно. Воротившись домой, я так обессилел, что часа два лежал и дремал. Слава Богу, что это последняя из больших церемоний. Завтра вечером только еще большой обед, а в Субботу парад войскам, и в тот же вечер Государь отправляется в Петербург вместо Воскресенья вечером, как сперва предполагалось. В Петербурге теперь никакого торжества не будет, Государь прямо проедет на Английскую набережную на пароходы и отправляется в Петергоф. Парадный въезд в Петербург состоится только в Августе по окончании лагеря, а теперь нет даже и достаточно войск налицо для подобной оказии. Я надеюсь, что и мне возможно будет ехать в Субботу же ночью, после Государя. Кеппен[12] старается теперь мне это устроить, и, таким образом, надеюсь быть у Тебя 29-го в Воскресенье вместо 30-го в Понедельник. Скажи про это Тезке. Перед отъездом, разумеется, уведомлю его еще по телеграфу. – Перед обедом я немного покатался по улицам. Погода во время церемонии выстояла очень хорошо, даже было солнце при начале и во время крестного хода. Но потом нахмурилось, и не раз днем шел мелкий дождь. Вечером я ездил в Большой театр, где смотрел второй и третий акт «Корсара» с jardin anime[13]. Очень приятно было в антракте видеться со всем балетным миром и поболтать. Видел Любушку Радину, которая как будто вовсе не меняется и не стареется. Тоже болтал и с Машей Николаевой и с Веруииком, которая была особенно en beaute[14] и такая миленькая и аппетитная. Все они здесь ужасно скучают и радуются, что и их повезут домой в Субботу же. Много в балете для меня совершенно новых фигур, и некоторые из них прехорошенькие, как-то Потайкова и в особенности Аистова. Мари Петипа похудела и замечательно похорошела. Между воспитанницами познакомился с Лизой Кусковой, но она красавицей не будет. Ну прощай, моя сладчайшая, моя красавица из красавиц. Храни Господь Тебя и деток. До скорого, надеюсь, свидания. Обнимаю всех от души.

Твой К.

Из писем к дочерям Марине и Анне

7 июля 1886. Павловск

Сердечное искреннее спасибо Вам, дорогие мои голубушки, дочурки мои милые Мариночка и Нюта, за Ваши милые цидульки от 1 Июля на французском языке. Вы себе и вообразить не можете, какое Вы мне этим доставили удовольствие. Здесь, в Павловске, очень хорошо при хорошей погоде, парк так хорошо пахнет свежим сеном и липой. Но, несмотря на всю прелесть парка, меня ужасно тянет назад в Орианду к Вам, моим дорогим сокровищам. – Был я на даче у нашей милой Мамы и видел там дядю Сашу и тетю Веру, которые Вас очень любят и рассказывали, как Вы у них жили в городе, как Нюта прыгала по полу, квакая, как лягушка. Оба они Вам кланяются и целуют Вас. Садик при даче удивительно как разросся, деревья стали такие большие, такие густые. У пруда, по ту сторону острова они поставили палатку для раздевания и в хорошую погоду купаются в пруду. Но Вам, голубушкам моим, которые привыкли купаться в море в соленой чудесной воде, я думаю, вряд ли могло понравиться купаться в пруду, в стоячей воде с тинистым мягким дном. В парке гуляет много народа, много детей, которые собираются на сетке, у Розового павильона и в вокзале от 2 часов до 4, когда там играет военная музыка. Видел я там и Ваших старых знакомых Настю Кеппен и Олю Будзинскую. Я для Вас купил молитвенники, по которым Вам можно будет следить за службою в Церкви, купил и книжки для приятного чтения по-русски и по-немецки. При них есть и много хорошеньких и интересных картинок. Вчера мне удалось купить и двух собачек, которых привезу с собой. Они совершенно белые, с длинной мягкой шерстью, точно будто они закутаны в шубы. Поэтому я и дал им кличку «Шуба и Тулуп». Им только три месяца от рождения, и они пока никакого воспитания не получили и в комнатах ведут себя дурно и нечисто. Но это не беда, потому что теперь летом они все будут более на воздухе, а к осени, когда приходится сидеть дома, они успеют сделаться благовоспитанными и благонравными.

Ну прощайте, милые мои детки, и, Бог даст, до скорого свидания. Поклонитесь от меня Бабушке, и М-те Elise, и М-те Jane. Вас обеих я от души обнимаю и целую и надеюсь скоро это исполнить наяву. Продолжайте быть милыми, добрыми, послушными, прилежными, ласковыми детками во утешение и радость нашей дорогой и милой Мамаши. До свидания

Ваш старый верный друг

Папа К.

20 февраля 1887. Петербург

Милая, дорогая моя, голубушка Мариночка. Вчера получил я Твое милое письмо от 14 Февраля на Французском языке, которым Ты мне доставила пребольшое удовольствие. Оно написано так правильно и без ошибок и таким хорошим языком, что я уверен, что Тебе сильно в этом помогала М (—) Jeanne. Ты просишь, чтоб я Тебе написал маленькое письмо, в котором я бы рассказал все, что я здесь делаю. Это очень трудная задача. Как совместить эти два требования, чтоб письмо было маленькое, но чтоб в то же время в нем было рассказано все, что я делаю. Что я здесь делаю, о том подробно пишу Мамочке нашей каждый день довольно длинные письма. Спросите ее, она вам может рассказать или даже прочитать из моих писем что захочет или найдет, что может вас заинтересовать. Во время масленицы я почти каждый день был в театрах по два раза, и утром и вечером; видел несколько балетов и прослушал несколько опер. Теперь же настал великий пост, и театров нет. Сегодня днем будет у меня обычная музыка, какая постоянно у меня бывала по Пятницам, а вечером ко мне соберутся все наши добрые знакомые и приятели, которые обыкновенно приезжали к Маме вечером по Пятницам же. Ожидаю в том числе и Дядю Сашу, и Тетю Веру. Помните ли, что мне дан был в Орианду целый список книг, которые мне поручено было для вас в Петербурге достать, и Русских, и Французских, и Немецких. Сегодня все они ко мне принесены, и это вышла целая библиотека. И в два года, я думаю, всего этого вы не прочтете. Книги славные, и много в них красивых рисунков, которые вас, наверное, очень займут и позабавят. Особенно этому порадуется, я думаю, Нюта, которая такая охотница читать книжки; ей будет целое раздолье. Надеюсь, что вам очень понравится «Ундина» Жуковского, которую мы с Мамой так любили читать много лет тому назад. Я привезу с собой именно тот экземпляр, который мы тогда с ней читали и в котором тоже много премиленьких рисунков. – Грустно мне было слышать, что вы обе похварывали на масленице, были сильно простужены и потому все сидели дома. Надеюсь с Божиею помощью ровно через две недели быть снова у вас в нашей прелестной Орианде, и что тогда найду вас обеих совершенно здоровыми и исправными, что и погода к тому времени станет весенняя и что у нас с вами возобновится игра в крокет. Поклонись от меня хорошенько и пожелай всего хорошего и Ольге Николаевне, и M-d Jeanne, и M-lle Elise или Frauliein Caroline, а дорогую нашу Мамашу расцелуй от меня хорошенько и в рот, и в щеки, и в глаза, и под ушами, и в шейку. Смотри, исполни это во всей точности. Обнимаю Тебя крепко, крепко от всей души.

Твой старый верный друг

Папа К.

* * *

В рукописной книге поморского проповедника XVIII века Ивана Филиппова «История краткая в ответах сих» говорится: «Вещи и дела, бывшая и бывающая, великая и малая, веселая и печальная, еще не написана бывают, тьмою неизвестия покрываются и гробу беспамятства предаются… Написанная же яко одушевленно вещают».

Смоктуновский

Шестидесятые годы, «оттепель», романтическая горячка в головах и сердцах. Все куда-то едут, что-то перестраивают, изменяют, открывают себя в окружающем. У всех непомерная тяга к общению – на улицах, площадях, стадионах, малометражных кухнях, где на стене графическое лицо Маяковского и портрет Хемингуэя в толстом свитере. В газетах – фотографии Гагарина и Титова, спор физиков и лириков, журналистская революция Аджубея. В компаниях – песни Окуджавы, споры о «новой волне» во французском кино, признания в любви к Кубе и молодому американцу Джону Кеннеди, к целине, которую «мы поднимали, а она поднимала нас», и… к актеру Иннокентию Смоктуновскому.

Он жил в Ленинграде и был уже знаменит, сыграв князя Мышкина в «Идиоте» Достоевского. Но эта его слава была «не для всех». Цеховая, элитарная, то был театр с обычным для него узким кругом зрителей.

Молодежь же дружно ахнула в демократических кинозалах, увидав Смоктуновского в «Девяти днях одного года» в роли молодого физика Ильи Куликова. Ахнула и со страстью заспорила о новом кумире.

Сам Смоктуновский о Куликове говорил по-разному: «Барчук с округлыми жестами, простой, мягкий, ироничный, бесконечно добрый. И умный… Человек со сложным мировоззрением, проявляющимся в скептицизме, иронии по отношению к жизни, к ее проблемам…»

Смоктуновский мог говорить что угодно – Куликов ему уже не принадлежал. Он принадлежал нам и завораживал неимоверно. Мы виновато оглядывались на главного героя – физика Гусева, блестяще сыгранного Баталовым. В нем было больше от нас, но мы изменяли ему, как бы открещиваясь от его и собственной прямолинейности, замешанной на суровости и аскетизме.

Нет, Смоктуновский не переиграл Баталова. Он просто уловил тягу к многомерному ощущению жизни, что было внове тогда.

Рига и взморье в начале лета чудесны. Небо чистое. Редкие облака пушистым зверьем греются на солнце. Первые тюльпаны, нарциссы, крокусы торчат из черной, влажной земли.

Ленинградский Большой драматический театр приехал на гастроли и привез товстоноговский спектакль «Идиот».

Смоктуновский остановился в гостинице «Рига», в центре города, через дорогу от оперного театра, где шли спектакли ленинградцев. Актер был в зените славы, занят, утомлен, ходили слухи о его нездоровье, и надеяться, что он найдет время и желание для долгих бесед с журналистами, не приходилось. «Смотрите спектакль – пишите рецензию», – для всех одинаковые условия.

Решено было не звонить, не просить, а засесть в гостинице до победного конца. Дежурная по этажу, латышка в сером форменном костюме, сочувствуя профессиональным трудностям прессы, способствовала предприятию. Сидели часа три. И едва не проворонили высокую фигуру в длинном плаще с зеленым огурцом под мышкой. (Все двадцать лет потом Смоктуновский утверждал, что огурца не было, но он был – весенний, парниковый, длинный. Просто этот огурец, на его взгляд, снижал высоту момента.)

Мы пропустили его, и он ушел по длинному, очень длинному коридору, номер был в самом конце у окна, а мы неслышно крались за ним по мягкой дорожке. Ни звука, ни шороха. И только когда он повернул ключ и открыл дверь, в пустом коридоре прозвучало: «Иннокентий Михайлович…» Дальше последовало все, что говорится в таких случаях. Он выпроводить нас не мог – как выпроводишь людей, стоящих на пороге, пусть гостиничного, но твоего жилья?

– Только двадцать минут. Вечером спектакль – мне нужно отдохнуть…

Мы проговорили два часа. Он жаловался на нездоровье. Сказал, что, когда был молод и здоров, в нем никто не нуждался, а когда болен – нарасхват. У него болели глаза, и на гастроли он приехал с ампулами для уколов.

Но все жалобы утонули в счастливом состоянии счастливого человека. От этого счастья в гостиничном номере трудно было дышать. Он и нас им наполнил, как какие-нибудь сосуды…

Ему было тогда сорок с лишним лет, но он казался очень молодым, естественным и добрым. Позднее эта естественность была разбавлена долей игры и лукавства…

О предстоящем спектакле говорили мало. Запомнилась только фраза: «Чем объяснить, что меня не брали ни в один московский театр, ведь я был тогда не хуже, чем когда сыграл князя Мышкина?» И еще странное суждение о собственном таланте: «Вот говорят – талант! Да в моем случае талантом оказался поиск случая. Мне надо было преодолеть отверженность…»

К тому времени он уже сыграл Моцарта в фильме-опере «Моцарт и Сальери». Работу считал необычной и очень трудной. Смеялся над отсутствием у себя музыкальных способностей: «Подвываю слегка, голоса нет никакого». Был увлечен гениальной хитростью Пушкина: «Я когда-нибудь напишу об этом! Ну, скажите, что придумал Пушкин для сравнения таланта Сальери с гениальной моцартовской минутой вдохновенья?» Мы молчали, хотя тоже читали «Маленькие трагедии».

– Он сравнил ревнивую, завистливую, тяжкую ночь Сальери и легкую бессонную – Моцарта, родившую шедевр. А скажите, когда Сальери произносит свой первый монолог – утром или ночью?

– Кажется, утром (неуверенно), ведь Сальери приглашает Моцарта на злосчастный траурный обед (уверенней).

– Нет! Как же вы читаете! Ночью. Только ночью можно найти для себя оправдание страшному делу и решиться на него. А утро наступает, когда Моцарт приходит. Пушкин и слово-то «утро» не произносит, сам Моцарт – это свет. Ах, Пушкин, Пушкин!

Смоктуновский, только побывавший на Западе, говорил, что Пушкин хоть и не бывал там, но суть той жизни почувствовал. Собственность, деньги, индивидуализм. Все это – в «Маленьких трагедиях». А в «Повестях Белкина», в ту же пору написанных о России, – мозаика человеческих отношений, основа сущего на земле.

Почему накануне игры в «Идиоте» Смоктуновский говорил о Моцарте и Пушкине? Думаю, в ту пору жизни ему ближе была моцартовская нота. Он сам был полон какой-то победительности, гармонии с жизнью. А Мышкин – это душевный разлом. Недаром интонацию Мышкина подсказал ему встретившийся в коридорах студии человек с совершенно отрешенным от мира лицом…

Вечером в антракте отнесла ему в гримерную белые лилии. Он сидел в накинутой на плечи простыне. С его лицом что-то делали. И он, мешая гримеру, подносил к лицу белые цветы. Благодарил. Но глаза едва узнавали.

По поводу спектакля как-то не запомнился ни один умный разговор, хотя их было много. Но осталась фраза, сказанная почти через тридцать лет после спектакля рижанином, потерявшим, правда, латышское гражданство:

– Вы помните, открылся занавес, и он, тонкий, прозрачный, с огромными глазами, постукивал ногами от холода в, наверное, ледяном вагоне… Холод и по залу пронесся…

* * *

* * *

Помню, как Смоктуновский восхищался итальянскими музеями, говорил удивительные слова о женских портретах Рафаэля. «Что с того, что мир ориентирован на мужчину?» – спрашивал он. «Суть жизни, ее гнездо и пристань, ее данность, непреходящая боль, но и мера всех устремлений – в женщине. Идите в музеи, обратитесь к любой эпохе – все делалось в мире во имя женщины. Такой авторитет, как Шаляпин, на закате дней утверждал, что всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы нравиться женщинам. А Рафаэль?! «Мадонна в кресле», «Донна Вилата», «Портрет Маддалены Донн», «Мадонна со щегленком»…» Он перечислял, сражал своей памятью (видимо, профессиональной), у большинства не способной в зарубежных поездках устоять перед сменой художественных впечатлении.

Однажды я попросила сотрудницу Центрального театрального музея имени А.А. Бахрушина Н. Ончурову сделать интервью с Иннокентием Михайловичем о музеях, тем более что актера связывала с театральным музеем давняя дружба, он часто бывал на вернисажах, одаривал музей ценными фондовыми материалами – тогда, помнится, музей получил от него экземпляр пьесы «Господа Головлевы» с пометами актера. Интересно, что на первых страницах пометы делались от третьего лица, а к концу рукописи появилось «я» (Смоктуновский играл Иудушку); видимо, перевоплощение произошло задолго до выплеска его на сцену. И все-таки уверенности не было, что Смоктуновский согласится: с годами люди охладевают к музеям, галереям, выставкам. К тому же за несколько дней до звонка Смоктуновскому был разговор с Валентином Катаевым. «Я – не музейная душа. Лет двадцать в ваших музеях не был. Терпеть их не могу – мертвое пространство. Вся моя связь с ними, что живу в Лаврушинском, напротив Третьяковки. В архивах не бываю, свои собственные лет десять не привожу в порядок. Заниматься этим могут люди, у которых не сложилась реальная жизнь». Вот так. Не обрадовал и Юрий Бондарев. Дословно это звучало так: «Занят, у меня – тридцать одна должность. Никому не даю интервью, даже зарубежным корреспондентам. А музеи сейчас не главная тема жизни. Хотя, если повернут северные реки, погибнут пятнадцать тысяч памятников, каких в Европе нет. Я говорил об этом, как говорил и о Ясной Поляне. А Сергей Герасимов молчит, что гибнет Толстовский музей из-за ГЦекинского химкомбината. Что же он такой хитрый? Бондарев должен говорить, а он, государственный, влиятельный человек, – нет… Говорят, в Литературном музее выставлена какая-то моя ерунда, написанная по молодости лет. Куриные мысли. В молодости всегда чувства, а не мысли. Короче, рассматривать сейчас музейные проблемы для меня все равно, что рассматривать пуговицу на костюме».

Смоктуновский тоже мог не заинтересоваться пуговицей. И вдруг: «Музеи? Просто стояние в очереди за билетом вызывает у меня трепетное просветленное чувство ожидания. Я как-то даже во сне пережил чудо – мне приснился вышитый шелком аквариум с золотыми рыбками, который я увидел на выставке китайского искусства в Лунинском особняке».

Он вспоминал, как, бывая в Австрии, не мог посетить музей Моцарта, музыку которого боготворил. Наконец, попал в Зальцбург. Старинная улочка. Лавчонка, у которой он, измученный жарой, пил пиво, оказалось, стояла у тыльной стороны моцартовского дома. «Боже, мне стало стыдно, неловко продолжать пить пиво…» Он рассказал тогда историю с золотыми часами Моцарта. Человек, их укравший, измучившись совестью и страхом, запросил милосердия в обмен на возврат часов. Ему пообещали и свободу, и милосердие, и даже путевку для восстановления здоровья. Часы вернулись, но… чтобы снова пропасть. «Как таинственно все в жизни, смерти и даже после нее вокруг Моцарта… Так ли я его играл?» – говорил Смоктуновский.

Мне всегда казалось, что мир древнего прошлого общался со Смоктуновским каким-то особым языком. Зная, например, музеи археологии Рима, Египта, Сирии, он рассказывал такую историю: «Экскурсовод говорит о строительстве египетских пирамид: в скалах выдалбливались канавки, в них забивались деревянные клинья, их поливали водой, клинья разбухали и ровно разрывали каменные глыбы. Все оценили смекалку древних и кивают снисходительно головами. Экскурсовод ведет к каменному кубу у стены пирамиды. Всем скучно – ну что за экспонат?! Но это, оказывается, прекрасно сработанный из одного куска скалы ящик. «Как это сделано?» – спрашивает экскурсовод. Все молчат, не знают. «И я не знаю», – тихо говорит он. Вот она, секунда, в которой теплится вечная жизнь минувшего! Вот торжество когда-то живших людей. Загадали нам загадку, словно нитью связали нас с собой», – говорит Смоктуновский…

Однажды, слушая голос Ермоловой, он испытал смущение: «На это сегодня способен любой профессиональный актер». И тут же одернул себя: «И все же последовательностью познания пренебрегать нельзя…»

От его размышлений о музеях осталось ощущение, что этот прославленный, изнуренный вечной нехваткой времени, обстоятельствами и спешкой человек, повидавший мир и избалованный его красотой, редкостями, гостеприимством, сберег себя от омертвения души.

Сохранилась такая запись.

Сказала, что пишу книгу о шести братьях и сестрах Ульяновых, где речь идет об очень ограниченном времени их жизни – с 16 до 22 лет. Чистый быт – с кем общались, где бывали, кого любили, что читали, на какие деньги жили, сколько тратили, сколько платили за квартиру, что ели, как одевались, как относились к родителям и друг к другу…

– Письма читали? Там поразительные вещи. Я читал.

– Пишу и не понимаю, как это в одной семье родилось столько исключительно одаренных детей?

– Одна из причин – Волга. Не смейтесь, я верю в географию. Я вот из Сибири и, как говорят, не обделен. Есть регионы такие в России, там, как в садках, разводятся таланты: Орел, Сибирь, Пенза, Симбирск…

– Но вы ведь Ленина играли? – спрашиваю осторожно, фильма не видела, даже афиш не встречала.

– Играл. В фильме «На одной планете». Очень плохо. Впрочем, это я сам сказал «плохо», когда позвонили сверху и спросили: «Ну как?» Так и пошло – плохо и плохо. Сам репутацию создал своей работе. Но работать было интересно. Допустили в святая святых – и я читал, читал, особенно письма. Пишет матери, что никогда не был красивым – рыж, невысок, с картавиной. А теперь и очками себя украсил. Я играл его в очках. Полная неожиданность. Для начальства – шоковая. Образ исказил, скомпрометировал. Но была фотография, единственная, кажется, где Ленин в очках… Он всю жизнь своей нелюдимостью мучился. Обедать уходил в отдельную комнату – не оттого, что барин. Хотелось быть одному. Любил ли он людей? Не знаю. Я не сыграл, как хотел, оттого, что не очень его чувствовал. Жестко все – это не душа князя Мышкина.

Теперь о самом сложном. Каких только суждений не удостаивался он, при одном неизменном – «очень талантлив»! В остальном же – чудик, позер, неискренний, притворщик, ломака, не от мира сего, подозрительный, странный. Ярлычки закрепляли сыгранные им странные персонажи – князь Мышкин, Деточкин, Гамлет, Иудушка, Иванов… Он как бы срастался с ними… Впрочем, он говорит об этом убедительнее: «Бывают такие времена в работе и самочувствии актеров, когда знание огромных текстов наизусть – ничто по сравнению с правом на произнесение этого текста. Вот груз. Вот гранит, алмаз, глыба…»

Лицедействуя, он так был жизненно правдив, что возникал вопрос: не себя ли он играет? Но смею сказать – не себя! Хотя пример некоторых его героев был весьма соблазнительным. Так, рассматривая портреты Моцарта, Смоктуновский вдруг замечал, что композитор был, видимо, человеком необычным, как говорят на Руси, «с тараканами». И дальше: «Мне представляется, что иногда он не понимал, что позволяет себе бестактность, так чистосердечна была его откровенность».

Лукавая сила заносила и Смоктуновского в область кокетства, легкой вседозволенности, сознательной бестактности, сомнительных реплик. Он мог попросить сигарету (хотя не курил) и вместо благодарности сказать: «Ну и сволочь вы», – и после паузы весело: «Хорошая». Мог, принимая кокетливое восхищение от дамы не первой молодости, в старой линялой шубе, с милым укором вздохнуть: «А еще женщиной ей хочется быть». Мог на весь бульвар закричать, привлекая внимание прохожих к толстяку: «Все худеете, Иван Иваныч». Мог без подходов, обиняков, с доморощенной хитростью, порой смахивающей на «досадно перезревшую глупость» (его слова), заявить М. Ромму, что, может, получит квартиру за удавшуюся роль, и тут же смутиться от холодных слов мэтра, что не стоит получение квартиры ставить в зависимость от успеха, так как это различные вещи.

Но все это детали. Что касается странностей, в которых его подозревали, то ему была свойственна, на мой взгляд, лишь одна. Он умел быть счастливым. Счастье было его второй натурой. Он купался в нем, светился им, готов был к нему каждую минуту. «Ах, дружочек, так славно, так хорошо на земле, так радостно у нее в гостях!»

Славным он находил многое, стараясь запомнить, сохранить, удержать в себе – и солнечный свет, и сугробы на бульваре, и шепот дочки: «У моря я буду, наверное, совсем маленькая!», и это море, у которого он прыгал, как ребенок, на одной ноге, «чтобы вернуть, восстановить прерванную связь с миром и вылить из ушей морскую воду, согретую собственным телом», и свою работу, на которую порой не хотелось идти, а хотелось отлежаться, передохнуть, и картину Брейгеля, изображающую лихую потасовку: «Брейгель представляет славные взаимоотношения людей, даже драки у него симпатичные: помашут кулаками, а потом дружески усядутся за карты, в меру жульничая, или пойдут кататься на коньках, трогательно поддерживая один другого. Прелесть!»

Однажды я ему рассказала о поэте Татьяне Николаевне Кормилицыной, жене Михаила Луконина. В послевоенной Москве она жила с маленьким сыном в ледяной комнате коммунальной квартиры. Сын, вернувшись из гостей, пожаловался, что у мальчишки-приятеля в доме тепло, а у них всегда холодно. «Но зато у нас есть морозные узоры на окнах», – ответила мать.

– Да? А… я бы… так не смог, – медленно и ошеломленно сказал Смоктуновский. Помолчал. И вдруг с вызовом: – А может, и сообразил бы… Для Филиппа и Машки…

Интересно, что за двадцать лет деловой дружбы с ним я не помню, даже по очень официальному случаю, барабанных, твердокаменных слов от него. Его словарный запас был предназначен для чувств. Помните, американцы высадились на Луне? Многие ли из нас ощутили событие не как технический прогресс, а как всемирное человеческое дружество?

«Не имея своего телевизора, я впился в него у друзей на соседней даче. Изображение хоть и не четкое, но захватывающее – это точно. Мы (заметьте, «мы») – на Луне! Взволнованный, бежал домой, делая большие прыжки, медленно, как бы зависая в незначительном притяжении Луны. Это была радость, все люди были лучше, добрее, заборы стали вроде бы пониже, все просматривалось, все улыбалось, все кругом было мое, и я принадлежал всем и всему. И, наверное, поэтому мою несколько необычную манеру двигаться по дачным дорожкам в тот день никто не принял ни за сумасбродство, ни за сумасшествие».

Помнится, знакомлю его с В. Языковой, кандидатом философских наук, чрезвычайно умной, острой на язык, строгой, в летах дамой. Дело происходит зимой. Поздно, поземка метет на Тверском бульваре. Он улыбается, делает стойку светского человека:

– Очень рад.

И вдруг чопорная кандидатша, сверкнув глазом из-под очков и подхватив его под руку, блаженно просит:

– Пойдемте, только до подземного перехода.

Идем. Она заглядывает ему в лицо, важно выступает рядом, но, обретя чувство юмора, комично говорит слегка ошарашенному спутнику: «Ну, когда я еще пройдусь рядом со Смоктуновским. Потерпите». Смеемся, прощаемся. И на обратном пути (нам по дороге) он восхищенно бормочет: «Кто она? Я ее не знаю! Как просто, славно и искренне!» А потом не без важности:

– А что? Помните у Николая Васильевича?

– Какого Николая Васильевича?

– Гоголя, конечно. Он так и говорит: «Человек стоит того, чтобы его рассматривать с большим любопытством, нежели фабрику или развалину». Я, конечно, не Колизей, но все-таки, знаете, дружочек…

«Дружочками» Смоктуновский называл тех знакомых и незнакомых, кто его любил, признавал, ценил, просто симпатизировал, так как в нем самом было неистребимое желание быть любимым, счастливым и добрым. Он засмеялся, съехал по ледяной дорожке с того места, где когда-то стоял памятник Пушкину. По-моему, он был счастлив этим маленьким сюрпризом подаренной ему симпатии.

Окуджава красиво призывал нас взаимно восхищаться и комплименты друг другу говорить. Смоктуновский был настолько странен, что так и поступал. Он выдал нам нашу стыдливую тайну – мы все хотим быть любимыми.

Исследователь С.Н. Лазарев в книге «Диагностика кармы» пишет: «Духовный потенциал, накопленный святыми, ясновидящими, основателями мировых религий, ныне исчерпан почти полностью».

Но неужели исчерпан потенциал, накопленный природносчастливыми людьми? Не может быть.

…Я принесла завизировать гранки. Он открыл дверь квартиры на Суворовском бульваре. В холле на тумбочке лежал зеленый том Михаила Булгакова. Открыт ближе к концу. После ритуала раздевания вдруг сказал: «Хотите, покажу, как распинали Христа?» И показал, как был, в халате, похожем на тунику, с поясом-веревкой. Тут же, в прихожей.

Это было великое умение, во сто крат больше его самого. Ведь он все узнал о смертном томлении еще на войне, которую прошел…

Не это ли печальное знание заставляло его жить любовью к людям и истово играть эту любовь?

В ту пора, когда фотографии Смоктуновского стали появляться на газетных и журнальных страницах, на них он чаще всего был не один, а в кругу семьи или с сыном Филиппом, а семейственность всякого рода тогда не приветствовалась. Даже в 70-е годы, когда позади был подвиг Никиты Сергеевича Хрущева, показавшего миру свою жену, обаятельнейшую Нину Петровну, говорить о личном считалось неуместным и непринятым. Можно утверждать, что Смоктуновский был первым из знаменитостей, особенно в актерском цехе, кто в своих интервью ввел в оборот слово «семья». Однажды по просьбе редактора Николая Котенко он должен был описать три рабочих творческих дня актера Смоктуновского. «Ты занят, загружен, перегружен, дальше так истязать себя нельзя, пора не столько работать, сколько рассказывать, как ты работаешь», – что-то подобное сказал Котенко. Спустя время Смоктуновский показал выполненное им задание. «Ты же о работе обещал мне писать. Это все, может, и ничего, но о работе нужно», – возопил заказчик, наткнувшись на пассажи о семье, школе, первом сентября…

И что же Смоктуновский? «Для меня все это и есть работа, это моя жизнь, семья, время. Я слышу, я смотрю. И все кругом есть жизнь…»

Мог ли лучше сказать актер, который всякую житейскую мелочь, как Плюшкин, складывает в копилку, потом сортирует и на самом дорогом и любимом задерживается взглядом и мыслью. Котенко все понял…

«Но не всем это было дано», – грустно замечал Смоктуновский. Он рассказал о стереотипном новогоднем интервью с такими же стереотипным вопросом:

– Какое событие уходящего года вы считаете самым ярким, важным для вас?

– Самым ярким, запомнившимся? Летом мне удалось быть на юге, и я с дочкой входил в воду. Кругом было так тихо, безлюдно. Море – и мы с ней. Она еще совсем крошечка и не умела плавать, боялась и хотела. Я держал ее за ручки, потом приподнял, и она ножками колотила меня, было больно и вместе с тем здорово. Вот, должно быть, это…

– Вы серьезно?

– А почему бы нет?

– Мне хотелось бы услышать, что важного случилось именно у вас.

– Понимаю. Одну минутку. Событие, год… Извините, я прав.

«Журналист ушел скисшим, – пишет Смоктуновский. – Ему нужны были разные «банзай-ура-виваты» и, главное, на политические темы. А может, он просто не знал, какую цену заплатил актер за эту детскую радость общения с морем, которое помнил «зловещим, мертвым, несущим смерть». Как это бывает на войне…»

Я цитирую строки рукописи неспроста. Она состояла из трех кусков под общим названием «Три дня осени». Но журналом отобран был лишь один, сугубо политический. Остальное признали не интересным для широкого читателя.

На самом же деле это был прекрасный рассказ о его семье, на мой взгляд, замечательной. Вы приходили не в квартиру, а в ДОМ, с собственной физиономией, уютом повседневности, на котором лежала печать заботы о детях. Так вот, речь шла о 1 сентября, извечно главном дне для детей и родителей. С каким юмором отец пишет о стрижке сына «с маскировкой под короткие волосы», спавшего с повязанной головой и державшего по дороге в школу эту голову так прямо, словно она в гипсе, с подростковой стыдливостью не желавшего нести цветы и державшегося подальше от родителей.

Он всматривается в детские лица – «их мордашки были самозабвенно прекрасны с их миром интересов и грез». И они хорошо чувствовали, – замечает Смоктуновский, – гостей скучных и сказочных, таких, как этот нескладный учитель из «перевернутой вверх тормашками Австралии с ее бумерангами и кенгуру». Он раздумывает над сочинениями сына и дочери – правильными, аккуратными, но с таким вздохом безмятежного детства в каждой строке, что у него начинает щемить сердце.

А рядом скрытая тревога и раздумье о характере дочери. Она – старшая санитарка в классе и слишком озабочена своим положением: «Тщеславность, что ли, не пойму. Проявление власти над другими? Стоять у дверей в совершеннейшем одиночестве, ожидая свои жертвы с грязными ушами и носами»…

Время шло, бежало, тянулось. Имя Смоктуновского «бронзовело», становилось классикой, оно вошло в историю культуры, а Смоктуновский-человек, сколько помню, тревожно, чутко и трепетно оглядывался на своих детей. «Филипп сыграл первую роль – посмотрите, это интересно». Машенька с балетными ножками в нарядном платье для гостей. И о чем бы ни шла речь с деловыми гостями, помню взгляд отца, скользивший по комнате вслед за любимой дочерью. Помню толстое, пятнистое, с усами и мягкой шкуркой существо, сидящее в клетке. «Для Машеньки, мне теперь нужно будет много газет для этого зверя, редакция поможет?»

И потом значительно позже надпись на фотографии: «Это моя дочь Мария! Самый дорогой для меня на земле человек. Сейчас она уже закончила хореографическое училище и танцует в Большом театре. Счастья ей».

Его все время волновала тайна похожести (по сути) детей на родителей. Бессмертия он, видимо, искал не в славе, а в любви к себе любимых: «Быть может, дети, и правда, живут в нас значительно в большей степени, чем мы чувствуем сами? – И грустно добавил: – В последнее время часто приходит мысль о смерти…»

Мне открыла дверь женщина, пригласила войти и передала конверт, на котором было написано: «Соломка, передай гранки Э.Е. Целую». Об этой женщине, своей жене, Соломее Михайловне, Смоктуновский писал: «Мне помогла эта худенькая, скромная женщина, но совсем не простая, что прошла по квартире. Увидев меня на просмотре в театре Ленинского комсомола, она поверила в меня, бросив все свои душевные силы и самое себя на помощь увиденному ею во мне, на борьбу со стеной глухоты, рутины, глупости, тупости, инертности…»

Тогда я этих слов не знала. Но постоянно слышала от него это ласковое имя – Соломка, и похвалы в ее адрес, удивление перед ее умом, тактом, вкусом. Все собственные успехи он приписывал ей и говорил, что для нее весь мир движим лишь детьми, честностью, добротой. Она и создала их красивый дом на Суворовском бульваре с настоящим вкусом профессионального художника. Потом он напишет о ее понимании цветов, об умении накрыть стол под знаком того или иного цвета, о ее любви загадывать цветные загадки и с тихой лаской добавит: «Я люблю эти ее минуты и ее в них». Он звонил ей со всех гастролей и потом перечислял: «Филипп болен, но обычная простуда. С Машей, слава Богу, все хорошо. Соломка… бодро печется о детях, и голос звучал вроде бы радостно, не в пример многим предыдущим звонкам. Даже поблагодарила за звонок… Трижды кричала, что целует!»

В этой семье, казалось, все были настроены на волну понимания и чувствования друг друга. Помню, я сказала, что Иннокентий Михайлович безусловно литературно одаренный человек. Соломея Михайловна этому нашла спокойное и скромное объяснение: «Талантливый человек все делает талантливо. Он даже обои клеит талантливо».

Тихое достоинство – вот впечатление от этой женщины. Никакой амбиции, самоуверенности, болтливости, суетливого всезнайства, свойственного женам великих мужей. В ту пору нашего знакомства она была очень хороша собой. Утонченность, тепло белой кожи, мягкий взгляд темных глаз. Квартиру одолевали поклонники мужа. Помню, как она, устав от звонков и открывания дверей, очередных гостей попросила отнести цветы к памятнику Пушкина. И, смягчая ситуацию, сказала: «Пушкин для него Бог».

Чуждая ревности к поклонению, окружавшему мужа, она никогда не становилась между ним и его призванием. Цена всего этого известна только ей.

Мне хотелось сделать с ней беседу на тему: «Легко ли быть женой великого человека». Она, не в пример сегодняшним женам куда менее известных мужей, отказалась. Природный такт не мог ей позволить что-то очень дорогое выставлять на обозрение. Вот ЭТО – не демонстрируется, не продается, не транжирится. Ведь ей и слезы пришлось проливать не о потере великого актера, а о потере родного человека. Его громкое имя было для нее именем любимого мужа.

Обо всем этом можно было бы не писать, если бы не забылось чье-то мудрое житейское наблюдение: мужчина становится человеком в максимальной из доступных ему степеней совершенства только тогда, когда в жизнь его войдет женщина, движимая любовью…

Хотелось выспросить у него об игре того или иного актера. Казалось, что его мнение будет иным, чем суждения театральных критиков, ведь оно изнутри.

При свойственной ему некоторой въедливости ждала резкости. Но ее не было.

Конечно, существовала профессиональная ревность. Он даже ее не скрывал. О пробах на роль физика Ильи Куликова в «Девяти днях одного года» обидчиво писал: «Я увидел воткнутую бумажку, заявку на следующий день, где черным по белому было написано: «Кинопроба. А. Баталов, Юрий Яковлев в 11.00. В 13.00 Э. Рязанов» – и еще незнакомые фамилии, из чего можно было заключить, что Куликов пошел валом, косяком, и Куликов этот был и холен, и вял, и толст».

Во всех прочих случаях бесполезно было спрашивать о другом актере: «Он хорошо играл?» Вместо ответа – рассеянное молчание. В Смоктуновском жила потрясающая множественность в видении лиц, характеров, образов, так что похвалить или отвергнуть игру актера ему было не под силу. Он играл бы иначе. И все тут. Хуже или лучше? Наверное, лучше, пусть и тиражируя свое мастерство. (Сколько шедевров он создал, играя проходные, казалось бы, роли, которые так и не уходили из памяти зрителя. «Зачем вы на них соглашаетесь?» – бывало, спросишь: «Деньги нужны, дружочек, ведь семья, – скажет ласково. – Да и подумают, что зазнался, если откажусь. Нехорошо»).

Но игнорируя вопрос «Хорошо ли играл актер?», Смоктуновский просто и легко откликался на вопрос, который мы любим задавать друг другу в детстве: «Тебе какой артист нравится?» Дистанция между ним и другим актером, скрытая в этом вопросе, как бы снимала возможность вторжения в чужую игру. И он, свободный сам от себя, восторгался Н. Хмелевым, Станиславским, Станицыным – «чудо-актеры». А М. Тарханова считал великим «даже по нашим, нынешним, повышенным уже меркам». И явно недооцененным. «В «Мертвых душах», – говорил Смоктуновский, – Тарханов играл Собакевича, и трудно было поверить, что это актер. Казалось, в голове его почти физически ощутимо ворочаются дубовые, неотесанные мысли».

Не боясь в словах, как и в игре своей, преувеличений, он мог говорить об актере так: «огромная величина», «невероятный артист, не меньшая личность, выше его я не знаю, я счастлив, горд, смущен его дружбой». Речь шла о Рамазе Чхиквадзе, который, по мнению Смоктуновского, лучше всех отражает современность «парадоксальную, растрепанную, но насыщенную и емкую». Но, восторгаясь Чхиквадзе, он всякий раз подчеркивал, что только встреча с хорошим режиссером выявила в нем того, кем он стал.

И вспомнилось, как часто по разным поводам он вздыхал о себе: «Мне обязательно нужен режиссер – меня, понимаете, заносит…»

Мне казалось, он не был щедр на похвалы мужскому актерскому цеху. Выделяя А. Попова, Н. Губенко, М. Ульянова, А. Калягина, О. Басилашвили, О. Борисова, О. Янковского, он шутил: «Наш мир, как я говорил, ориентирован на мужчину, но даже этот крен не способствует дальнейшему перечислению. Тогда как женщины есть!» «Татьяна Доронина – талантлива как мужик, и характер по-мужски отвратителен, но он продолжение ее таланта. Оттого и Товстоногов ее и боялся, и любил». Он говорил о Н. Гундаревой – «русском особом сплаве красоты, обаяния и дарования», о Е. Васильевой – «назовите мне актера-мужчину, сравнимого с ней по индивидуальности, тонкости, броскости, емкости таланта». Сожалел, что Алла Демидова с ее «обостренным восприятием мира и силой дарования не имеет своего режиссера. Вот когда бы был театральный праздник, театральное пиршество».

А какую судьбу он напророчил Н. Андрейченко – сбывается ли она? «Как невероятно хороша Н. Андрейченко, какой прекрасный запас человеческой неповторимости, решимости, шарма и трагизма имеет она!»

Восхищался он Людмилой Зайцевой, Светланой Крючковой, Еленой Майоровой… Возможно, продолжил бы список сегодня и открыл новую Чурикову, которая по игровой стилистике ближе всех к нему.

Конечно, Иннокентия Михайловича можно заподозрить в ревности к коллегам-мужчинам и в рыцарской снисходительности и терпимости, как и положено, к женщинам. Но он чуток и верен в своих вкусах.

Сам же он стоит особняком на этом прекрасном игровом поле.

Смоктуновский переехал из Ленинграда в Москву. Он потрясал столицу своим царем Федором в спектакле «Царь Федор Иоаннович», и снова слагались легенды о его игре, о жаждущих ее видеть, о конной милиции, охраняющей театр и актера.

Связаться со Смоктуновским цивилизованным путем не представлялось возможным: театр телефонов не дает, ВТО – ничего не знает, 09 отвечает – «такого нет».

Оставалось одно – идти к служебному подъезду Малого театра. С шести до семи вечера – время театральной Москвы. Вливаешься в тот особый людской поток, который угадывается в огромном московском перемещении своим щегольством, приятной важностью на лицах, сознанием избранности.

Толпа видна издалека. С бессовестным детским любопытством рассматривается каждый актер, но все ждут одного. Он появился в легком плаще, с термосом в руках. Казался слегка отяжелевшим и кротким, как бы с налетом судьбы, которую проживал в этот сезон на сцене. Дарили цветы, просили билеты, запомнился народ, приехавший издалека, назывались города Абакан, Кемерово, Челябинск, Кустанай… И все утверждали, что они земляки, из тех же мест, что и он. А ленинградец чувствовал себя еще в большей мере земляком, «хотя в БДТ не служу».

Когда эмоции схлынули и толпа поредела, настала очередь служебных домогательств.

У него были очень ласковые глаза, но в этот раз слегка затравленные. Он с тоской смотрел на диктофон, появившийся из сумки: «Не сегодня, прошу вас, тяжелый спектакль. Позвоните, вот телефон…»

И ушел со своим термосом страдать страданиями тех, кто когда-то жил на этом свете…

Звонки продолжались год. Мы были уже хорошо знакомы, но я слышала одно и то же: «Дорогая, нет времени, хочу, но не могу». Потом умоляюще (умоляли все время друг друга): «Вы поймите, не заношусь, цену не набиваю». Потом он уезжал; где-то в Сибири болела тетка, брат разводился с женой – мирил.

Соломея Михайловна, как бы извиняясь за него, говорила о его занятости и несчастной в этих условиях привычке все делать ревностно, основательно и честно. Сам он жаловался: «Много, слишком много работаю. Нужно ли? Не убиваю ли я сам себя?

Три фильма параллельно с «Федором», статьи, перебежки от озвучания к концертам, от чтива на радио к ТВ. Зачем?»

И вдруг – Случай, тот господин, которого очень ценил Иннокентий Михайлович.

Встреча с Еленой Александровной Кузьминой, легендарной актрисой советского кино, женой, тогда уже вдовой, великого Михаила Ильича Ромма, никак не была связана с моей проблемой. Предполагалось найти в архивах Ромма его записки-размышления об образе Ленина в кино. Это были по тем временам острые суждения: Ромм не говорил плохо о мертвом, он замечал, что лакейская пошлость способна сделать смешным, нежизненным, а это значит плохим, любого мертвого человека, все равно – великого или обычного… Мы прощались с Еленой Александровной. «Спасибо, с вами так было легко работать». И я не сдержалась: «Не то что со Смоктуновским».

Она знакомо и знаменито улыбнулась: «Не говорите об этом человеке даже с легким осуждением. Он Богом отмечен. Помню его голодного, с бахромой на брюках, театр держал его на выходах. А когда он заменил заболевшего актера в пьесе Горького «Последние», все пришли в ужас и говорили, что он какой-то странный и всю сцену развалил. На самом же деле играл и тогда лучше других. Но вот режиссера не замечал, за что тот ему и отплатил. На мою просьбу взять Смоктуновского на роль молодого любовника в пьесе Шоу злопамятно нашел причину для отказа: «Длинный очень». Но кто-то из товарищей поддержал меня: «Если дама просит…» Елена Александровна грустно улыбнулась: «Бедное начало гения… Кстати, заставьте его самого сочинительством заняться, у него получится прекрасно. Вкруговую одарен».

Совет Кузьминой неожиданно восстановил в памяти впечатление от небольшой статьи Смоктуновского, опубликованной в «Известиях». Она была посвящена Евгению Урбанскому, но по ходу изложения вспоминались детство и отец, уходивший на фронт. Строки о том, как долго виднелась в строю высокая фигура отца и его рыжая голова, полыхавшая на солнце, были щемяще выразительными…

И однажды – молчание, раздумье и наконец (!): «Приезжайте ко мне на Суворовский бульвар, я вам кое-что покажу…»

Мне хотелось еще в троллейбусе заглянуть в рукопись. Но я терпела. И какое же это было счастливое терпение с ожиданием чуда! Как играло самолюбие от уверенности в профессиональной удаче!

В редакции текст с ходу отпечатался в голове. Рукопись начиналась с эпиграфа из поэмы «Одинокая роза» Пабло Неруды: «Прощай, всеочищающая роза… мы возвращаемся к своим занятьям, к своим печальным службам и ремеслам…»

Статья была о поездке в Чили, о встрече с Сальвадором Альенде, о премьере фильма «Чайковский» (собственно, почему Смоктуновского и пригласили в Чили). В остальном – то, что мы привыкли называть «зарубежными впечатлениями», которые чередовались с мыслями о доме, жене, детях, работе. Но все было так напряжено в этом тексте, так было красочно и страстно, что к концу чтения начиналось сердцебиение. Автор что-то предсказывал, пророчил и, как это бывает с художниками, чутьем и душой не ошибся – в Чили пролилось много крови…

Дальше случилось то, что всегда случалось вокруг Смоктуновского или того, что он делал. Тема, стиль, интонация, обнаженность мысли и слова нашли своих сторонников и противников. «Графомания!» – сказал наш молодой ответственный секретарь А. Афанасьев. «Бегите, звоните, благодарите, прекрасно! Берем! – волновалась номенклатурная единица, главный редактор Владимир Токмань. – Все беру на себя!» Последнее слово должна была сказать редколлегия. Ее представляли профессора, поэты, писатели, министры, комсомольские деятели и даже космонавт. Активно никто не возражал, но все требовали сократить, подчистить, убрать острые моменты, в политику не вдаваться и т. п.

Спас положение доктор технических наук, дважды Герой Советского Союза, летавший на «Союзе-5», «Союзе-8», «Союзе-10», принимавший участие в стыковке с орбитальной станцией, космонавт Алексей Станиславович Елисеев.

Человек, профессионально далекий от театра и литературы, он в силу неординарных отношений с миром легко воспринимал то, от чего бежали его редакционные коллеги с традиционным мышлением, имеющим свойство застывать, грубеть, автоматизироваться.

Елисеев сказал какие-то простые, хорошие слова и акцент сделал на строчках о жене и детях, о чувстве вины, любви и тоски, вечных, подсознательных спутниках тех, кто не может принадлежать только кругу близких людей.

Володя Токмань был доволен, и текст заслали под заголовком: «Цвет красный, белый, желтый, зеленый». Смоктуновский придумал другое: «Мокрый асфальт Вальпараисо». И все поняли, что так лучше. Он стал часто бывать в редакции. Приходил в затравленном виде. Запомнился зеленый свитер с маленькой дырочкой на рукаве. Эта демократическая дырочка на фоне его положения и величия придавала что-то домашнее и милое его облику. «А вы много мне заплатите? – спрашивал он не очень серьезно, но заинтересованно». – «По высшей ставке, как Каверину и Тендрякову». – «Приятно быть в такой компании, и, знаете, деньги нужны. А, кажется, работаю так много, а?» И глянул Деточкиным. Журнал «Студенческий меридиан» со статьей Смоктуновского вышел в свет, и театральный мир заштормило…

А тем временем пришло время летних отпусков. В Майори «средь белых платьев и панам» повстречался Алексей Николаевич Арбузов.

Алексей Николаевич был среднего роста, с большой круглой головой. Серые глаза, копна седеющих волос, крупные правильные черты. Но была и особенность в лице, да и в фигуре. В лице – что-то детское, разбойничье, веселое; в фигуре – мешковатое, медвежье изящество. Он вечно ворчал под нос и был беспокоен. Позже выяснилось, что его беспокойство – это род любопытства к миру.

Мы шли по белой полосе прибалтийского песка и говорили об его «Старомодной комедии». Вдруг Арбузов остановился:

– А что это вы там напечатали в своем журнале? Борис Иванович Равенских в бешенстве, обещает убить Смоктуновского. Дуэль по всем правилам. Вся Москва трубит об этом.

– Но трубить-то не о чем! Речь шла у Смоктуновского о Чили. О «Царе Федоре» – вскользь!

– Не скажите…

Сказать можно следующее. Причин ажиотажа вокруг спектакля «Царь Федор», на мой взгляд, было несколько. Сама пьеса, затрагивающая больную для русского человека тему – утверждение или отрицание плодотворности участия личности в истории. Режиссура Б. Равенских, известного своеобразным обращением с материалом. Изумительная музыка Георгия Свиридова. И, конечно, игра Смоктуновского. Шли все-таки «на него». Только он мог сыграть человека, который «страдал уже оттого, что в мире есть страдание, и оно приходится на долю большинства».

Рецензий на спектакль было с избытком. В основном хвалебные. А что же Смоктуновский при таком успехе? Неужели кокетничал, когда сознавался (в статье, которую мы напечатали) в «творческой немощи и безобразии»? Вспоминается его усталое лицо, тусклый голос уныния в ответ на поздравления с успехом.

– Какой успех, дружочек? Его нет ни в душе, ни у служебного входа – где не сыщешь ни людей, ни зверей. Где толпы, ожидающие выхода? Как-то странно шутил: «Ну вот, свиридовская «Богородица» отыграла, лучшего ничего не будет, можно и домой идти». Его что-то не устраивало в Шуйском – Е. Самойлове. «Стоит, как кучер, – ворчал, – а еще воин за идеал и идею». Жаловался, что нет ансамбля, в то время как рецензенты с похвалой отметили: «Смоктуновский не сливается с остальными людьми на сцене, даже по стилистике… Он явный гость из другого мира». А гость из другого мира, кроткий и ласковый, в крайнюю минуту так ударял царской печатью по столу, что казалось, земной шар раскалывается и возвращается прошлое, чтобы в слабом Федоре проснулся дух Ивана Грозного. Сохранилось предание, что Смоктуновский эту сцену сам придумал, хотя мог ли монополист Равенских, «внедривший спектакль в форму музыкальной сюиты», пойти на это – неясно.

Разногласия были уже в процессе работы. Вот свидетельство – по горячим следам – из статьи Н. Велиховой: «Равенских хотел видеть в Федоре человека, знающего, в чем спасение, Смоктуновский – человека, ищущего спасения. Обе концепции сохранились, они дали своеобразный синтез, ощутимый в лучших сценах… но противоречивый в некоторых эпизодах». Эту противоречивость гениально тонкая натура Смоктуновского не могла не ощутить. Этим он и болел, когда, отнюдь не позируя и не кокетничая, написал свои скандальные строки:

«Общее настроение солнечного утра исподволь подтачивалось чем-то…

Спектакль? Федор? Полгода назад, когда стало уже совсем ясно, что спектакль не получается, да и не может получиться с иллюстративным внедрением его в подобную форму и такое прочтение, прямо на сцене призывал Бориса Ивановича признать свою несостоятельность. Сам сознавался в своей полной творческой немощи и настаивал на горьком, но честном и высоком шаге – закрыть все это безобразие, списать за счет требовательности творческого подхода к пьесе, теме и тем самым сохранить имя доброму старому Малому театру, подобным актом еще и поднять его – де, мол, знай наших, мы столь сильны, что отдаем себе отчет в этой самой силе и поэтому и в слабости, и не скрываем этого. Это у нас не получилось так, как того требует время, сегодняшний, выросший и высокообразованный зритель, перед которым мы, разумеется, всегда в долгу. Так будем же и впрямь верны этой обязанности быть достойными внимания такого зрителя и не станем довольствоваться показом жалких полумер и полумыслей.

Борис Иванович настолько не ожидал такого откровенного выплеска, он был так увлечен процессом режиссирования, что перестал замечать то, что понятно было с первого взгляда непосвященному. Он переработал. Его было жаль. Но, впрочем, так же, как переработал и я, и рассчитывать на сострадание и жалость ко мне моих зрителей я не только не хотел, но не мог. Это было бы полным падением, провалом, позором. Я высказал все то, что думаю обо всей этой затее, о себе, о режиссуре, о товарищах своих в трагическом этом походе. Борис Иванович на некоторое время онемел от неожиданности, но, впрочем, довольно быстро пришел в себя, и по лицу его было видно, что принято какое-то конкретное решение.

– Да, закроем, конечно, но закроем двадцать третьего – прогоним раз и закроем. Тогда уж совершенно будет видно, что не получилось. Без прогона же невозможно будет мотивировать.

Я все же, должно быть, произвожу впечатление глупого человека, если меня так просто, без труда, можно считать идиотом. Спектакль давно идет, и в Киеве, и в Ленинграде уже около двадцати раз. Успокоенности это не принесло».

Человеку, которого жизнь то била, то возносила, требовалось определенное мужество для подобной откровенности. Собственно, Смоктуновский говорил сам с собой. Трибун и ораторских заклинаний он боялся панически: «Сижу порою на собрании в театре или на репетиции. Только что читали чудовищную пьесу, и автор здесь же присутствует, так сказать, для того, чтобы смягчить этот нокаут, наверное. И вдруг в начавшемся обсуждении выясняется, что это едва ли не шедевр. А уж то, что пьеса призвана перевернуть все устои современной драматургии, – это уж как пить дать. Ничего не соображая, ярюсь взять слово и предупредить провал, предостеречь автора – от стыда. Но… скромность, эта неуемная вежливость так и зудит где-то там в коленях… Вот ведь так и слышишь: «Да помолчи ты, оракул. Тебе что, больше всех надо?..» Нет, все больше и больше приходишь к выводу – несовершеннейшее создание человек».

Смоктуновский болезненно переживал, когда выяснял творческие отношения с Борисом Ивановичем Равенских, был в смятении, когда излагал суть этих выяснений в статье, и совсем сник, когда разгорелся скандал, и его обвинили в позерстве, в непатриотизме и пр.

– На статью обиделись. Приходят на работу, а в сумочках журнал несут. Уйду из театра. Возможно, во МХАТ, к Ефремову. Сам поставлю «Царя Федора»!

Мы не понимали и даже раздражались, почему человеку, достигшему мировой славы, все было не так – и Ленина сыграл плохо, и царь Федор безобразен, и даже счастливая роль Ильи Куликова в «Девяти днях…» не во всем его устраивала, он говорил Ромму: «Отснятое мне не по душе…»

Возможно, его энергообмен с миром рождал особые спирали земного существования. А мы ему предлагали собственные скромные возможности.

Смоктуновский ушел из Малого театра, пришел во МХАТ, репетировал «Царя Федора», но так и не поставил драму. Профессионализма или характера не хватило? Но, скорее всего, гений воображения и перевоплощения, живший в нем, рождал ненасытные, но бессильные требования, обращенные к другим…

В моем архиве хранится много фотографий Смоктуновского. Одни подписаны – сдержанно, немного официально. Другие – перечеркнуты карандашом или надорваны, знак того, что он против их публикации. Третьи – с короткими пометками для себя…

Трудно сказать, отчего так придирчиво относился Смоктуновский к собственным фотографиям. То ли, как это свойственно актеру, хотелось «сохранить» себя на память в лучшем виде, то ли обычная для него требовательность ко всякой работе. Во всяком случае, зная, что предстоит съемка, он старался одеться понаряднее и быть в особом душевном состоянии. Определить это состояние можно так: все, что сейчас происходит, весьма серьезно, но вместе с тем нелепо и смешно.

Он сидит у себя дома на диване, покрытом пушистым кремовым пледом. На низком журнальном столике – шахматы. Одет он в тончайшую белую, очень красивую рубашку, с изящной маленькой королевской короной, кажется, на кармане. От него не отходит дочь в бантах и праздничном платье. «Наряжайся, нас придут снимать», – видимо, он сказал девочке, превращая мероприятие в маленькую семейную радость.

Белый свет жарких ламп высвечивает лицо, шею, и становится видно, как он постарел. Что-то почувствовав, он досадливо говорит:

– Видите, я стар, и я поздно все начал. – И тут же, сменив интонацию: – Но рожу я могу скроить любую. Какая вам нужна?

– Иннокентий Михайлович, рожу не надо, – говорит красавец фотокор Виталий Засеев. – Нам надо естественное веселье. Почти счастье. Расскажите что-нибудь смешное.

– Извольте. Мне сейчас 51 год, а я играю тургеневского юношу.

Потом рассматривал снимки, на которых не было счастья, мрачнел и ворчал: мешки под глазами, щеки висят, шея в складках. И надрывал одну за другой фотографии:

– Простите, голубчик. Не годится, в корзину. В следующий раз, может, повезет. Не вам, а мне: помолодею…

Они, эти снимки, надорванные сверху, лежат как игральные карты, веером, в моем архивном альбоме.

В другой раз снимали на улице у старого здания МХАТа в Камергерском переулке. У него закончилась репетиция, он очень молодо прыгнул со ступенек в снег, на едва протоптанную дорожку. Светлая дубленка и в тон ей меховая ушанка очень были к лицу, подчеркивали такие известные светло-виноградные большие глаза.

– Начнем?!

Мимо зябко, путаясь в снежном заносе, бежал народ. И как это бывает в Москве, мало кто обращал внимание на съемочную суету у театрального подъезда. Но тот, кто бросал взгляд, подходил, протягивал что-то, извлеченное из сумки, портфеля, кармана и просил автограф. Смоктуновский не отказал никому. И, выслушав, благодарил: «Спасибо, что помните».

– Отчего маленьких людей тянет на автографы? Времени в обрез… – проворчал кто-то из снимавших.

– Напрасно вы так. Жизнь и работа того, кого считают маленьким, и того, кого считают большим, одинаковы, они подобны всходам посевов на одном поле.

Озадачив таким серьезным подходом к теме автографов, он засмеялся:

– Это не я сказал. Древний китаец. Я только согласен.

Съемка получилась. Но Засеев хотел что-то иное, из ряда вон… Пришлось напрашиваться на репетицию в театр. Смоктуновский встретил в холле нового МХАТа на Тверском. Помог повесить на вешалку пальто. Моя гордость – меховая шляпа с большими полями – осталась на голове. Еще и шагу не было сделано, как строгий звучный голос: «Кто это там в театре в шляпе?» – заставил вздрогнуть.

– Это Зуева, – клянусь, что не без страха перед старой актрисой шепнул Смоктуновский. – Пойдемте скорее.

– А шляпа?

– Несите в руке.

– Не буду.

– Ну как хотите, только идемте скорее.

С тем мы и прибыли в репетиционный зал. Я в шляпе. Он в небольшом волнении, смущении.

Репетировали «Иванова». Сидели Киндинов, Попов. Что-то объяснял Ефремов. Что именно, не помню, но только захотелось эту, на мой взгляд, самую страшную пьесу Чехова перечитать.

Засеев снимал мхатовцев, которые то тихо и спокойно обменивались репликами, то, загораясь, переходили на повышенный тон. И снова долго, при полном молчании других, говорил Ефремов. В тот день я записала: «Смоктуновский после репетиции «Иванова» сказал, что Товстоногов больше постановщик, а Ефремов режиссер, который поднимает пласты сердца и души, чувствует психологию каждого героя. И вместе с тем – крутая воля во множестве лиц. Интересный человек».

Как бы там ни было, в тот день Смоктуновский весь светился, душевно был весел и энергичен. Он все повторял: «Я уже знаю, почему я Иванов, а не Иванов, я знаю тайну этого ударения. Ну и хитер Чехов!»

Засеев торопился. Он тоже знал свою волшебную минуту. Высмотрев в зале массивное старинное кресло с высокой «рыцарской» спинкой, он усадил Смоктуновского прямо. И заставил его «уйти» в себя. На этом, смею утверждать, самом лучшем снимке актера проступила царственная сила его личности. На вас смотрит не князь Мышкин, не Деточкин, не Гамлет, не Иванов, не Моцарт, не Маргаритов, не Геккерен, не царь Федор, не Чайковский… На этом снимке один, только один Иннокентий Смоктуновский, которому достало какой-то фаустовской силы и магии создать, продлить, вернуть, повторить им всем жизнь.

У меня на память о том дне остался снимок: репетиционный зал МХАТа, дама у рояля в шляпе с большими полями.

…Последняя фотография, на которую я смотрела, находилась на Новодевичьем кладбище на его могиле, не возвеличенной и не украшенной памятником.

Никогда я не видела на его живом лице такой печали.

Репетиция пьесы Чехова «Иванов», естественно, имела продолжение – спектакль. «Я вас приглашаю, – сказал торжественно Смоктуновский. – Сидеть будете рядом с Майей Михайловной Плисецкой».

Для рядового человека события были чрезмерными. Премьера спектакля, приглашение великого актера, соседство с великой балериной.

Плисецкая сидела рядом. В черном простом платье, стянутом на тонкой талии шелковым поясом-лентой. Когда ее характерно красивое лицо улыбалось, по нему словно пробегала рябь. На нее хотелось смотреть, и странно было ее видеть в обыденности зрительного зала.

Цветы были куплены – весенние, они были разными и не составляли тугой тяжелый букет, подобный тому, которым едва не убили Хрущева во время встречи на Украине. Смесью тюльпанов, левкоев, гвоздик, крокусов хотелось обрадовать Смоктуновского до начала спектакля. Но, к сожалению, все забрала служительница в униформе: «Иначе нельзя», – сказала постно и строго.

Начался спектакль. То, что играл Смоктуновский, было трагично и страшно. Он играл конец жизни человека, который все себе позволил, все забыл из той области, где долг и смысл. Короче, играл человека с «пораженным духом». Спектакль катился тяжело, как колымага. Смоктуновский запомнился блуждающим бесцельно по сцене. Душа Иванова распалась на части, и, казалось, вокруг образовывалось мертвое пространство.

Все субъективно. Мне спектакль не понравился. Человеку и актеру, по природе своей чуткому к добру, не стоило играть зло. Именно такое, мертвое зло. Живое, с просветом, пульсирующее зло Иудушки Головлева он играл блестяще. «Когда мне дали роль Иудушки, чувствовал себя неуютно. Думал с неудовольствием, что общего у меня с ним? А между тем много в себе дурного знаю: безразличен к встречному, бываю зол, раздражителен, вру, хитрю, злюсь, когда зал тяжелый. Потом мне плохо от всего этого… Заметьте, «много», но не все, «бываю», но не всегда, ему плохо от плохого…»

Второй раз смотрела спектакль в марте, 14 числа 79 года. Он играл добрее, мягче, без демонических поз, без белого мертвого налета. И зал откликался проще и сочувственней. Но мысль, что чеховский герой очень далек от душевной природы Смоктуновского, сидела в подсознании.

Подождала его после премьеры. Он был спокоен, ни подъема, ни особой усталости. Помню, что посоветовала изменить прическу – волосы назад, чтобы открыть его прекрасный лоб.

– Понятно. Загипнотизированы тургеневскими барами. А это Чехов. У него люди уродливы. Он просто всех нас обманул, заговорил своим тихим, интеллигентным голосом… Но все равно я хочу походить на Чехова шутливой дерзостью и любить жизнь, как он, тихой любовью.

И прическу не изменил.

– Что сказала Майя Михайловна? – спрашиваю.

– Еще ничего. Бриллианты после театра, наверное, пересчитывает. А я, между прочим, играл для нее и вас.

Как странно и обидно, что самые дорогие слова зачастую говорятся нам в минуты душевных несовпадений.

* * *

Скорее всего, кругов чтения у Смоктуновского было много – пушкинский круг, чеховский, горьковский, щедринский, булгаковский, шекспировский… Прежде всего как основа и подспорье в профессии. Он прямо говорил: «Обычно я весь ухожу в изучение материала, сопутствующего драматургии и времени происходящего. Иначе я оказываюсь в положении выброшенного на необитаемый остров». Но он обладал удивительной способностью мыслить и чувствовать ассоциативно, сближая эпохи и личности. И так свободно, так широко, словно в огромности времени и мира все состоит в близости и родственности. Он репетирует роль профессора Протасова, «интересного, мыслящего и в общем-то недурного человека» (его слова) в фильме по пьесе Горького «Дети солнца». И вдруг понимает, что его герой может быть «своим» в кругу чеховских героев. Тот же конец века, тот же пласт общества. Вот почему горьковская пьеса звучит с чеховской интонацией, как считал Смоктуновский, вполне правомочной. В последний день съемок читает воспоминания Анны Керн о Дельвиге. «Я поразился полному совпадению облика горьковского профессора с другом Пушкина. Крайне досадно, что я встретился с этой книгой в конце производства фильма. Найди я эти воспоминания раньше, я убежден, что образ Протасова был бы богаче». Вот так: Горький – Чехов – Дельвиг и художник в Смоктуновском чудно парит над временем, местом, действием.

Пушкинское чтение было для него главным.

О Пушкине Смоктуновский, казалось мне, знал все – жизнь, стихи, статьи, письма, анекдоты, исторические работы. Я попросила его как-то сделать программу по архивным дневникам великого князя Константина Романова (К.Р.), которые готовила к публикации. Соблазняла музыкой – на стихи К.Р. написано 70 романсов. «Не соблазняйте. Мне достаточно, что этот Романов приложил руку к созданию Пушкинского дома». Мне казалось, что, кроме музейщиков и пушкинистов, этого факта никто не знает. А он знал! Он цитировал Пушкина по поводу и без повода. По верному замечанию Александра Шарымова, для Смоктуновского чтение, питание, бормотание пушкинских строк было наслаждением и потребностью. И каждый раз повторял, что самое большое чудо сам Пушкин: он со своим талантом пребывает в общечеловеческом мире, но с гордой и дерзкой причастностью прежде всего к России. «Пушкин – волшебной силой таланта своего – нигде, однако, перстом не указуя, наделяет все и вся неповторимой прелестью причастности к Руси. Сомнений нет, что это Русь. Все у него пропитано, напоено и воздухом ее, и ароматом. Да, Пушкин удивительно национален», – говорит Смоктуновский и для подтверждения обращается ни мало ни много в шекспировский круг. «Помните, как у Шекспира: кем бы ни были его герои, где бы они ни действовали – в Падуе, Вероне и Пизе, – они унаследовали дух, плоть, манеру раскатывать мысль и сам язык у англичан. В какие бы костюмы ни рядились – они англичане. Даже принца Датского мы держим за англичанина…»

Смоктуновского волновало, что не было «настоящего первородного» драматического представления «Бориса Годунова». Отдельные сцены из драмы – «Корчма», «Келья Пимена», «У фонтана» – в этом ли мощь народной драмы?! И, заглянув со свойственной ему свободой в иную область искусства, укоризненно замечал: «А ведь Мусоргский и Шаляпин помогли нам продвинуться в познании драматического наследия Пушкина. И что же мы?!»

Он считал, что и «Маленькие трагедии», этот крепкий орешек для постановщиков, ждут своих Шаляпина и Мусоргского…

В боготворимом пушкинском пространстве он отторгал зло даже в лицедействе. Ужасно мучился, играя в фильме «Последняя дорога» барона Геккерена – «маленького, гаденького, грязненького в своей сути, затянутого в позолоту посольского парадного мундира» (его слова).

«Отмываться» бегал в музей-квартиру Пушкина на Мойке. «Постою, подышу, побуду с ним мыслями, чтобы дальше работать. А что делать?» – спрашивал он и вспоминал другого гиганта: «Шекспир требовал держать зеркало перед доблестью и низостью равнозначно».

* * *

– Я написал что-то хорошее, – сказал он гордо по телефону. – Приезжайте.

Хотелось всех обрадовать в редакции: сам предложил публикацию, а в стране есть и поизвестнее журналы. Но люди, живя минутой, бывают неблагодарными в своем пресыщении: «Мы не можем только его печатать. Конечно, поезжайте», а дальше, как в песенке Вертинского – «пусть он ждет».

Это были прелестные, с юмором и блеском воспоминания о Михаиле Ромме, вернее, о работе с ним в фильме «Девять дней одного года». Написанное было еще интересно тем, что Смоктуновский, рассказывая преимущественно о себе, каким-то диковинным способом возвышал, выдвигал Ромма, корректируя и комментируя самого себя присутствием режиссера.

Трудно сказать, как это получилось, но факт остается фактом. Смоктуновский предъявил читателям, оставаясь главным действующим лицом, все же не себя. Характер, повадка, манера работать, общаться, шутить, болеть – все это был Ромм.

Смоктуновский готовил статью для книги воспоминаний о режиссере и поэтому писал широко, не сообразуясь с журнальными возможностями. Он скромно пометил куски для сокращения. Любопытна направленность этих сокращений – убирал грустное прошлое, которого, возможно, теперь стеснялся или не хотел вспоминать. Например: «Праздника не было. Ощущение пустой, холодной ненужности, никчемности провожало меня со студии, смотрело долго мне в спину, в душу, причитало, сутулило, стирало меня прочь с земли. Шел пешком и молча, обо всем этом никому нельзя было сказать, жена была далеко, в Ленинграде». Убрал строчки Пушкина, не потому, что цитату не жаль, был в ней какой-то ключ, смущающий его:

Глубокие пленительные тайны,

Не бросил ли я все, что прежде знал?

Что так любил? Чему так жарко верил?..

Но редакция сделала широкий жест – ничего сокращать не будем, все великолепно. Да так оно и было.

Когда пришли гранки, Смоктуновский попросил показать их ему и начал работу по второму кругу.

– Но, Иннокентий Михайлович, в рукописи было именно так!

– Плохо было.

– Нельзя же столько правки вносить: типография деньги дерет!

– Ничего, поймут, народ там умный, интеллигентный, – заявляет безапелляционно.

Гранки, исчерканные красной ручкой, хранятся до сего дня: совершенствовал, менял, вычеркивал.

Но к этому взрыву творчества в редакции отнеслись прохладно: обычные выверты автора в последний момент. И мало что изменили и учли.

Пришла верстка. Смоктуновский ждал редактора у себя дома – он был нездоров, не поехал на репетицию. Встретил в коротком халате, на голых ногах болтались тапочки. Уму непостижимо, как он запомнил всю свою правку! Потрясая версткой, он кричал:

– Где она, моя правка?! Я спрашиваю!

– Иннокентий Михайлович, но там было много вкусовщины. Не сердитесь…

– Не сердитесь? «Мы трудились честно, с верой в то, что делали нужное, доброе… дело». Я же зачеркнул «дело». «Трудились, делали дело» – не слышите, как отвратительно? «Ромм хохотал, плакал, уходил вдаль от реального». От какого «реального»? – если он смотрел, как я играю. Потому я и исправил: «Уходил и возвращался». Просто, как в жизни. Дальше, очень прошу восстановить мое убеждение в том, что «если бы Михаил Ильич был на фронте, он был бы прекрасным сапером и запросто обезвреживал любые мины и всякие проволочные хитросплетения». Это о его характере, о выдержке, а не просто так. Лучше уберите мой самовлюбленный и бестактный вопль «с этого момента мы были дружны». Я готов был дружить, а он – не знаю, не смею за него судить, решать.

Мы сидели за столом, покрытым чем-то чистым и ярким. Стол стоял в коридоре, ставшем частью большой комнаты – снесли перегородку.

Разбушевавшийся Смоктуновский бегал по комнате, по комнатному коридору, вдруг сел и закричал:

– Все, хватит. Материал снимаю. Запрещаю. Разве мог деликатный Ромм в лоб произнести этот лозунг. Читайте!

Заглядываю через плечо.

– Нет, попрошу вслух…

Вслух не читаю, пробегаю глазами: «Капитализм ведет человечество к гибели. Это античеловеческая система, и материальный мир, и мир духовный в опасности».

Смотрю на автора. Он сидит на стуле в своем халате, как Меншиков на картине Сурикова. Мрачный, убитый и злой.

– Снимаю материал, – говорит важно и тихо.

Бросаюсь к телефону: «Иннокентий Михайлович просит восстановить правку в верстке. Правка большая».

Вальяжный голос заместителя редактора Станислава Самсонова звучит совсем рядом:

– Да что он в самом деле. Уговорить надо. Я подожду.

Уговариваю. Но Смоктуновский-Меншиков стал еще выше на своем стуле и впрямь встанет – крышу пробьет. Мы опять кричим друг на друга, потом приходится хитрить, извиняться. Телефонная трубка в руке, длинный шнур тянется хвостом вослед беготне. Последнее, что удалось передать в редакцию, что материал снимается из номера, поговорите с автором сами – и шнур натянулся, с корнем выдрав из стены все телефонное хозяйство.

Мы со Смоктуновским оказались отрезанными от мира. И замолчали. Я в ужасе от нанесенного ущерба. Он – не знаю от чего.

– Иннокентий Михайлович, разрешите взять материал, – начала я снова. – Все будет хорошо. А иначе неприятности…

– Запьем их чаем.

Чай пили, вздыхая каждый о своем. А он все ворчал: не стану с вами дело иметь, хоть вы и человечек ничего себе…

Правку внесли, воспоминания о Ромме вышли. Но повод для раздумий остался. Его часто обвиняли в занудстве, привередливости, в противной манере переписывать за журналистов материалы – это было несправедливо. Во-первых, он сам хорошо писал и, естественно, ревниво относился к написанному другими, да еще о себе. А во-вторых, не его вина, что он все видел, в отличие от авторов, и боковым, и внутренним, и множественным зрением человека, которого природа обрекла на безграничность. «Меня много в самом себе», – жаловался он.

Говорил он, конечно, не о книге…

Стоял июль 87 года. Москва, засыпанная тополиным пухом, пеклась на солнце. В моде были белые пиджаки и голубой цвет. Казалось, привычная советская жизнь должна обновиться, подлечиться и начать честное восхождение к своей идее. Общество по-хорошему лихорадило, и даже закупки исчезнувших товаров не казались чем-то катастрофическим.

В обеденный перерыв семейный долг погнал в магазин.

– Ага, худеть никак не желаете?! – знакомый голос с теми интонациями, от которых кружится голова, где бы он ни звучал: в театре, кино, по телефону. Сколько раз просила: «Не говорите так!» Смеялся и дразнил. Он был высокий, легкий, сильный, в чем-то светлом.

– А вы что делаете на чужой территории?

– Я лечусь. – Улыбнулся. Рот без зубов. Махнул в сторону старинного здания больницы – там!

– Вас навещать не надо? – спросила осторожно, вспоминая с ужасом посещение в этом же здании больного Валентина Распутина. Весь в белых бинтах, он бешено смотрел черными огромными глазами на непрошеных гостей, готовый их вышвырнуть вон. «Я не в форме», – все повторял, а они-то думали, что одинок их автор в московской больнице и скучно ему. Потом гнев сменил на милость, уловив сердечность и искренность в медвежьей услуге.

– Да нет, – весело успокоил Смоктуновский. – Я приезжаю на машине. – И принял очень знакомую позу у светлой машины, стоявшей у обочины.

Это был Деточкин в реальной жизни.

– У кого угнали? – не мог не возникнуть дурашливый вопрос.

– Не угнал, а приобрел за собственные рубли. А я еще конфету хотел ей дать.

Он давно уже рылся в черной огромной сумке и наконец нашел «Золотой ключик» подозрительного вида.

– Это – ириска. Берите!

Как знакома его привычка приукрасить мгновение, в котором присутствует он…

– Я написал девять листов воспоминаний о войне. Кажется, получилось. И фотография есть. Прислали из Польши, на ней деревня, под которой воевал. Но не знаю, где все это пристроить.

Позвонила Андрею Дементьеву в «Юность».

– Девять листов много, возьмем два, – сказал он.

А жаль: война глазами художественной натуры, как говорилось, – совсем особое батальное полотно…

У этой летней встречи было колдовское завершение. Звоню сообщить о двух листах для «Юности».

– Оставим «Юность» юным. Пристроил в журнал «Театр». – И без всякой паузы: – А у меня горе. Машину угнали. Угнали и разбили. Теперь чиню.

…У Деточкина угнать машину! Бред какой-то. Впрочем, начинался новый передел собственности без всякой нежности к трепетным Деточкиным, наяву они или на экране.

Казалось, что за двадцать лет знакомства он внешне очень мало менялся. Немного худел, немного поправлялся, редели волосы, все больше открывая лоб, виски, но теми же светлыми кудрями падали на плечи. Все так же «плескалась» в светло-виноградных глазах ласковая детскость. Неотразимо улыбался, а смеялся так, словно заигрывал с ребенком, очень любил пококетничать своим знаменитым, легко узнаваемым голосом. Высокий, сильный; несмотря на большой тяжелый костяк, очень легкий и мягкий в походке и движениях. У него была манера, вздыхая, приподнимать плечи и часто подносить ко лбу руку с длинными тонкими пальцами, которые как бы росли из запястья, и было их не пять, а четыре. Она напоминала узкое крыло птицы.

Это была трагическая рука.

Если бы спросили, кто из героев Смоктуновского меня особенно трогает, сказала бы – Маргаритов из фильма «Поздняя любовь» по пьесе Островского.

Он играл царственные роли, людей необычных, ситуации экстремальные.

Что сделал актер, чтобы рядом с его скромным стариком, чья жизнь всего лишь страстное движение к счастливому случаю, потускнели любовные страсти, детективные игры, интриги прочих колоритных персонажей, представленных блестящими исполнителями?

На мой взгляд, эти исполнители нам предложили лишь ту часть жизни, которая была им заказана пьесой. Смоктуновский же коснулся нутра жизни. Все первичное, земное, телесное, кровное, нервическое, чувственное и все небесное, духовное, нравственное нашего существования осветил он тайной своего искусства.

И каждый, кто это видел, угадывал и в себе микрокосм.

И еще. Создавая Маргаритова, не болел ли он памятью о своем пути, с его страстным и упрямым поиском счастливого случая, когда «дух и тело могут восставать и падать во прах»?

МХАТ, царственный и огромный, рухнул под напором новых живых страстей и разделился, ошибочно полагая, что он представляет дурной синтез противоречивых тенденций.

Смоктуновский остался с Ефремовым.

Мы никогда с ним на эту тему не говорили. Консервативному взгляду казалось, что раз уж такое случилось, то это в порядке вещей: старинное здание в старинном Камергерском переулке и старый забронзовевший режиссер Ефремов – все как положено актеру, которому тоже давно пора быть на портретах, подобных ермоловскому или шаляпинскому.

Но вот однажды подозвали к телефону, и я услышала вздрюченный, нервный, раздраженный голос человека, у которого душевное равновесие даже не на шаткой основе. Много хуже.

– Ухожу на пенсию – и все! – кричал Смоктуновский. – Акт смелый и гражданский. Возражать станете?

– Да нет, гражданский, – медленно начала я. – Но спешить исполнять его так уж надо?..

– А что же делать, скажите, дружочек, ни роздыхов, ни накопления сил, словно счетчик работает. Где это чувство, когда шел на спектакль как на праздник? Теперь даже лицо не гримируется и всякие плохие приметы мешают. Устал.

– Ну, конечно, это усталость. Посмотрите на календарь. Конец сезона. Апрель, весна, истощение сил.

– Ничему не могу радоваться. Это профессия наша такая, где, как на пляже, очень важно все и ничего не значит следующий миг. Я работаю, работаю честно. Не умею подхалимничать и делать что-то спустя рукава. А высокие завоевания должны быть и высоко отмечены. Нет, чтоб порадовать человека…

Не знала, что он имел в виду. И почему-то не спросила. Я пыталась сбить лишь эмоциональную, стрессовую волну, понимая, что некуда деваться человеку, избравшему столь уязвимую профессию.

– За месяц надо сделать «Дядю Ваню». Но у нас что ни спектакль – что это такое?! – все еще кричал он. – И «Дядя Ваня» – ужас! Прекрасная пьеса – и ни одной удачи. М. – ужас, ему мэнээсов играть. В. – только играние. Не знает Ефремов XIX века. Не так сказал: знает, но не чувствует. Да. Не чувствует.

– А молодые?

– А что молодые? Молодых должны готовить талантливые люди. А в ГИТИСе школы нет, духа нет, анархия. Чему научит Э.? Глаза таращить? Ну, есть Алла Березанцева…

Да, в этот раз все было плохо. Это был душевный сбой. Что-то заставило его изменить поведенческий стиль, потерять беззаботность элитарной фигуры, спокойствие театрального бога. Спокойствие потерял. Но богом и рабом театра остался.

– Приехал английский театр! Посмотрите обязательно! Шекспировская «Зимняя сказка» – чудо. А уж «В бурю» – театральное пиршество!

Альберт Эйнштейн считал душевное состояние, способствующее труду в искусстве, подобным чувству верующего или влюбленного.

А уж какие страсти полыхают в том и ином случае – мы знаем.

* * *

Смоктуновский философствовал: «Время, этот бесстрастный блюститель одного лишь – циклов, ритмов – продолжает свой мерный путь, жонглируя мирами в бескрайности Вселенной».

Один из его друзей обещал: «Смоктуновский будет жить долго и работать хорошо, он, уцелевший в страшной войне, сбереженный судьбою, удивительный художник».

Но Смоктуновского не стало. Он закончил утомительное и блестящее земное странствие. Как явление крупное, он будет изучен и рассмотрен всеми мыслимыми способами в искусстве и истории.

Но сегодня родные ему по цеху люди иногда даже не знают, где похоронен их великий сподвижник.

Есть ли театральные школы, студии, где изучают его мастерство?

И часто ли его вспоминают?..

Молодой актер из театра, где когда-то работал Смоктуновский, мне говорил: «Я человек верующий. Считаю, что с истечением отпущенного времени Бог положил нам уходить из жизни. Смоктуновский умер, потому что его время истекло. И это нормально, иначе все рвется, что слишком натягиваешь, и зияют жалкие стыдные жадные дыры. Коротка ли его жизнь – не знаю. Но поэты говорят, что чем вещь конечней, тем более заражена жизнью, эмоциями, радостью, состраданием. И еще. Представьте, играет сегодня Смоктуновский своих странных героев. Сегодня?! Для нового менталитета они уже не странные, а странненькие, синоним убогости, не Идиоты, а идиотики. Он пытался играть современных дельцов, каких-то мафиози. Плохо играл: спина по-рыцарски слишком прямая – в такую стреляют».

Я слушала его, но что-то в душе не могло смириться со смертью актера. Играл бы он еще короля Лира, Иосифа Аримафейского, Фауста, Арбенина, Христа… И умер бы библейским стариком на сцене, а не в санатории Герцена, где его не могли спасти…

Он думал о смерти: «…Довольно часто приходит мысль о смерти, без особого страха, но не без тоски… Пожить бы, отдыхая, где-нибудь на природе. Как было бы хорошо». Разговорами о бессмертии, мне казалось, он тоже маскировал мысль о смерти. Впрочем, о бессмертии он сказал очень определенно: «Бессмертие… Если его нет в биологическом смысле, то оно есть, существует в другом. И это зримо ощущаешь, взирая на послов человеческих устремлений и труда, эту преемственность содеянного».

Ленинградский Пруст

Андриану Франковскому

1

Он шел по ледяному скользкому тротуару, – не смотрел по сторонам, а только себе под ноги – он сначала думал о тепле, оно казалось важнее еды, но война разозлила климат, город замерзал, пространство изменилось – вокруг была безрадостная каменная архитектура. Он шел и бормотал то, что придумал вместе с давно умершим писателем. Вернее, писатель придумал, а он озвучил на другом языке его божественные длинноты: «Доставьте мне возможность вдохнуть из далекой страны вашей юности благоухание тех весенних цветов, среди которых я когда-то ходил… Приходите с примулой, кашкой, лютиками, приходите с цветами пасхального дня, маргаритками и с нежными шапками калины, начинающей благоухать на аллеях сада, когда еще не растаял последний пасхальный снег. Приходите в роскошной шелковой одежде из лилий, с многокрасочной эмалью анютиных глазок, но особенно – с весенним ветерком, еще прохладным от последних заморозков, но приоткроющим для двух мотыльков, которые сегодня с утра ожидают на дворе, лепестки первой розы…»

Он оступался на грязном снегу, уже твердом, слежавшемся, и скользил по свежему, тихо и бесконечно летевшему с неба. У огромного серого дома он одолел ступеньку из толстого грязного льда – ступенька оттаивала, когда теплело, и превращалась от холода в бутылочное стекло. В подъезде было пусто, холодно и тихо. Он вдруг остановился, похлопал себя по карману, улыбнулся, и сначала торопливо, потом все медленнее стал подниматься на третий этаж. Остановился он перед дверью, сохранившей приличную оббивку довоенных счастливых времен. Хотел позвонить, потом постучал, потом толкнул, как оказалось, незапертую дверь. В комнате в зимнем полумраке блеснул в буржуйке небольшой огонь. Медленно от него оторвала взгляд сидевшая рядом женщина. Она встала, сбросив с себя разных цветов, фасонов, длины и ширины кучу одежды, и улыбнулась. Но шага навстречу не сделала, а снова села на табуретку у огня, тяжело дыша. Но улыбаться продолжала.

Он обнял ее, заглянул в глаза и поцеловал. Потом тем же манером, как на улице, похлопал себя по карману.

– Ты опять украл свой обед и принес мне?

– Не выдумывай! Я хотел принести тебе целый букет весенних цветов.

– Небось, от Свана или Леграндена? Опять твой Пруст…

Он положил на стол карманный сверток.

– Здесь хлеб и морковка, представь себе, целая! – сказал он торжественно. Взял чайник, оторвал примерзшую балконную дверь, набрал лед.

– Как ты добрался? Что там на улице? Я не умею, как твои герои, угадывать погоду по шумам улицы, по бегу трамвая, который или простужен дождем, или мчится весело в голубую лазурь. Господи, как хорошо ты это перевел: «Трамвай простужен дождем». А еще: «Печаль – предвестница снега». «Таинственное созданьице внутри нас, заставляющее нас улыбаться еще во сне с закрытыми глазами» Дай я тебя поцелую…

– Это не я. Это все тот же Марсель Пруст, к которому ты ревнуешь.

– Ревную. Ты не стараешься, чтобы кто-то знал обо мне. А для Пруста стараешься.

– Нет, я стараюсь и для тебя, чтобы тебе нравиться. И чтобы ты могла сказать всем, что я замечательный…

Они сидели у гаснущей печки. Он принес из кухни две доски, на которых когда-то резали к столу колбасу, сыр, белую булку хлеба, а сейчас он их затолкал в печку.

Она знала, что он пришел лишь на час и, как всегда, почему-то таясь от всех. Так продолжалось давно, и только после смерти ее отца и матери в ледяном и голодном городе он стал бывать чаще. Она не знала, было ли причиной тому ее одиночество или его собственное.

2

Познакомились они в Летнем саду. Все было очень банально. Она сидела на скамье, рядом стоял, открыв дряблый рот сразу во все отделения, портфель, набитый ее бумагами. Закончив проглядывать книжку, она щелкнула замком и взялась за ручку портфеля. Но поскользнулась на мягкой шелковистой грязи, образовавшейся в луже рядом. Замок открылся, ручка оторвалась, бумаги вывалились на землю. Он шел мимо и все видел. Но подойти не поспешил. И только когда она прижала растрепанный портфель к груди, он сказал, не приближаясь:

– Давайте помогу…

– Спасибо! – отрезала она, злясь.

– Вам далеко? – Он шел уже рядом.

У нее в коммунальной квартире была комната – та самая, в которой они сидели сейчас у печки.

А тогда она разложила промокшие бумаги на подоконнике и спросила:

– Хотите чаю? Как вас зовут?

Он взял книгу, выпавшую из ее портфеля, провел пальцем по оглавлению:

– Вот!

– Так это вы перевели Марселя Пруста?

– Читали?

– Читаю… Очень длинные предложения. И в них сразу много смыслов. Но красиво. Смотрите, вот здесь: «Летние комнаты, где так приятно слиться с теплой ночью, где лунный свет, проникнув через полуоткрытые ставни, бросает свою волшебную лестницу, где спишь почти на открытом воздухе, как синица, раскачиваемая ветерком на кончике солнечного луча…» Слово «раскачиваемая» – некрасивое.

Он молча пил чай, а она говорила безо всякого стеснения, кокетства, жеманства. Наверное, от того, что не чувствовала вечной женской заботы – стараться понравиться.

Он был некрасив, да еще угрюм.

– А откуда у вас фрикативное «Г»? – спросила она, когда он уходил.

– Местечко Лобачев. Киевская губерния. Там родился. Остальное при встрече, если приду…

Несколько хамское «если приду», ее не задело, только заинтриговало – случайный знакомый переводит уникального труднейшего Пруста…

Кое-что о своем госте, ожидая встречи с ним, а может, и не ожидая ее, она все же узнала.

3

Замечательный человек, Александр Александрович Кроленко, юрист по образованию, книговед и издатель по призванию, создал в Петрограде знаменитое издательство «Академия». Это издательство считали законодателем моды, некоей «системой Станиславского в книжном деле». Сначала «Академия» носила научно-просветительский характер, но вскоре появилась новая серия «Сокровища мировой литературы», которая имела колоссальный успех в стране. И все-таки положение издательства в те трудные годы было неустойчивым. Но сотрудниками Кроленко стали не только всесторонне образованные, высокоэрудированные люди, но и склонные к эксперименту и творческой самостоятельности. Это были убежденные энтузиасты. По крайней мере, инициативная группа, первый редакционный совет были именно такими. Мотором нового дела был Кроленко. Недаром при неудачах и сложностях его коллеги говорили: «Здесь нужен выстрел большой пушки», имея в виду авторитет Кроленко. А было Александру Александровичу Кроленко всего тридцать лет.

Ее новый знакомый работал с этим человеком.

Узнать все это было несложно. Но когда гость вновь появился на пороге ее комнаты, сказав, что в прошлый раз нашел на лестнице выпавший из портфеля лист, но возвращаться не стал, она не знала, что с гостем делать и о чем говорить. Вид у него был угрюмый, неприветливый, злой. «Странный род гениальности», – проворчала она в своей коммунальной кухне, но достала из шкафчика пастилу и пирожок с печенкой, который приготовила себе на утро.

– За вами долг, вы обещали сюжет о себе. Так и сказали: «Остальное – при встрече!»

– Хотите анкету? Пожалуйста. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета. Преподавал в средних учебных заведениях и учительском институте. Теперь это второй пединститут – наверное, знаете.

– Вы, наверное, скучаете по югу? Вспоминаете Днепр, влекущий всех к белым пескам и к морю? А я чаще всего слышу запахи жаркой степи и вижу огромные низкие звезды и синюю ночь. Я тоже с юга: Екатеринослав, или просто «Днепр». В народе так и говорят: «поехал в «Днепр». Вас, наверное, Петербург сделал мрачным. Здесь погода воюет с человеком.

– Я не мрачный, я задумчивый.

– И о чем задумались? Вот сегодня, сию минуту?

– Скоро ли будет 31-е число в декабре. Это единственный день в году, когда мое издательство знает, что доживет до конца года. И оттого бывает счастливо. Все кричат: «Да здравствует 31-е декабря!» Как понимаете, дело в финансах…

– Перевести гигантского Пруста и думать о зарплате! Чудеса! Как только у вас будет денежный кризис, приходите ко мне – пропасть не дам. А потом будем заклинать добрых духов. У меня есть способ. Я вас сделаю веселым.

Он поднял глаза на нее, оторвавшись от стола и чайной чашки, и вздохнул.

– Мне не поможет. Уже принято считать меня мрачным, нелюдимым, неразговорчивым. А я ненатурально, патологически застенчив. И подавить в себе этого не умею. Вот и пошло: «Чудак», «Скептик». Если я промолчу на редакционном собрании – тут же ирония: «Домашний скептик молчалив». Вот я и держусь своей сердитости и угрюмости. Меня даже в издательство не хотели брать – сомневались в возможности со мной сработаться. Пока один авторитетный коллега не возмутился: «Да что вы! Он же Божья коровка!»

Она засмеялась:

– Сомнительный комплимент. Но мне нравится, что вы не танцуете вокруг собственной персоны в разных масках.

Она открыла маленький шкафчик и достала темно-зеленую бутылку.

– Я сама сделала наливку, как когда-то дома делали. Хватит ей без дела стоять. Попробуем и перейдем на «ты» А завтра мы пойдем слушать девятую симфонию Бетховена. У меня блат в филармонии. Но сидеть будем в разных местах. Вы… Ты любишь музыку?

Сказать, что он любил музыку – значит ничего не сказать. Он мог бы дневать и ночевать в концертных залах, не дышать, когда она звучит. Об этой его страсти знали все его сослуживцы. Быть может, страсть к гармонии помогла масштабному, сложному и своеобразному по манере роману Пруста зазвучать так музыкально. Мысли отчетливые и логичные сопровождала музыка слов.

С походом на концерт произошло нечто фельетонноэстрадное, что весело обсуждалось в издательстве. Она сидела в последних рядах зала. Он – у прохода в шестом ряду. Рядом с ним оказалась сотрудница, сидевшая с ним на работе в одной комнате. На следующий день кто-то сказал, что его видели на концерте с женой. «Почему вы решили, что это жена?» – удивлялись те, кто знал, что он одинок. «Но кто может сидеть угрюмо, отвернувшись от своей спутницы и не разговаривая с ней, как не муж, устроивший ей скандал?» Смешной, но резонный ответ.

Они же после концерта отправились к ее дому – он провожал ее, потом к его дому – она провожала его. Потом она зашла к нему посмотреть, как он живет. Такая же, как у нее, комната в коммунальной квартире. И в ней – никаких излишеств: диван, где спать, стулья, где сидеть, шкаф, откуда брать книги, и старинная, как у Алексея Толстого в его музее на Спиридоновке, конторка для работы стоя.

4

Их дружество было замечательным. «У нас двухкомнатная квартира», – говорили они о своих коммунальных комнатах, находящихся в разных концах города. Она всегда была храброй, по натуре веселой и восприимчивой, хорошо знала литературу и искусство, и ему теперь было с кем обговаривать свои сомнения, печали и вариантные успехи. «Сомнения и печали» в его характере были вечным камнем преткновения. Знаток иностранных языков, эрудит в области науки, истории, литературы, ведущий редактор издательства «Академия», член Правления, коллега крупных ученых страны, он был постоянно напряжен, неудовлетворен, хотя работал сверх меры, взахлеб. Казалось, он стремился все знать о сумме доступного людям опыта, решить все «проклятые вопросы», эту муку каждого из нас. И вдруг впадал в грусть, понимая, что никакие ответы не удовлетворят это странное человеческое существо, стремящееся к абсолюту. Короче, нельзя превратить дроби в целое.

Издательство в это время занималось научно-просветительской деятельностью. Выходили книги о новых течениях в науке, технике, в общественной жизни. Особенно хорошо работал отдел «точных наук». Готовился том «Творения Платона». Научные поправки и замечания благодарно принимались от нашего героя редакторами и переводчиками.

И вот неожиданно забрезжило на горизонте издательской деятельности что-то более близкое его филологической душе. Это появилась книжная серия совсем другого типа, сделавшая главную славу издательству «Академия» – «Сокровища мировой литературы». Его застегнутая мрачная душа затрепетала. Он не верил, что кто-то решится дать ему в работу эту вдохновенную ценность. Да и он сам боялся ее. Ведь мечта стать художником слова затерялась в далеком 1911 году, когда мальчик из местечка Лобачев стоял на пороге Петербургского университета и хотел, как оказалось, невозможного – стать писателем. А стал преподавателем. Но судьба, видимо, решила поступить наконец по справедливости. Ему доверили перевод великих английских прозаиков 17–18 веков: Дж. Свифта, Г. Филдинга,

Л. Стерна, и оценили потом эту работу как «подвиг научного исследования и художественного воссоздания оригинала».

Тогда он впервые понял, что ему нравятся – более того, даже увлекают – масштабные и сложные для перевода произведения. У него оказался истинный дар передавать стиль, манеру и своеобразие автора и почти реально оказываться в нужном времени и пространстве. Быть может, в эти мгновения он чувствовал себя настоящим художником слова. Переводил он и французских писателей: Ромена Роллана, Андре Жида, Дени Дидро.

– Это твоя инициатива перевести Пруста? – спросила она.

– Кажется, да.

– Я не понимаю, что заставило его написать эту книгу. Странные люди, странные имена, замысловатые рассуждения по каждому поводу, недостоверность, относительность, но правда, хорошая интуиция. Он, видимо, хотел проделать опыт с Памятью. Но скажем так: что Память отбирает для памяти… А скорее всего, Пруста за стол усадила болезнь. Он был пленником комнаты, обитой корковым дубом, потому что больше нигде не мог дышать. Но книга, которую я читала, сознаюсь, пропуская некоторые куски, мне очень нравится. В ней много красоты. Но зачем ты предложил ее бедствующему издательству?

– Не знаю. Пруст поклонник Достоевского, но на французский манер, у него свой церемониал. И это интересно. И еще, когда я читал первый том, мне показалось, что наш повелитель, Время, сидя у Пруста на облучке, не гонит лошадей. Словно француз услышал совет русского поэта: «Тише, тише совлекайте с древних их одежды, // Слишком долго вы молились, не забудьте прошлый свет…» Я не знаю, что Бальмонт хотел сказать, но, мне кажется, это то, о чем говорит и Пруст: «Я всегда старался, глядя на море…верить, что передо мной – те самые вековечные волны, которые катились друг за другом, полные таинственной жизни, еще до появления человеческого рода». Это о тайнах времени, памяти, природы, но главное – о погруженном во все это человеке, чье жизненное творчество возникает из богатства комбинаций опыта. Здесь и разум, и мораль, и стремление к совершенству. Быть может, Прусту хотелось дать интегральную концепцию человека? Посмотри, на каких мыслях, на каком желании его застала смерть. Он хотел предоставить людям «пространство гораздо большее, чем то невероятно суженное место, что им было выделено в этом мире, пространство, длящееся до бесконечности».

Она смотрела на него: как смела она думать, что он некрасивый, с этими горящими глазами, умным лбом и редкой, неожиданной, как луч в тучах, притягательной улыбкой? Этот так называемый отшельник мог устроить настоящий праздник тому, с кем шел в музей, в театр, на концерт или бродил по городу, не переставая восхищаться безупречно прямыми улицами и проспектами Ленинграда, природной широтой Невы, когда противоположный берег далек, но отчетливо виден, фасадами домов – классицизм, барокко, модерн – все элегантно. И нелюдимым он не был. Он обожал немногословное умное общение. И при этом она знала, что он постоянно в плену обитавших в его голове разноязычных слов, с вечным вопросом для переводчика: «Какое лучше, ближе к смыслу?» Он переводил в это время пятую книгу эпопеи Пруста. Называлась она «Пленница». Когда она приходила к нему, весело раскрывала пакет с бутербродами, расставляла чашки, разливала чай и усаживалась в кресло напротив, он спрашивал:

– Прочитать кусочек?

– Что-нибудь женское, – отвечала она.

И он читал: «С тех пор как Альбертина перестала, по-видимому, на меня сердиться, обладание ею не представлялось мне больше благом, за которое можно отдать все другие блага… Мы прогнали грозу, вернули ясную улыбку. Мучительная тайна беспричинной и, может быть, бесцельной ненависти рассеялась. Мы вновь оказались лицом к лицу с временно отодвинутой проблемой счастья, невозможность которого для нас ясна».

– Мне иногда кажется, что твой перевод лучше авторского текста…

О тексте «Пленницы» в его переводе специалисты скажут: «Здесь он достиг исключительного совершенства: фраза лилась как-то особенно гармонично, при всей своей амплитуде».

5

День был сияющим. Даже Нева была голубой – летнее небо купалось в ее сильных волнах. Ленинград кипел от зелени. И вдруг эта тревожная ночь: над городом барражировали самолеты. Началась война.

Он никуда из Ленинграда не уехал. Терпел зиму 41–42 года, невероятно голодную, без тепла, когда стены в квартирах покрывались инеем. Те, кто держался на ногах, помогали друг другу и городу. Даже старики шли в формирования противовоздушной обороны, дежурили на крышах, сбрасывали зажигательные бомбы. Вместе со всеми он вслушивался в голос радио, который просил, призывал, уверял, что не все еще кончено, что есть надежда. Радио доносило и неумолчный звук метронома. 50 ударов в минуту: «Не волнуйтесь, все спокойно»… 150 – быстрые и тревожные – предупреждали о налете и обстреле. Когда замолкал радийный диктор, простой и равномерный звук метронома продолжался, успокаивая людей, говоря каждому, что он не одинок, что мы все вместе, рядом.

Он, неприспособленный и непрактичный, изнеженный книжными чувствованиями, удивлял знакомых, когда на их вопрос, выживем ли мы, решительно отвечал: «Выживем!», а сам шатался от дуновения ветра.

Когда он шел к ней с блокадным подарком в кармане, когда он уже сидел у нее, он абсолютно был уверен, что силой воли можно преодолеть физические лишения.

– Походи по комнате, не сиди, постарайся представить себя в хороший день в Летнем саду. Знаешь, у Пруста есть эпизод: он, слабый от нездоровья, вдруг вспомнил, как в детстве бабушка его угостила чаем со знаменитым дивным пирожным «Мадлен». Воспоминание было таким сильным – ему показалось, что вкус этого пирожного у него на языке, – что он вдруг весь наполнился могучей радостью и здоровьем. Кажется, именно тогда у него родилась мысль написать роман «В поисках утраченного времени».

– А что с прустовской «Пленницей», которую ты переводил?

– Все нормально. Книга набрана, заматрицирована, а я по своей въедливости вычищаю машинописный экземпляр.

Он ушел поздно, обещая быть через три дня. Конечно, она не думала о хороших днях в Летнем саду, как он советовал, – она думала о том, как он доберется к себе в этот февральский мороз по темным улицам.

…Через три дня после скудного обеда в Доме писателя он, как и обещал, отправился к ней с припасенным ломтиком хлеба в кармане. На углу Литейного проспекта и улицы Салтыкова-Щедрина он почувствовал, что его оставляют силы, попытался удержаться у стены, но упал. Проходивший мимо человек, увидев его, сам истощенный и слабый, обхватил его руками и довел до своей квартиры.

Он умер через день. И никто не узнал, что в одном из холодных ленинградских домов его ждала та, к которой он шел.

…Она осталась чудом жива. И долго жила после него, тоскуя о нем и свято веря в рассказанное Прустом некое кельтское поверье, по которому душа ушедшего вселялась то ли в дерево, то ли в цветок, то ли в какую-то красивую вещицу. И если мы оказываемся рядом, тот, кто ушел от нас, это чувствует и зовет нас. Услышав и откликнувшись на зов, мы освобождаем его от смерти.

А иногда он снился ей на прогулке в Летнем саду, окруженный своими знакомыми, друзьями. Был там и Свифт, и Дидро, и Ромен Роллан, и, конечно, Марсель Пруст.

* * *

…Типографский экземпляр «Пленницы», пятой части романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени» пропал в блокадном городе. Сохранился только текст, отпечатанный на пишущей машинке.

Бунин, Дзержинский и я

Иван Алексеевич Бунин 29 октября 1943 года в понедельник записал в дневнике: «Взяты за эти дни Екатеринослав, Лоцманская Каменка (когда-то я там был перед проходом по порогам). Теперь это, верно, город, гнусно называемый «Днепродзержинск».

Днепродзержинск был освобожден Красной армией от немецко-фашистских захватчиков 25 октября 1943 года. В 22 часа Москва салютовала в честь его освобождения… На далекой Магнитке в эту ночь в своих бараках, перенаселенных комнатах, подъездах и дворах обнимались, целовались, рыдали и смеялись эвакуированные днепродзержинцы. Они пережили время, когда родная Дзержинка за семь суток в тяжелейших условиях 41-го года отправляла на Восток электрооборудование всех цехов и прокатные станы. Немцы кричали, что русским все равно придется остановить металлургические заводы на Урале, так как там нет марганцевых руд. А чугун без этой руды не произведешь. Но нашими инженерами был найден способ производства маломарганцевистого чугуна, к тому же разработано месторождение марганца на реке Полуночной и на рудниках Казахстана. Этот успех можно было сравнить с выигрышем в крупном военном сражении. Мощные мартены Магнитки вскоре дали стране броневую сталь.

Немцы, ворвавшись в промышленный Днепродзержинск, были убеждены – через три-четыре месяца дадут фатерлянду днепродзержинскую сталь. Изуверские методы, применяемые оккупантами в таких случаях, известны.

Управляющий заводом Герман Шмунд, уполномоченный фирмой «Хюттенверке» и концерна «Герман Геринг», писал, приступив к работе: «Следует отдать должное этим русским: они разумно, со знанием дела реконструировали предприятие. Одна за другой выстроились доменные печи, вытянулись корпуса сталеплавильных и прокатных цехов, продуманно и экономно пролегли подъездные железнодорожные пути. Но пребывание здесь является огромным испытанием для моего терпения. Рабочая сила малодружелюбна. Вряд ли Германии удастся проникнуть в мысли этого народа».

Перед изгнанием из Днепродзержинска Герман Шмунд докладывал шефам в Берлин: «Это огромный завод. Но мы не смогли пустить его. Сейчас выпускаем за месяц 80 бричек, 1500 напильников, 80 тысяч костылей для рельсов… Большевики дали новому поколению очень хорошее образование. Это молодое поколение не только умеет читать и писать, но и очень хорошо и основательно изучило геометрию и алгебру. С ними очень тяжело сговориться…»

Великому русскому писателю, который до боли в сердце любил родину, можно простить опрометчивые слова – «гнусно называемый Днепродзержинск». Человек он был вспыльчивый и политизированный – от «Деревни» до «Окаянных дней». Уехав за рубеж, многого не знал, да и власть новую не признал. А история о том, почему его юношеской Лоцманской Каменке дали имя Феликса Дзержинского, проста.

* * *

В 1921 году в стране после Гражданской войны началось восстановление промышленности. Но разрешение на пуск Каменского Днепровского завода (впоследствии имени Дзержинского) не было, хотя завод имел пять доменных и десять мартеновских печей, три бессемеровских конвертера, группу прокатных цехов: рельсобалочный, железопрокатный, среднесортный, проволочный, мостопрокатный. Всю эту махину рабочие решили восстанавливать своими силами.

Мало того, родилась на Днепровском заводе идея построить памятник рабочему-металлургу, революционный и профессиональный по идее. Идею подсказало время: ленинский план монументальной пропаганды, перенесение из Екатеринослава в Каменское останков замученных деникинцами рабочих. На их могиле был поставлен временный деревянный памятник… Казалось, что весь заводской коллектив пришел к согласию, что памятник, несмотря на все жизненные и производственные сложности, ставить нужно. Своими руками своему делу.

Но старые спецы – главный инженер, начальник литейного цеха и другие руководящие работники – отказались участвовать в сооружении памятника. Они ссылались на отсутствие чугуна и на то, что литейный цех не приспособлен для художественного литья. Да и заложенная в проекте революционность смущала.

Тогда рабочие обратились к инженеру-строителю, архитектору, скульптору Алексею Яковлевичу Соколу, который возглавлял строительный цех на заводе. Он приехал в Каменское из Петербурга, где закончил Академию художеств. В Италии, Германии, Греции изучал живопись, ваяние, зодчество. В Каменском он стал известен как автор самого красивого, комфортного здания в городе.

После долгого обсуждения, каким должен быть памятник, возник образ Прометея, который должен стоять на высокой колонне с факелом вечного огня в руке как символ творческого горения и неукротимого стремления к человеческой справедливости.

Самой большой проблемой стала отливка фигуры Прометея. Найдется ли на заводе литейщик, способный это сделать? И вообще, возможно ли художественное литье на бездействующем заводе? Литейщик нашелся и вызвался сам отлить Прометея. Его звали Сергей Васильевич Гречнев. Смелости Гречнева обрадовались так, что дали в помощники еще трех литейщиков. Им, занятым на памятнике, выделили добавочную пайку хлеба, сахара и мяса.

Лепка модели шла прямо в цеху. За работой наблюдали «болельщики». Одни искренне переживали за дело. Неверующие ворчали: «Скорее можно стать ксендзом, чем Гречнев бога греческого отольет!» Последние дни работы Гречнев ночевал в цехе, охранял сделанное.

Голова и лицо Прометея были заформованы из 84 отдельных частей. Левая рука с факелом и поверженный орел отливались отдельно. Наконец наступил решающий момент. Подняли опоку, и все увидели чисто отлитую фигуру Прометея, реальную и зримую. Отливка удалась! Выполнение такой работы стало верхом литейного искусства.

Но Прометею, чтобы подняться на многометровую колонну, надо было пережить и голод, и засуху 21-22-го годов. В 1923 году трехметровая чугунная фигура Прометея все же встала на свой пьедестал. Поднимали ее лебедкой – других средств не было.

Именно здесь, у памятника Прометею, дзержинцы станут традиционно отмечать все самое важное, радостное и печальное в своей жизни.

Немцы, войдя в город, огородили памятник и взорвали его осенью 1941 года. Рухнувший постамент и колонна завалили братскую могилу. Фигура Прометея упала с двадцатиметровой высоты. Но она осталась жива и невредима. Пораженные немцы погрузили Прометея на трамвайную платформу, чтобы вывезти, но ночью рабочие тайно перегнали платформу в тупик трамвайной линии на окраину города. Здесь Прометея укрыли в дальнем овраге. Тайна хранилась до освобождения города.

* * *

Но вернемся в двадцатые годы. Как ни пытались рабочие Днепровского завода вдохнуть жизнь в свое огромное предприятие, – даже памятник задумали и осуществили, но стало ясно: гигант без помощи государства не поднять. И тогда было решено обратиться к председателю Высшего Совета народного хозяйства Ф.Э. Дзержинскому. Завод послал к нему двух рабочих – сталевара Белецкого и токаря Луковцева. Шумная, требовательная Москва охладила напор и прибавила нерешительности провинциалам. И вдруг в приемной Дзержинского они увидели бывшего рабочего своего Днепровского завода – С.Ф. Реденса. Для хорошего дела знакомство всегда полезно. Реденс провел их к Дзержинскому и сказал: 1. Эксперты считают, что Днепровский завод восстановить невозможно. 2. Но металлурги Днепровского требуют пустить завод.

Дзержинский выслушал сталевара и токаря:

– Разрешение будет, если не остановите усилия с вашей стороны. Начинаем с завтрашнего дня.

Условия Дзержинского парламентеры донесли до рабочих. 28 апреля 1925 года была восстановлена домна № 1, потом мартеновская печь. Дзержинский в свою очередь присылает на завод комиссию проверить заводское имущество и отношение к нему рабочего коллектива. Завод был снят с консервации.

Правление «Югостали» отпустило заводу 300 тысяч рублей. Весьма крупная сумма по тем временам.

3 августа 1925 года, когда на заводе была задута вторая доменная печь, а через месяц – еще домна № 5, и когда стало окончательно понятно, что завод работает и люди могут жить, днепровцы обратились к Советскому правительству с просьбой присвоить заводу имя Дзержинского.

Дзержинский умер в следующем году и не узнал, что вскоре завод, в который он так поверил, будет признан лучшим металлургическим заводом Советского Союза.

Вот и вся простая история имени, присвоенного заводу и городу на Днепре. В ней больше сердца, человеческой благодарности, чем политики.

Вывод завода из консервации и материальная помощь встряхнули город, вызвали самые разнополярные суждения:

– Это уступка бунтарям и революционерам, а может, даже страх перед ними.

– Уехавшим панам хотели доказать, что и без них завод не сгинет.

– Пусть знают ясюковичи, что могли бы оставаться и работать, в шею их никто не гнал.

– Да бросьте, все просто: поляк дал деньги полякам.

* * *

…Да, Дзержинский был поляком. Завод начинали строить поляки.

Ранней весной 1887 года на правом берегу Днепра у села Запорожье-Каменское Екатеринославской губернии была выбрана площадка для постройки металлургического завода. Село располагалось чрезвычайно удобно – близость Донецкого угольного и Криворожского железорудного бассейнов, Екатерининская железная дорога, связывающая их, дешевый водный путь для грузов по Днепру и дешевая окрестная рабочая сила. Дело в том, что «Общество Варшавского сталелитейного завода» терпело финансовый крах, не выдержав конкуренции с другими мощными компаниями Запада. И польские дельцы двинулись на юг России, где усиленно развивалась промышленность после отмены крепостного права.

Варшавское Общество объединилось с бельгийской компанией «Коккериль» и стало именоваться «Южно-Русским Днепровским металлургическим Обществом». Общество было русским по названию, а иностранным по сути. Накануне первой мировой войны 40 процентов его капитала принадлежало Бельгии, 33 процента – Польше, и 27 процентов – французским компаньонам.

Польские предприниматели заарендовали еще кое-что: рудники в Кривом Роге, затем устремились в Донецкий Бассейн, в Бахмутском уезде взяли в аренду богатые Лидиевские каменноугольные шахты, Анненский рудник, расположенный на площади в 3 тысячи десятин, прибрали к рукам также Кадиевские шахты, металлургический завод «Алмазного Общества».

Вскоре из десяти основных металлургических заводов юга России Днепровский давал больше всего продукции. Изделия Днепровского завода имели большой сбыт в Европе и Азии. На Всемирной промышленной выставке в Париже Днепровскому заводу присудили Большую золотую медаль, а на Всероссийской промышленной выставке наградили Государственным гербом.

…Директором-распорядителем Днепровского завода был Игнатий Игнатьевич Ясюкович, поляк родом из Ковно, из потомственных дворян. По примеру молодых литовцев и поляков уехал в Петербург, где поступил в Технологический институт. Министерство финансов для усовершенствования в науках отправило его на полтора года за границу. Перед тем как занять пост директора-распорядителя Днепровского завода, Ясюкович осуществлял руководство знаменитыми Путиловскими предприятиями. (Интересная иллюстрация дискриминации «польскости» в Российской империи, о которой вещают современные авторы.)

Директор-распорядитель Днепровского завода позаботился о месте, где ему предстояло жить.

На средства рабочих и служащих завода была построена православная церковь, самая большая в Екатеринославской губернии. Была возведена Народная аудитория с библиотекой и читальней, со зрительным залом.

Учреждением, «имеющим целью доставить служащим возможность приятного препровождения времени и почву для развития общительной жизни», стал инженерный клуб. Здесь располагался обширный зал с хорами, сценой, местом для оркестра, театральными уборными и гостиницей. Зал был расписан итальянскими художниками. Акустика в зале была не хуже, чем в знаменитых оперных театрах. В 1915 году здесь пел великий Федор Шаляпин.

А теперь расскажем, кто, где и как жил.

Прежде всего была выстроена аристократическая часть Запорожья-Каменского. Получила она название «Верхняя колония». Ее общественные здания и дома руководителей строились по самому современному методу жилищно-коммунального дела. Здесь было десятка три отлично благоустроенных кирпичных домов с квартирами в семь комнат, они освещались электричеством, улицы – дуговыми фонарями. По улицам разъезжали фаэтоны, верховые всадники, в палисадниках цвели цветы, по дворам гуляли цесарки. На Верхней колонии, в окружении так называемого директорского парка, жил директор-распорядитель И.И. Ясюкович.

Но есть еще одна интересная деталь. Она касается стены, опоясывающей аристократическую часть Каменского.

В одном случае пишется: стена была высокой, каменной, с красивым въездом в виде средневековой башни. Покой аристократов и цесарок охранял городовой. В другом случае пишется так: вход простому люду на территорию руководящей верхушки был запрещен. После революционной бури 1905 года Верхняя колония была обнесена массивной шлакобетонной стеной с бойницами для винтовок и пулеметов. У железных ворот патрулировали вооруженные до зубов городовые.

В единый план застройки Каменского входила еще одна Колония. Она называлась Нижней. Располагалась она на берегу Днепра совсем близко от завода. В 120 небольших одноэтажных домах с одной или двумя квартирами в две-три комнаты с подсобными помещениями жила заводская администрация и привилегированная часть рабочих. Здесь, например, жили мастера. Держали они себя высокомерно. Рабочему не полагалось пожимать руку мастеру. Рабочий перед мастером мог только снимать шапку и кланяться. Заработок мастера – по сути, жандарма на предприятии – был в три-четыре раза больше заработка высококвалифицированного рабочего.

Документы рассказывают о двух колониях – Верхней и Нижней. Но была еще одна, о которой умалчивается. Назовем ее Третьей.

Сотни людей у ворот завода ждут, что их возьмут на работу. Отбирают самых здоровых, сильных. Дается обязательство, что если кормилец умер от ран или переломов в доменном или другом цехе, семья обязывается не предъявлять заводу никаких исков и довольствоваться годичной пенсией в 128 р. 96 к. Травматизм же на заводе был невиданных размеров – ежедневно до десяти жертв. Деньги владельцы завода вкладывали в производственные агрегаты, а лишний рубль на охрану труда жалели. Завод работал в две смены. Рабочий находился в цеху 12 часов, при необходимости и все 18 часов. На всех участках – тяжелая ручная работа: пригнать к доменным печам вагонетки с тяжелым материалом, вручную завалить шихту в мартен или таскать добела разогретые «штуки» прокатного стана… Лом, вагонетки, лопата, клещи – вот и все орудия труда.

Что касается жилья: на грязных улицах стояли невзрачные лачуги, в них жили артелями по 13–14 человек. Бессемейные рабочие размещались в заводских бараках, где было одно место на двоих: на нарах спали посменно – один работал, другой спал. Кому не доставалось места в бараке, снимали в крестьянских хатах комнату. Иногда в ней жили две-три семьи.

Людей с избыточной властью и избыточными доходами проблемы Третьей колонии не волновали – всегда под рукой безответная армия безработных из украинских сел. Но наступило время, когда противоречия между Верхней и Третьей колониями привели к мощному взрыву.

Так что не поляк полякам дал деньги. Поляк дал деньги новым народным владельцам завода. А среди них были и поляки, и украинцы, и евреи, и русские, и немцы.

…Журналист А. Слоневский, живущий сейчас в Каменском-Днепродзержинске, автор книги «Жизнь. Смерть. Возрождение», опубликованной при финансовой поддержке Сената Республики Польша и Фонда «Помощь полякам на Востоке», пишет:

«Революция шумела где-то в Петрограде и Москве… В Каменском тоже махали флагами, говорили речи. Арсеничев и Лихоманов зажигали восторгом глаза ничего не понимающих каменчан и призывали превратить войну империалистическую в гражданскую. Братья Кальвасинские (поляки) бегали на митинги и бредили мировой революцией».

Автор не заметил, что они еще бредили восьмичасовым рабочим днем, честной зарплатой и условиями жизни, не схожими с Третьей колонией.

В духе нынешней десоветизации установившуюся крепкую Советскую власть автор именует «народившимся монстром».

Напомним, что этот «монстр» остановил борьбу на Украине нескольких армий: анархистской, украинской, белой, польской и Антанты.

«Монстр» дал жизнь Днепровскому заводу, помощь пришла не только к полякам, а всему интернационалу имен и фамилий, который был в многонациональном Каменском. Те, кого относили к Третьей колонии, работали теперь на себя и на свое государство. Прежнее руководство, спецы, служащие бросили завод и уехали. Кто заработал золото, увозил его с собой, прятал в деревянные каблуки, набивал, зашивал, засовывал в самые неожиданные места. Как объясняет вышеуказанный автор, происходило это потому, что «крепчавшая с каждым днем власть продолжала свои упражения по контролю над всеми сферами жизни страны Советов».

Упражнения словами, между прочим, обычно подрывают веру в слова, а вот «упражения» Советской власти заключались в том, что Каменское-Днепродзержинск начал превращаться в могущественный промышленный центр. Металлургический завод имени Дзержинского после реконструкции, которую возглавил главный инженер И.П. Бардин, в будущем вице-президент Академии наук СССР, был признан лучшим металлургическим заводом страны, в строй встали электростанция, коксохимический, цементный, азотнотуковый, котельно-варочный заводы. Рос и сам город, застраивались старые районы, появлялись и новые, работал металлургический институт имени М.И. Арсеничева, Дворец культуры металлургов, драматический театр, музей, аэроклуб, шесть воспитанников которого в годы Великой Отечественной войны стали героями Советского Союза.

После войны, несмотря на огромный материальный ущерб в один миллиард рублей, нанесенный оккупантами, промышленный комплекс города продолжал развиваться: строится Баглейский коксохим, заводы: чугунолитейный, «Стройдеталь», начала работать гидроэлектростанция. Был сформирован архитектурный ансамбль центра города, появились новые районы – Черемушки, Левобережье и, наконец, музей истории города, этого старинного места на Днепре, где были когда-то пороги, зимовник запорожских казаков; которое звалось поочередно Лоцманка-Каменская, Запорожье-Каменское, просто Каменское, наконец, Днепродзержинск.

* * *

Мое осознанное «Я» начинается с возвращения нашей семьи из эвакуации. Это было очень маленькое «Я». Но хорошо помнится тишина и пустота двора, в который мы вступили. Над головой вкруговую цвела белая акация. В жарком воздухе стоял ее медовый запах. Мы тоже стояли у бывшей своей квартиры, но она была занята. Потом появилась Бася Зиновьевна, открыла ключом дверь и сказала: «Живите! Я при больнице». Она была главным хирургом города и нашей бывшей соседкой. Все обрадовались – и мы, и редкий народ двора, и пани Стефанкевич, владелица нашего дома. Случившуюся проблему обсуждали все по-своему: пани Стася, Юзеф и Фауст и пан

Шафран по-польски, две тети Маруси с мужьями-фронтовика-ми по-украински, евреи Линецкие – с особой, присущей их народу манерой, мы – по-русски. Все прекрасно понимали друг друга. Казалось, смесь языков и понимание их у всех в крови.

Как мне запомнилась та жизнь: Пан Шафран на венском стуле посреди тихого двора с газетой, думаю, еще довоенного времени. Пение в каплице – польском костеле, который работал в нашем дворе, и никто его не закрывал и не удушал. Хохлушка Нюра из села Романково, которая принесла кукурузу, чтобы мы не умерли с голоду. Пани Стефанкевич, обещавшая паненке, т. е. мне, что буду я «кралей». Пани Стася, обшивавшая весь двор. Помню театр, построенный еще Ясюковичем, первым директором завода. В ледяном зале в зимнем пальто я смотрела «Грозу», «Бесприданницу», «Уриэля Акосту», «Запорожца за Дунаем».

И, конечно, школа. Кому повезет, тот всегда ее любит. Моя школа была прежде гимназией, которую строил тоже Ясюкович. Он построил красивое здание, а замечательно насытили его старорежимные и советские учителя. Они не жалели время на дополнительные уроки и не брали за них плату.

Я помню очень много солнца, хотя тихо щелкали еще язычком коптилки и радио – черная тарелка – говорило о боях и пело военные песни. Рано или поздно наступал особый день: Ян Казимирович и мои дяди, вернувшиеся с войны, один раненый, другой здоровый, уходившие по гудку на завод и возвращавшиеся по гудку, появлялись во дворе и вместе с Толей Кордышем, щирым украинцем, приставив лестницу к высокой и мощной белой акации, забирались в ее белый шатер и сбрасывали тяжелые гроздья нам вниз. На верандах у всех долго стояли букеты.

Многие поляки Каменского-Днепродзержинска в свое время не уехали в Польшу. Остались. Работали учителями, медиками, большинство мужчин были верны заводу. Русская терпимость к инородцам, благожелательность, отзывчивость, жалостливость, некоторое добродушное растяпство с любовью к беседам о возвышенном рождали неосознанную симпатию к России. И кто только не считал Россию своей родиной!

* * *

После войны днепродзержинцы вновь хотели видеть символ своего города, памятник Прометею. Они подняли его из дальнего оврага, где укрывали от немцев, и начали восстанавливать в прежнем облике, но более прочным и красивым. Из лучших материалов соорудили фундамент, постамент и колонну. Фигура самого Прометея осталась неизменной. Только теперь здесь укрепили еще две чугунные доски. На одной – имена погибших участников городской подпольной организации, на другой – имена воинов Советской армии, павших в боях за освобождение города. У подножья памятника запылал огонь Вечной славы погибшим героям. Мне очень знакомы имена этих людей. Ребята, сидевшие рядом со мной в школьном классе, носили их фамилии…

Сейчас на гербе Каменского-Днепродзержинска не только казацкие пики, но и фигура Прометея. Кажется, рабочий класс Днепродзержинска оказался умнее нас и не собирался укрывать тряпками и досками особый для них памятник, как это делаем мы с Мавзолеем, где лежит человек, давший надежду на возможность справедливости в короткой жизни человека.

Сегодня на Украине развернули декоммунизацию-десоветизацию, города и улицы переименовывают, уничтожают все, что напоминает о Советской эпохе. И когда вдруг в жутком сне привидится, что в город придет Порошенко с ломом, лопатой и клещами, вспыхивает надежда, что поднимутся все улицы города на свою защиту. Днепродзержинск, наверное, единственный город, где каждой улице и переулку дано имя его жителя. И не только очень известных – Арсеничева, Брежнева, Щербицкого, Назарбаева, Сокола, Бардина, но и скромных, не менее достойных.

…Прометей, как говорят в народе, – таинственный монумент и не простой могильный обелиск.

…Разве позволит он изгнать из памяти то, что было со всеми нами?..

Градоначальник

Муром вписал в историю нашего государства немало заглавных страниц. Муромская дружина в числе авангардных войск Дмитрия Донского участвовала в битве на Куликовском поле в 1380 году. В 1611–1612 годах муромцы освобождали Москву от поляков. Славная история у знаменитого Муромского полка. Под руководством Суворова в 1787 году полк участвовал в разгроме турецкого десанта под Кинбурном. Дважды, в 1760 и 1813 годах, полк победным маршем входил в Берлин. В 1815-м вошел в Париж. Муромский полк брал Семеновские флеши на Бородинском поле. За участие в героической обороне Севастополя в Крымскую войну полк награжден Георгиевскими знаменами.

Не только храбрость, но и творческая одаренность присуща жителям муромской земли. На этой земле созданы выдающиеся произведения древнерусской литературы, древнерусской живописи, здесь же возникли архитектурные шедевры. Особая статья – муромский нацеленный на прогресс ум. Здесь прозвучала слава отца русского оружейного дела Никиты Давыдова, основоположника нефтяной геологии И. Губкина, крупного ботаника Л. Курсанова, изобретателя телевидения В. Зворыкина… Можно назвать целую плеяду талантов, которых Муромская земля дала миру.

Наша гордая память не может не пополнить летопись Муромского края чувствительными для русского сердца именами. Например, на Муромской земле родилась мать великого русского поэта А.С. Пушкина – Наталья Осиповна Ганнибал.

Не случаен интерес к этому историческому перекрестку Петра I, Пушкина, Грибоедова, Радищева, Некрасова, Крылова,

Державина, Станюковича, Горького… Дважды был в Муроме Иван Грозный.

Прибыл однажды в Муром и наш герой.

Его имя стало легендарным. Царем был пожалован ему орден Святого Владимира четвертой степени с девизом «Польза, честь и слава». Муромское Общество составило Приговор, подписанный 194 лицами: иметь в рабочем зале Собрания его портрет, с тем чтобы каждый, «взирая на портрет, имел его своим примером». Сегодня этот портрет (художник Аполлинарий Горавский) удостоен чести висеть в историко-художественном музее Мурома.

О нашем герое сочиняли стихи, в народе родились хвалебные пословицы, в память о нем была установлена мемориальная доска и бюст в сквере его имени. Ему пели славу при жизни, обещали славу и вечную. И не ошиблись. В городе до сих пор его называют «нашим отцом». Редкость! В провинции если и гордятся кем-то своим, то только в том случае, если он живет и благоденствует в столицах или прибыл оттуда в родные пенаты.

* * *

Нашего героя зовут Алексей Васильевич Ермаков. Он родился не в Муроме, а в Оренбургской губернии, в городе Челябинске за два года до конца 18-го века. Отец числился купцом второй гильдии, а сын начал свою карьеру с малого – поступил на службу в казенную контору на должность писца. Он очень не любил этого «узкого» слова – ему нравилось называть себя конторщиком. Однажды он прочитал, что в Москве есть Коммерческое училище, которое готовит именно конторщиков, но истинно образованных, «кои навсегда оставались бы в своем сословии и именовались кандидатами коммерции». Его не пугало, что такой кандидат должен всю жизнь носиться по ярмаркам, рынкам, стучать костяшками счет, гнуться и слепнуть над бухгалтерскими книгами. Он любил работу ума, математику житейских зигзагов, когда финансы говорят почти человеческим языком. Но он не учился в таком замечательном училище и понимал, что рано или поздно придется покинуть казенную службу и пойти в услужение к богатым и удачливым людям.

Так и случилось. Он устроился к откупщику Кокореву, а потом к богачу Базилевскому. У Базилевского в городе Осташкове служил управляющим. А ко времени, когда надо было выбирать город для постоянного жительства семьи, он был уже компаньоном Базилевского.

Кстати, о семье. Он женился в 19 лет на Марии Ефимовне Наседкиной, дочери приказчика. Случилось это в Кыштымском заводе. Это не значит, что он встретил красавицу у проходной или в цеху. Кыштымские заводы – это город Кыштым, речка Кыштым. Название с древнебашкирского переводится как «Тихое зимовье». Кыштымские заводы – это азиатский континент, восточные склоны Уральских гор, пространство между Екатеринбургом и Челябинском. Заводы построены Никитой Демидовым из знаменитой династии Демидовых, славились своим железом, потом здесь добывалось и золото. Между прочим, именно на Кыштымских заводах были отлиты пушки и ядра для Пугачева. Места эти красивые, просторные и небедные. Но ни в Челябинске, ни в Екатеринбурге, ни в Перми, Киеве или Осташкове Ермаков навсегда поселиться не захотел. Он выбрал Муром.

Говорят, убедил его навсегда остаться в Муроме с супругой Марьей Ефимовной местный неудачник купец. «У меня не получилось – не значит, что у тебя не получится. Народ здесь с оглядкой, но основательный и верный. Хитроват и скуповат, но в коммерции без этого нельзя. Ты сам купец и это знаешь». Выпив, он переходил на шепот: «Много здесь особенного, выпуклого. Посмотри, как стоит город – с потаенными своими сокровищами. Если уж леса, то вековечные, дремучие. Если уж разбойники, то Соловей-разбойник, тридцать лет сидевший на тридцати дубах. Если уж богатырь, то такой, как Илья Муромец. Если уж купцы, то такие храбрецы, что ехали за тридевять земель по Оке, Волге, Днепру, Десне с красным товаром. А торговал Муром с киевскими, смоленскими, черниговскими, рязанскими землями, да еще с греками, булгарами и арабским миром. Если уж ярмарка в Муроме, то огромный съезд людей торговых. Муром всегда понимал, что дела коммерции благодетельны, они развивают способности к предприятиям, и потому позволял торговать на своей территории даже враждующим друг с другом коммерсантам».

Все знал этот купец-книгочей, но не сумел применить к делу. Ермаков был из другого теста слеплен. Через три года после приезда в Муром в 1847 году он числится купцом третьей гильдии, а в 1855 году записывается в первую гильдию и становится влиятельным и богатым человеком в городе.

* * *

Что же касается города, в который Ермаков приехал жить – его сокровища действительно оказались потаенными. Перед его глазами предстал деревянный город с немощеными улицами, на которых не было ни чистоты, ни порядка. На площадях от времени и несмотрения скопились груды навоза и повседневного мусора. Главные городские улицы весной и осенью совершенно не годились для проезда – тонули в вязкой грязи и лужах. Вечерами в городе было темно. 26 масляных фонарей старой конструкции были лишь лишним расходом, не приносящим никакой пользы.

Особенно раздражало и расстраивало Ермакова, что все это человеческое неряшество соседствовало с великолепным узорочьем Муромских церквей Троицкого и Благовещенского монастырей. Он поднимал глаза к небу, смотрел на их главы, думал, что хорошо бы их обновить. Он улыбался, если в этот момент слышал колокольный звон, потому что с детства помнил надпись на одном из колоколов: «Пока я звоню, пусть далеко отступят огонь, град, молния, зараза, меч, сатана и злой человек».

Все больше ощущая Муром своим родным городом, Ермаков начал понимать его глубинные проблемы. Город мучили пожары. Их едва удавалось тушить. Запомнился страшный пожар 1859 года, возникший из-за неудачного расположения городской ярмарки с временными балаганами и скоплением народа. Тогда стало особенно ясно, что пожарная команда, состоящая из нижних чинов-отставников, недостаточного обоза, не может справиться с таким пламенем. К тому же вода имелась лишь во дворах – ее доставали из колодцев небольшими бадьями. В Муроме, который стоял на берегу полной Оки, были проблемы с водой. Съезды к реке были не устроены, попытка добыть чистую воду превращалась в каторжный труд, особенно для женщин. Козья речка, остаток прежнего городского рва, была просто отстойником и представляла несомненную опасность для здоровья жителей, а они эту воду пили…

И вот в 1851 году начинается общественная деятельность жителя Мурома купца Алексея Васильевича Ермакова. Спустя шесть десятилетий, в 1914 году, тогдашний городской голова И. Мяздриков записывает: «В этом году Ермаков был избран попечителем городской больницы… Он выстроил за свой счет деревянный флигель для помещения в нем женского отделения, аптеки и цехгауза. Открыто по его инициативе и женское училище, и он был назначен его Почетным блюстителем. Он хотел дать ход учебному образованию девиц – будущих матерей, благодаря чему улучшится семейный быт, а следовательно, и нравственность.

Это училище, преобразованное впоследствии в прогимназию, а потом в гимназию, он первоначально поместил в своем доме. Кроме сторублевого взноса по должности, он ежегодно одевал на свой счет сорок учениц».

В 1862 году Алексей Васильевич Ермаков был избран градоначальником Мурома. Должность главы городского общественного управления была введена Екатериной Второй. По Указу голова избирался только на два года домовладельцами не моложе 30 лет. И он обязан был выполнять «Особые распоряжения» высшей власти. Позже, к 1875 году, городской голова избирался уже на три года и становился председателем городской Думы. Интересно, что Ермакова первый раз избрали городским головой в 1857 году, но почему-то он отказался от высокой должности. Возможно, он сравнил потребности печального состояния города и свой человеческий ресурс. И как человек честный, сравнил не в свою пользу.

Муромцы, выбирая городского начальника из купцов и требуя успешности в его делах, креативности и честности и, видя все это у Ермакова, во второй раз выдвинули его. Он согласился и стал двадцать третьим градоначальником города Мурома.

Есть разные варианты подхода человека к новому делу: он долго присматривается к ситуации и обстоятельствам, или быстро разделывается с проблемами, подписывая груду бумаг, принимает жалобщиков, уставших от обещаний предыдущего начальства, или ездит, ходит, смотрит, говорит, грозит среднему чиновному звену, а дни уходят все дальше от магистрального дела. Не уловил, не увидел его… И время исподволь, неумолимо формирует негативный образ такой деятельности. В случае с Ермаковым его встреча с чиновником особых поручений Министерства внутренних дел Евгением Васильевичем Богдановичем оказалась судьбоносной. Видя в Ермакове горячее усердие, одушевленное патриотическим стремлением к пользе общей, и желание начать свою влиятельную службу с крупного и стопроцентно необходимого для города дела, Богданович, угадав эту мысль Ермакова, как бы воодушевил ее: «Мурому нужен водопровод», – сказал он.

* * *

Ермаков не терял ни минуты. Что касается его собственного капитала, он решил вложить часть его в это крупное и нелегкое дело. Поначалу он сделал ошибку, решив, что водопровод нужен только для борьбы с пожарами, и потому воду можно брать из Оки, а потом сообразил, что вода-то нужна и людям, а во время весеннего половодья и осенних дождей она непригодна для человека.

В мае 1863 года у Ермакова уже работал инженер-подполковник Егор Иванович Ержемский. Он сделал в короткое время план всех работ и сразу выбрал место для водонапорной башни и фонтанов. Тогда же решили отыскать на берегу реки родники. Такие источники с изобильной водой хорошего качества нашлись на берегу Оки немного выше церкви Николы Мокрого. Там было решено устроить сборные колодцы и водокачку.

Ержемский был характера крепкого и быстрого. Он скоро составил план устройства и потребовал от Ермакова, чтобы никто не вмешивался в его работу. И 11 июля заложили фундамент водонапорной баши. В ее основание замуровали записку. Вот ее текст:

«В благословенное царствование Императора Александра II положено основание водонапорной башни на капитал, пожертвованный городским Головою Александром Васильевичем Ермаковым по составленному проекту инженером подполковником Егором Ивановичем Ержемским в лето 1863 Июля 11 дня, в память сего полезного учреждения.

Отныне и во веки веков да будет башня сия именоваться башнею гражданина Ермакова».

Ермаков посылает своего строптивого, но талантливого инженера за границу – в Берлин и Гамбург, чтобы купить машины, части для фонтанов, чугунные трубы для нагнетательной линии от водокачки до водонапорной башни. Кстати, эта башня – не только памятник архитектуры, но и памятник Ермаковскому времени. Никто и никогда больше такой башни не построит, ибо сегодня водопроводы имеют лица современные.

Одним словом, все шло замечательно. Но есть в нашем русском характере что-то непонятное, когда он обязательно позавидует чужому успеху. Быть может, это и неплохо, – этакая деловая ревность, тайная соревновательность. Но часто за этим стоит в ущерб всем и всему известное: «Сам не гам и другому не дам».

Итак, с одной стороны появляется Указ Сената о возведении Ермакова Алексея Васильевича в потомственное почетное гражданство. Это в сентябре. А в октябре вдруг приходит запрет на строительство водопровода. Владимирская губернская строительная и дорожная комиссия потребовала рассмотрение чертежей водопровода, объяснений, в частности, «…кто будет содержать в будущем содеянное». Комиссия предположила, что «от водопроводного дела будут безобразия в городе и неудобства для жителей».

Вот как описывает происшедшее спустя полвека, имея документы в руках, все тот же Иван Петрович Мяздриков: «Ермаков был крайне возмущен таким взглядом на его предприятие. Он пишет губернатору, что уже израсходовано 35 тысяч рублей, что, устраивая водопровод, он имел не личные интересы, а благосостояние города… Что, затрачивая свой довольно значительный капитал, он не желает иметь над ним контроля, что его постройки не делают безобразия городу, а наоборот, служат его украшению… Алексей Васильевич объясняет, что устройство водопровода – дело совсем новое, что в составленном плане могут быть частные изменения, и он будет поставлен в необходимость каждый раз испрашивать разрешение на всякое изменение, что будет сопряжено с громадной потерей времени. Он приводит два факта из деятельности комиссии, когда одна переписка об устройстве мостовой и укреплении откоса продолжалась пять-шесть лет… А ему, Ермакову, 64 года, и он не желал бы и дня лишнего потерять на работе».

Несмотря на переписку с губернатором и все доводы Ермакова, комиссия так и не разрешила продолжать строительство водопровода. И тогда Ермаков, настаивая на правоте своего дела, пишет докладную министру в Петербург. Он схватку выигрывает – строительство продолжается. На 26 августа 1864 года назначается торжественное открытие водопровода: Ермаков передает его городу. Муром стал одним из немногих городов России, имевших совершенную систему водоснабжения.

Водокачка с водосборными колодцами, с машиной в 15 сил, магистральная нагнетательная линия с чугунными трубами. Водонапорная башня с баком вместимостью четырех тысяч ведер, 17 фонтанов, водоразборная линия длиною более четырех верст из деревянных труб – все это снабжало город водой более ста лет.

И все это Ермаков сделал на свои деньги, не привлекая никаких сторонних капиталов.

Во время торжественного открытия водопровода состоялся молебен, освящены были все сооружения, говорились речи, читались стихи в честь Ермакова. Народ высыпал на улицы иллюминированного города, стоял у фонтанов, вдыхая влагу чистых струй воды.

Вернемся к записям Мяздрикова, ибо в его руках были документы. «Состоялся приговор общества о том, что водопровод должен содержаться в постоянной исправности… Жители должны пользоваться водой из всех фонтанов бесплатно. Водопровод не должен сдаваться в аренду с целью взимания платы… Все водопроводные сооружения должны быть приняты от Ермакова по описи. Содержание водопровода на три года принимают на себя жители, исключая самых бедных. После трех лет на жителей уже не должно быть никакой раскладки».

Постройка водопровода в маленьком уездном городе была в то время замечательным событием, и это событие стало известно во многих городах нашего отечества. И многие городские управления обращались к Ермакову с просьбой прислать чертежи и планы. Приходили они из ближнего Воронежа и совсем далекого Симбирска…

* * *

* * *

Наступил наконец блаженный перерыв в делах. Градоначальник, не без увещеваний и просьб жены, собрался в Европу на отдых, на воды. Но как-то проезжая мимо Николонабережного оврага, зацепил глазом разрушенный дождем и ветром ярмарочный балаган – и Европа «накрылась медным тазом». Никуда Алексей Васильевич с женой не поехал. А, вспомнив жуткий пожар 1859 года, начал вывозить старую ярмарку за пределы города, на выгон. На средства города и Ермакова вскоре началось строительство постоянных павильонов – девять корпусов с лавками. Ермаков ссужал необходимые суммы без процентов. Помимо лавок, трактиров, кондитерской, всевозможных выставок Алексей Васильевич, поборник красоты, возле ярмарки с ее теперь постоянной пропиской насадил сад и поставил роскошные фонтаны.

* * *

Об изменениях, происходивших в уездном городе Муроме, не без удивления и высокопарно писали газеты: «По мановению волшебного жезла обремененный годами старец, то есть Муром, внезапно превратился в юношу, полного жизни, силы, энергии. И произошло это быстро, просто, незаметно».

Но мы понимаем, что быстро, незаметно и просто не могли возникнуть новые казармы, избавившие население от тяжелого бремени постоя солдат. Нельзя было легко и быстро засыпать Козью речку, срыть вал около Троицкого монастыря и перебросить сюда землю с Воеводской горы, и все это чтобы на месте вонючей антисанитарной канавы устроить красивую Сенную площадь, расширить бульвар и высадить сквер. Нельзя было легко и просто выселить с Успенского оврага жителей и переселить их в городской поселок под названием «Новый штаб». Знали люди, что будет им лучше, но поддавались с трудом. Психологом приходилось быть градоначальнику. Лучшим доводом стал тогда устроенный Ермаковым первый удобный съезд к Оке. Осуществленное – всегда убедительнее всего.

В этом человеке была интересная черта: ему было плохо, если никому больше не было хорошо. За порогом собственного благополучия он хотел видеть приличную жизнь. Уже в конце жизни, весь в почестях и славе, выступая на уездном Земском собрании, он просит земство не забыть о нуждах приходских училищ, о квартирных для воинской команды и о расходах на содержание полиции.

Или еще такая история. В городе, у Большого моста, стояла богадельня в один этаж. Ермаков не мог спокойно видеть бездомных людей. «У меня сердце рвется», – говорил этот тертый жизнью купец. В Муроме этих «сирот» было предостаточно. Ермаков расширяет старое здание богадельни, надстраивает второй этаж, поселяет бездомных. Здесь же размещает лечебницу и аптеку, заведовал которыми доктор Кунцевич. Лечебница имела в городе огромную популярность. Содержал ее Ермаков на свои капиталы. После его смерти остался долг в аптеку за лекарства – 300 рублей. Уездное земство взяло этот долг на себя, так как большинство лечившихся были крестьяне.

В этом же здании он расположил приют для детей «неизвестного происхождения», т. е. подкидышей. Устроен он был со всеми удобствами. «Детей опекали няни, кормилицы, врач, за порядком постоянно следила благородная дама», – так писалось в газетах.

Ермаков понимал, что на приют будут требоваться постоянно деньги, и он делает такие маневры. Например, скупает старые питейные дома за заставой, на берегу Оки, и передает их в город, чтобы доходы с них шли на поддержание приюта. И еще. С разрешения городского управления выстраивает за свой счет пять мясных лавок и тоже передает их городу, чтобы доходы шли по тому же адресу.

По сохранившимся документам видно, что из 40 тысяч рублей, которые Ермаков определил на городские нужды, на переустройство богадельни он истратил 15 тысяч.

Но не всегда судьба посылала ему удачу. Расскажем об одном его проекте, в котором просматривается не только деятельность начальника одного из уездов, но и выходящая за пределы региона, масштабная смелость.

…Дочь Петра Великого, умница Елизавета I, издала Императорский указ: «Для охраны лесов от истребления закрыть заводы на расстоянии 200 верст от Москвы». Тогда братья Баташовы, «железных заводов промышленники», отправились в окрестности реки Выксы и основали здесь металлургическое производство. Запасы железной руды, близость транспортного пути по реке Оке и соседство с Нижегородской ярмаркой – все было удобно и выгодно. К началу 19 века во владении Баташовых находилось восемнадцать металлургических предприятий. На международных выставках в Париже, Лейпциге, Милане, Турине, а также в России изделия заводов получали дипломы первой степени и золотые медали. Выксунский чугун славился по всему миру. Во время вступления Ермакова в должность градоначальника знаменитые заводы вдруг были объявлены банкротами. Прошел слух, что заводы могут достаться англичанам. Ермаков заволновался. В его ностальгической душе сохранилась тяга к производствам со времен юности на Урале с его демидовскими заводами, к тому же ему, очень русскому, патриотическому и незаурядному дельцу, не хотелось, чтобы богатейшее производство оказалось в руках иностранцев. «Выгребут все и бросят», – говорил он.

Он торопился, нашел посредника. Условия были таковы: 20 тысяч рублей аренды и заключение условий на сорок лет. Увы, но англичане выиграли. Договор подписался в Лондоне. Но Ермаков как угадал: английская компания погубила заводы. Приобрел их в аренду, потом в собственность немецкий делец. В Первую мировую войну заводы были реквизированы «как имущество вражеской стороны».

Всего этого Ермаков уже не увидел. Но было, было в нем сильное желание иметь крепкий и гибкий, как пружина, Выксунский чугун, промышленно обустроить, обогатить свой Муром, да и украсить. «В Москве, столице, в Петровском театре, ложи висят на кронштейнах из сего чугуна», – говаривал он жене Марии Ефимовне, когда затевал Выксунское предприятие.

* * *

Ермаков создал особое Муромское время, которое история никогда не исключит. Муромцы поняли, что кроме обыденного проживания есть еще очень важная вещь – взаимосвязанный и взаимоответственный уклад родного города. Его слава и цивилизация. Они поддержали своего градоначальника, когда он ходатайствовал перед правительством о соединении Мурома с другими городами телеграфом. И телеграф появился за счет капитала Ермакова и пожертвований граждан. Они поддержали его, когда он поднял проблему начального образования, считая нужным иметь в Муроме 25 школ, а не шесть имеющихся. И они не могли не поддержать его, когда началось строительство библиотеки. Потому что муромцы не только здравомыслящие купцы и храбрые воины. Они создали великую древнерусскую литературу.

Они сказали ему веселое «да!», когда он испросил разрешение общества на постройку театра. Получил разрешение. Построил театр. И содержал труппу за свой счет. У Мурома появились праздничные нарядные вечера, разговоры об искусстве, театральный разъезд. Старый город насыщался чем-то новым. Образовывались связи, на которых держится достоинство любого города. Знаменитая Пелагея Стрепетова, объездив русскую театральную провинцию – Рыбинск, Ярославль, Самару, Симбирск, – оказавшись на гастролях в Муроме, была удивлена: «Каково же было наше изумление, когда мы, приехавши в Муром, нашли небольшой, чистенький, милый городок, прекрасно вымощенный, с фонтанами на площадях, с водопоями, а главное, площадь с собором посередине своей необычайной красотой даже смело смогла бы сделать честь картине незаурядного художника».

Во время прогулок по городу она любовалась Троицким монастырем; ей, конечно, не сказали, что белый каменный двухэтажный корпус за оградой, и сама новая узорчатая ограда, и золотые главы церквей устроены желанием и личным капиталом городского головы Алексея Васильевича Ермакова, с которым она накануне беседовала после спектакля…

И вдруг 7 октября 1868 года в газете «Биржевые ведомости» – статья, как выстрел из-за угла. Градоначальник Ермаков и его сподвижники обвинялись в том, что они израсходовали весь муромский запасной капитал, тратят городские доходы безрасчетно на такие предметы, для которых еще не пришло время и нужно терпение. Было ясно, что кому-то не нравилась самостоятельность Ермакова, ибо именно он был назван виновником всех «безобразий». Между тем город знал, что к приходу Ермакова на должность было совершенно неудовлетворительным состояние городских доходов, знал, что первой его заботой стало изыскание и увеличение источников этих доходов. А когда денег на нужное городу предприятие не хватало, Ермаков вкладывал свои личные капиталы. Однажды в дело он вложил без процентов, без срочной отдачи 16 тысяч 53 рубля серебром. И главное – все, что он делал, диктовалось жизненной необходимостью. Короче, Муром был возмущен опубликованной статьей. В ответ на нее состоялся Приговор, подписанный девяноста четырьмя лицами, в котором говорилось, что городской голова «Не делал на счет города ни займов, ни долгов, которые могли бы истощать его средства и тем более разорять его. Напротив, несмотря на все устройства, проведенные из городских доходов, средства с каждым годом увеличиваются и достигли более 18 тысяч серебром. Лично сам Ермаков употребил собственного своего капитала 200 тысяч серебром. Все эти жертвы вполне осознаны обществом, оценены начальством. Из всего сказанного в статье ясно, что она не отголосок целого общества, а вымысел, составляющий оскорбление не только городскому голове, но и всему городу, избравшему его на эту должность».

Возмущенный Муром назвал статью вымыслом, ложью, клеветой.

Интересно, что сам Ермаков на подобные выпады уже не обижался, как это было во время строительства водопровода. Он уже знал, что в любом деле надо быть сильнее «объятий» губернских и прочих чиновников, сильнее диктатуры столичных веяний и предписаний и даже иногда непонимания своих горожан. Главное остается (и сегодня тоже) не заявить о необходимом, а – настоять, убедить, доказать, если хотите, пробить. Это и есть в России настоящая работа.

* * *

Последнее дело своей жизни Ермаков намеревался именно «пробить». Он хотел, чтобы его уездный Муром выбрался из своего захолустья, соединившись с сетью стальных магистралей центральных областей страны. Но дело в том, что с проектом железной дороги в Муроме в Министерство путей сообщения уже однажды обращались. Но был получен отказ. Ермакова этот отказ не остановил. Он приглашает знающего настойчивого человека – отставного гвардии поручика Лазарева, заключает с ним договор и дает ему полную доверенность на хлопоты по строительству железной дороги от Мурома до Коврова. На расходы Ермаков ассигнует 100 тысяч из своего личного капитала. Условия его были простыми: если дорогу проложат, то эта «сумма должна быть возвращена акциями железной дороги, в противном случае он жертвует их на строительство и обязуется не взыскивать».

В январе 1880 года из Коврова в Муром вышел первый поезд. Муром получил выход на сеть железных дорог. Город отправлял теперь товары на знаменитую ярмарку Нижнего Новгорода, в промышленные зоны Москвы. В Муроме открылись паровозные мастерские, ставшие потом одним из крупнейших локомотивостроительных заводов. «Не получилось с чугуном, зато получилось с паровозами», – сказал бы Ермаков, радуясь еще одному общеполезному делу.

Но не сказал он так, потому что умер. Случилось это ночью с 8 на 9 августа 1869 года.

* * *

Мне кажется, что Ермаков был тем сильным человеком, которого никогда не одолевали сомнения в ценности и смысле жизни, какие бы печали эта жизнь ни приносила. Он был человеком действия, но при этом внимателен к деталям окружающего. А это значило, что в нем было то, что называют «умением жить». Он торговал, покупал, продавал, расширял, строил, украшал, хотел, мечтал… Но ему было скучно и пусто делать все это без людей. Для того чтобы создать полезное и доброе, вовсе не нужно быть великим и подняться над людьми. Нужно быть с людьми.

* * *

Псевдоним

Евгению Гнедину

1

Я купила свежий номер толстого литературного журнала.

Ехать предстояло долго. Сдвинув сумку на край сиденья, полистала журнал. Страницы легко отрылись и у меня остановилось дыхание. Крупно и четко обозначились имя и фамилия моего отца. Отца я не знала, как мало что знают в два года и даже в три. Хотя некоторая солнечная картинка того времени мне помнилась всю жизнь. Я сижу на столе у окна, затененного диким виноградом. И вдруг хлопает форточка. В сиянии солнца протягивается рука, в ней белая булка и желтый сыр. Кто? Почему? Не знаю.

Потом была война. Никакого страха, скорее, уют теплого подвала, свет свечи, бабушка рядом. Мамы нет, отца тоже нет. Запомнился товарный поезд. Шел он на Урал. Останавливался в бесконечных густых ромашках. Все мамы и дети зачем-то рвали букеты. Со мной была только бабушка, она из вагона не выходила. Я сидела рядом.

Мама появилась в уральском городе, куда эвакуировали наш завод и где мы теперь жили, после того, как немцы разбомбили санитарный поезд, где она была врачом. Ее, как и всех медработников, мобилизовали в первые же дни войны. К нам она приехала с одной рукой. Вторая была ампутирована до самого плеча. Мама была красавица. Об этом говорили не только фотографии, моя память, воспоминания знакомых, но и примечательная история с ее именем. Ее назвали и крестили Марией. Черные крупные локоны, большие синие глаза, белоснежная кожа, тонкая талия, красивые ноги… Но вдруг в кинотеатрах показали американский фильм с актрисой Диной Дурбин. У актрисы было одно лицо с Марией. «Ты не Мария, ты Дина», – сказали все хором. Так имя Дина возникло в повседневности, потом перекочевало в документы на всю оставшуюся жизнь.

Вернувшись из эвакуации Дина пришла на работу в ту же довоенную больницу, которая чудом оказалась не разрушенной. Но пустой рукав многое осложнял. Она это чувствовала, а другие это видели. И все же были две вещи, которые помогали ей: редкая красота и честная, почти утробная привязанность к своей профессии. Ей заказали протез – непростое дело в те скудные времена. Протез был тяжелый и не лучшей конструкции. Но это все же не пустой рукав, заправленный за пояс или в карман. Молодое женское самолюбие отвлекала общая беда – знаки войны. Ты не был странным, единственным, все все понимали. Дину сделали ответственной за доставку, расход лекарств. Здесь требовалась идеальная честность, и мама была верна каждым пяти минутам своей медицинской службы. Нарушения ее порядка тогда карались законом. Но она еще ее любила. Бывало так, что ночью бежала проверить сохранность лекарств. Никакие банды и «черные кошки» испугать ее не могли.

О том, что в доме нет отца и нет у мамы руки никто никогда не заговаривал. Было такое ощущение, что все стесняются друг друга. Однажды услышав что-то подобное о семье Тарковских, я сразу поняла о чем речь, что это за «стеснение» живущих рядом близкородственных людей. Раз никто ничего не говорит на какие-то темы, никто ничего и не спрашивает.

Только иногда, словно из другой жизни, из какой-то дали, мне вспоминались обрывки не очень внятных тогда для меня разговоров мамы и бабушки.

– Не перешить ли из Жениного пиджака нашей девочке юбку? Да и твоя шубка, котиковая, когда-то дивная, Женей купленная, совсем пообтерлась, а две шапочки выйдут, даже можно с ушками сделать…

Мама молчала. Чуть-чуть трещал язычок коптилки и снова слышался голос бабушки:

– Белый костюм его пропадает, а у нас жара и пыль…

– Ты, наверное, забыла, какую речь он произнес в нем Первого мая?

– Ну, как же! Все хлопали, кричали, встали, а духовой оркестр, как грянул – испугал всех.

– Вот! А он в нем потом чистил литейный двор на металлургическом заводе. Металлурги так старались, что Женя к ним присоединился. Когда мы плыли по Днепру через пороги и везли беспризорных детей в санаторный детдом, я всю дорогу его пилила за испорченный костюм.

Мама ворчливо еще что-то сказала, а бабушка вздохнула:

– Потому и не в чем было ему ехать на открытие Днепрогэса. Пришло приглашение, а он на торжество поехал в темном костюме, да еще в жару.

– Хорошо, что хоть сохранилась фотография, на которой Женя в белом костюме.

– А ты неправильно стройку называешь. Она тогда называлась Первенец первой пятилетки Днепровская гидроэлектростанция. Стихотворение помнишь, которое он все время повторял?

Помните это начало советских депеш,

Головокружительное: «Всем, всем, всем!»

Словно голодному говорят: «Ешь!»

А он, улыбаясь, отвечает: «Ем!»

…И слово «Гражданин», звучит так,

Словно его впервые выдумала грамматика.

Русская революция, – юношеская, целомудренная, благая,

И проходит по тротуарам, простая,

Словно ангел в рабочей блузе…

В деталях разговоров моих домашних и в смысле стихотворения прекрасно просматривалось Время, в котором жил мой отец.

2

Наверное, это стихотворение знал и тот человек, который взял псевдоним, схожий с фамилией и именем моего отца.

Статью я начала читать в троллейбусе, ничего не запоминая и не очень понимая. Отвлекало, гипнотизировало дергало все внутри то, что двух разных людей звали одинаково. Один из них был моим отцом. Но признаться честно, отцовское ушло в прошлое, отстранилось от моей памяти и жизни. Но в совпадении, одинаковости было что-то таинственное, тем более, что человек, о котором шла речь в журнале, был мне совершенно неизвестен.

Оказалось, что герой статьи родился в Германии. В одной из газет было напечатано: «Извещаем о рождении крепкого, жизнерадостного врага государства… И хотя он родился на немецкой земле, у него нет родины. Мальчик будет воспитан в рядах социал-революционой армии». Так заявили родители ребенка. Это был 1898 год.

Жизнь его сложилась крайне сложно, подстать веку. Отец – известный деятель российской и германской социал-демократии, легендарный миллионер, известный не только в Европе, но и за ее пределами – А. Л. Парвус – Гельфанд. Мать, по убеждениям социал-демократка, увозит сына в Россию, где строится первое, народное, невиданное в мире, государство.

Он окончил среднюю школу в Одессе в 1916 году. В 1919 году принимал участие в партизанской борьбе с белым движением и до двадцатого года оставался в белой Одессе на полулегальном положении. Летом 20-го года с продовольственным маршрутом в качестве конвоира со всеми осторожностями пробирается в Москву. В этом же году поступает на экономический факультет Петроградского университета. Далее, восемь лет, с 1922 по 1930 годы работает в Народном комиссариате иностранных дел. Широкую известность он получает, как журналист «Известий ЦИК СССР». В это же время он принят кандидатом в члены ВКП(б). В феврале 1935 года Евгения Гнедина назначают первым секретарем посольства СССР в Берлине.

И вот роковая дата – 1939 год. Евгения Гнедина, уже заведующего отделом печати МИД СССР арестовывают. Тюрьма, лагерь, ссылка. После смерти И. Сталина – реабилитация и восстановление в рядах партии.

До самой смерти в 1983 году он продолжает заниматься литературной и журналистской деятельностью, ведя большую правозащитную работу. Он считал, что за свои права человек будет бороться столько, сколько существует жизнь на земле. Только формы этой борьбы будут меняться.

3

Эта сухая биография пусть будет для историков. Но есть в ней моменты для любопытных и взволнованных ею, как я. Эти моменты говорят о том, что Евгений Гнедин был человеком мужественным, честным, мыслящим, сильно чувствующим и обладающим душевным равновесием.

Вот некоторые ситуации.

Он в Москве. К нему должна приехать невеста. И он глубоко преданный строительству нового социалистического государства, но не чувствующий себя убежденным большевиком, открыто пишет невесте: «В Москве жизнь и порядок в городе, уклад и даже течение культурной и духовной жизни организуется и направляется советской властью, т. е. коммунистической партией…т. е. проводниками идеи диктатуры пролетариата, т. е. сторонниками полного покорения личности государством… Москва диктует законы, на все налагает свою руку толпа, масса… Мы встретимся в городе, где многое невозможно, если оно не неугодно государству, где свободная личность сталкивается с волей коллектива…Я убежденный сторонник Советской власти, но я – не коммунист. Я не могу слиться с коллективом, с подавлением личности массой».

Заметим, он был близок с коммунистами еще в Одессе, потом в Петрограде и в Москве, но в ВКП(б) не вступал. Его друзья, особенно бывшие подпольщики, этого не понимали. Его интеллигентские колебания закончились в 1955 году, когда он вернулся из заключения и ссылки и начал борьбу за полную свою реабилитацию и снятие ложных обвинений. Став в 1956 году членом партии, он утвердил свою невиновность. Но будучи человеком не канонических суждений, склонный к глубокому анализу, да еще имея романтическую душу, требующую абсолюта, он выходит из партии в 1979 году.

Не безынтересны его отношения с родным отцом, знаменитым Парвусом, который помог Ленину вернуться в Россию. Мать умрет в 1917 году, когда свершилась Октябрьская революция, или, как писали тогда, была «весна революции», а он был совершенно одинок.

Но с отцом, знаменитым политиком, миллионером, сын в силу своего революционного романтизма не захотел иметь никаких отношений. Несколько раз у него была возможность наслаждаться своим родством и жить под покровительством этого родства. Но ни заграница, ни миллионы не манили его. Он не хотел уезжать из этой взбаламученной, с всепоглощающим революционным порывом России. И это притом, что отец его был известен не только как политик с определенным вкладом в русскую революцию. Он был еще и ученым.

Именно он выдвинул идею энергетических денег, которые придут на смену денежным единицам с золотым обеспечением. Предугадал он и чрезвычайное значение нефти для экономики, ведь как энергоноситель нефть, в отличие от угля, в те годы никто не рассматривал. Парвус настоятельно рекомендовал германским промышленникам вкладывать средства в разработку нефтяных месторождений по всему миру, в том числе и в России. Кроме того, Парвус первым выдвинул концепцию единой Европы: он полагал, что лидирующее положение в ней займет Германия, как теперь и случилось. Надо заметить, что России в этой системе отводилась роль полноправного члена, а не поставщика ресурсов и свалки промышленных отходов. Но главное – Парвус, наверное, единственный, кто в начале XX века верил, что пролетарская революция прежде всего произойдет именно в России… Ни Ленин, ни Троцкий в это не верили.

На фоне всего этого удивителен поступок его сына, младшего Парвуса – Евгения Гнедина.

Можно предположить, что сегодня, в сильно прагматичном мире мало кто его поймет – и поступок и человека, его совершившего. Впрочем, это слабо сказано. Сегодня его отринут, не поймут, покажут пальцем у лба. Что же случилось? А случилось то, что умер отец. Немецкий нотариус известил Евгения Гнедина, что нужно начать процедуру вступления в наследственные права, ибо он является наследником миллионного состояния. Евгений Гнедин едет в Берлин, он видит отцовский газетный концерн, весь в огнях, в богатстве архитектуры, в занятости вальяжных сотрудников. Его окружают адвокаты – они считают его приемником, который возьмется за дело отца.

Но молодой человек, получив подарок судьбы, распоряжается им весьма оригинально – возвращается в Россию и отдает его Советскому государству. Никто этого от него не требовал, не просил, не запугивал. Конечно, этот поступок со стороны объяснить трудно. Объяснение будет приблизительным. Правдоподобным и искренним представляется объяснение самого наследника. Он считал, что люди того или иного поколения часто ориентируются на определенный «исторический характер», или еще, как говорят, «эпохальный» характер. Мы усвоили, что такое байроновские характеры, кто такие герои Чернышевского, женщины Тургенева, немецкие романтики… Не обязательно самому быть «историческим персонажем». Здесь задействовано Время, смена событий, общественные сломы, определенный стереотип поведения и мысли. Достаточно находиться во власти представлений и эмоций, внушаемых самой эпохой, «музыкой времени». «Мое мировоззрение сформировали революционная социалистическая идеология и гуманная русская литература», – говорил Евгений Гнедин и утверждал, что на самых различных уровнях советского общества многие свою жизнь связывали с борьбой за некие высшие отвлеченные ценности и далекие прекрасные цели: «фанатичное признание необходимости приносить жертвы во имя принципов и крупномасштабных планов – таковы важные черты психологии, складывающейся в первые годы революции»

Не эта ли мысль есть истина, объясняющая поступок юноши в 1924 году? Одолевая все превратности судьбы, он до последнего дня остался верен возвышенному взгляду на жизнь.

4

Мне очень ценно было об этом узнать и это прочитать. Неожиданно приобрели смысл обрывки домашних разговоров и воспоминаний. Высветлилось из далекого прошлого, которое я не помнила и не знала, лицо моего отца, которого тоже звали Евгений Гнедин. Вот что вытворяют иногда псевдонимы, открывая свои тайны.

Мой отец не был историческим персонажем, но он слышал музыку того же времени, его коснулись великие преобразования, которым он отдал свою короткую жизнь. Молодой красавец в белом летнем костюме с книгой в руках из 1933 года. Мне показалось, что я тысячу лет не доставала эту старую фотографию, оказавшуюся на обочине моей жизни. Прошлое, отлучившее меня от себя, от содержания отцовской жизни, снова появилось во мне частью своего духа и сердца. Я почувствовала некую ностальгическую нежность к нему. Работал закон сохранения душевной энергии. Многие утверждают, что он существует.

Я сделала некоторые осторожные шаги. Я не могла их не сделать, потому что один знаменитый Парвус – Гельфанд – Евгений Гнедин и другой неизвестный Евгений Гнедин, мой отец, по мнению историков, широко принадлежат даже тем, кто о них, возможно, никогда не узнает – ни их имен, ни их дел.

Я же узнала, что 18 Гнединых было расстреляно, что появление псевдонима может объясняться тем, что пути этих людей где-то пересеклись. Я нашла телефон вдовы Гнедина-Парвуса и спросила не знает ли она, почему ее муж взял псевдоним «Евгений Гнедин» и сказала, что так звали и моего отца, ушедшего из жизни в 1939 году

– Не знаю, – был спокойный ответ. – Муж прислал письмо из командировки, в котором писал, что нашел наконец себе красивый псевдоним. Он ведь был эстет, в юности мечтал служить искусству, а не политике, но и здесь был верен возвышенному взгляду на жизнь и людей.

5

О моем отце вспомнить некому. С опозданием великим я постаралась это сделать, благодаря истории с псевдонимом.

Иллюстрации

Смоктуновский. Ещё одна роль…

Иннокентий Смоктуновский – артист Норильского театра. 1948 г.

В Камергерском у театра с автором книги

Иоанн Константинович

Великий князь Константин Константинович отправил на фронт пятерых сыновей

Автограф Великой княгини Елизаветы Маврикиевны – строки из пьесы К. Р. «Царь Иудейский»: «Где любовь – там смерть побеждена»

Письмо из Швейцарии Сергея Крикорьяна

Фотохудожник Владимир Лагранж, живущий ныне в Москве

Маршал Франции Иоахим Мюрат

Герой Отечественной войны 1812 г. М. А. Милорадович

Наполеон играет с сыном – опять солдатики

А. Санин с итальянской труппой на пути в Буэнос-Айрес, 1930 г.

Дружеский шарж юбилейный А. Санин

Портрет А. Чехова.

Подарок писателя Санину

Балерина А. Нестеровская. Петербург, 1907 год.

Антонина Нестеровска Мариинский театр, 1906-1913 годы

Княгиня А.Р. Романовская – Стрельнинская (Нестеровская). 1927 год. Париж

Примечания

1

Роман написан в соавторстве с писателем Эдуардом Говорушко (живет в США).

2

Дирижер оркестра Лионского оперного театра.

3

Блаженное безделье (итал).

4

Сыновья великого князя Константина Константиновича Романова Иоанн, Константин, Игорь будут сброшены в шахту в 1918 году под Алапаевском. Сын Гавриил умрет в эмиграции в Париже в 1955 году. Жизнь ему сохранило распоряжение В. Ленина по просьбе М. Горького. Олег, как рассказано здесь, погибнет на фронтах Первой мировой войны. Князь Георгий умрет в эмиграции в Нью-Йорке в 1938 году. Покинув Россию, он все время будет повторять, что не хочет больше жить. Княгиня Татьяна примет постриг и скончается в Иерусалиме в 1979 году. Княжна Вера, последняя из Царской семьи Константиновичей, умрет в эмиграции в доме при Толстовском фонде в 2001 году.

5

Речь идет об оформлении бумаг, касающихся семьи великого князя и Анны Кузнецовой.

6

Сыновья великого князя и великой княгини Александры Иосифовны.

7

Александр III.

8

Жена – великая княгиня Александра Иосифовна.

9

В замешательстве (фр.).

10

Дочери великого князя и великой княгини Александры Иосифовны. Ольга – королева эллинов, Вера – герцогиня Вюртембергская.

11

Мария Павловна – жена великого князя Владимира; Евгения Максимилиановна, урожденная герцогиня Лейхтембергского, княгиня Романовская.

12

Управляющий двором великого князя.

13

Живой сад.

14

Хороша.

Content

Элла Матонина
Бунин, Дзержинский и Я

Часть первая

Этот русский зимний полдень

I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Сумка с золотыми вензелями

Наступление и отступление

Милорадович едет к императору

Розетта ла Гранж

Под сенью красоты и разума

Людвиг ла Гранж

Воздух Царского Села

Черная сумка с вензелями

Дневник отца

О смысле людских пороков

Встреча с сыном Наполеона

Где могилы отца и матери?

Наследство отца

Эпилог

Русские Лагранжи

Часть вторая

Правнуки императора Николая I

1

2

Потаенный роман

Его Императорское Высочество – «паровик»

Когда не следует ходить в розовый павильон

Две жизненные очевидности

Смоктуновский

Ленинградский Пруст

1

2

3

4

5

Бунин, Дзержинский и я

Градоначальник

Псевдоним

1

2

3

4

5

Иллюстрации

Примечания